О смешении нёбнопалатальных и дентальных в балтийских и славянских языках

Чередования t // k, d // g в других сочетаниях

Чередования t // k, d // g могли происходить не только в сочетаниях *tl, *dl, cр. ст.-бел. звадити ‘поссорить’ — звазненье ‘ссора’ (переход g > z гораздо более вероятен для белорусского, нежели d > z, что позволяет предполагать наличие однокоренного с g, ср. совр. бел. звяга ‘ругань, надоедливость’).

Хотя для балтийских языков более характерно направление t > k, d > g, нежели наоборот, обратный переход здесь может иллюстрировать, в частности, прусск. klente ‘корова’, вероятно восходящее к *klenk‑i̯a с переходом kʼ > tʼ, ср. праслав. klęka, klęča ‘тощая, старая корова’ < *klęk‑i̯a[4].

В диалектах латышского языка встречаются формы типа atšķirknis < atšķirtnis ‘отнятый от груди младенец’, vībuokne < vībotne ‘полынь’[5] с переходом t > k, d > g в сочетаниях *tn, *dn и др.

В небольшой части литовских говоров южноауштайтского диалекта, а также в литовских говорах на территории Белоруссии отмечается смешение t // k, d // g перед гласными переднего ряда, например, giena (diena ‘день’), kiltas (tiltas ‘мост’)[6]. Чаще всего направление смешения таково: d > g, t > k. Однако примеров обратного направления, т. е. g > d, k > t, также достаточно много, например: dėlu (gėlių ‘цветов’), telu (keliu ‘путем’).

Часть таких примеров можно объяснить ассимиляцией и диссимиляцией (kakinas < katinas ‘кот’, gegutė > degutė ‘кукушка’), однако большая часть примеров до сих пор не получила объяснения. Т. М. Судник[7] высказала идею о том, что такое смешение является вариацией так называемого дзукавимаса (лит. dzūkavimas): изменением t, d перед i, ie не только в c, dz (как это обычно происходит), но и в k, g. Однако это не объясняет ни изменения в обратном направлении, ни смешения указанных звуков перед другими гласными переднего ряда. Кроме того, если явление действительно восходит к прабалтийской эпохе, ареал его распространения мог быть значительно шире, а значит, то, что в настоящее время это явление сохранилось в «дзукающих» говорах, может быть чистой случайностью.

«Смешение» рефлексов

Можно наблюдать и определенное «смешение» рефлексов t, d и их сочетаний с другими звуками как в балтийских, так и в славянских языках.

С рефлексом *ti̯ совпало, например, преобразование группы *kt перед *i; восстанавливается промежуточный этап *kti > *tti: *noktь > бел. ноч, рус. ночь, укр. ніч, польск., чеш., словац., с‑л. noc, ст.-слав. нощь, болг. нощ, мак. ноќ, серб. ноћ, хорв. noć, словен. noč. Во всех диалектах праславянского языка одинаковый рефлекс получили сочетания *skj и *stj, *zgj и *zdj: писк — пищу, рост — выращиваю. В восточнославянских языках рефлексы сочетаний *tl, *dl совпали с результатами первой палатализации заднеязычных, в западнославянских — с результатами второй. Подобные пересечения рефлексов обнаруживаются и в балтийских языках, ср. лтш. svece ‘свеча’ (праслав. *světja) и лтш. lācis ‘медведь’ (лит. lokys ‘то же’), лтш. cits ‘другой’ (лит. kitas ‘то же’) и латыш. vecs ‘старый’ (<*vetsas).

С другой стороны, наблюдается тенденция к разграничению указанных рефлексов: пол. docent — docenci [ć] ‘доцент — доценты’, но Polak — Polacy ‘поляк — поляки’; piekę — piecze ‘пеку — печет’, но miotę — miecie ‘мету — метет’. Наличием такой тенденции можно объяснить, например, избегание закономерного для белорусского как восточнославянского языка цвяток ‘цветок’ и замену его на кветка, краска ‘то же’, поскольку в противном случае рефлексы в словах цвяток (<*kv) и, например, цвёрды ‘твердый’ ( c, и t > c в латышском c перед глагольным окончанием всегда свидетельствует о k в инфинитиве и т. д.

Своеобразные отношения t // k, d // g можно наблюдать в примерах типа лтш. cieš ‘страдает’ — лит. kenčia ‘то же’ и бел. рушнік ‘полотенце’ — пол. ręcznik ‘то же’. Противопоставление рефлексов š и č в первом случае является результатом развития сочетания *tj, а во втором — палатализации k. В данном примере отношения k, g / t, d выходят за пределы близкородственных языков.

Ассибиляция и.‑е. нёбнопалатальных и йотация дентальных

Таким образом, взаимодействие рассматриваемых звуков нередко можно описать в пределах процессов палатализации заднеязычных и йотации и палатализации дентальных. Данные процессы в ходе развития языка могли происходить неоднократно, но для объяснения их взаимодействия следует обратиться к самым первым, т. е. к процессу перехода в прабалтийском и праславянском и.‑е. *kʼ, *gʼ в щелевые и к процессу йотации *t, *d.

Важным здесь является тот факт, что, каким бы образом мы ни восстанавливали ход данных процессов в прабалтийском, их структура оказывается идентична (табл. 1).

Таблица 1

Рефлексы ассибиляции и.‑е. нёбнопалатальных *kʼ, *gʼ и йотации *t, *d в балтийских языках

То есть в обоих случаях в литовском имеем палатализованные шипящие, в латышском — непалатализованные свистящие, в древнепрусском — палатализованные и непалатализованные свистящие.

В праславянском подобной аналогии не наблюдается.

Процесс перехода и.‑е. нёбнопалатальных в щелевые, благодаря своей важности, должен был оказать большое влияние на формирование фонетической системы балтийских и славянских языков; в прабалтийском, как видим, это влияние более ощутимо. Возможно, изменение и.‑е. нёбнопалатальных оказало меньшее влияние на систему праславянского консонантизма по системным причинам, поскольку для праславянского мы имеем, в сущности, отношения t, d и k, g, h (каково бы ни было происхождение этого h), а не t, d и k, g, что не позволяет аналогии действовать до конца. Кроме того, причиной может являться разное время йотации сочетаний *tj, *dj (хронологическая разница в ассибиляции и.‑е. нёбнопалатальных маловероятна).

Для праславянского данный процесс, безусловно, представляет собой позднее явление, о чем свидетельствуют совершенно разные рефлексы для разных славянских языков, в то время как для других аналогичных процессов рефлексы совпадают. В прабалтийском ситуация не столь очевидна. С одной стороны, в балтийских языках рефлексы также различны. С другой стороны, типологические данные свидетельствуют, что если в языке отсутствуют палатализованные, то йотация согласных не приводит к образованию таковых. В литовском языке исключительно *tj, *dj развились в аффрикаты, в то время как остальные сочетания согласных с j дали палатализованные[8]. Это может означать, что во время воздействия j на *t, *d палатализации в литовских диалектах еще не существовало и тогда сочетания *tj, *dj начали преобразовываться раньше других. В этом случае большее влияние перехода и.‑е. палатальных в щелевые на процесс йотации *t, *d именно в прабалтийском закономерно.

С другой стороны, даже если в цепи изменений прабалтийского консонантизма ассибиляция нёбнопалатальных и йотация *t, *d находились рядом, это не объясняет полную структурную идентичность их рефлексов, ведь в любом случае между этими процессами должно было пройти много времени: с ассибиляции нёбнопалатальных развитие прабалтийского консонантизма начиналось, а йотация *t, *d происходила уже в те времена, когда различия между балтийскими диалектами были достаточно существенными. Возможно, на структурное сходство протекания указанных процессов повлияло как раз смешение t // k, d // g, которое должно было существовать уже на начальных этапах развития прабалтийского консонантизма. По-видимому, это был очень важный процесс, повлиявший на дальнейшие фонетические процессы и изменения; важность его обусловлена и широтой ареала, и древностью. Это смешение могло быть причиной сходства рефлексов ассибиляции *kʼ, *gʼ и йотации *t, *d. В праславянском подобное смешение не оказало значимого воздействия, во-первых, потому, что между указанными явлениями произошли другие, более важные для системы праславянского консонантизма, изменения, во-вторых, смешение, по-видимому, не имело столь широкого ареала распространения, как это было в прабалтийском. Можно даже предположить, что в праславянском это не было самостоятельным явлением, но возникло под влиянием балтийских диалектов.