'Новый русский' и американка

Наша любовь пахла порохом и ещё очень ярко, насыщенно французскими духами, потому что во флакон попала пуля, и жидкость пролилась нам как раз в расщелину, туда, туда, где, наконец, соединилась наша бурная, безудержная плоть, то и дело вздымающаяся на гребень невероятного, волшебного, неземного наслаждения в волнах то и дело накатывающегося исключительно сексапильного, напевного, сверхбожественного оргазма.

В момент коротенькой передышки, когда наши враги что-то поутихли, видимо, совещались, свесив свои никчемные, по-казенному скучные членики, как бы нас удачнее захватить, мы неутомимо продолжали насыщать друг друга фантастической изумительно-взбадривающей любовью. Мое тело лежало перед ним как раскаленная утлая ладья, а он, чуть отведя вбок руку с пистолетом, пахнущим и на расстоянии невыразимо сексапильно, огнем и порохом, принялся своим жарким, пылким языком едва прикасаться к остриям моих трепещущих, отзывчивых грудок, к тонко дрожащим кончикам ушей, потом зажал в зубах мой и без того истомившийся, занемогший от ожидания пупочек и, наконец, не жалея своего довольно прямого, твердого носа, проник в самую сокровенную кладовую моего перенапрягшегося тела, жаждущего седьмого или восьмого оргазма... Там, в этой кладовой, где столько всяких складочек-оборочек, его язык, зубы, губы и рука с пистолетом действовали с удивительной разжигающей, томно пульсирующей деликатностью, отчего волны какого-то уже совсем запредельного счастью пошли по всему моему телу одна за другой, одна за другой... Я не выдержала и прошептала:

- Убей их всех! Они не имеют права мешать нам заниматься любовью!

А потом, переполненная несказанной, кроткой благодарностью, чуть отползла от его чудесного тела, давая, кстати, ему возможность отстреливаться, и далее, как сейчас помню, с романтичной, несколько сентиментальной, возбуждающей ясностью употребила в дело свой нежнейший, деликатеснейший язычок, пожелавший попробовать на вкус не только самый кончик фаллоса необыкновенного "нового русского", но и его яички, и только тут заметила, что вокруг нас разбросано очень много использованных презервативов... И подумала с гордостью: "И как только он успевает проворачивать столько дел разом - стрелять, трахать меня и ещё заботиться (в такую, в сущности, непростую, рискованную минуту - ведь в нас же стреляют!) о безопасном сексе! Ну покажите мне хоть одного мужчину, который был бы способен на такое в подобных обстоятельствах! Нет, теперь я была навечно убеждена: это сама судьба соединила нас! Мне всю жизнь нужен был именно такой "новый русский", который разом, разбрызгивая огонь и сперму, ещё успевает поразительно нежно, изысканно пощекотать горячим дулом пистолета мой животик, подмышки, спинку, ямочку на подбородке, заветную щелочку между моими замершими от наслаждения ягодицами и наконец... наконец... самое сокровенное, интимнейшее, заранее ликующее местечко...

И я просто не знала, как же отблагодарить за такую самоотверженность! Что ещё предпринять? Мне захотелось вдруг немедленно зарыться лицом в его густой паховый мех, что я и сделала, а там, сыскав случайно его гениталии, стала прихотливо, завороженно зажимать зубами то одну, то другую, то одну, то другую... О, как протяжно, бесконечно благодарно он, мое чудо, мое божество, стонал и смеялся хрипловатым, чисто мужским смехом в ответ на эти мои безгранично кропотливые, чуть застенчивые по-своему ласки...

На миг я оставила в покое его изнеженные мной мужские прелести и спросила:

- Но почему ты смеешься? От счастья?

- Само собой! - рявкнул он весело и непобедимо. - Надо же, как все удачно складывается: пока меня не хлопнули и ты под боком, такая вся из себя ничего себе бабенка...

Признаюсь, я не все слова поняла тогда, но каждое успела запомнить... И дышала, дышала, с головой уйдя в чудесный омут его "орлиного гнезда", и никак не могла надышаться, и там, из этой его интимнейшей тьмы так нежно, отзывчиво сияли мне в ответ его заповедные яички... И я просила у неба: "О, помоги, помоги мне продлить это невиданное, ослепляющее блаженство!"

И небо услышало меня. Нам была дарована передышка, небольшая, секунд на двадцать, но все-таки... За дверью стихло, никто не бил в неё своими тупыми казенными ботинками, не гремели выстрелы, только с еле слышным шорохом падала мелкая щепа из дырок в двери... И пистолет в руке отчаянного, невыносимо прекрасного "нового русского" лишь слегка дымил, если приглядеться... За эти золотые мгновения мы сумели так глубоко проникнуть в сокровенный душевный мир друг друга, так многое понять друг в друге...

- Я хотел бы, - прошептал он словно бы издалека, все ещё придерживая как бы одним зубом волоски моего лона, - чтобы вместо твоих рук, ног, даже ушей - была бы только твоя... восхитительная... дырочка... много, много дырочек...

- А я бы, - прошептала преданно, самоотверженно и страстно-страстно я, - хотела бы, чтобы вместо твоих пальцев и на ногах и на руках были одни только фаллосы, фаллосы...

Увы, нашей любви не суждено было длиться и длиться. Внезапно в дверь так саданули со стороны коридора, что она рухнула прямо на кресло, где абсолютно беспечно лежал мой невинный серебристо-розовый кружевной пеньюар. На мгновение мне стало его так жаль...

Но за это мгновение дюжие люди в форме схватили моего бесценного "нового русского", и очень быстро он оказался в наручниках. И вот его уже повели прочь от меня... Ужасное мгновение!

И только тут я спохватилась, что забыла задать ему самый важный вопрос, измучивший мою душу. И кинулась следом и душераздирающе крикнула:

- Скажи, скажи, почему ты в тот раз выгнал меня из своей каюты, так жестоко приказал: "Пошла вон!"?

Он повернул ко мне свое прекрасное, мужественное, искрящееся неподдельным интересом лицо с удивительно серыми глазами, крупным чувственным, изысканно изломанным ртом и отозвался как-то напевно:

- А я тебя принял за шлюху. А у меня в койке уже лежали три таких. Боливар не осилил бы четверых!

Его грубо подтолкнули в спину. Но он словно бы не заметил этого и крикнул, глядя на меня жадными, невыразимо чувственными глазами:

- Мне хочется продолжить с тобой наш уик-энд, красоточка! Я, пожалуй, не распробовал как следует все блюда!

- И я... и мне! - прошептала я, с дикой, первобытной ненавистью глядя в широкие, гнусные, тупые спины полицейских, которые никогда ни за что не поймут и не прочувствуют, какое злодейство творят...

И только когда в коридоре опустело, я поняла, что допустила невероятную ошибку: забыла спросить, как его зовут, где его искать... Бросилась следом, но и на палубе уже было пусто, и вообще наш пароход, оказывается, давно причалил в токийском порту, все сошли на берег, и только одна я как былинка на ветру, в помятом повалившейся дверью розово-перламутровом пеньюаре...

Надеюсь, теперь вам понятно, дорогие мои читатели, для чего я взялась писать роман? Правильно, я хочу во что бы то ни стало сыскать моего необыкновенного "нового русского", которому, как я теперь понимаю, и в подметки не годятся ни патентованный супермен Шварценеггер, ни обвешанный мускулами Сталлоне. Могли б они со всем своим апломбом завзятых победителей трахать женщину, разом разбрызгивая с равным успехом огонь и сперму? Убеждена - нет! Поэтому если прежде я старалась не пропустить новые фильмы с их участием, то теперь - всё, хватит тешить себя иллюзиями, когда в настоящей, реальной жизни есть могучий, неунывающий русский, который может всё. Недаром мое тонкое женское чутье подсказало мне ни в коем случае не выпускать его из вида. И теперь я, наконец, досконально узнала, что такое чистопробный, стопроцентный мужчина, и, как мне кажется, достаточно точно описала его. Поэтому очень надеюсь, что вдруг кто-то из вас, дорогие читатели, сообщит мне, где его искать. А вдруг, что, конечно. Менее вероятно, он сам прочтет этот мой роман и отзовется...

Признаюсь, поначалу я вовсе не собиралась становиться писательницей. Тем более при перелете из Токио в Нью-Йорк мне встретился французский дипломат с великолепными усами, и мы с ним, естественно, сразу как-то поняли друг друга и некоторое время провели, запершись в хвостовом отсеке, точнее, в туалете, где было поразительно тесно, но тем не менее... Это ведь только кажется, что я - женщина с характером и способна абсолютно все перетерпеть и не сломаться. Но в те часы мой организм, вероятно, продолжал по инерции жаждать тела "нового русского" и, выходит, перенапрягался уже совершенно впустую, а это ведь очень и очень вредно... Так что тот небольшой секс с французом в стесненных условиях самолетной уборной можно вполне отнести к манипуляциям, необходимым согласно медицинским показаниям.

А вот когда я очутилась на вилле своей тетушки Элизабет, она все-все поняла по моему лицу, отпила из сиреневого бокала джина с тоником и сказала:

- Действуй, детка!

Ну конечно, это она вывела меня из тягостного состояния невосполнимой потери... Она посоветовала мне написать роман и издать его в России.

- Русские женщины непременно тебя поймут. Они по природе отзывчивы и постараются тебе помочь отыскать этого твоего невероятного "нового русского". Если, конечно, его не расстреляли за тот самый криминал...

- О, нет, тетушка, милая! Не надо так! Ты лишаешь мою жизнь смысла! воскликнула я, крепко-крепко зажимая в руке золотую бахрому лилового шелкового шарфа.

- Шучу, - сказала моя очаровательная тетя, несколько легкомысленная в вечерние, расслабляющие часы. - Такой себя в обиду не даст. Ах, как мне запало в душу это необыкновенное - "разбрасывая огонь и сперму..." Никогда, ни с одним мужчиной у меня не было ничего подобного! А ты - счастливая... Вот тебе образцы - прочитай, поучись... и пиши...

Заботливая тетя вывалила на мой стол десяток маленьких книжечек с названиями поразительной, отважной красоты и нежной свирепости: "Не забудь про постель...", "Учись верить мужчине", "Твои волосы на моей подушке", "Большой секс с магараджей на вершине Тадж Махала", "Не отвергай мужские гениталии средь роз и азалий", "Возьми меня в полете на дельтаплане" и так далее. Я все их прочла, кое-что в них подчеркнула, а кое-что, особенно понравившееся, выписала, чтобы использовать в своем романе.

Не знаю, что на меня нашло, но писать я принялась без какого-либо страха. Сидела и писала под раскидистым американским кленом, и голубые изящные тени от его реющих надо мной листьев безмолвно и целомудренно скользили по моим золотистым волосам, листкам белой бумаги и вазе с авокадо... Я почему-то хотела пить в те минуты холодное молоко и пила его через соломинку, а оно так нежно, так чудесно холодило гортань...

Однако и холодное молоко не спасало меня в те моменты, когда я вспоминала, глядя вдаль ничего не видящими глазами, те яркие, неповторимые, удивительные сцены с "новым русским", когда он, отстреливаясь, не забывал при этом дарить мне радости полноценного, большого, грандиозного секса... Я переставала дышать от охватывающего волнения и даже писать, и тогда мне не оставалось ничего другого, как идти будто бы ленивой, рассеянной походкой в сторону реки. Там непременно встретится кто-то, только что вылезший из воды. А меня всегда, неизменно пленяет блеск мокрой, молодой, упругой кожи, под которой взбухают и переливаются настоящие мужские мускулы... А вокруг такая непролазная, девственная чаща! Столько уютных уголков с мягкой, свежей травкой, влекущей неудержимо!..

Вероятно, у меня уже выработался хороший вкус, и я как-то сразу нахожу того, у кого будет вполне приличный фаллос и способность понять мятущуюся женскую душу... В это лето как-то удачно невдалеке от тетиной виллы в старинном колледже, опустевшем в связи с каникулами, поселились какие-то туристы-скандинавы - вперемешку с голландцами... И, как выяснилось с течением времени, вопреки распространившимся слухам, отнюдь не все они были гомосеками... Отнюдь... Их крупные, невыразимо мощные, загорелые тела особенно восхитительно сверкали в лучах утреннего солнца, когда они на своей нудистской лужайке играли в мяч... Но какие все они оказались поразительно чуткие! Едва я покажусь - тотчас кто-то из них как бы случайно окажется рядом, и вот уже густые ветви деревьев, чарующие своим искренним гостеприимством, закрывают нас от посторонних , нескромных взоров...

Но, конечно, сердцу не прикажешь, "новый русский" никак не шел у меня из головы, и я то и дело вспоминала его умопомрачительные возможности даже в те моменты, когда мой очередной распаленный партнер, полускрытый зеленой растительностью, изо всех сил старался доказать мне свою мужскую полноценность и даже подчас как бы случайно, как бы в качестве подарка на долгие времена вкладывал в мою руку свое самое бесценное сокровище.

Только раз я уловила что-то похожее на специфическое поведение "нового русского" в момент нашего совместного искрометного оргазма - это когда тётин садовник, молодой итальянец, брал меня в садовом домике на рулонах пленки для теплиц: у него точно так же, как у моего любимого, неповторимого, единственного "нового русского", семя таким фонтаном ударило в презерватив, что этот самый, как сейчас помню, голубенький в серебряных звездочках предмет безопасного секса отлетел, как снаряд, неизвестно куда...

Ну да что об этом... Всего-навсего одна маленькая схожая деталь. К тому же в садовом домике слишком пахло каким-то ядовитым раствором для борьбы с какими-то вредителями каких-то растений и стояли в ряд неподвижные, поразительно скучные лопаты.

...Помню, я дописывала уже последние страницы своего романа, когда моя несколько политизированная тетя Элизабет кинула мне на стол газету с сообщением, что русский президент Ельцин "проспал" Ирландию, не сошел с трапа самолета для встречи с ирландским президентом.

- Здесь пишут, что он был нетрезвый, - сказала тетя. - Его нельзя было в этом виде показывать ирландскому народу.

И здесь же, в газете, была фотография этого провинившегося перед всем миром русского президента... И это все мне так вдруг напомнило, как мой "новый русский" вылез из бассейна без своих миленьких белых трусов, абсолютно голым... И какой смех вокруг раздался... А когда я пристальнее всмотрелась в фото Бориса Ельцина - вдруг почувствовала, что знаю про этого самого главного русского очень-очень много... И потому чуть заносчиво сказала тете Элизабет:

- Возможно, он и был пьян. Но не в этом главное. Убеждена, в те часы, когда его ждал ирландский народ вместе со своим президентом, этот главный русский никак не мог покинуть самолет, потому что был с женщиной.

Моя, казалось бы, ко всему готовая тетя тем не менее округлила карие глаза в розовом ореоле макияжа:

- Откуда тебе это известно?!

Я пожала плечами, но стояла на своем, чуть вприщур, с блуждающей улыбкой глядя вдаль:

- Мне совершенно ясно - Борис Ельцин не смог оторваться от женщины, а её оторвать от себя. Так поступают настоящие мужчины. Они неизменно предпочитают сладкое безумие в трепетных женских объятиях всякой там политической болтовне.

И тут меня потянуло к телевизору. А вдруг именно в эту минуту там появился Борис Ельцин! И мне несказанно повезло - он как раз шел из правого угла экрана в левый, и все мое тело тотчас подхватил неурочный огненный смерч... Меня просто заворожила эта его тяжелая, вялотекущая поступь импозантного бронтозавра, налитая сокрушительной мужской силой. А эта хмурая, но явно многообещающая усмешка, неизъяснимо притягательно выламывающая его крупные губы... И сколько чисто мужского шарма в его неповторимом жесте, когда он то и дело, желая выразить недоумение по очередному поводу, разводит крупными, тяжелыми, настоящими мужскими руками! Подозреваю, когда он шел сквозь толпу женщин-избирательниц и выдыхал из своих крупных, могучих ноздрей волны невообразимой сексапильности, - травы и деревья вокруг пугливо и страстно шелестели, превращаясь в пепел... А уж женщины...

А как мне нравится его невольная, подсознательная тяга к сексапильным выражениям: мол, поднимем... подъем обеспечим... Все время, если прислушаться, он особенно как-то сосредоточен на этом своем упорном желании "поднять"...

Нет, недаром он время от времени и надолго исчезает с экранов телевизоров. Здесь явно замешана женщина. Иначе почему его взгляд то и дело как-то туманен, отрешен, блуждает где-то, а молодые парни помогают ему засовывать руку в рукав? О, конечно, женщина, даже одна, требует немало мужской силы! Но вот именно в эти моменты русский президент мне особенно симпатичен - во всем его облике выступают на первый план не всякие там политические обязательства и партийная принадлежность, а общечеловеческие ценности в их чистом виде...

И все-таки меня нет-нет, да и охватит нечаянная, безутешная тоска. И мне вдруг подумается с глубокой, обоснованной печалью: "Ну, зачем, зачем было такому большому, внушительному, обжигающему женскую сущность мужику вообще идти в политику и впустую разбазаривать такие качественные мужские данные?"

Нет, я, кажется, окончательно свихнулась от этих русских! И в моей бедной голове почти совсем уже смешались в одно Ельцин и "новый русский". Может быть, потому, что я не догадалась щелкнуть "Кодаком" своего "нового русского", когда его уводили в наручниках, и теперь у меня нет его фотографии... Но так или иначе, с некоторых пор фотографии русского президента неизменно притягивают меня, а одну, вырезанную из "Лайфа", я даже повесила у себя над столом.

Но хватит об этом. Тем более что я хочу опубликовать этот мой роман в России, а у русских, как известно, не принято, чтобы народ слишком заострял свое внимание на проблемах сексуальных возможностей своих политиков и излишне пытливо задавал себе вопрос, какого именно пола тот или иной демократ или кто там у них еще...

Более того, в одной нашей американской газете промелькнуло сообщение, что буквально на днях российское правительство примет специальное постановление, предписывающее считать, что Б. Ельцин с раннего детства был уже озабочен спасанием всего народа от коммунистов и именно поэтому стал коммунистом, и дети у него, оказывается, вовсе не родные, а приемные, так как, борясь с коммунистами в конспиративном чине коммунистического вождя, он всего себя без остатка посвящал исключительно этой благородной, неутихающей борьбе и в результате не имел ни минуты свободного времени, чтобы снять представительский костюм и переспать с женой.

Я, конечно же, не понимаю этих загадочных русских. Не поняла их и когда приехала в Россию, чтобы издать этот роман на русском языке.

- Почему у вас в Москве столько нищих, грязных, убогих? - спросила я весьма приличного господина в зеленовато-желтоватом костюме от Пьера Кардена, с золотым радиотелефоном в правой руке. Он только что вылез из бирюзово-молочного "ролс-ройса", непринужденно почесывая промежность левой рукой.

- Потому, - ответил мне этот господин, - что в Москве... да и вообще в стране... ещё недостаточно много богатых развелось. Вот когда богатых разведется много-много - нищие поймут, наконец, что богатыми быть гораздо лучше, даже престижнее, чем нищими. Ведь наш особенный чубайсовско-гайдаровско-ельцинский капитализм рассчитан на самых сообразительных...

Я как-то не смогла сразу переварить всю эту обширную и очень любопытную информацию. "Ну, да это все русские, местные дела! - решила здраво. - Пусть они со своим капитализмом сами разбираются. В конце концов им всегда Бжезинский поможет или кто ещё из тех американцев, которые точно знают, как следует России идти или ехать в будущее. А у меня своя задача..."

О да! Моя задача отнюдь не выглядит глобальной, не претендует и на книгу рекордов Гиннеса; но тем не менее она мне исключительно дорога. Я жажду всем своим истомившимся, пылающим существом заполучить в свои заповедные глубины все мужское великолепие "нового русского", продолжающее сиять мне опалово и первозданно из тьмы неизвестности и надежды. В моих ушах звучат, не утихая, его последние неистовые, упоительные слова - это когда его уводили в наручниках: "Мне хочется продолжить наш с тобой уик-энд, красотка! Я, пожалуй, ещё не распробовал все блюда". И как он бессознательно сексапильно улыбнулся при этом, с какой чарующей, неистребимой непосредственностью...

Кстати, эта его улыбка местами напомнила мне улыбку моего президента Билла. Он примерно так улыбнулся, когда пообещал, что Ираку от Америки достанется... Или когда ещё кому-то пригрозил всей нашей огромной, выдающейся Америкой, исключительно передовой, непобедимой, необгоняемой ни справа-налево, ни слева-направо. Не помню точно... Но что было - то было.

Я, конечно, очень, очень большая патриотка Америки, до такой степени патриотка, что, признаюсь, одно время, закрыв глаза и занимаясь любовью с каким-нибудь даже совершенно случайным партнером, я вполне представляла себя на месте Хиллари, средь душисто-ароматных сугубо эксклюзивных президентских простыней и получала максимум удовольствия... Да, да, рыжеватый веселун Билл мне очень и очень импонировал, и даже его бело-синие кеды, в которых он бегал вокруг Белого Дома, способны были обнаружить в своих очертаниях такое свежее, невольно влекущее мужское обаяние, что я плавным, нечаянным, абсолютно девственным жестом прикладывала свою трепетную, душистую ладонь к своему самому сокровенному, неуемному местечку, которое - так мне чудилось - вот-вот и вспыхнет оранжевым, почти под цвет волос Билла пламенем, конечно, совершенно неуместным в публичных местах...

И я, конечно, ужасно обиделась на Монику Левински! Ужасно-преужасно! Ей ли, этой мымре, предательнице, олицетворять любимую женщину президента Америки!

Но подумавши, поразмышлявши, я вдруг препреужасно пожалела эту самую пресловутую Монику. Я даже решила написать ей письмо и написала черновичок. Вот оно:

Письмо к Монике Левински в связи с её платьем, испачканным спермой Билла Клинтона.

"Милая Моника!

Что же доказал твой роман с Биллом, на мой взгляд? Только то, что американские мужчины до бровей набиты политикой, карьеризмом и словоблудием, а потому грош им цена!

Подумать только! Даже президент Америки не способен заниматься сексом самоотверженно, основательно, напрочь отвлекаясь от нелепых подробностей текущей политики, а только, стыд-то какой! - урывками, на ходу, набегу!

Бедная, бедная Моника! А ты, я уверена вопреки всяким газетно-журнальным сплетням, так хотела увидеть в Билле образец истинного гурмана по отношению к твоим девичьим прелестям! Ты так жаждала ощутить всем своим пылающим организмом его могучее любовное безрассудство, способное затмить в его памяти мысль, что он - президент Америки!

Ах, Моника, Моника! Не там, не у нас в Америке, водятся нынче настоящие, стопроцентные мужчины, а совсем в другом месте.

Увы! Наши славные мужчины перешли на кнопки, а без кнопок у них ничего не получается. Они, эти убогие импотенты, почему бомбили Югославию? Да потому что с помощью компьютерных кнопок, таким вот, истинно извращенным способом, пытались добиться от своих вялых, тряпичных членов хотя бы намека на оргазм!

Так где надо искать в наше полубезумное время истинных, высокосортных мужчин? Ты, может быть, думаешь, что где-нибудь в диких прериях, в Мозамбике или Японии? Нет и нет, наивная Моника! Путем многих проб и ошибок я обнаружила, что ни француз, ни индус не способны воспламенить в женщине женское, возжечь в клетках её тела неугасимый огонь желаний и мчаться за избранником сломя голову и забыв всякую осмотрительность и стыд .

Ты вся в нетерпении? Ты ждешь, когда я, наконец, скажу тебе, кто же, кто самый из самых? Крутой, необузданный, брутальный, неистовый?

Русский, Моника! Только русский!

И мой тебе бескорыстный совет - тотчас садись в самолет и лети в Россию, в Москву, где русские попадаются почти на каждом шагу. Верь мне, ты найдешь здесь и только здесь того, кто заставит тебя по-хорошему, по-женски обезуметь.

Поверь мне, русскому нужна одна секунда, в крайнем случае, две, чтобы ты, взглянув на него, тотчас ощутила - секс ударил тебе в голову как тугая струя из брансбойта.

А что, скажи, нужно ещё нам, женщинам?! Да, Моника, да! после того, как я узнала, на что способен этот невероятный "новый русский", когда я как-то сумела забыть, что, в сущности, пятки у него оставались грязными, мой живой, интригующий женский интерес к Биллу пропал... Билл стал для меня похож только на большого, упитанного ребенка с саксофоном вместо соски, и не более того... Вообще внутри меня произошла резкая переоценка ценностей... Даже Саддам Хусейн в своем лихо надвинутом на черную, изысканно сексапильную бровь берете перестал возбуждать в той мере, в какой возбуждал прежде даже вопреки каким-то там сложноватым отношениям между нашими двумя странами. Хотя время от времени, признаюсь, его типично мужское тело, притягательно грозно затянутое в военную форму с погончиками, невольно воздействует на всегда трепетные нервные окончания во всех типично женских, пронзительно отзывчивых местечках моего сложно-сочиненного и одновременно сложно-подчиненного организма.

Никто, никто не может выдержать хоть какое-то сравнение с моим невероятным, блистательным, незабвенным "новым русским" - ни президенты, ни короли, ни шварцнеггеры, ни тем более простые смертные, - я убеждена в этом, потому хотя бы, что никто из них не способен сочетать яростную стрельбу с не менее яростным оргазмом...

Да что говорить, мне нет другого выхода, как только искать своего восхитительного, уникального "нового русского", а пока вспоминать с невыразимой тоской и невольными, разрывающими душу стонами, как он, безо всякого видимого напряжения, умел разом разбрызгивать огонь и сперму, сперму и огонь... О! Это что-то!

Где ты, единственный мой? Где? Отзовись! Отзовись, умоляю тебя! Я вся, вся - твоя!"

Вся ваша, ваша, ваша Кэтрин Китс