Невинная для дракона

Глава 2

Мне нравится утро. Это утро распахнуло начало первого осеннего месяца, еще не пахнувшего сырым листопадом и дождем, но уже несущего в себе утешительную прохладу. Природа угасает, как и пламя внутри меня… До слуха доносится шуршание, прерывая тягучий поток моих мыслей. В тусклом свете, просачивающемся через оконные ставни, я протягиваю руку, зарываюсь под одеяло, мягко провожу ладонью по теплой гладкой коже спины. Диар не пробуждается. Опускаюсь до поясницы, огладив впадину, скольжу ниже и сминаю упругую ягодицу, но не рассчитываю. Диар от внезапного щипка вздрагивает и приподнимается, смотрит испуганно. Разглядев меня, она размягчается, сонно улыбается, и мой взгляд липнет к ее пухлым, порозовевшим ото сна губам. Диар бессильно падает обратно в ворох подушек, нежась в остатках уплывающего сна, позволяя и дальше ласкать ее. Скольжу рукой, твердо и плавно гладя нежные складки меж бедер. Женщина перестает улыбаться, ее поглощает волна удовольствия, она прикрывает длинные ресницы. Взволнованно дышит, убирает с лица волосы, легко откидывая их за плечи — они покрывают лопатки и спину золотистыми волнами. Диар прогибается в пояснице, раздвигает шире колени, позволяя свободней ласкать ее. На пальцах ощущаю теплую влагу и уже безудержно хочу ее, хочу бесстыдно и откровенно. Волна жара смывает все остатки тягостных дум, подхватывает и несет прочь. Вокруг меня, кажется, накаляется воздух, все звуки тонут. Я теряю власть над собой и притягиваю Диар к себе ближе. Не вижу ничего, только слышу клокот крови в висках, грохот сердца под ребрами. Я разворачиваюсь, опускаясь на другой край кровати, одновременно подхватываю свою гостью за лодыжки, рывком притягиваю к себе. Склоняюсь, припадая губами к женскому плечу, целуя тонкие рубцы на нежной коже. Чувствую ее волнение. Утешаю, убирая волосы со спины для того, чтобы покрыть всю ее поцелуями там, где лежат уродливые полосы, оставленные ее мучителем. Я стараюсь не причинять ей боли, но это порой дается трудно. Слышу глубокий вдох Диар, когда отвердевшая до гранита плоть упирается в ее лоно, дыхание женщины замерло. А во мне течет по венам кровь тугим напором. Диар возбуждается быстро, и мне это нравится. Нравится слушать удары ее сердца, вдыхать тонкий запах сирени, что источает ее нежная прозрачная кожа, а волосы пахнут древесной смолой густо и мягко, обволакивающе. Мне нравится ее спокойный нрав и неразговорчивость. Наверное, раньше, в девичестве, она была другой — озорной и спесивой, а сейчас эти качества созрели в ней, озорство сменилось наблюдательностью, а спесивость

— поглощающей страстью.

Немного солоноватый вкус покрывшейся испариной кожи печет язык. Я не люблю соль, а точнее, для меня соль — это яд, но возбуждение достигает такого пика, что мне плевать. Перед взором вспыхивают багряные всполохи. Я умею держать себя, и крайне редко что-либо может вытянуть мою вторую сущность наружу. И все же. И все же рисковать не стоит. Сжимая бедра Диар, я плавно насаживаю ее на себя.

— Айе…лий…, — выпускают ее губы жарко и обрывисто.

Она дрожит в моих руках. Мои крылья носа раздуваются, когда я улавливаю ее тонкий запах, проникающий в самую суть. Меня обжигает вожделение. Двигаюсь быстро и твердо. Диар вздрагивает под моим напором. Первый толчок боли приходит вместе с жжением кожи спины, он перехватывает дыхание. Темнеет в глазах. Как бы я ни ждал ее, но к боли невозможно привыкнуть, она ползет по спине, растекается по позвоночнику и плечам, въедаясь отравой в мышцы, стягивается узлом в паху, но я не останавливаюсь, вожделея достигнуть вершины. Открываю глаза, наблюдая, как упруго колышутся под резкими толчками мягкие ягодицы Диар. На мои пальцах, что напряженно сжимают белые бедра, проступают синие вены, а вместе с ними к запястьям ползут темные нити, оплетая руки знакомым узором, что сопровождает меня всю жизнь. В первый раз Диар удивилась их появлению.

— Айелий… пожалуйста, — просит.

Чувствую, как вместе с болью подкатывает вихрь наслаждения, эта дикая смесь боли и удовольствия раздирает меня на части. Я принуждаю Диар лечь и шире раздвинуть ноги, вдавливаю своим телом женщину в постель, одновременно сжимаю пальцами запястья над ее головой, скольжу беспрерывно. Диар издает стоны, ее голос становится сдавленным, он вливается в туманную голову нектаром. Напрягаюсь до предела, не обращая внимания на то, как боль ломит кости, скручивает, и за долю мига до того, как кануть мне в огненную пропасть, я проникаю быстро, исступленно, запрокидываю голову, закрываю глаза, и меня подбрасывает ввысь, я исчезаю, не вижу ничего вокруг, не ощущаю под собой извивающуюся в удовольствии женщину. Распадаюсь на части, все еще вторгаюсь в ставшее влажным лоно, и где-то на краю сознания слышу полный наслаждения крик Диар.

Излив семя, опустошив себя и избавив от напряжения, я останавливаюсь. И тогда Диар перехватывает управление на себя, двигает бедрами, вынуждая войти глубже, до самого упора. Обессиленный, опускаю голову, открываю глаза, дожидаюсь, когда зрение прояснится, а не успевшая воспламенить боль отступит. Отстраняюсь совсем, покидая распаленное лоно. Но избранная хозяина меня так просто не отпускает, руки женщины оплетают мою шею, мягкость волос касается подбородка, я вдыхаю запах сирени. Диар дышит в мою шею порывисто и жарко, все еще сотрясаясь всем телом, подбирает ноги, сворачиваясь возле меня. В такие моменты она походит на маленькую девочку, которую хочется прижать и утешить. Но Диар далеко не такая. Я прекрасно знаю, что она делит постель не только со мной, а и стем, чье имя в замке упоминается в особых случаях…

Прихожу в себя медленно, меня все еще встряхивают спазмы, будто в отместку. В отместку за то, что до сих пор не нашел истинную пару, зверь внутри меня испепеляет себя собственным огнем.

— Ты великолепен, — шепчет Диар, оживляясь, гладит нежно по моей скуле, очерчивает тонкими длинными пальчиками мой подбородок, скользит кончиками по краешкам моих сухих губ.

Хотелось спросить, говорит ли она тоже самое ему, но передумал. Да и зачем? Она здесь именно для того, чтобы «ублажать хозяина» в самом прямом смысле. И мне приходится делить ее с ним. Не могу сказать, что мне это нравится, и вовремя понимаю, что эта неуместная злость ни к чему хорошему не приведет. Это лишнее.

Безнадежно посмотрел на запертые окна, избегая ее широко и так искренне распахнутых голубых глаз. Наверное, мне хочется верить в их чистоту, но не верю, как не верю ни единому слову этой женщины. Да и не должен. Избранница для Его Сиятельства принадлежит только своему хозяину. И то, что она здесь, рядом со мной, сродни предательства. Он совсем теряет хватку, чутье.

Свет из щелей пробивается все ярче, делаясь золотисто-зеленым.

Я сам принял эти условия, сам пустил ее к себе три года назад с тех пор, как…

И все же злость прыснула внутри ядом.

Ставшие капканом объятия выдергивают меня из нахлынувшей блажи. Отстраняю от себя руки Диар, резко поднимаюсь, решая поскорее убраться отсюда, пока солнце еще не вышло из-за холмов. Еще успею поймать первые теплые потоки, которые уже скоро прольются золотистой волной по земле, оживляя все кругом. Думаю об этом, и уходит с души вся муть, что успела захлестнуть меня с головой. Диар не настаивает, отпускает, хотя я ощущаю, как ее разочарование полосует мне спину. Подхватив штаны со спинки кресла, одеваюсь.

— Ты очень хорош, Айелий, — промурлыкала женщина со своего места, растягивая мое имя, смакуя его звучание на своих пленительно-алых губах. — Тебе не надоело быть его тенью?

Вопрос будто плетью по спине полоснул. Я туго втягиваю в себя воздух, завязав тесьму штанов, подбираю рубаху.

— Тебя это не должно касаться. Это не твое дело, Диар, я тебе об этом говорил уже, — я приближаюсь, нависая над распластавшейся женщиной. — Если ты и дальше будешь болтать лишнее, мы с тобой больше не встретимся.

Кажется, мои слова доходят до ее светлой головки — в холодной синеве глаз блеснул испуг.

— Ты ведь сильнее его, почему не хочешь заявить о себе совету? — приглушенно говорит она, не в силах остановиться. — Что ты скрываешь? Его Духовенство нуждается в таких, как ты и…

— Хватит, — прорычал я.

Женщина замолкает, плотно сжимая губы, шумно дыша через нос, смотрит неотрывно и как-то обиженно. Скольжу взглядом по изящному обнаженному телу, сияющему в рассветных сумерках, как снег на темных простынях. Ее бледные бархатные щеки окрашиваются пунцовым оттенком. Диар вдруг широко улыбается, белые зубы мелькнули в опутавших лицо непослушных, сбившихся от сна локонах. Она задорно подставляет кулачок под подбородок и с присущей ей детской наивностью с интересом смотрит на меня. Все во мне каменеет. Диар умеет скрасить острые слова своим зрелым, умелым очарованием. И как у нее получается сочетать в себе невинность и распутность? И все же она не должна слишком углубляться в его личную жизнь. Это опасно. Для многих.

Диар вдруг подается вперед и впивается в мои губы. Я больно пронизываю ее густые волосы пальцами, углубляя поцелуй.

— Ты не сможешь от меня так просто отделаться, Айелий, — шепчет горячо в губы, и я отталкиваю ее от себя.

Диар падает в мягкою постель, открывая мне свое роскошное тело с полными грудями, розовыми, как бутоны, сосками. Она сомкнула стыдливо колени, пронаблюдав за моим жадным взглядом, и прикусила кончик мизинца, улыбнулась.

Я не чувствую ревности, хоть понимаю, что Диар после моего ухода встанет и пойдет к нему примется беспрекословно исполнять его желания, снося его измывательства. Скорее мне было ее жаль. Я выпрямляюсь, подхватываю пояс и плащ и, не говоря ни слова, выхожу из комнаты, оставив Диар одну.

Комната, где мы встречались с Диар, находилась в северном крыле замка — самой нежилой его части, где вместо бархатных тканевых стен голые камни, а вместо мягкой изящной мебели массивные кресла и кровати.

Пройдя каменный полутемный коридор с выбоинами в толстых стенах под потолком, я оказываюсь на лестничной площадке, минув недлинный пролет, спускаюсь на ярус ниже и ощущаю, что воздух здесь иной: повеяло сухостью и запахом шалфея. Но стоило выйти на крепостную стену из темной арки, и я прищуриваюсь от моросящего тумана, что сходит с лесистых темно-изумрудных холмов и падает тяжелым водяным панцирем на замок. Пройдя несколько башен, вновь начал подниматься по теперь уже каменным скользким ступеням. С каждым шагом мои волосы становятся более влажными, как и плащ, в который я кутаюсь, всматриваясь в грузное пасмурное небо. Оседающий туман забивает мутной пеленой лощины, скапливается густо в низинах и вымоинах, скрывая под собой реку, канавы, дворы, крыши, каменистые обрывы и глубокие рвы. Но вниз я почти не смотрю. Меня с такой силой тянет в небо, внутренний огонь подталкивает пронизать всю эту серость и окунуться в утренний свет. От одного представления этого я не чувствую каменного пола под собой. Все же ночь с Диар была на пользу, иначе не добрался бы до своих покоев.

В дверях меня тут же встретил лакей. Приняв с учтивостью влажный плащ, он удалился. Войдя внутрь, я на ходу стягиваю тунику, а затем и рубашку, откидываю все на кушетку.

Трудно стало с Диар. В последнее время она слишком настойчива, но разорвать с ней связь я не смогу, в этом она права. Я встряхиваю головой, выкидывая ее из мыслей, такую настырную, раскрепощенную, весьма красивую женщину своего герцога. Выдыхаю ровно, но крылья носа все равно вздрагивают и сужаются. Ее не должно быть много во мне, в моей жизни, и вообще никого не должно быть. Внутри все горит и бурлит. Я еще чувствую себя в ней.

Я шагаю к громадному, почти во всю стену, окну. Лакеи еще спозаранок подняли портьеры, чтобы впустить в эти вечно сумрачные покои хотя бы немного света. Помимо того, что окно выходило на север, сама комната была холодной и пасмурной, мрачность добавляли огромные гобелены на стенах, мебель из красного дерева, камин. Здесь я прожил большую часть своей жизни и уже ко всему давно привык, сросся.

Усмехаясь над мелькнувшей мыслью, оглядываю сводчатый выложенный фреской потолок, тонувший в сумраке.

Неожиданно вспоминаю вопрос Диар, он бьет булыжником в грудь. Не надоело ли мне быть тенью Араса Дитмара, герцога замка острова Крион? 06 этом я даже не смею задумываться. Соглашение и клятву, данную ордену, я не вправе нарушить ни сейчас, ни когда-либо еще. Переступить их — это значит, что меня ждет не только казнь, но и позор и смерть всему роду на сотни лет вперед. О том, чтобы как-то уйти от договора, я и мыслить не мог. И все же, и все же, ей в очередной раз удается растравить мне душу, внести сомнение, расщепить мое сердце на мелкие кусочки и стереть в пыль, а потом все это разжечь пламенем своего очарования, пробуждая во мне и злость, и гнев, и досаду, подавляемые мной семнадцать зим к ряду. Эта женщина становится ядом для меня, и каждая порция смертельно опасна. Сжимаю кулаки, а перед глазами огненные всполохи, и если бы взглядом можно было жечь, то сейчас дорогая ткань портьер воспыхнула бы синим пламенем. Я тяну в себя воздух, делая безуспешные попытки остыть. Прохожу к стеллажу, беру бутылку вина, откупориваю и делаю глоток из горла, смотря в окно, за которым были видны глубокие дали тяжелого серого неба. Все же будет дождь. Вязкая, теплая жидкость обволокло горло, оставляя приторно-сладкий вкус на языке, грудь запекло, и я поставил вино на стол, рассеянно пронизывая волосы пальцами.

«Не надоело быть тенью?» — прорезаются в голове слова виконтессы.

Я провожу рукой по шее под затылком, нащупывая пальцами метку, а следом ощущаю, как та начинает саднить от невольного прикосновения. Арас Дитмар имеет власть надо мной, с давних пор… Мне исполнилось одиннадцать зим, когда мой отец Вис Ларр по нелепому случаю остался калекой и был сослан на отдаленный остров Горд вместе со всей семьей. Тогда и выяснилось, что отец состоял в ордене. Важным условием которого было то, что один из наследников, имеющий дар перевоплощения, должен продолжить исполнять соглашение с орденом и так же дать клятву на верность своему покровителю, дать клятву тому, кто возглавляет орден. Мало того, что с отцом произошла беда, так еще по неожиданным обстоятельствам главой ордена стал герцог Арас Дитмар.

Никому из моих братьев не передался вместе с кровью дух живого огня, чтобы продолжить династию. Мать была в отчаянии, когда тайна о договоре отца была раскрыта, а я до сих пор не понимаю, что могло высокородного графа Виса Ларра, моего отца, подвигнуть присоединиться к тайному обществу. Он все говорит о связях, о титуле, о том, что это не только честь присоединиться к высшему сословию и узнать все тайны и интриги империи, но возможность посвятить себя чему-то грандиозному, став пешкой — или частью, как считает граф — политической лиги. Так или иначе, его взгляды и воззрения несмотря на то, что сила все же передалась от него мне, я не разделял. Да и не видел в службе ордену ничего грандиозного, только гонку и борьбу за власть, с жалостью наблюдая за тем, как высокочтимые герцоги высших кланов поедают и разрушают себя изнутри. Результат один — крах. Стоит одним завладеть лучшим куском земли или получить титул, их ум застилает алчность. Другие же, если не удается подняться и набить золотом свои карманы, сводят счеты с жизнью. Но есть иные, те, кто не смог достичь высот, а покончить с собой не хватает духа, они принимают отчаянные меры — идут на предательство и измену. Их ждет самая скверная участь, они становятся проклятым самим Духовенством. Лучше уход из жизни, чем измена, чем пойти против его преосвященства.

Я выдыхаю и вдруг осознаю, что подступил к той грани, за которой следует беспомощная, едкая злость, а за ней комом льда прячется отчаяние. Отчаяние — коварное чувство, оно имеет невыносимую, не совместимую с жизнью, дробящую на части силу и толкает на безумные поступки. Нарушение клятвы хуже, чем проклятие. Это клеймо, след которого останется даже после смерти. Клятва и я — это одно целое, невозможно вырвать ее из себя, за семнадцать лет службы герцогу оно въелось в плоть, срослось с самим сердцем, с душой, пустив в ней глубокие корни.

Диар, конечно, не знает всех этих тонкостей, на нее злиться не стоит. В конце концов, она всего лишь невольница, жертва, игрушка и подстилка герцога, у которой на уме только роскошь и общество. Ее слова — не только порождение моих сомнений, внутренних, загнанных на самое дно души стенаний, но и их воплощение, рожденное в ее сердце и выпущенное ее губами. И прежде всего, нужно разобраться в себе самому.

Я все же делаю еще пару глотков, заглушая бурлящие, распирающие голову мысли. И пока смакую вино, слышу, что к двери кто-то подходит, а следом открываются створки.

— Ваше сиятельство, вас ожидает виконт Сайм Берс.

Я поворачиваюсь, даю знак лакею, что выйду, отхожу от окна, возвращаясь к стеллажу. Беру новую бутылку и направляюсь к выходу. Старый верный друг пришел вовремя.

Сайм стоял спиной и рассматривал выполненную маслом картину, когда я появился в дверях. И что он в ней постоянно находит — эта картина висит тут уже больше века. Гость оборачивается на звук и, встречает меня широкой улыбкой. Мужчина одет в дорожный костюм, темно-каштановые, тяжелые от влаги волосы взъерошены ветром, карие глаза давят меня насмешкой. Вижу, Сайм только вернулся — еще не успел сменить одежду, догадываюсь, что он только вышел из кабинета герцога Араса и сразу поспешил ко мне.

— Ты как всегда не изменяешься, — Сайм скептически приподнимает бровь, оценивая мой вид.

Я посмотрел на запертые резные дубовые двери. Если бы не доносчики герцога, то давно отказался ото всех этих удушливых сюртуков сковывающих движения и тесных штанов, но в ответ просто молчу, откупориваю взятую со стеллажа бутылку, наполняю два бокала, подхватываю их и опускаюсь на широкое покрытое холодным атласом кресло. Гость последовал тому же примеру, устраиваясь напротив и приняв от меня бокал тут же пустился рассказывать о своей поездке в столицу.

Я смотрю на Сайма изучающе, будто не виделись давно, хотя прошла всего неделя, как виконт по поручению герцога отплыл в Тарсию. Новостей оказалось множества, о которых Сайм с азартом рассказывал мне. В столицу я не езжу уже месяц. Здесь, на острове Крион, я оторван от шумной столичной жизни. Я не рвусь в город, хотя это не совсем хорошо для меня — есть риск одичать в прямом смысле. Все спускаю на самотек, даю волю желаниям, что не допустимо, управлять зверем становится все труднее и я это ощущаю отчетливо. Поэтому, в последнее время частые встречи с Диар, этот неподобающий вид в котором вышел встречать гостя, порывы сорваться и ринутся в прочь — все это тревожные сигналы для меня.

В самом деле, Арас в последнее время не беспокоит меня — это настораживает. Все свои темные дела он взваливал на мои плечи. Видимо сейчас затишье. И надо бы воспользоваться этим и расслабится, но я не могу. Тишина со стороны хозяина давит, как жука сапогом. Не покидает чувство, что герцог что-то затевает. Нахмуриваюсь и отвлеченно отпиваю из бокала.

Сайм, замолкает.

— Я тебя понимаю, — говорит он, выдержав некоторое молчание, откидывается на спинку, припадая к бокалу. — В какой-то момент, находясь среди этих занозливых лордов и чванливых дам я задыхаюсь, — вдруг признается он. — Задыхаюсь от того насколько те боятся потерять свои имения, деньги, славу, боятся больше, чем потерять собственную жизнь.

Бросаю взгляд на широкую, в половину стены, картину с изображением охоты. Шайка высокородных охотников загнали волка, они смеются, целятся в зверя. Волк скалится, он их проклинает, он с вызовом принимает участь, но не выдает своего поражения. Охотники не под стать волку. Зверь выглядит благородно.

Сайм тоже состоял в ордене, но ему не передалось по наследству сила живого огня. А значит его наследники, могу расторгнуть договор и выйти из круга. Но такое похождение, быть послушным псом, Сайма устраивает, он никогда не жаловался, потому мне удивительно слышать от него подобного рода недовольства.

— Так ты договорился о встречи? — спрашиваю я после некоторого молчания, переводя взгляд на погрузившегося в раздумья друга.

— Да. — Сайм вздыхает. — Сбор через две недели, теперь герцог будет согласовать с остальными членами ордена.

Мне были известны такие встречи организованные Арасом. Тайный слет, на который собираются самые влиятельные лорды империи. Такие встречи несли разный характер. В этот раз должен состояться аукцион, якобы старых дорогостоящих картин. Я разбалтываю круговым движением вино в стекле и вспоминаю Диар. Неужели герцог решил продать баронессу? А кого еще, ведь в замке жила только одна избранная его сиятельством. Не самая лучшая участь быть проданной на аукционе. Скверные мысли все же полезли в голову — хозяин видимо решил избавиться от нее. Может, догадался о моей с Диар связи?..

Хозяин может попасться далеко не самый лучший, например, заскорузлый похотливый старик с карманами, набитыми золотом. И снова эта жалость к Диар. Я туго втягиваю воздух, ощущая, как жжет в груди. Она не заслужила такой участи.

— Ты думаешь Диар? — вдруг читает мои мысли виконт.

О моей связи с ней он знает.

— Она пять лет уже его игрушка. Думаю, что просто надоела, — высказываю свои мысли.

Все же, если бы герцог узнал о нашей связи с баронессой, он бы от нее избавился другим способом, много жестче. Конечно, ему было жаль расставаться с той, которая умела разжигать в нем дикий огонь желания, дарить умопомрачительное удовольствие. Воспоминания о минувшей ночи ворвались в мою голову, и я ощутил, как естество быстро тяжелеет в штанах, а от невольного представления, как губы баронессы, влажные и блестящие, обхватывают налитую плоть и скользят, чуть сжимая, до самого основания, закружилась голова.

Я опрокидываю в себя целый бокал, осушая.

— Тебе она нравится? — спрашивает Сайм, наблюдая за мной с интересом.

Я смотрю на него и качаю головой. Виконт помолвлен, но он умеет видеть и ценить красоту, а особенно женскую красоту. Диар он всегда восхищался. Нравилась ли мне баронесса? Я не могу ответить на этот вопрос прямо. Во-первых, Диар принадлежит не мне, во-вторых, она неподходящая пара для меня. Вопрос друга поставлен совершенно неверно, но я не стал его поправлять и углубляться в этот не совсем приятный разговор.

По комнате разливается тишина. Сайм вдруг вскидывается в кресле, подавшись вперед, глаза вспыхивают, как у волка на картине за его спиной.

— Забыл тебе сказать о самой главной новости! — торопливо допивает вино, морщится. — Помнишь слух о помолвке герцога Дарфия Роесса с Ураной Адалард?

Я неуверенно киваю, припоминая что-то.

— Забыть такое?! — возмущается Сайм. — Самый нелепый союз за последний год в империи! Урана — дочка графа Вариса Адаларда.

Я, наконец, понимаю, о ком идет речь. Граф Варис имел неплохое поместье на острове Крион. Он обнищал, когда слег. Кажется, у него началась болезнь костей. Я невольно вспомнил своего отца, но тут же заставил себя отринуть все скверные мысли, сжав пальцами подлокотник.

— Так это не слух, свадьба и в самом деле была, еще два дня назад! — продолжает виконт, довольно усмехаясь.

Усмехаюсь в ответ. Джерд и Дарф — о них ходит много разных слухов, и все, надо признать, скверные. Репутация Джерда Роесса не самая благочестивая, и его младший брат Дарф далеко не отошел. Тот любит азартные игры и разного рода авантюры. На одном из светских вечеров Дарф заключил пари, что возьмет в жены Урану. А вот подробностей о том, кем был заключен спор и по каким причинам, не знаю.

— И что же? — выныриваю я из мыслей, эта новость заинтересовывает меня всерьез.

Сайм придвигается на край кресла, заговаривает еще тише:

— Дарфа отравили. Он скончался прямо на брачном ложе.

Я отрываю взгляд от агатовых глаз виконта, подхватываю бутылку, наполняю бокалы вином, сопоставляя все в голове, хотя взволновало меня только одно:

— И что с невестой теперь?

Сайм пожимает плечами.

— Говорят, семья Роесс напала на бедную девушку, обвинив ее в убийстве сына.

Я нахмуриваюсь — более нелепого случая и не встретишь.

— Зачем ей это нужно? — вырывается вопрос сам собой.

Сайм вновь жмет плечами.

— Не знаю. Яд был подмешан в вино, и его выпил только Дарф. Урана же оправдывается тем, что выронила бокал, якобы случайно.

— Ты видел ее? — спрашивает Сайм.

С Ураной я не сталкивался ни разу. На светских балах она не появлялась, если только на каких-то мелких, устраиваемых среди среднего класса. Да я и сам редко посещаю подобные вечера.

— Она ничего. Еще и талантлива, между прочим. Пишет картины. Многие лорды и леди приобрели ее полотна. А теперь еще молодая вдова… — в карих глазах виконта вновь огонь.

Я смотрю на него, понимая к чему тот клонит.

— В общем, теперь она в поле зрения всей столицы. Птичка оказалась во внимании не только простого люда, весь светский круг только и говорит, что о ней. Даже наш герцог не остался в стороне. Расспрашивал меня об этом казусе, в том числе, и об Уране. Что-то он замышляет…

Я напряженно сдавливаю в пальцах стекло. С чего бы вдруг герцогу Арасу заинтересоваться какой-то девицей из бедного, пусть и хорошего рода, и тут же понимаю — почему бы ему не прибрать к рукам бедную овечку, напуганную и обвиненную. Чем не лакомый кусочек, замена Диар? Если не для себя, то для… ордена, сделать своей неофициальной фавориткой? Ведь теперь поймать невинную птичку в клетку проще простого. И все же мысли о баронессе не дают покоя. Что будет с ней?

— В любом случае, от него пока не было никаких распоряжений, — продолжил друг, задумчиво глядя в окно. — Но, думаю, его сиятельство заинтересован узнать, насколько брачная ночь состоялась… — он ухмыльнулся и тут же заслужил от меня тяжелый взгляд.

— Думаю, ты, как всегда преувеличиваешь, — отставил я бокал.

— Вот увидишь, — допил остатки вина Сайм.

Он поднимается, я упираюсь невидимым взглядом в стену, ощущаю, как холодеет внутри от одной мысли, что герцог продаст Диар, как использованную ненужную вещь. Стискиваю зубы, с обречением понимая, что все-таки привык к ней. Поднимаюсь следом, не успеваю отставить бокал, как двери раскрываются, и на пороге появляется седоволосый, но крепкий лакей. Его серые глаза упираются в меня.

— Милорд, герцог требует к себе.

Я невольно обращаю взгляд на друга и вижу в его карих глазах победу.