Новый взгляд на историю Русского государства

ЖЕРТВЕННИК

Надпись Морозова: «Отстоял институт».

Глубокоуважаемый Владимир Ильич!

Пишу Вам это письмо в большой тревоге. Дело в следующем. Со времени моего освобождения из Шлиссельбургской крепости, как только были опубликованы мои первые научные работы, я был приглашен покойным П. Ф. Лесгафтом для преподавания химии в Вольной Высшей школе, основанной им при созданной им же ранее на средства Сибирякова Петроградской биологической лаборатории (Английский, 32) как свободном исследовательском ученом учреждении. После его смерти я был избран Советом лаборатории членом совета взамен выбывшего Лесгафта, а директором был выбран проф. Метальников. В это время Высшая Вольная школа была уже закрыта правительством и осталась только создавшая ее Биологическая лаборатория, которая стала разрабатывать и другие науки — все отрасли естествознания, как показывают 22 тома напечатанных ею трудов, где есть ряд и моих исследований по химии (см. приложенную брошюрку: стр.16, § 9-17, а о биологической Лаборатории стр.8).

С этого момента я перешел почти целиком от преподавательской деятельности к исследовательской, так как учреждение давало для этого возможность. Перед войной я нашел, как когда-то и Лесгафт, одного богатого человека д-ра Симонова, который из дружбы ко мне дал несколько сот тысяч для расширения этого учреждения, с которым я сжился и на эти деньги мы с ним построили новый шестиэтажный дом, надстроили два этажа над одним из прежних, и начали постройку для меня астрономической обсерватории, но не успели прикрыть ее куполом, потому что д-р Симонов скоропостижно умер.

В прошлом году зимой я был избран советом Биологической лаборатории ее директором, взамен выбывшего Метальникова, сейчас же преобразовал ее в Петроградский научный институт имени Лесгафта с 9-ю естественно-научными отделениями, в том числе астрономическим по такой специальности, по какой еще нет учреждений в других странах: разработке памятников древности и определения их времени по заключающимся в них астрономическим фактам, что, по моему мнению, обещает сделать полный переворот в истории древности и особенно религий.

Еще ранее этого, когда времена старого режима стали полегче, мы (хотя учреждение по своему уставу чисто исследовательское) задались цепью дать молодежи, не пускаемой по тем или иным причинам в казенные учебные заведения, учиться, отдали часть наших помещений , якобы в наем Высшим курсам Дмитриева, которые на деле под флагом этого инженера были устроены нами же, и потому, как только произошла революция, и переименовались в высшие курсы имени Лесгафта.

Теперь с реформой высшей школы и с падением значения Петрограда для учащейся молодежи, он оказался слишком обремененным учебными заведениями, и мне сообщили в марте в Комиссариате Народного Просвещения (в ведение которого перешел, как только я стал директором, Научный институт Лесгафта и который помог мне закончить обсерваторию), что бывшие курсы Дмитриева, а теперь Курсы имени Лесгафта, помещающиеся у нас, потеряли значение и Коллегия Петроградского Наркомсевпроса по предложению В.Р. Менжинской предполагает присоединить их ко 2-ому Педагогическому институту, где директором Н. А. Рожков. Я согласился с ее мнением, что курсы надо преобразовать, но выразил опасение, что бракосочетание по желанию родителей и одного жениха, не спросив невесты (т.е. Курсов Лесгафта) может повести к разрухе обоих учебных заведений, и, кроме того, отметил, что Курсы Лесгафта только приемное дитя Научного (исследовательского) института имени Лесгафта, созданного им и мною в самые тяжелые времена старого режима и уже оказавшего свободной науке и культуре немало услуг, а в будущем способного оказать еще более, и потому его следует сохранить.

Я говорил об этом также с Гринбергом и Киммелем, как с двумя лицами, которых я очень люблю (Луначарский тогда уже уехал в Ярославль) и они, как и Вера Рудольфовна Менжинская, сказали, чтобы я не беспокоился, и что я буду приглашен в коллегию, когда будет решаться этот вопрос и все мои соображения будут приняты во внимание; то же сказал мне и Кристи, заведующий научным отделом, в ведении которого находился институт, но мне сказали, что это будет не скоро и потому я могу отправиться на месяц или два в командировку для окончания там задуманной мною работы астрономического исследования евангельских книг, для чего условия петербургской жизни, при которой все время у меня уходило на приискание пропитания и беготню по административным делам института, не давали мне ни малейшей возможности.

Я уехал 5 июня, работал над этим предметом с утра до ночи и вычислил неожиданный, но совершенно и безусловно достоверный факт: лунное затмение, описанное с мельчайшими подробностями во всех Евангелиях, имевшее место при распятии Иисуса и поведшее к тому, что он преждевременно был снят с креста и потом ожил, было за весь исторический период жизни человечества только один раз: в ночь со страстного четверга на страстную пятницу 368 года нашей эры, 21 марта, в равноденствие.

Это сразу привело Евангелия в согласие с уже ранее сделанным мною исследованием Апокалипсиса, давшим для него 395 год, 30 сентября, и исследованиями, опубликованными мною перед самой войной в книге «Пророки», быстро разошедшейся, но оставшейся благодаря войне без отголосков в научной литературе.

Теперь же я вычислил еще, по астрономическим указаниям, время 22 Псалма, где тоже описывается распятие, и получил для него то же самое время. Я сделал уже более 15 таких вычислений и каждое в отдельности приводило к той же самой эпохе, концу IV и началу V века, и мало помалу перед моими глазами вырисовывалась грандиозная и своеобразная картина жизни этого времени, которая средневековыми теологами была совершенно разрушена, так как все главные события они отнесли на 300 лет ранее, чем они были в действительности, а по древней истории религии хронологический сдвиг достигает даже 1320 лет назад (в целом ряде документов, содержащих астрономические указания — положения планет, затмения и т.д.). Это и была одна из главных причин организации мною в Научном институте Лесгафта астрономического отделения, куда я привлек лучших молодых астрономов-специалистов, уже сделавших ряд вычислений времен египетских памятников, давших для них большею частью I век нашей эры. Все эти вопросы я сверил в последние две недели с немногочисленными первоисточниками историй III и IV века, с которыми и ранее был знаком, и получил полное согласие идейной жизни того времени с моими выводами, а в некоторых случаях нашел и самих авторов книг, как например Иоанна Златоуста для Апокалипсиса и Евангелия Иоанна, Новосионского епископа Павла для посланий апостола Павла и т.д.

На днях я закончил начерно книгу под названием «Христос», которая представляет весь миф о Христе в совершенно новом свете, и, несмотря на то, что при исследованиях я отбрасывал всякую предвзятую цель и руководствовался только стремлением выяснить истину с помощью выработанных мною методов астрономического вычисления, совершенно разрушает все основы современной теологии.

Так как оставались только корректурные поправки и несколько справок о первоисточниках, которые можно было найти только в Москве, Петрограде и Пулковской обсерватории, то я уже собрался выехать и посоветоваться с издательским отделом Комиссариата просвещения о возможности скорейшего издания этой книги, как вдруг получил за два дня до назначенного дня отъезда от секретаря Научного Института Лесгафта следующую телеграмму: «Петроград. 3.7.19. Нам официально сообщено постановление коллегии Наркомсевпроса о присоединении Лесгафтовского института и Курсов ко 2-му Педагогическому институту. Ваше присутствие необходимо».

Эта телеграмма упала мне как снег на голову. Мои отношения с членами коллегии были, по крайней мере с моей стороны, самые искренние и наилучшие, а между тем по самому смыслу телеграммы устроено мое увольнение от должности директора самостоятельного Научного института имени Лесгафта и замена меня Николаем Александровичем Рожковым, а также фактическое уничтожение всякой самостоятельной деятельности в только что начавшем функционировать с необыкновенной энергией астрономическом отделении. Передача всего этого другому учреждению, задающемуся чисто педагогическими целями и интересами, равноценна его упразднению, а между тем Петроград перегружен только учебными, а не учеными (исследовательскими) учреждениями. Исследовательским учреждениям, требующим самых редких книг, музеев и инструментов, даже выгоднее быть сосредоточенными в определенном городе, где они могли бы помогать друг другу.

В чем же дело? Может быть тут замешалась политика? Эта мысль прежде всего приходит мне в голову может быть потому, что я уже так много терпел от нее в своей научной деятельности при старом режиме. Конечно, я не скрывал (когда меня спрашивали об этом, но сам никому не навязывался со своими мнениями), что очень сомневаюсь в возможности введения социалистического строя в настоящее время не только в России, но и в других странах, что считаю современное человечество психически неподготовленным к полной общественности, индивидуалистическим по своему складу. Но я не скрывал и того, что вижу постепенную психическую эволюцию в этом направлении, которая ведет к коммунизму, как к идеалу развития общественности.

А относительно современного состава верховного правительства всегда говорил и в частных разговорах и при случайных публичных собеседованиях, что этот состав и по умственным и по моральным качествам является выдающимся и что если даже ему не удастся осуществить идеалов коллективизма, то и никто другой не будет в состоянии ничего сделать в этом направлении. Тогда пусть никто и не берется по крайней мере триста лет, все равно ничего не выйдет, кроме рязрухи всей экономической жизни страны.

Однако я считал то, что делается в настоящее время, исторически неизбежным. Принимать активное участие в этой героической попытке я не мог, потому что оказался бы нечестным полководцем, который посылает армию на штурм такой крепости (индивидуализма, мешочничества и нечестной мелкой спекулятивности мало еще развитых умственно и морально масс), при котором вся она погибнет, а случайные оставшиеся будут разорваны в клочки. С этой идейной точки зрения я и теперь, конечно, могу считаться в оппозиции, но только никак не к личному составу, а к тем или другим частям его платформы. А некоторые части и вполне одобряю.

Так я всегда говорил и говорю теперь, что за разгон Учредительного собрания состава 1917 г. современному правительству простится много грехов, что оно хорошо сделало, что расшевелило монастырские мощи и этим способствовало очищению истинного религиозного чувства, то есть благоговейного настроения, возникающего у всякого мыслящего человека при виде красоты и величия Вселенной. Заключение Брестского мира, при котором Россия признала себя побежденной накануне победы, я не ставлю ни в плюс ни в минус современному правительству или пацифистам всевозможных оттенков, к одному из которых принадлежу и я сам. Заключило его не правительство, а русские крестьяне и рабочие, и не из своего великодушия или социальности, а потому только, что не будучи способны составить какое-нибудь правильное понятие о том, что делается и что подготовлено на западном фронте, они пришли к убеждению, что «немца никто не сможет побить, а нам все равно будет жить, что под Николаем, что под Вильгельмом». Никакой Геркулес не смог бы удержать эту панически бегущую толпу, и я удивлялся в свое время только одному: умению, с которым была произведена демобилизация и разделена на небольшие куски та чудовищная лавина, которая была готова обрушиться на весь запад России и, разбившись вдребезги сама, раздавить под собою и половину населения Европейской России.

Но если Вы спросите меня, как я отношусь к некоторым другим мерам современного правительства, то я скажу, что некоторые из них мне были совершенно непонятны, так как казались губительными для него самого и которые я мог объяснить только тем, что оно село на спину такого зверя, который несет его неизвестно куда и, в конце концов, поднимет на рога.

Так, например, когда был опубликован декрет об аннулировании всех вкладов в банки свыше 15000 рублей (что сводилось, в сущности, к аннулированию права граждан на личную инициативу в хозяйственной жизни страны, так как аннулирование записей в банковских книгах не давало правительству никакой реальной выгоды), то я тогда же говорил всем знакомым, что это смертный приговор правительства над собою, так как такая мера перепугает всех крестьян, у которых будет скапливаться при новых условиях вся масса денег и они, воображая, что следующая очередь аннулирования будет за ними, не понесут более в кассы ни одной копейки, а все будут зарывать в землю и таким образом удалять с рынка деньги и правительству ничего не останется делать, как без конца печатать денежные знаки для уплаты многочисленным при всякой национализации служащим и все эти деньги тотчас будут проваливаться в землю, пока, наконец, земледельцы, как основные производители страны, пресытятся ими и начнут меновую торговлю, разувая и раздевая городских обывателей и всех не земледельцев, пока не оставят их совершенно нагими и босыми, и не лишат советское правительство его главной опоры. И все, что было потом с финансами, показывает справедливость моей тогдашней оценки этой меры.

Вы видите из этих нескольких примеров, что одни мероприятия современного правительства я считал полезными, а другие губительными главным образом для него же самого, но всю эту оценку я делал как человек науки, а не как прокурор или адвокат и не навязывал ее никому насильно, а прежде всего наблюдал с огромным интересом (потому что такой исторический момент не повторится тысячелетия) все происходящее кругом, чтобы потом, если уцелею среди общей катастрофы, беспристрастно описать происходившее и выяснить психологические причины, двигавшие разными партиями и течениями, из непосредственных наблюдений над ними.

До сих пор все идет так, как я и ожидал в первые дни революции, когда говорил (тем, кто меня спрашивал), что напрасно они воображают, что все пойдет у нас как на параде, что прежде всего неизбежна попытка повторения Парижской коммуны во всей России и вспышка гражданской войны, какой не видела история, и вмешательство в нее иностранных держав, так как экономическая и гражданская жизнь всех народов земного шара находится в тесной зависимости, но что конец смутного времени у нас наступит лишь после окончания Мировой войны, т.е. после подписания мира с Германией. Теперь этот момент наступает и я не хочу от Вас скрывать своего мнения, к которому меня привели беспристрастные наблюдения, что победа коммунистов над «мешочниками» и мелкими спекулянтами, в которых благодаря ажиотажу от быстрого падения ценности денег обратилась основная масса населения, мне представляется сомнительной и даже очень сомнительной.

Но именно в этот момент мне не хотелось бы сделаться похожим, хотя бы по внешности на крысу, бегущую с загоревшегося корабля и оставлять все подготовлявшееся мною в Научном институте Лесгафта, ссылаясь на то, что правительство меня само выгнало. Мне, как директору, которому члены этого учреждения вверили его судьбу, нельзя равнодушно отнестись к лишению его самостоятельности, мне не хочется также ссориться с Петроградской Коллегией Просвещения, не хочется обижать и 2-ой Педагогический институт, в составе которого много хороших людей. Не хочется, чтоб приютившиеся у нас курсы, которые желали сделаться Отделением Высшего Физического образования при нашем Институте, на которых я преподавал астрономию и мировую химию, думали, что я оставил без внимания их неоднократную просьбу ко мне оставить их при Научном Институте, так как тогда никому и в голову не приходило, что и сам Научный (исследовательский) Институт имени Лесгафта будет присоединен ко 2-ому Педагогическому Институту. Положение еще более осложняется тем, что педагогические учреждения находятся в ведении другого отдела, чем научные (первыми заведует В.Р. Менжинская; вторыми Кристи), а потому при соединении Научного Института Лесгафта со 2-ым Педагогическим Институтом это будет учреждение, у которого два господина, что очень неудобно. Уж лучше передать наши помещения Географическому Институту, где директором мой товарищ по заключению в Шлиссельбурге И.Д. Лукашевич, а помещения Географического Института, находящегося недалеко от нас, передать 2-ому Педагогическому Институту, но об этом я не решаюсь говорить, не посоветовавшись предварительно с его деятелями.

Нельзя ли поэтому приостановить действие декрета Петроградской Коллегии Наркомсевпроса, поскольку оно касается уничтожения самостоятельности Научного Института Лесгафта, восстановить его как он был прежде, а относительно бывших курсов Дмитриева, а теперь имени Лесгафта, относительно необходимости преобразования которых я совершенно согласен с Комиссариатом Просвещения, сделать решение по совещанию с ними.

Не скрою от Вас, что относительно Курсов меня предупреждали негласно, что на них смотрят не особенно хорошо, потому что там директор д-р Острогорский, бывший лейб-медик наследника Алексея. Но я знаю, что он там был на подозрении и при перевороте 27 февраля первый прибежал меня поздравить с революцией. Он выборный директор, но я уверен, что сейчас же уйдет, если ему скажут, что дело в нем.

Очень прошу Вас уладить как-нибудь все это.

Сердечно Ваш,

Николай Морозов.

Архив Академии Наук СССР (РАН), фонд 543, опись 4, ед.хр. 2311

Ниже приводятся выдержки из письма Н. А. Морозова в Борок жене Ксении Алексеевне, из которого видно, что письмо Ленину не было отправлено. Профессор Н. А. Рожков — директор 2-го Педагогического института, к которому он хотел присоединить Институт имени Лесгафта, руководимый Морозовым. Из письма видно, что Морозов не только «отстоял институт», как он написал в письме Ленину, но и занимался подготовкой к изданию «Христа», а также устройством Народных домов в ближайших к Борку селах Веретея и Марьино.

«Москва, 19 июля 1919, Суббота, вечер

... Дела окончил блестяще: интрига Рожковым была проведена крепкая, но он забыл только одно. Чтобы быть хорошим дельцом или администратором нужно кроме головы иметь еще и автомобиль для того, чтобы везде побывать. У меня автомобиля нет, но зато есть ноги, способные делать в день по 30 верст в продолжении многих дней. А он думал, что достаточно сидеть целые дни у влиятельного комиссара — Веры Менжинской, и он ее подсидел.

За неделю моего пребывания здесь повидался со многими комиссарами, даже и не из просвещения, и в результате Луначарский, приехавший сюда вчера, и с которым я уже повидался, сказал, что все это было недоразумение, что Институт наш будет сохранен в полной неприкосновенности и ничего не будет предпринято такого, что я найду стеснительным, что это все „Рожков натворил чепуху“.

Письмо Ленину оставил в резерве, жены его (Крупской) до сих пор нет и потому ассигновки на народные дома в Веретее и Марьино провел через ее заместительницу Берзину, которая все подписала тотчас же и деньги должны быть скоро посланы.

Сегодня Сытин окончательно решил издавать моего „Христа“ и дал предварительно 5000 р. на его переписку и изготовление клише. На этом предмете будет сосредоточено мое главное внимание в Петрограде помимо, конечно, дел Института.

Подкармливал меня, главным образом, академик Лазарев, директор здешнего Физического института. Завтра передам ему в подарок „Повести моей жизни“...»

Архив РАН, фонд 543, опись б, ед. Хр. 350

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника,

Том 8. Ноябрь 1919-Июнь 1920. М, 1977

(с. 515) Май, 3.

Ленин читает (не позднее 21 час. 11 мин.) телеграмму бывшего народника Н. А. Морозова из с. Лацкого (Ярославской губернии) с просьбой освободить под его поручительство из бутырской тюрьмы Б.Ф. Соколова, известного Морозову по институту им. Лесгафта; на письме пишет распоряжение секретарю: «Созвониться с ВЧК. Спешно».

(ЦПАИМЛ, ф.2, оп.1, д. 13813)

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника, Том 10. Январь-июль 1921. M., 1979.

(с.28) Ранее 29 января.

Ленин получает книгу «Принцип относительности и абсолютное. Этюд из области волнообразного движения» (Пг., 1920), посланную ему автором — директором Естественно-научного института им. П. Ф. Лесгафта Н. А. Морозовым (бывший народоволец).

(Ленин, Ленину, о Ленине. Страницы ярославской ленинианы.

Ярославль, 1970, с.278; Б-ка Ленина в Кремле. М., 1961, с.402.)

(с 39) Январь, 30.

Ленин знакомится с письмом директора Естественно-научного института им. П. Ф. Лесгафта Н. А. Морозова от 25 января 1921 г. с предложением своего участия в развитии научного воздухоплавания и просьбой принять его для беседы о воздушном флоте Советской России, поручает секретарю М. И. Гляссер направить Морозава к зампредреввоенсовета Республики Э.М. Склянскому и начальнику Главвоздухофлота Республики К. В. Акашеву.

(ЦПА ИМЛ, ф.5, оп.1, д. 795, л.л.13-14; История СССР, 1965, №2, с.85; Два месяца работы В.И. Ленина. М., 1934, с.45.)

(с. 51-52) Не ранее 1 февраля.

Ленин получает письмо директора Естественно-научного института им. П. Ф. Лесгафта Н. А. Морозова от 1 февраля 1921 г. с сообщением, что благодаря содействию В.И. Ленина он беседовал с Э.М. Склянским и К.Б. Акашевым по вопросу развития воздушного флота страны, и с просьбой оказать помощь в напечатании в Петроградском книгоиздательстве рукописи Морозова «Христос».

(История СССР. М., 1965, №2, с.85-86.)

(с. 298) Апрель, не позднее 11.

Ленин поручает управляющему делами СНК Н. П. Горбунову запросить у А. В. Луначарского отзыв ответственной редакционной коллегии на рукопись книги директора Ественно-научного института им. П. Ф. Лесгафта Н. А. Морозова «Христос» и вскоре получает отзыв А. В. Луначарского.

(Литер, наследство. Т.80, с.269,271-272,278-279.)

(с 419) Май, не позднее 16.

Ленин поручает управделами СНК Н. П. Горбунову посоветовать наркому просвещения А. В. Луначарскому договориться с директором Ественно-научного института им. Лесгафта Н. А. Морозовым о присылке рукописи его книги «Христос» с целью дать ее по ходатайству самого Морозова на отзыв ученому, близко знакомому с темой.

(Литер, наследство. Т.80, с.280.)

(с. 543) Июнь, 11.

Ленин просматривает протокол № 696 заседания Малого СНК от 10 июня 1921 г. и ставит подпись под пунктами: ...12 (о назначении бывшему народовольцу Н. А. Морозову персональной ставки в размере 30 тыс. руб.);

(ЦПА ИМЛ, ф.2, оп.1, д. 19238)

ИЗВЕСТИЯ ВЦИК

Советов рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов.

Вторник, 26 сентября 1922 г., № 216 (1655) стр. 3

Назначение пенсии Н. А. Морозову

Совнарком на заседании 22-го сентября, постановил назначить шлиссельбуржцу Н. Морозову особую персональную пенсию в размере 50.000 руб. в месяц.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника.

Том 11. Июль — Ноябрь 1921 г. М. 1980.

(с. 204) Август, 15.

Ленин читает письмо директора петроградского Естественнонаучного института им. П. Ф. Лесгафта Н. А. Морозова от 11 августа 1921 г. с просьбой ускорить издание его книги «Христос и его время», просмотренной и принятой Петроградским отделением Госиздата. В письме Морозов сообщал, что посылает Ленину четвертый том «Известий Института им. П. Ф. Лесгафта» и свою вторую книжку «Звездных песен» (с дарственной надписью), и предлагал свой проект реформы русской орфографии (замены точки пятиконечной звездой, упразднения заглавных букв и т.д.)

Ленин пишет на конверте письма Морозова распоряжение секретарю Фотиевой ответить Морозову, что Ленин болен и из-за болезни встретиться с ним не может, но письмо его прочитал и попросит А.В. Луначарского повидаться с ним.

(Ленин ПСС, т. 53, с. 121; Литературное наследство. Т.80. М., 1971, с. 280-281; Б-ка Ленина в Кремле. М., 1961, с.500.)

(с. 216) Август, не ранее 18.

Ленин беседует с И. А. Теодоровичем о рукописи книги Н. А. Морозова «Христос и его время».

Ленин читает письмо Морозова с утверждением о том, что его книга атеистическая, с просьбой дать указания Госиздату спешно ее печатать и сообщением о приложении отзыва А. В. Луначарского.

(ЦПА ИМЛ, ф.5, оп.1, д. 1213)

(с. 217) Август, 19.

Ленин получает положительный отзыв наркома просвещения А. В. Луначарского от 12 августа 1921 г. на рукопись книги Н. А. Морозова «Христос и его время», пишет записку секретарю Л. А. Фотиевой с просьбой найти другой отзыв на эту книгу (написанный, возможно, замнаркомом просвещения М. Н. Покровским) и прислать оба отзыва вместе.

(Ленин, ПСС, т.53, с.130; Лит. наследство. Т.80, М.1971, с.310.)

«Луначарский — Ленину,

13.IV.1921 г. Тов. Ленину.

Мною получен за подписью тов. Горбунова Ваш запрос относительно книги Морозова „Христос“. Я с удовольствием поручу ответственной редакционной коллегии узнать, что это за книга. Лично я с книгой знаком. Это совершенно сумасбродная вещь, доказывающая на основании нелепой выкладки, к какому числу могут быть отнесены затмения Солнца и Луны, указанные в евангелии, как сопровождающие распятие Христа, происшедшее, по евангелию, в пятницу, что, Христос жил не в первом веке, а в пятом, отрицающая на этом основании в качестве мифов таких лиц, как Цезаря, который почему-то оказывается Юлианом-Отступником, как Августа, и т.д., заподозрившая фальсификацию сочинений Цицерона, Горация и т. д., как относящихся на самом деле к средним векам и т.д. и т. п.

Я очень люблю и уважаю Морозова, но книга эта до того курьезная, что издание ее несомненно принесет известный ущерб имени автора и государственному издательству.

Если серьезная наука с большим сомнением отнеслась к выкладке Морозова относительно Апокалипсиса, то книга „Христос“ является уже окончательным абсурдом на почве той же научной односторонности.

Если этот мой отзыв не кажется Вам достаточно компетентным, то я с удовольствием передам книгу на рассмотрение специалистам.

Нарком А. Луначарский»

Однако вскоре, после встречи с Морозовым, во время которой был сделан подробный научный доклад, Луначарский кардинально изменил свое мнение о книге и уже 12 августа 1921 г. обратился к Ленину с совершенно противоположным отзывом:

«Луначарский — Ленину. 13 августа 1921 г.

В Госиздат с копией Управлению делами Совнаркома.

Хотя я и не смог ознакомиться с самой рукописью большого труда тов. Морозова „Христос“ и его время, но после устного доклада автора о ее содержании с демонстрацией некоторых таблиц нахожу чрезвычайно желательным и даже необходимым всемерно ускорить выпуск этой книги в свет.

Так как труд велик (три тома, пятьдесят листов в общем), и мы все еще не вышли из острого бумажного кризиса, я предложил бы Петербургскому отделению Госиздата, во избежание задержки выхода в свет этой книги, лучше сократить количество экземпляров, хотя бы в количестве 4000.

Нарком по просвещению Луначарский».

(Из кн.: А. Т. Фоменко. Критика традиционной хронологии античности и средневековья. М., 1993, с. 27.)

1.

Москва, проездом, 11 авг. 1921

Глубокоуважаемый и дорогой Владимир Ильич,

проездом через Москву, из Петрограда в Рыбинск, хочу передать Вам новый том Известий Института им. Лесгафта для ознакомления с его деятельностью (первые три тома, вышедшие под моей редакцией, я Вам посылал в прошлый проезд), и кроме того, посылаю вторую книжку моих «Звездных песен» ...

С сердечным пожеланием провести Россию через этот бурный и грозный период к лучшему будущему.

Николай Морозов.

(В сб.: Н. А. Морозов — ученый-энциклопедист М.: Наука, 1982, с. 26.)

2.

Дорогой и глубокоуважаемый Владимир Ильич,

... Моя книга ни в какой мере не «богоискательская», а совершенно определенно атеистическая в научном смысле этого слова.

Ее основа — колебание всех ветхозаветных и новозаветных религиозных сообщений, основанное на определении времени затих событий астрономическим способом, причем оказывается полное несогласие хронологии и естественное объяснение всякой мистики.

... С сердечным пожеланием успеха в Вашей тяжелой государственной работе.

Ваш Николай Морозов.

Москва, 18 авг. 1921 г.

(Там же, с. 50.)

Дорогой Николай Александрович!

О разрешении выезда в Мологу М. Т. Смирнову[426] я дал сегодня распоряжение. Н. А. де-Роберти[427] в настоящее время освободить не можем, дело о нем мною было рассмотрено после Вашего о нем письма. Почему то посланная мною Вам записка, видимо, не дошла к Вам. Условия его заключения относительно не тяжелы, и он не лишен права пользоваться помощью и свиданиями, чем его положение можно облегчить.

Наши противники не отказались от всяких заговоров, наоборот, сейчас желают воспользоваться тяжелым положением республики и усиливают свою активность, а потому и мы должны быть на чеку и многих должны изолировать.

Я твердо убежден, что Советской России удастся преодолеть все трудности и дождаться крушения мирового капитализма. Об этом мне хотелось бы в связи с Вашим письмом поговорить лично, но к сожалению я слишком перегружен работой.

Я готов оказать всякое содействие по вопросу о напечатании Вашей работы[428] — напишите мне только, что именно я должен сделать, какие трудности устранить и с кем по этому поводу вопросу переговорить.

Я рад буду очень, если чем-либо смогу быть Вам полезным.

Всего лучшего. Ф. Дзержинский

14 VIII (1921 г.)

(Архив АН СССР, ф.553, оп.4, ед.хр.546.)

1. Труды Н. А. Морозова.

Шлиссельбуржец Н. А. Морозов выезжает в свое имение Ярославской губ. для окончания третьей части задуманного им цикла книг, в которых на основании точных данных науки он рассеивает еще сохранившиеся остатки религиозного дурмана.

Первая книга Н. А. Морозова «Христос — Небесные вехи земной истории человечества» — выходит через несколько дней.

Вторая книга «Христос — Во мгле минувшего при свете звезд» — уже закончена к печати.

Третью книгу «Христос — Подземные силы и волшебные сказки мессианства» — Морозов закончит в своем имении.

Красная газета (Ленинград), Вечерний выпуск, 8 октября 1924 г. № 229, стр. 3

2. Николай Морозов. — «Христос». Книга первая.Небесные вехи земной истории человечества, 1924. Стр. XVI + 545.

Интереснейшая книга, которая несомненно вызовет огромную полемику и долго будет занимать внимание ученого мира. В ней столько парадоксального, она захватывает такую широкую область вопросов, что сразу, при первом прочтении, трудно даже прийти в себя и всесторонне оценить ее содержание. Сейчас мы ограничимся самыми беглыми замечаниями, так как уверены, что об этой книге придется говорить еще не раз.

Известны прежние работы. Н. Морозова в этой области: «Откровение в грозе и буре» и «Пророки». В «Христе» он расширяет область своего исследования, включив сюда основные итоги своих предыдущих изысканий, как составную часть. Всего «Христос» должен состоять из 7 томов. Перед нами сейчас только первый том, намечающий общий план работы и дающий в сжатом виде итоги, к которым пришел автор в результате своего исследования.

В отличие от других критиков библейской истории Николай Морозов признает историческое существование личности, давшей начало легенде о Христе. Прототипом Христа он считает известного христианского «святого» Василия Великого, а в окружавшей его плеяде ученых и астрологов того времени старается найти мифических апостолов. Равным образом он устанавливает (верно или неверно — это другой вопрос) исторических авторов четырех Евангелий, подобно тому, как он уже раньше установил автора Апокалипсиса. По мнению Морозова Евангелия написаны в VIII-IX веках нашей эры, которую, кстати, Морозов называет не христианской, а александрийской.

Но критика Морозова далеко выходит за пределы церковной и евангельской истории. Придя к тому выводу, что действительный, по его мнению, Христос-Василий Великий был подвергнут «столбованию», а не распятию, 21 марта 368 года нашей эры (после чего прожил еще 11 лет), он передвигает всю историю древнего мира примерно на 3-4 века ближе к нашей эпохе. В связи с этим он подвергает решительной критике всю ту историю древнего мира и средневековья, которая принята до сих пор. Излагать подробно его выводы в этой области мы сейчас не станем.

Укажем только на его основной вывод, который сводится к тому, что весь средиземноморский мир составлял в древности, и даже в начале средних веков, одно целое — некую латино-эллино-сирийско-египетскую империю, что, таким образом, римские и византийские императоры, иудейские и израильские цари и египетские фараоны были теми же самыми лицами, что они только назывались разно в отдельных странах, но это излагаемая в иероглифических надписях, в библии и у древних писателей история говорит об одном и том же, об одних и тех же лицах и событиях, но только с местной точки зрения.

Н. Морозов сам понимает всю неожиданность и парадоксальность своих выводов. Несомненно они вызовут ожесточенную полемику, и надо думать, что в этой полемике очень и очень многие заключения, к которым пришел Н. Морозов, сильно пострадают.

Во всяком случае следует отметить, что тот метод, которым пользуется автор, а именно, с одной стороны, метод астрономический, а, с другой стороны, рационалистический, оперирующий путем дедуктивных выводов от логики и здравого смысла, не представляется особенно убедительным в историческом исследовании.

Но как бы там не было, книга, повторяю, замечательная по широте вопросов, которые она затрагивает, по оригинальности подхода к ним и по новаторству исследования. Можно не соглашаться с некоторыми выводами Н. Морозова, но прельщают свежесть его ума, разносторонность его идейных интересов и та смелость, с которой он подходит к рассмотрению, казалось бы, незыблемо установленных прежнею наукой положений.

С нетерпением будем ждать выхода следующих частей этого выдающегося исследования.

Ю. Стеклов.

Известия, 21 октября 1924 г. № 241 (2276), стр. 7.

Раздел «Критика и библиография».

[Ю.М. Стеклов (Нахамкес) (1873 — 1941) российский революционный деятель, публицист. С 1917 года редактор «Известий» и других изданий. Член ВЦИК, член ЦИК СССР.]

3. Н. А. МОРОЗОВ И ЕГО ПАРАДОКСЫ.

Шлиссельбуржец Н. А. Морозов, автор «Откровения в грозе и буре» и «Пророков», выпустил в Лениздате первую книгу (а их всего 7) «Небесных вех земной истории человечества», посвященную Христу.

Новый труд Н. А. Морозова при всей его парадоксальности, несомненно, вызовет огромный интерес не только в широких кругах читательской общественности, но и среди астрономов, историков, теологов.

Н. А. Морозов оперирует одновременно двумя методами: рационалистическим и астрономическим.

Прежде всего он не отвергает историческое существование личности, от которой пошла легенда о Христе. Личность такая, несомненно существовала, — говорит Н. А. Морозов, — Прообраз ее — Василий Великий, довольно известный христианский «святой». Сравнивая жизнеописание Василия Великого («Великого царя») по житиям святых, Н. А. Морозов устанавливает полный параллелизм биографии этого «святого» с жизнью Христа. По мнению Н. А. Морозова «Великий царь» Четьи Миней есть, действительно, историческое зерно евангельского мифа о спасителе. На эту мысль Н. А. Морозова натолкнули астрономические соображения в связи с рассказом в евангелии Луки, совпадающим с Матвеем и Марком, где говорится, что, когда Христа вели на лобное место, вдруг «сделалось затмение по всей земле до девятого часа». Когда же произошло это затмение?

Работы Н. А. Морозова привели только к одной дате: казнь евангельского «спасителя» могла быть 20 марта 368 года, а «Воскресение» было перед рассветом 22 марта 368 года. На это указывает таблица всех лунных затмений того времени.

Установив время совершения казни над евангельским «спасителем», Н. А. Морозов и приходит к выводу, что так как именно в этот день был «столбован» за врачевание больных и учение звездочтению в Понте наместником императора Валента (понтийским Пилатом) Василий Великий для предотвращения предсказанного им лунного затмения 21 марта 368 года, — то личности Василия Великого и Христа всецело совпадают. Василий Великий одиноко прожил после столбования еще 11 лет, что дает повод утверждать Н. А. Морозову, что Христос жил после казни еще 11 лет.

Произошло это потому, что когда предсказание Василия Великого о лунном затмении все же исполнилось, он был спешно снят со столба в беспамятстве и потом очнулся (Евангелия, жития святых и астрономическое вычисление Н. А. Морозова по данным Евангелия).

Н. А. Морозова не смущает легенда о распятии Иисуса на кресте. Это, по его мнению, ошибки переводчиков. Греческие тексты всюду упоминают «Ставрос», что обозначает не крест, а кол. А Василий Великий именно и был столбован. Само имя Иисус Христос также не должно смущать. Ведь в древности еще не было небесных патронов, все имена были тогда национальными прозвищами, имевшими смысл. И тогда выходит следующее: Христос по-гречески значит «посвященный и помазанник», так как посвящение сопровождалось помазанием головы благовонным маслом. Значит Василий Великий, как посвященный по греческому ритуалу, имел, несомненно, звание Христа.

Слово Иисус по-еврейски значит «спасатель», «врач» и такими одинаково описываются и «царь иудейский» и «Василий Великий». Значит и Василий Великий имел право называться по-еврейски Иисусом (т.е. целителем, спасателем, а отсюда и спасителем).

Н. А. Морозов в своей книге устанавливает путем остроумных исторических сопоставлений авторов Евангелий точно так же, как в свое время он пришел к выводу, что первообразом Апокалипсиса Иоанна Богослова был Иоанн Златоуст. Морозов считает, что Евангелия написаны в VIII-IX веках нашей эры. Автором Евангелия Луки и первой части апостольских деяний является Лука Элладский. Вероятный автор Евангелия Марка — Марк Афинский, автор Евангелия Иоанна — Иоанн Дамасский. Возможный автор Евангелия Матвея — Феодор Студит.

Н. А. Морозов доказывает, что сдвиг «Рождества христова» на 333 года вперед к году рождества «Василия Великого» передвигает и Александра Македонского и всех его преемников тоже на 333 года вперед, и при этом оказывается, что Александр Македонский строил свою Александрию как раз около первого года нашей эры. Значит «наша эра» должна вместо христианской назваться александрийской эрой.

Этот сдвиг на 333 года, этот удар по хронологии, приводит Н. А. Морозова к построению теории происхождения современной «истории древнего мира».

Вот эта теория.

Латино-эллино-сирийско-египетские властелины короновались четырьмя коронами. При каждом короновании они получали особое официальное прозвище на языке этой страны.

Таким образом, у всех тех, кто единолично царствовал во всей тетрархии, было 4 имени. Когда в каждом из этих четырех, соединенных династически, королевств развилась своя национальная письменность, были написаны 4 истории одной и той же империи, но властелины ее вошли под местными официальными прозвищами, и сами истории были написаны с местных точек зрения, то есть перспективно.

Потом греки, как любознательные мореходы по средиземному морю, привезли к себе книги италийского, сирийского и египетского вариантов и перевели их в средние века на свой язык, оставив непереведенными собственные имена действующих лиц и даже имена упоминаемых городов и местностей, которые тоже на разных языках имеют разные прозвища.

Благодаря этому, а также и местному перспективному колориту каждого варианта, он был принят за отдельную историю и отнесен к отдельному временив

Недаром еще старик Иловайский писал:

— История мидян — темна и непонятна...

К этому выводу, видимо, в конечном счете, приходит и почтенный Н. А. Морозов.

ЭЛЬ (Псевдоним)

Красная газета. Вечерний выпуск (Ленинград), 28 октября 1924 г. № 246.

В беседе с нашим сотрудником Н. А. Морозов поделился мыслями о своей нашумевшей книге и о содержании подготовляемых им к печати следующих шести книг на ту же тему, как продолжение первой.

— В бытность мою, после народовольческого дела в Алексеевской равелине, меня долго морили запретом чтения всяких книг, и только впоследствии разрешили читать Библию и Жития святых. Многие места этих книг были явно астрономического характера и я почувствовал, что могу вычислить их время по указанным там сочетаниям планет, по затмениям, кометам и т.д. Долго я не мог этого сделать, вследствие отсутствия карандаша и бумаги. Только спустя 15 лет я сделал первые вычисления для Апокалипсиса и определил его время 395-м годом нашей эры. Я нашел, что Апокалипсис принадлежит перу Иоанна Златоуста, который и оказался младшим учеником воображаемого Иисуса...

Во время моих последних работ я отлично сознавал, что все те, которые много потрудились над этой областью с обычных точек зрения и написали по этому поводу труды, не согласятся со мною. Старая гвардия не сдается. Она умирает на своем посту, хотя для беспристрастного наблюдателя было ясно, что позиции ее незащитимы. Но я убежден, что победа будет в конце концов на моей стороне.

Если 1-й том «Христа», где я ставлю небесные вехи земной истории и новой хронологии, еще не убедит многих, то во 2-м томе я привлекаю сюда подземные силы. Я устанавливаю, что Моисеево законодательство было дано на Везувии, в момент одного из сильнейших его извержений, что евангельский Христос тождествен с Иисусом Навином, Аарон тождествен с Арием, а Моисей списан главным образом с Диоклектиана-Богопризнанного, что Западно-Римская империя была арианского, т.е. Ааронова или иудейского вероисповедания, вплоть до Теодориха Готского, который впервые ввел там апокалиптическое христианство средних веков.

В остальных подготовленных мною к печати 6-и книгах под тем же названием «Христос» будет доказано единство библейского Иеговы с классическим Юпитером-Громовержцем, а евангельского Христа — с индийским Кришной, но, главным образом, будут пересмотрены с астрономической, геофизической, экономической и марксистской (культурно-материальной) точек зрения египетская, ассирийская, греческая и римская древние истории, где будет мною доказано, что все события, о которых мы обычно читаем, происходили много позднее, чем нам указывают историки древности.

Красная газета (Ленинград), 11 ноября 1924 г. № 257 (стр.5)

(По поводу книги Н. А. Морозова «Христос», Ленинград, 1924.)

После долгого перерыва, вызванного войной и революцией, Н. А. Морозов вновь ошеломил публику совершенно неожиданными открытиями, сделанными им при помощи астрономического метода. Уже первое его выступление, в 1907 году, с книгой «Откровение в грозе и буре», было достаточно сенсационным. Применив к символике новозаветного Откровения Иоанна метод астрономического толкования, Морозов в первой своей книге вычислил, что Откровение Иоанна было написано не в I веке нашей эры, как принято думать в науке, а 30-го сентября 395 года, и что автором его был известный церковный деятель и писатель IV века Иоанн Златоуст. Это открытие дало Морозову повод заподозрить подлинность всей церковной литературы II—IV веков, наполненной цитатами из Откровения, и окрылило его надеждами на новые, не менее неожиданные, открытия. Через 7 лет, в 1914 году, эти новые открытия появились во второй книге Морозова «Пророки». Тут опять-таки при помощи астрономического метода истолкования Морозов доказывал, что книги библейских пророков Иезекииля, Захарии и Иеремии относятся к V веку нашей эры, а книга Даниила — к еще более позднему времени, примерно, к 980 г. нашей эры; таким же поздним произведением, по мнению Морозова, является и книга пророка Исайи, для которой он, однако, не указывает более или менее точной даты. Отсюда для Морозова было ясно, что не автор Откровения Иоанна заимствовал у пророков, а пророки заимствовали у автора Откровения, и приходил, правда, с другого конца, к тому же взгляду, которого держатся ортодоксальные (т.е. православные и католические) богословы, именно, что изречения пророков имеют в виду Христа. Но перенесение пророков в V—X века христианской эры заставило Морозова пересмотреть некоторые общепринятые взгляды на древнюю историю. Раз пророческие книги оказались произведениями христианских писателей, то возникал вопрос, как же быть с евреями. И Морозов — уже не на основании астрономического метода, а на основании собственных догадок и умозаключений, — объявил, что никакого еврейского народа не было, а была лишь религиозная секта иудаистов, основанная во II веке неким Иудой-учителем, которого Морозов отожествляет с знаменитым раввином второй половины II века, Иудой Ханаси, и которому приписывает составление Мишны. После таких неожиданных открытий Морозов в заключительных главах «Пророков» уже подвергает сомнению вообще всю древнюю историю, а также древность и подлинность ее памятников, и ставит на очередь проверку астрономическим методом взглядов, установившихся в науке об истории древнего мира вообще и древнего Востока в частности.

«Откровение в грозе и буре» произвело сенсацию в широкой публике, раскупавшей книгу и ломившейся на публичные лекции автора книги. Но увлечение остыло после того как с самых разнообразных сторон, библеистов, византинистов и астрономов, в России и в Германии, выводы Морозова были разбиты и даже высмеяны, как дилетантское фантазерство, обнаруживающее при этом крайне легкое отношение к вопросам лингвистики и даже просто грамматики и лексики греческого языка. «Пророки» уже не произвели шума и прошли мало замеченными. Но вот теперь вновь Морозов выступает со своим методом и со своими открытиями и выступает не с какой-либо мелочью, а с грандиозными перспективами, — и по масштабу и по содержанию. Перед нами «Христос», первая книга целой серии из семи томов, уже готовой к печати; в ней Морозов обещает дать, на основании астрономического метода, новую хронологию истории древнего Востока, классической древности, христианской истории, сирийского Востока, Индии и Тибета. Вкратце он резюмирует свои выводы уже в первой книге и озаглавливает их так: «Нечто невероятное в наших современных представлениях о древней истории»...

Действительно, нечто невероятное! Судите, читатель, сами. Никакой древней истории не было; в I веке нашей эры средиземноморская область переживала еще конец каменного века, и первым политическим образованием была в конце III века латино-эллино-сирийско-египетская империя. То, что мы принимаем за античную литературу, есть подделка, продукт литературного творчества эпохи возрождения; клинообразные надписи относятся к арабской эпохе, иероглифические — к первым векам нашей эры; евреи — не нация, а интеллигенция из Иберии (Испании), распространившаяся по всему южному берегу Средиземного моря вплоть до Месопотамии, а в среднюю и восточную Европу попавшая вследствие преследований инквизиции. Доказывается это, помимо прежних выкладок, еще новыми астрономическими выкладками, на основании которых выходит, что евангельский Иисус — это церковный деятель IV века Василий Великий, «столбованный» 20 марта 368 года; отсюда и Евангелия — произведения V и следующих веков нашей эры. Не ограничиваясь астрономией, Морозов переходит и к другим способам доказательства: сопоставляя родословные египетского фараона Рамсеса II с евангельскими родословными Христа и списки царей израильских, римских диктаторов и императоров с обозначением продолжительности их правлений, он приходит к выводу, что перед нами в сущности лишь несколько вариантов одного и того-же ряда римских императоров, начиная от Аврелиана (270 г. по Р. Х.), разнящихся только по именам; наконец, он утверждает, что от греческих и римских классиков не осталось рукописей, а есть только печатные издания. Вся загадка разрешается очень просто: латино-эллино-сирийско-египетские императоры при вступлении на престол короновались четырьмя коронами, по числу главных частей своего царства, и принимали в каждой стране местное официальное прозвище, которым их и называли в местных хрониках; таким образом, римские историки, библейские исторические книги и летописи египетских царей дают одну и ту же историю, ту же самую, что и греческие хронисты, и лишь по недоразумению современные ученые приняли все это за четыре разных истории. Отсюда, — вся всемирная история принимает совершенно новый и, с точки зрения Морозова, «закономерный и последовательный» вид. Отпадает странное деление на время до Р. Х. и после Р. Х.; есть только одна эра, которую мы называем христианской, а Морозов — александрийской (от основания Александрии, имевшего место, по хронологии Морозова, в I веке нашей эры). Нет пестроты народов, языков, царств и культур; все едино; все начинается в I веке (как всякий математический ряд с единицы?), происходит в одном месте и развивается единым процессом. На все эпохи доисторической культуры кладется по веку: I век — каменный век, II век — бронзовый век, III век — железный век и начало л.-э.-с.-е. империи. IV век — первый расцвет письменности, «столбование Иисуса-Василия», появление Откровения, начало христианства и т. д. С V века историки несколько успокаиваются — начинают мелькать факты, к которым привыкла историческая наука; но и тут есть большие исправления; V век — начало библейской пророческой литературы; Прокопий Кессарийский — вероятный автор библейской книги «Цари»... В XIV веке возникновение так называемой классической поэзии, философии и драмы, и также «древней истории» и «древней науки». В XX веке (есть и XXI век...) мы читаем торжество марксизма и падение средневековой теологии; из скромности Морозов умолчал о перевороте в исторической науке вследствие торжества астрономического метода...

Если бы все перечисленные открытия были сделаны каким-либо досужим человеком, который пофантазировал на тему: «а что было бы, если бы»... то, конечно, публика не набрасывалась бы на них, как на некое «откровение». Но, к сожалению, новое «откровение» авторизовано именем Морозова, революционера, поэта, ученого химика и знающего астронома. И потому пройти мимо этого нельзя. Надо разобраться. Надо дать публике ответ со стороны исторической науки, ответ по существу, который сделал бы положение ясным. Ибо теперь вопрос идет не об одном Откровении Иоанна — ведь в конце концов от того, что оно написано было якобы в 395 г. еще ничего не меняется, у нас есть десятки апокрифических произведений, и в том числе апокалипсисов, и из IV, и из V, и даже из более поздних эпох. Теперь вопрос идет о нескольких огромных областях археологической и исторической науки, над которыми трудился целый ряд поколений ученых, сделавших целый ряд необыкновенных открытий; этим областям науки посвящают сейчас свои силы тысячи ученых, работающих в университетах и специальных институтах всего мира. Результаты их научной работы являются достоянием всего мира, современного культурного общества, преподаются в школах, вошли в плоть и кровь современного научного миросозерцания. Но... пришел Морозов, и, как некий маг и волшебник, сделал несколько астрономических выкладок и объявил: пустяками занимались, коллеги, все это одно недоразумение, вы гонялись за тенями. Увы, сомненья нет, кто-то действительно гоняется за тенями; кто же, однако: историки, археологи, лигвисты или — Морозов?

В небольшой статье, конечно, нет возможности разобрать все вопросы и разъяснить все недоразумения, щедрою рукою рассыпанные Морозовым в его новой книге. Да это и не нужно для нашей задачи. Важно разъяснить самое главное — вопрос об астрономическом методе и его применении к историко-литературным исследованиям, имеющий общее значение, ибо все и началось с этого метода: не окажись, по Морозову, Откровение и Иисус в IV веке, не возникли бы и вес прочие вопросы. А затем надо, хотя бы вкратце, остановиться на других методах работы Морозова, так как астрономия дает ему лишь несколько хронологических дат, все же прочее загоняется в круг этих дат уже не астрономией, а другими, менее точными способами. Если выдержат проверку астрономический и другие методы Морозова, то можно говорить о его выводах по существу; если нет — то и остальные 6 томов «Христа» столь же мало поколеблют здание исторической науки, как и первый.

Астрономический метод, конечно, имеет то огромное преимущество, что он может давать совершенно точные данные. Но точность его отнюдь не абсолютная, а обусловленная, и применимость его ограниченная. Бесспорно, когда дается совершенно определенная астрономическая задача, исходящая из определенных данных, решение ее будет совершенно определенным и точным. Так, когда Морозов давал своим пулковским коллегам задачу: определите, в каком году нашей эры 30-го сентября Юпитер был в Стрельце и одновременно Сатурн в Скорпионе, — то и пулковские астрономы, и всякие другие астрономы, и даже любой хороший студент, прошедший курс астрономии, дадут только один ответ: в 395 г. Тут все точно, иного решения быть не может. Дело не в этом, а дело в условиях задачи. Верно ли она составлена? Ибо, если в ней изменится хотя бы один элемент, то и решение получится совсем другое.

При применении астрономического метода в исторической науке самое главное затруднение заключается именно в постановке задачи. Нам почти всегда приходится иметь дело не с прямыми астрономическими указаниями, а со сбивчивыми и нелепыми сообщениями древних памятников. Тут могут быть три категории случаев. Первая, наиболее редкая, но зато всегда плодотворная — тогда, когда текст не оставляет никаких сомнений в смысле астрономического содержания. Астрономический метод в таких случаях оказывает исторической науке неоценимые услуги: достаточно указать хотя бы на такие факты, что данные египетских документов из эпохи Нового Царства о появлениях Сириуса и новолуниях дали возможность установить с некоторой точностью хронологию этой эпохи и внести ясность в вопросы о хронологии египетской истории вообще и о древности египетской культуры, и что на основании астрономических данных, имеющихся в текстах эпохи древнего вавилонского царства, удалось установить точную дату начала первой вавилонской династии. Вторая категория случаев имеет дело также с чисто астрономическими текстами, но неясными по своему содержанию или терминам. Например, есть целый ряд текстов, где имеются пропуски — нет или даты, или утрачена часть текста в описании явления, или неясно, идет ли дело о наблюдении, или, как особенно часто бывает в астрологических вавилонских текстах, говорится лишь об астрологических примерах. К той же категории текстов относятся и такие, где встречаются неясные, двусмысленные термины: например, в вавилонских текстах звездного Мардука называется обычно Юпитер, но в некоторых случаях это наименование присваивается и Меркурию, Нергаль и Ниниб означают то Марса, то Сатурна. В некоторых текстах можно с безошибочностью определить, какая планета разумеется под этими переменчивыми названиями; в других возможно истолкование в любом смысле. Такого рода тексты уже не могут быть твердыми опорными пунктами, так как при различном их истолковании получатся совершенно различные результаты; точный результат.может получиться лишь в том случае, если при помощи целого ряда кропотливых вспомогательных исследований удается установить правильное истолкование данного текста. Третья категория текстов — самая опасная. Это — такого рода тексты, астрономическое содержание которых сомнительно, в которых астрономические явления не названы, как таковые, но имеются символы, которым может быть дано астрономическое истолкование. Так как намерения и мысли автора, скрывшего их за символами, нам остаются обычно неизвестными, то мы можем, конечно, предлагать и астрономическое толкование, но лишь как одну из возможных гипотез, не устраняющую возможности и всяких других гипотез. Кроме того, и самое астрономическое толкование в таких случаях может быть разнообразным. Астрономическая и астрологическая символика вовсе не является чем-либо совершенно твердым и неизменным для всех времен и для разных авторов. Возьмем хотя бы цвета планет: в восточной символике одной и той же планете присваивают различные цвета, напр. Юпитеру — то желтый, то белый, Меркурию — то голубой, то черный, то белый, Луне — то белый, то зеленый; лишь Марсу неизменно присваивался красный и Венере — белый цвет. Почти все тексты, с которыми оперирует Морозов, относятся к этой третьей категории случаев: в Откровении он исходит из того, что кони 6 гл. являются символами планет; у пророка Иеремии — из того, что отросток миндального дерева есть символ кометы, в евангелиях из того, что «тьма» (skotos) во время распятия Иисуса означает затмение, и т.д. Совершенно очевидно, что во всех случаях подобного рода первый вопрос должен быть поставлен о самой возможности астрономического подхода, о том, оправдывается ли такой подход текстом и контекстом, а затем уже может быть поставлен вопрос о раскрытии астрономического содержания данного текста. При этом задача всегда будет аналогична неопределенному уравнению, и как в последнем при подстановке различных значений под неизвестные величины получится целый ряд возможных решений, так и при применении астрономического метода к неопределенным в астрономическом смысле текстам могут получиться самые разнообразные решения в зависимости от подстановки тех или иных астрономических значений под символические выражения данного текста.

Так как Морозов в своей книге вкратце повторяет содержание двух своих первых книг и базируется на их выводах, то разберем с точки зрения астрономического подхода все его главнейшие выводы, начиная с Откровения. При этом, надеемся, Морозов не станет претендовать, что в данном случае позволяет себе высказаться не астроном: ведь сам Морозов, не будучи археологом, палеографом, историком и лингвистом, нашел для себя возможным сделать целый ряд открытий в области археологии, палеографии, истории и лингвистики. Мы будем скромнее, никаких открытий делать не собираемся, а лишь обсудим вопрос с точки зрения возможности тех или иных астрономических или неастрономических решений.

Итак, Откровение. Первое основание Морозова — в 12-ой главе на небе является жена, облаченная солнцем, под ногами у нее луна, а на голове — венец из двенадцати звезд; она беременна и родит сына, которому предназначено пасти народы жезлом железным. Морозов считает единственно возможным астрономическое толкование: женщина — созвездие Девы, в ней находится солнце, именно в нижней части ног, около звездочки n., так как в это время было новолуние (на основании ст. 15-й главы XIV, где фигурирует «сын человеческий» с венцом на голове и с серпом в руке: серп — двурогая луна). Отсюда, по Морозову, такое положение могло быть в первые века нашей эры только 30 сентября. Возможен ли астрономический подход? Возможен, так как дело идет о небесном знамении, и некоторые небесные светила названы без всяких обиняков: солнце, луна, двенадцать звезд. Но далеко не все элементы 12-й главы таковы, чтобы астрономическое толкование их устраняло всякие вопросы. Может ли Дева быть символом беременной и рожающей женщины? Почему серп в руках «сына человеческого» гл. XIV должен означать двурогую луну и именно ту самую, о которой идет речь в XII главе? Чему соответствует венец из 12 звезд? Морозов думает, что здесь разумеются двенадцать более крупных из звезд созвездия Вероники, находящегося над Девой; но там нет особых двенадцати более крупных звезд, расположенных венцом, так как это созвездие является темным скоплением мелких звезд. Почему не истолковать это в качестве венца (кольца) 12 созвездий Зодиака, ибо вообще всегда в восточной терминологии под двенадцатью звездами разумеются двенадцать созвездий Зодиака? Но в этом случае символика перестанет соответствовать действительному небесному явлению, так как Дева сама является частью Зодиака. Далее, если Дева облечена солнцем, то почему оно должно было находиться у нижней части ног, а не у груди? Ведь одеяние не для ног, а для корпуса! Но тогда координаты будут другие, и отпадет 30 сентября. Наконец, какое отношение к небу имеет сын женщины? Морозов считает, что беременна она клочком тучи (!), а родившийся от нее — созвездие Геркулеса, освобождающееся в это время из-за туч. Но Дева — на горизонте, а Геркулес — на тропике Рака, и отделен от Девы большим созвездием Волопаса и Венцом; какая же тут может быть связь? Ведь «родиться» -значит, «выйти из тела»; но Геркулес никогда и никак не может выйти из Девы, и его появление из-за туч не может быть истолковано в смысле его рождения от Девы. Все эти недоуменные вопросы дают право сказать, что или астрономический подход не годится, или он сделан неправильно. Если астрономический подход не годится, то как истолковать 12-ю главу? Ее истолковывают, как изображение рождения Мессии по образцу мифов о рождении вавилонского бога Мардуха и греческого бога Аполлона. Мать Мардуха, небесная богиня, изображалась именно одетой в солнце, над ней луна и венец из семи звезд. Изображение матери Мессии воспроизводит с некоторыми видоизменениями фигуру вавилонской небесной богини. А борьба дракона против Мессии заимствована из греческого мифа об Аполлоне.

Но это мифологическое истолкование одно из возможных; поскольку автор 12-й главы говорит, что он видит появившееся на небе знамение (semeion), не исключена возможность астрономического истолкования. Нам, однако, кажется, что к нему надо подходить несколько иным способом, не таким упрощенным, какой применяет Морозов. Надо прежде всего принимать во внимание цель автора Откровения: на основании своих видений (галлюцинаций) и наблюдений над небом он старается доказать, что приблизилось время пришествия Мессии, и изобразить ход драмы последних дней старого мира. В 12-й главе он на основании наблюдений над небом хочет доказать, что Мессия уже родился. Тут он прибегает к астрологическому методу истолкования небесных явлений; но сущность астрологического метода заключается в разъяснении смысла взаимного расположения созвездий и планет. С этой точки зрения положение на небе должно быть редким, необычайным, соответствующим необычности предполагаемого события. Если подойти с такой стороны к толкованию образов гл. 12-й, то возможно, на наш взгляд, лишь наблюдение такого положения, когда в Деве (с натяжкой приходится принять здесь гипотезу Морозова) имеет место соединение солнца, луны и какой-то планеты на выходе, символизирующей рождающегося Мессию (вернее всего, планеты Юпитер). При таком положении Дева соответствует облику небесной богини-матери, а выход из нее Юпитера — рождению Мессии. Очевидно, что координаты, соответствующие такому положению, дадут иные даты, чем 30 сентября 395 года, так как в этот день, по вычислениям Морозова, Юпитер был не в Деве, а в Стрельце. Мы говорим — иные даты, так как решение может быть различно, в зависимости от того, какое положение в Деве мы примем для солнца, и в какой фазе будем считать луну. Так как на этот счет текст 12-й главы не дает прямых указаний, то возможны различные предположения, а, следовательно, и различные даты. Вычисление их мы предоставляем досужим астрономам. Само собой разумеется при этом, что вышеприведенное толкование начала гл. XII не исключает и других толкований астрономического характера, которые могут послужить основанием для других выкладок. В итоге очевидно, что чего-либо определенного, принудительного по своей очевидности, астрономические элементы XII главы дать не могут.

Второе основание Морозова связывается с первым. День, на основании XII главы, был 30 сентября; но какого года? Это Морозов определяет на основании астрономического толкования коней гл. VI. Конь белый — юпитер, всадник с луком на нем — созвездие Стрельца; конь бледный — Сатурн, Смерть, его всадник — созвездие Скорпиона; конь огненно-красный — Марс, всадник на нем с мечом — созвездие Персея; конь черный — Меркурий, всадник на нем с весами — созвездие Весов. По вычислениям Морозова, Юпитер и Сатурн были одновременно 30-го сентября один в Стрельце, другой в Скорпионе только в 395 году; в это же время Марс был в середине Овна, находящегося ниже Персея, а Меркурий в Весах. Возможен ли астрономический подход к VI главе? Тут мы уже не можем дать такого же определенного ответа, как по отношению к гл. XII. Нигде в VI главе не говорится, чтобы кони были небесными знамениями; по контексту видно, что агнец показывает автору Откровения книгу за семью печатями и снимает печати одну за другой; после снятия первых четырех печатей появляются по очереди четыре коня, из которых появление последних трех влечет за собою на земле различные бедствия, а снятие последних трех печатей сопровождается мировой катастрофой. У нас нет никаких принудительных мотивов считать эту символику шифром небесных наблюдений автора откровения; напротив, судя по тому, что автор говорит, будто он был в это время «в духе» (гл. IV, 2), т.-е. в состоянии религиозного экстаза, мы имеем право считать эту символику плодом бредовых фантазий разгоряченного христианского фанатика. Элементы бреда были даны, конечно, совокупностью, всех тех идей и образов, в которых вращалось раннее христианство, в том числе, и в первую очередь, совокупностью идей и образов библейских пророческих книг; и действительно, в IV-VI главах нет почти ни одного символа, который не имел бы себе параллелей в библии. Итак, астрономическое толкование здесь допустимо только, как подсобное, а не основное средство; оно может объяснить некоторые детали, и не столько небесной динамики, сколько небесной статики, прежде всего элементов небесной космографии в гл. IV.

Но допустим, что и в VI главе можно искать астрономических явлений. Тут на обязанности Морозова лежало доказать два положения: 1) кони символизируют планеты, а всадники — созвездия, в которых планеты (кроме Марса?) находятся; 2) что определенный цвет соответствует именно той самой планете, о которой думает Морозов. По первому вопросу была в свое время большая полемика, из которой Морозов не вышел победителем. Он ссылался па галльские монеты, приведенные в популярных изданиях Фламмариона и его английского переводчика Блэка; но в этих изданиях кони, изображенные на монетах, считаются символами солнца. В «Пророках» Морозов, считаясь с этим возражением, заявил, что он дает в книге несколько десятков рисунков из старых астрономических книг, которые якобы доказывают, что планеты символизировались конями. Но на этих рисунках, изображающих колесницы различных планет, только колесница Марса изображена с конями, а прочие планеты вместо коней имеют или других животных, или птиц, или даже людей. И в самом истолковании цвета коней возможны варианты. Белый конь, действительно, может быть Юпитером, но может быть и Венерой, цвет которой считался белым; черным мог быть не только Меркурий, но и Сатурн; так, между прочим, думает известный ориенталист Иеремиас, также считающий коней символами планет; и тот же ученый толкует цвет chloros четвертого коня в качестве желтого и считает четвертого коня Юпитером (первый конь, по его мнению, либо солнце, либо луна — ср. A.Jeremias, Babylonisches im Neuen Testament, 24—25). Наконец, почему делать для Марса исключение и считать его всадником не созвездие Зодиака, в котором он находился, а созвездие Персея, находящееся за пределами эклиптики? С точки зрения астрологии это вряд ли допустимо. Таким образом, астрономическое толкование коней стоит на очень шаткой основе. И мы вправе считать, что вполне сохраняет свою силу обычное толкование: кони — отзвук коней пророка Захарии, где они, как прямо сказано в тексте, изображают четыре ветра, обходящие землю; в Откровении кони символизируют бедствия, надвигающиеся со «всех четырех ветров небесных» — конь белый — с востока, откуда появляется солнце, судия и мститель; конь огненно-красный — с юга, где в 90-х годах (вероятная эпоха появления Откровения по современным научным данным) постоянно шла война; конь черный — с запада, со стороны ночи, откуда из Рима вышел знаменитый указ Домициана 92 года, вызвавший голод в Малой Азии; конь бледный — с севера, области зимы и смерти, стоит уже за пределами той реальности, свидетелем которой был автор Откровения, так как четвертый конь идет в сопровождении Смерти и Ада, двух мифических чудовищ гибели и разрушения.

Безусловно, и это толкование — одно из возможных. Мы не отрицаем наряду с ним возможности и астрономического подхода. Но — да разрешит и нам Морозов, как себе, некоторую резвость мысли — мы беремся доказать, оставаясь при этом на почве основных положений Морозова по отношению к XII и VI главе, что дата Откровения будет 98-й год до Р. Х., т.е. именно та эпоха, к которой относит эту книгу современная научная критика. Мы принимаем, что дело было, на основании XII главы, 30 сентября или в ближайшие дни, вообще осенью, в конце сентября — начале октября, и постараемся показать, что положение планет по VI главе было таково, что книга могла быть написана в 98-м году. При этом исходный пункт наш будет несколько иной, чем у Морозова. Морозов полагает, что в VI главе описано одновременное положение четырех планет в созвездиях; снятие печатей он толкует, как очищение соответствующих созвездий от покрывавших их облаков. Привлечение облаков и туч, что очень любит Морозов, есть прием совершенно субъективный и недопустимый с научной точки зрения. Здесь дело может стоять только таким образом: автор Откровения на основании своих наблюдений и выкладок предсказывает наступление и развитие мировой катастрофы и облекает свои предсказания в символическую форму раскрытия печатей книги судеб. В 98-м году, 30-го-сентября или несколько позже, он обнаружил Юпитера в Стрельце (см. — Морозов, Откровение в грозе и буре, таблица на стр. 142) и истолковал это, как знамение близкого пришествия Мессии — выходящего с луком и в венце, чтобы победить. Это было для апокалиптика первым просветом, снятием первой печати. Он хочет тогда добиться, чтобы небесная книга раскрыла ему свои дальнейшие тайны, хочет снять следующие печати. Он делает наблюдение над положением других планет и видит — огненно-красный Марс в Близнецах[429], но появление планеты войны и смерти в соединении с созвездием Близнецов издавна, по толкованию вавилонской астрологии, считалось предвестием каких-то надвигающихся бедствий (ср. Jastrow, Die Religion Babyloniens und Assiriens, II, 649—650). Вторая печать открылась, предвещая окончательное исчезновение мира с земли. Что же будет потом? Внимание автора Откровения, естественно, обращается к другому вестнику бедствий, Сатурну. Эта планета, по вавилонским представлениям — «заместитель солнца», считалась в астрологии также небесным судиею, носителем небесной правды (ср. Jastrow, op.cit., II, 681). Автор Откровения хочет снять печать с Сатурна; как астрономически образованный по тому времени человек, он умеет высчитывать на год вперед движения планет (ср. Bezold, Astronomie, Himraelschau und Astrallehre bei den Balyloniern, 6, и сл.), делает выкладки и обнаруживает, что скоро (в 99 г. нашей эры) Сатурн вступает в созвездие Весов, как черный конь[430], чтобы нарушить нормальный ход хозяйственной жизни, принести неурожай, голод и все связанные с этим бедствия. Третья печать снята; что скажет четвертая печать? Автор Откровения продолжает свои выкладки и видит, что вслед за этим (в 100—101 г. нашей эры) Сатурн будет уже в созвездии Скорпиона, как бледная смерть, чтобы принести конец жизни на земле (данные для Сатурна ср. Морозов, Откровение, табл. на стр. 139—140). Так снимается четвертая печать; бедствия, предвещаемые ее снятием, уже эсхатологического характера. Разгоряченной фантазии апокалиптика, пламенно жаждущего суда и конца, представляется, что вслед за вступлением Сатурна в созвездие Скорпиона получают свободу все силы ада: они выходят на землю и истребляют людей мечом, голодом, болезнями и дикими зверями. За разгулом смерти апокалиптику представляется уже неизбежным крушение вселенной. Астрология свое дело сделала; он отдается теперь во власть экстатики, и его разгоряченное воображение рисует ему одну за другою картины мировой катастрофы, развертывающиеся по мере того, как он в своем полубредовом состоянии «снимает» следующие печати. За снятием пятой печати звезды приходят в беспорядок; никогда не поднимающееся над горизонтом Патмоса созвездие Жертвенника вдруг восходит и обнаруживает свою тайну: под ним находятся души христиан, замученных за веру, требующие суда и воздаяния гонителям. За шестой печатью вселенная рушится: земля разрушается от землетрясения, солнце становится черным и перестает светить, звезды падают с неба, небо свертывается, как книжный свиток, и исчезает. А за седьмою печатью должно наступить торжество христиан... Небесные наблюдения осенью 98 года и астрономические выкладки движения Сатурна в следующие годы с их астрологическим толкованием апокалиптик соединил с бредовыми картинами предстоящего конца мира и скомпоновал в форму откровения, которое якобы дает ему агнец, открывая печати книги судеб мира, — и так получились IV-VI главы Откровения Иоанна...

Нам возразят, что это толкование субъективно и спорно; но мы и не выдаем его, в противоположность Морозову, за единое и истинное решение задачи. Мы хотим только показать, что, оставаясь на почве астрономического толкования и даже принимая основные положения Морозова, можно прийти к выводу, подтверждающему дату Откровеция, как ее устанавливает библейская критика[431]. Но при этом у нас есть два преимущества перед Морозовым. Первое заключается в том, что мы не прибегаем при толковании к помощи туч, облаков, ветра, грома, предполагаемого затмения, не прибегаем к искажению смысла текста путем произвольного перевода, но остаемся исключительно на почве астрономического и астрологического толкования, соответствующего уровню знаний и взглядам эпохи, и на почве имеющегося налицо текста, не допуская никаких произвольных переводов. А второе наше преимущество заключается в том, что при нашем толковании учтен основной характер Откровения, как предсказания, основанного на астрологии и экстатике, что совершенно не учитывается Морозовым. Вывод из всего этого, конечно, только один: в применении к Откровению астрономический метод не может быть точным, так как астрономические вычисления всегда будут основаны на субъективном толковании, и так как при желании всегда можно дать такое толкование, которое астрономически оправдает любую желаемую дату.

Так шатается первый краеугольный камень сооружения Морозова. Перейдем теперь к другому его важнейшему положению определению времени жизни Иисуса, отождествляемого им с Василием Великим. Пророков мы покуда минуем, так как в цепи умозаключений Морозова они тесно связаны с Откровением, и если падает морозовская дата Откровения, то падают и даты пророков; вопрос же о времени жизни Иисуса разрешается Морозовым вне связи с Откровением и пророками. Морозов основывается на рассказе Евангелий Марка, Матфея и Иоанна об обстоятельствах, сопровождавших казнь Иисуса; этот рассказ Морозов, в противоположность общепринятому взгляду, считает целиком достоверным, не исключая даже и некоторых чудес. Центр тяжести, по Морозову, лежит в известии, что во время казни Иисуса, от 6 до 9 часа, была тьма (skotos) по всей земле; эту тьму, по мнению Морозова, надо понимать, как затмение, и притом затмение лунное, так как в полнолуние, которое имело место во время казни Иисуса, солнечных затмений не бывает. Отсюда Морозов стал искать подходящего лунного затмения в течение первых веков нашей эры, и притом не ранее 21-го марта, так как христианская пасха не празднуется ранее 22-го марта. Такое затмение он и нашел 21-го марта 368 года; отсюда, время жизни Иисуса должно, по Морозову, относиться к IV веку нашей эры, а казнь его — к 20-му марта 368 года.

Прежде всего, поставим первый вопрос, — возможно ли астрономическое толкование вышеприведенного известия Евангелий. Дело идет, конечно, о значении слова skotos: можно ли в данном случае от явления заключать к причине? Третий евангелист это сделал и добавил, сравнительно с Марком и Матфеем, объяснение появившегося мрака именно затмением, но затмением солнца. Затмение солнца, конечно, исключается; Морозов прав, говоря, что тут перед нами объяснительная позднейшая вставка. Но возможно ли толкование в смысле лунного затмения? Возможно только в том случае, если казнь Иисуса происходила вечером; Морозов так и думает, и, полагая в простоте душевной, что раз на востоке день (в смысле счета дней недели и месяца) начинался с вечера, то и счет часов, тоже начинался с вечера, а именно, первый час соответствовал нашему 7-му часу вечера. Тогда время от 6 до 9 часов евангельского счета будет соответствовать, по нашему счету, времени от 12 до 3 час. ночи, когда лунное затмение могло быть ясно видимо. Но беда этого толкования заключаете в том, что оно совершенно произвольно искажает текст и основано на полном незнакомстве Морозова со счетом часов, принятым во всем древнем мире. Этот счет часов, установленный в Вавилонии и оттуда распространившийся по всему древнему миру (ср. Herodot., II, 109), заключался в том, что день, от восхода Солнца и до его захода, делился на двенадцать часов, причем первый час соответствовал, в среднем, 6-7 часу утра, колеблясь в зависимости от времени года. Для счета часов употреблялись солнечные часы, имевшие неподвижную шкалу в 12 часов, вследствие чего и час не всегда имел одну и ту же продолжительность, в зависимости от времени года. Сообразно с этим делением дня делили и ночь на 12 часов; но это деление не было повсеместным и обычным и чередовалось с другими способами, напр., с делением ночи на четыре стражи, т.е. по сменам караулов. Казнь Иисуса происходила утром; об этом совершенно единогласно говорят Евангелия. Он был отведен к Пилату на рассвете (proi); после краткого разбора дела Пилат передал Иисуса солдатам для исполнения приговора; распят Иисус был б третьем часу (Марк., 15, 25), т.е., в 9 часу утра; труп Иисуса был снят с креста после смерти, последовавшей, по обстоятельствам казни, слишком быстро (Марк., 15, 44), вечером (opsias — Марк., 15,42; Матф. 27, 57; ср. Лука, 23, 54: «день тот был пятница и наступала суббота»); отсюда «тьма» могла быть только от 6-го до 9-го часа дня, т.е. от 12 до 3-х часов дня по нашему счету. И, конечно, только такое внезапное наступление темноты среди яркого дня — от 12 до 3 час, — и могли разуметь евангелисты; их читатели только при таком изображении могли проникаться ужасом, на который рассчитан весь тенденциозный рассказ о тьме, землетрясении и разрыве храмовой завесы. При толковании Морозова, все действие, вопреки ясному тексту всех Евангелий, переносится на ночные часы, когда не могло быть ни толпы народа около креста, ни потрясающего впечатления чудесного наступления тьмы среди белого дня.

Таким образом, мы видим, что астрономическое толкование «тьмы» во время казни Иисуса базируется исключительно на обычных для Морозова приемах: читать не то, что есть в тексте, а то, что нужно для его предположения, и переделывать факты, если они противоречат гипотезе. С этим принципом «тем хуже для фактов» мы встречаемся уже в «Откровении»; там Морозов свое предположение о принадлежности Откровения Иоанну Златоусту доказывает, между прочим, тем, что Златоуст якобы был революционером и призывал антиохийцев разбивать императорские статуи, хотя речи Златоуста о статуях наоборот рисуют Златоуста верноподданным, бичевавшим антиохийцев за враждебные чувства к императору. Мы должны поверить заявлению Морозова, что эти речи поддельные, а недошедшие подлинные речи имели революционное содержание. Но в науке не принято верить, это — дело религии... Однако, к вере в новые, открываемые Морозовым факты он призывает нас и в вопросе об Иисусе. Он ищет его среди церковных деятелей IV века и находит в лице Василия Великого. Основания: 1) Василий Великий значит «великий царь», а Иисус был распят, как «царь богославных» — отсюда Василий совпадает с Иисусом (?); 2) житие Василия «во всем» совпадает с Евангелиями, кроме... того факта, что Василий был приговорен к смертной казни и неудачно «столбован» за предсказание лунного затмения. Казнь Иисуса за это преступление есть в евангелиях (но ведь Иисус по Евангелиям никакого затмения не предсказывал и не за это был распят; «царь иудейский» не значит «астроном-предсказатель?»), но этого нет в житии Василия; факт этот, по мнению Морозова, по каким-то причинам, опущен биографом Василия, но он, Морозов, после своих астрономических вычислений и сличения «жития» и евангелий считает своим полным правом внести «в жизнь четьи-минейского „великого царя“ лунное затмение 21-го марта 368 года и его результаты, описанные в евангелиях» (стр. 161; ср. стр. 147; 156—157). Морозов имеет право в любое литературное произведение вносить любые дополнения и объявлять, что он этим исправляет намеренные пропуски; но мы имеем полное право объявить такой способ исправления и дополнения литературных произведений и создание новых фактов плодом поэтической фантазии.

Теперь несколько слов о пророках. Определяя время их происхождения астрономическим путем, Морозов на основании выводов «Откровения в грозе и буре» уже наперед считает исключенной возможность появления их в дохристианскую эпоху и ищет их даты в период после начала христианской эры. Эта презумпция совершенно произвольна. Правильный научный метод требует, чтобы были взвешены все возможности, и только после совершенного исключения одной возможности исследователь имеет право испытать другую. В данном случае Морозов имел дело с бесспорным в науке положением, что пророческие книги еврейской библии были написаны в дохристианскую эпоху, что изречения пророков вовсе не имели в виду предсказания Христа, как стали толковать их богословы в первые времена христианства, но были связаны с событиями и идеями того времени, когда жили пророки. Поэтому при применении к пророкам астрономического метода Морозов должен был прежде всего проверить при его помощи датирование пророков дохристианской эпохой и только в случае неудачи строить новые предположения о сущности иудейства, как секты, а не нации, о датировании его первыми веками нашей эры и т.д. Не сделав этой предварительной работы и начав прямо с характеристики иудейства как явления, самое раннее, II века нашей эры, Морозов начал строить новое здание без фундамента.

Попробуем произвести эту проверку, конечно, в тех случаях, когда применим астрономический метод. Его надо исключить по отношению к Захариии и Иезекиилю. Захария в начале VI главы описывает свое видение, в котором ему «из ущелья среди медных (nechoscheth) гор» явились четыре колесницы, запряженные разномастными конями. Морозов считает колесницы символами планет: Марса, Меркурия, Юпитера и Луны («Пророки», стр. 158—159; по «Христу», стр. 255, вторая колесница не Меркурий, а Сатурн) и, поправляя в тексте, неизвестно на каком основании, вместо nechoscheth — nachasch, змей, определяет, что все эти четыре планеты были около созвездия Змеедержца. Далее дату «24 день 11-го месяца» он считает 24 января «по византийскому или еврейскому календарю» и для этого дня определяет астрономически дату — 466 г. по Р. Х. Не говоря уже о произвольном приравнивании 11-го месяца еврейского года к январю, текст Захарии не знает никаких оснований для астрономического толкования. В своем «литературном» переводе Морозов не только исправил nechoscheth на nachasch, но еще пропустил 4-5 стихов, где ангел дает Захарии объяснение видения: четыре колесницы, это — четыре ветра небесных (ruchoth haschammajim), обходящие землю... Иезекииль в I главе рассказывает свое видение, в котором, по мнению Морозова, фигурируют три планеты и Луна, и на основании их положения вычисляется дата 5 июня (почему июня?) 453 года. Текст Иезекииля сам по себе, однако, совершенно не дает данных для такого толкования и потому подвергается у Морозова своеобразной переделке, как видно из следующего сравнения:

Пропуски и добавления, сделанные Морозовым и обозначенные курсивом, сами говорят за себя; для характеристики перевода остается добавить только еще несколько отдельных примеров. Евр. 'arba'a panim le'echath (жен. род.! относится к chaja — существо — жен. рода) — четыре лица у каждого (существа) — Морозов переводит «к нему одному (но 'adam — человек — муж. рода!) шли (?) те четыре лика». Евр. le'echath lakhem — у каждого из них — переведено «у него одного (но должен бы быть муж. род!) таинственного». Евр. jisabbu, «не поворачивались», от sabab, Морозов перевел «не останавливались». Reglkkhem — двойств, число! — значит «ноги их», переведено «шествие». И так далее. В результате получился не новый литературный перевод, а новое литературное произведение. Но зачем же выдавать его за текст Иезекииля?

По отношению к Даниилу, Иеремии и 34 гл. Исайи возможно применить астрономическое толкование, хотя более или менее вероятно оно только по отношению к 34 гл. Исайи. Рука, которая пишет на стене (а не на небе) во время пира Валтасара (Даниил, гл. V), может быть истолкована и не в смысле кометы; но если даже мы примем это толкование, то и в дохристианскую эпоху найдутся даты, оправдывающие научные взгляды на время происхождения книги Даниила. По общепринятому в науке взгляду, книга Даниила в целом была написана в 165 — 164 г. до Р. Х., в эпоху маккавейского восстания, причем автор ее использовал некоторые литературные материалы, восходящие к последним годам эпохи плена. Если мы предположим, что рука есть символ кометы, то вышеуказанная дата оправдается привлечением кометы Галлея. По ее периодам она должна была появиться именно около середины 160-х годов и 540-х годов до Р. Х.; первое соответствует дате книги в целом, второе -времени происхождения легенды о пире Валтасара, под которым разумеется сын последнего вавилонского царя Набонеда, Бел-шарушур; последний, по-видимому, с 549 г. и почти вплоть до падения Вавилона в 537 г. правил за больного отца. Первое нападение персов на Вавилонию относится к 10 году Набонеда, т.е. около 545 г. (ср. Тураев, История Древнего Востока, II, 158-159); это нападение, в связи с появлением кометы в ближайшие годы после него, и могло послужить поводом к составлению апокалиптической легенды о пире Валтасара, так как иудеи, пламенно жаждавшие гибели Вавилона, несомненно, рассчитывали, что Кир теперь же двинется на столицу халдейского царства и положит ему конец. Автор книги Даниила использовал этот отрывок V века для своего откровения о предстоящей гибели Антиоха IV и торжестве верных.

Астрономическую зацепку для определения эпохи Иеремии Морозов находит в ст. 11—14 первой главы. Росток миндального дерева и кипящий котел (у Морозова почему-то «размахнувшаяся кочерга») являются, по Морозову, символами кометы; такое же толкование дает этим символам и Д. Святский («Галлеева комета в Библии и Талмуде»). Убедительным это толкование не может быть, так как нет речи, чтобы знамения были на небе; однако, и безусловно отвергать его возможность не приходится. Но два астронома, согласные в толковании, дают разные даты. Морозов, исходя из презумпции, что пророки позже Откровения, считает, что дело идет о появлении кометы Галлея в 451 г. по Р. Х.; Святский, напротив, считая книгу Иеремии произведением дохристианской эпохи, указывает ее дату по той же комете Галлея в 619 г. до Р. Х.; эта дата соответствует эпохе выступления Иеремии в качестве пророка, как она определяется научной критикой, а именно, между 616 и 629 годами до Р. Х. Астрономический метод в применении Святского подтверждает научную точку зрения. Далее идет Исайя. Книга пророческих изречений, носящая имя Исайи, является, с научной точки зрения, собранием изречений и речей различных пророков, причем лишь около 30% книги, преимущественно в первых 26 главах, принадлежит подлинному Исайи. 34 глава, на которой основывает свои расчеты Морозов, относится к группе 28 — 35 глав, которые по характеру своего содержания, стилю и намекам на исторические события считаются очень поздним отрывком апокалиптического содержания; время происхождения их, на основании 33 главы, относится обычно к моменту победы Маккавеев над Антиохом IV Епифаном, т.-е., примерно, к 162 г. до Р. Х. Меч Иогве на небесах (34 гл. 5 стих), несомненно, означает комету; Морозов ищет ее в первые века нашей эры и отождествляет ее с кометой 442 г. китайских летописей. Но, примерно, около 163 г., как мы видим, должна была явиться комета Галлея, которая и могла дать повод к написанию отрывка 28—35 гл. Исайи.

Мы не будем останавливаться на всех прочих пророках; приведенные примеры достаточно ясно характеризуют, с одной стороны, своеобразные методы перевода и толкования, практикуемые Морозовым, а, с другой стороны, возможность при помощи астрономического толкования оправдывать и общепринятые в науке даты. Чтобы покончить с астрономическим методом, мы позволим себе остановиться только еще да двух пунктах. В книге «Христос» Морозов приводит произвольно надерганные им из разных мест отрывки так нал. малых пророков, чтобы доказать, что и они все относятся к V-VII векам нашей эры. Почти везде он указывает и астрономические элементы; но в некоторых пророках, между прочим, в Иоиле, он астрономических зацепок не находит. Между тем, еще известный астроном Склапарелли в 1904 г. (Die Astronomie im Alten Testament, 45) совершенно правильно указал, что описываемое в III, 3 кн. Иоиля небесное знамение — кровь, огонь и столбы дыма — означает комету. Научное исследование пришло к общепризнанному выводу, что книга Иоиля появилась несколько позже 400 года до Р. Х.; но именно около 390 года должна была появиться комета Галлея. Таким образом, Морозов не заметил в книге Иоиля совершенно ясных астрономических данных, при этом вполне подтверждающих научные выводы. Второй пункт касается времени происхождения сочинений иудейского историка Иосифа Флавия. Полагая, что от Иосифа, как и вообще от древних писателей, нет рукописей, а есть только печатные издания (рекомендуем Морозову познакомиться с каталогами рукописей хотя бы только Ватиканского собрания), Морозов заявляет, что сочинения Флавия появились только в середине XVI века и являются подделкой. Но совершенно ясные астрономические данные подтверждают хронологию событий, описанных Иосифом, а, следовательно, и эпоху его сочинений. Одно, главнейшее, его сочинение «Об иудейской войне» описывает великое восстание иудеев против римского владычества, имевшее место в 66—70 годах I века. Описывая предзнаменования, предвещавшие войну (VI.5, 3), Иосиф называет, между прочим, «хвостатую звезду в виде меча», т.е. комету; но именно в 65-66 г., как мы уже указывали, должна была появиться комета Галлея. Этого достаточно, не говоря уже о рукописях и переводах Иосифа[433], чтобы считать вполне доказанным факт происхождения сочинений Иосифа в конце I века нашей эры.

Астрономический метод, однако, не единственный, применяемый Морозовым; результаты его самому Морозову кажутся настолько «поразительными», что он старается подтвердить их доказательствами при помощи ряда других методов. Из них геофизический будет фигурировать в следующих томах; сейчас Морозов указывает только один пример, именно, что геофизические условия не допускают вообще образования удобных гаваней на палестинско-сирийском побережье, и что поэтому Тир не мог существовать. Но почему же сейчас существуют несколько гаваней на этом побережье — Яффа, Бейрут, Сайда? Однако, не будем останавливаться на этом, не раскрытом еще методе, и перейдем к другим. В их ряду Морозов почему-то не перечисляет двух методов, к которым он постоянно прибегает, именно — метода пользования житиями святых, как надежными историческими источниками, и метода лингвистического. Первый метод как-то странно противоречит всему основному взгляду Морозова на засвидетельствование древних памятников. Он постоянно повторяет, что никаких первоисточников в рукописях нет, что есть только печатные книги после 1450 г., что рукописи, с которых печатались первые издания, были, всего вернее, уничтожены, так как они исчезли неизвестно куда[434]; он очень строг в вопросе о подлинности древних авторов и очень охотно повторяет мнение некоторых исследователей Платона, считающих большую часть диалогов этого философа неподлинными; он обрушивается на новозаветные послания, как на продукты скучнейшего средневекового богословского многословия (не зная, конечно, что по новейшим исследованиям их стиль вполне соответствует стилю греческой эпистолярной литературы эпохи римской империи); но он с величайшим доверием относится к житиям святых, да еще в изложении русских синодских Четьих-Миней. Житие Василия Великого — утверждает Морозов — только одно и дает возможность исторической разработки биографии Великого Царя-Иисуса (стр. 151); житие евангелиста Луки — правдоподобно (стр. 444); житие Иоанна Дамаскина — правдиво (стр. 502). Но ведь рукописи житий еще менее древни и менее надежны, чем рукописи других древних произведений; ведь жития являются очень поздними шаблонными произведениями, составлявшимися с назидательными целями по определенному образцу и наполнявшимися одними и теми же до надоедливости чудесами и событиями, что, в частности, житие Василия не имеет никакого значения, как источник для его биографии, которая устанавливается на основании данных его сочинений и на основании надгробных речей Григория Назианзина и Григория Нисского. Но и с точки зрения Морозова все интересующие его жития имеют один и тот же крупный недостаток: они умалчивают как раз о тех фактах, которые Морозов хочет при их помощи доказать. Житие Василия ничего не говорит о его «столбовании» и воскресении; жития Марка Афинского, Луки Элладского, Иоанна Дамаскина и Федора Студита ничего не говорят о написании этими святыми канонических евангелий. Конечно, Морозов выходит из затруднения не допускающими возражений заявлениями вроде того, что главная заслуга Марка Афинского — написание евангелия — «вырезана» из его биографии (стр. 483), или что Иоанн Дамаскин, как талантливый писатель, мог написать евангелие от Иоанна; но эти заявления никого, кроме самого Морозова, убедить не могут. При схеме Морозова остается также совершенно непонятным, зачем понадобились Евангелия, если было уже такое хорошее житие «Великого Царя», почему первые три Евангелия так схожи, а четвертое от них коренным образом отличается, и почему, и когда именно эти Евангелия, а не житие Василия, были признаны священными христианскими книгами.

Еще более умопомрачительны выводы, к которым Морозов приходит при помощи лингвистического метода. Прежде всего он строит, на основании своей новой хронологии, новую теорию древних языков. Классический греческий язык есть, по его мнению, средневековое искажение «эллинского» языка эпохи первых веков нашей эры, классический латинский — такое же искажение древнеитальянского, древне-еврейский (библейский) — такое же искажение арамейского; в другом месте, впрочем, он утверждает, что по своему происхождению и произношению библейский язык аналогичен современному немецкому жаргону польских евреев. Не зная современных научных теорий о происхождении индо-европейских и семитских языков от одного праязыка, Морозов своим умом и своим методом доходит до установления родства между еврейскими, греческими и латинскими словами и приходит, конечно, к таким результатам, которые и не снились лингвистам. Исходный пункт его — отрицание какого-либо значения за пунктуацией, имеющейся в тексте еврейской библии, и принятие для библейского языка того произношения букв еврейского алфавита, какое принято в современном еврейском разговорном языке. Морозов не смущается тем, что в древнееврейском значение всех букв — согласное, а в ново-еврейском некоторые буквы, лишние с точки зрения согласного состава новоеврейского языка, взяты для обозначения гласных. И вот у него получаются такие аналогии: собственное имя израильского божества, состоящее из четырех согласных, j, h, w, h, он читает Иэуэ, или Иеве, сравнивает с род. падежом от латин. Jupiter — Jovis и объявляет, что это — название одного и того же бога, причем культ его перешел из Италии в Палестину (cp.VII, 373-374 и др.); на этом основании Морозов в переводе библейских текстов считает возможным переводить иногда jhwh посредством имени Зевс, так как греческий Зевс тождествен с римским Юпитером. Тождество Адама и египетского фараона-объединителя Мены Морозов доказывает следующими уравнениями: Адм=Мена: Мена=Мна=Анм=Адм, так как н, по Морозову, в сущности, носовое д (стр. 388). От фонетики Морозов переходит к лексике и утверждает, что до сих пор значение древних имен и терминов толковалось неправильно, он же дает правильное толкование. Из десятков примеров приведем несколько, не требующих комментариев: Христос — помазанник, т.е. посвященный в оккультные знания, т.-е. магистр оккультных наук (стр. 95, 109); греч. Христос — по-еврейски Назорей — так-де называется Самсон (стр. 111). Но евр. наименование Самсона nazir (Суд. 13, 5) в греч. переводе не переведено, а транскрибировано греч. буквами nazeir; и это правильно, так как греч. christos есть перевод евр. mashiach. Евангельское tekton (плотник), Морозов переводит зодчий и прибавляет, что зодчество было тайной наукой, а архитектора составляли тайный орден. Но по-греч. зодчий, архитектор будет architecton, слово же tekton всегда означает вообще строительного рабочего. Тир — евр. Цор — по Морозову Царьград, Дан — Дунайские страны, Мешех — Москва, и т. д. (стр. 246 и др.) Dibre hajjomim — ежедневные записи, летописи, Морозов переводит «Приморские повести», смешав jom — день, с jam — море и, очевидно, производя греч. paralipomenon не от глагола paralipo, а от par'halos — у моря. В заключение еще два оригинальных ряда: Иуда-лев (ari)=Арий; отсюда ариане=фарисеи (стр. 124); Иеровоам=Гонорий=немейский лев=Луи=левит!.. (стр. 353).

Установив при помощи такого лингвистического метода родство языков древнего мира и фиктивность евреев, как нации, Морозов при помощи «статистического метода» доказывает, что различные ряды царей являются только разноименными рядами римских императоров от Аврелиана до Ромула Августула. Он дает три таблицы: 1)израильских царей и императоров от Константина Великого до Ромула-Августула (табл. XIX); 2) римских диктаторов и императоров от Суллы до Каракаллы и параллельный ряд императоров от Аврелиана до Одоакра (табл. XVIII); 3) иудейских царей и римско-византийских императоров от Лициния до Константина Паганата (табл. XX). Цель этих сопоставлений — доказать, что ряды тождественны по числу звеньев и продолжительности годов, и что историческими были лишь кесари от Аврелиана (270 г.), прочие же цари -лишь местные псевдонимы. Для оценки этого метода приведем лишь несколько замечаний относительно I и II таблицы. В первой таблице в ряду израильских царей мы встречаем неизвестное до сих пор междуцарствие между Сохомом (Саллумом) и Менахемом, продолжавшееся 21 год. Но II Цар. XV.13-17 — совершенно ясно указывает, что в 39 году иудейского царя Азарии Менахем сверг израильского царя Саллума и воцарился вместо него. Далее, Менахем царствовал 14 лет, а не 10, Пеках (Факея) — 6 лет, а не 20, Осия — 8 лет, а не 1 год. В ряду римских императоров только одному Морозову известен 25-летний период захвата власти Иоаном Златоустом; от Петрония до Ромула Августула был не один император, а 9, причем Рецимер, фигурирующий здесь у Морозова, был не императором, а начальником войска; пропущен Констант (340—351), Аркадий и Гонорий, правившие одновременно, показаны, как последовательные кесари, Константин Великий единолично правил только 13 лет, а всего 31 год, так что дата Морозова — 25 лет — ни в том, ни в другом случае не годится: Констанций II правил не 24 г., а 11 лет, Валент — не 15, а 12 лет, Валентиниан III — не 11, а 30 лет; правда, Морозов делит эти 30 лет на два звена: опеки и самостоятельного царства, и для параллели 21 году опеки измышляет уже указанный 21-летний период израильского междуцарствия.

Во второй таблице в ряду римских императоров III-V века сравнительно с тем же рядом первой таблицы сделаны изменения, придающие ей иной вид. Именно, выпущены совсем: Константин II, Валентиниан II, Иоанн Златоуст, опека над Валентинианом III, Петроний Максим; вставлены Стилихон и Аэций, не бывшие кесарями, и добавлены в конце Одоакр и Теодорих Великий; четырем императорам указана другая продолжительность царствований, чем в первой таблице. Далее, в левом ряду II таблицы «два Тира Вескасиана» сосчитаны за одного императора, а в самом конце, вместо одного Каракаллы (211-217) мы читаем: Марк-Аврелий-Антонин-Каракалла — 188-217 (!?). Составляя таким способом «тождественные» таблицы, можно доказать, что не только любых государей, русских, французских, немецких, английских, не было, но что и они являются только псевдонимами римских императоров от Аврелиана до Ромула-Августула...

Мы не будем затруднять внимание читателя разбором других таблиц Морозова, в которых он сопоставляет египетские родословные Рамсеса II с евангельскими родословными Иисуса и восстанавливает на основании родословной, Матфея утраченные династии египетских фараонов. Нам кажется, что и сказанного уже достаточно. В одном месте своей книги («Христос», 440) Морозов говорит, что Индия — страна чудес не в своей собственной, а только в европейской фантазии, воспитанной на полуроманах в духе Жакольо и на теософических измышлениях Блаватской и англо-индийского полковника Олькота, и что индусские мудрецы, говорящие о древности своей страны, представляют интерес скорее для психиатра, чем для серьезного исторического исследователя.

К сожалению «чудесные» открытия самого Морозова при помощи астрономического и других методов существуют также лишь в его фантазии и для серьезного историка интереса не представляют.

Н. М. Никольский.

Новый мир 1925, № 1, стр. 156-175.

(По поводу статьи проф. Н. М. Никольского.)

Мое всегдашнее правило было: не отвечать на полемические статьи против моих научных выводов, если в этих статьях нет указаний на такие недочеты в моих работах, с которыми я мог бы согласиться и взять назад тот или иной вывод, чтобы не вводить в заблуждение своих читателей. Отвечать на все, что пишется обо мне, по моему мнению, значило бы разменять свое время на мелочи и в результате не сделать ничего серьезного в науке.

— Если мои выводы верны, — думал я всегда, — то их рано или поздно примут, несмотря на порицания современников, а если нет, то их рано или поздно опровергнут, хотя бы современники и были от них в восторге. Так поступил бы я и в данном случае, потому что не нашел ничего существенного в опровержениях моих выводов Н. М. Никольским, с чем я мог бы согласиться. Но, к сожалению, я подпал на этот раз под влияние моих друзей, не специалистов по истории, а занимающихся другими науками, или просто общеобразованных людей, которые почти силой принудили меня дать ответ больше для их успокоения.

— Его статья, — говорили они мне, — написана таким авторитетным и безапелляционным тоном, что теперь, в период больших религиозных споров, твои противники могут воспользоваться ею, чтобы надолго покончить с тобой, объявив твою книгу уже опровергнутою, чего на самом деле нет.

Я уступил, наконец, их давлению и согласился написать эту статью.

Н. М. Никольский говорит сам, что в астрономии он не считает себя авторитетом и потому главную тяжесть своей полемики переносит на историческую часть моей работы, где он считает себя более компетентным, чем я.

Понимая, что мои сопоставительные таблицы параллелизма династических событий в царстве римском, начиная с Аврелиана, и в царстве богоборческом, а также и другие подобные сопоставления могут смутить доверие и у историков к справедливости древней хронологии, он обрушивается на них нарочно в самом конце, чтоб удержать впечатление читателя таким местом, которое ему кажется самым сильным. Посмотрим же, каково оно на деле.

«Для оценки этого (диаграмматического) метода, — говорит он на стр. 175 „Нового Мира“, — приведем лишь несколько замечаний относительно I и II его (Морозова) таблицы. В первой таблице в ряду израильских царей мы встречаем неизвестное до сих пор междуцарствие между Сохомом и Менахемом, продолжавшееся 21 год. Во II книге Царств, VI, 13-17 совершенно ясно указывается, что Менахем сверг израильского царя Соллума и воцарился вместо него. Далее, Менахем царствовал 14 лет, а не 10, Пеках 6 лет, а де 20, Осия 8 лет, а не 1 год. В ряду римских императоров одному Морозову известен 25-летний захват власти Иоанном Златоустом. От Петрония до Ромула Августула был не один император, а 9, причем Рецимер, фигурирующий здесь у Морозова, был не императором, а начальником войска. Пропущен Констант (340-351). Аркадий и Гонорий, правившие одновременно, показаны, как последовательные кесари, Константин Великий единолично правил только 13 лет, а всего 31 год, так что дата Морозова — 25 лет — ни в том, ни в другом случае не годится: Констанций II правил не 24 г., а 11 лет, Валент — не 15, а 12 лет, Валентиниан III — не 11, а 30 лет; правда, Морозов делит эти 30 лет на два звена: опеки и самостоятельного царства, и для параллели 21 году опеки измышляет уже указанный 21-летний период израильского междуцарствия».

Таково самое убийственное место для моих выводов во всей статье Н. М. Никольского.

Я вполне понимаю, что мои друзья не специалисты по истории, — пришли в панический страх, читая эти 17 строк текста и подумав, что благодаря им от моих сопоставительных таблиц ничего не осталось, кроме обломков. Посмотрим, так пи это на деле.

Прежде всего Н. М. Никольский, как видно из его собственных слов, даже не подозревает, что о всех приводимых им цифрах с давних пор существуют целые толпы ученых исследований, основанных на сравнении различных вариантов. В простоте душевной он взял свои сроки царствований по прямому тексту русского перевода Библии, тогда как я брал их по научно обработанным данным знаменитых английских гебраистов Usher'a, Greswell'я, Horne'a и Hales'a, у которых он найдет не только все мои цифры, но даже и никому кроме меня неизвестное (по его словам) междуцарствие.

Причины этого несогласия лучших исследователей Библии с приводимыми Н. М. Никольским датами я поясню (для обычного читателя) таким наглядным примером.

Существует анекдот, что одна дама, Вера Ивановна, сказала раз другой, Марье Петровне:

— Вашего сына только что призвали на военную службу. Значит, ему 20 лет, а вы его могли родить не ранее 18-летнего возраста. Значит, вам теперь не менее 38 лет, а как же вы говорите, что вам только 28 лет?

— Мне и есть 28 лет, — отвечала Марья Петровна если вы будете считать, как я, точным прямым счетом. А когда вы начинаете употреблять какие-то косвенные способы со сложениями и вычитаниями, то, конечно, можете доказать, что мне и 200 лет.

И вот, представьте себе: то же самое случилось и с библейской хронологией. Там (в ней самой!) есть и прямой счет по способу Марьи Петровны и целых два косвенных по способу Веры Ивановны. Прямой счет по Марье Петровне заключается во фразах почти о каждом царе: «и время царствования его было столько-то лет». А два счета косвенных, по Вере Ивановне, состоят в том, что о каждом израильском царе говорится еще, на котором году современного ему царя иудейского он родился и на котором умер при его преемнике, а о каждом иудейском царе наоборот.