Об индивидуальности и индивидуализме

II.

Исторический период развития науки начинается с установления аксиом: они ограждают от бесполезной траты времени и ограничивают объем науки. Что значит, что аксиомы нельзя доказать? Это значит, что их нельзя вывести из логических форм нашего мышления, нельзя вывести потому, что они и сами являются формами нашего мышления, что они образовались в общем процессе его созидания.

Основным вопросом всякой метафизики, до сих пор ею не разрешенным является вопрос о «я» и «не я», вопрос о «реальности» внешнего мира, о существовании «вещи в самой себе». Вопросы эти решались философами на различные, часто совершенно противоположные, лады, и некоторые пришли даже к заключению, что доказать существование внешнего мира нельзя, что можно утверждать только наличность собственного сознания.

Совершенно верно, нельзя доказать, так как это и не доказуемо: «я» и «не я» — это формы нашего сознания. Лишите человека возможности сообщаться с внешним миром, отнимите от него все органы чувств, в том числе и мышечное, и он потеряет сознание и представление о «я» и «не я», между тем жизненные процессы будут продолжаться. Такие случаи наблюдались .у истеричных. В глубоком сне, в обмороке сознание теряется, но жизнь течет, хотя и не столь интенсивно. Человек явился на мировую сцену уже с вполне сформированным сознанием, оно продукт долгой зоологической эволюции и различные степени сознания мы наблюдаем уже у многих высших животных, у тех, которые мыслят и чувствуют, помнят, любят и ненавидят; они не только противопоставляют своей индивидуальности другие индивидуальности, но и среди этих последних различают не только видовые, но также и индивидуальные различия. Они «мыслят» также индивидуальностями, как и мы. На более низких ступенях животного царства вряд ли противопоставление «я> и «не я» индивидуально в той же степени: наиболее развитые насекомые различают, вероятно, только видовые индивидуальности и почти наверное не в силах различать индивидуумов одного и того же вида. У еще более простых животных, вероятно, различение идет только между своей собственной индивидуальностью и какой либо другой, не слишком отличающейся от нее своими размерами.

И, наконец, у простейших это различение является, по выражению Спенсера, глухим чувством сопротивления окружающей среде.

Во всяком случае, каковы бы ни были детали этой эволюции сознания, оно является фазой определенного зоолого-исторического процесса, всегда заключавшего в себе противопоставление, хотя бы только в сфере ощущений, «я» и «не я», — все же наши «объяснения», вся наша логика явились уже продуктом этого сознания, этого противопоставления ощущающего индивидуума к окружающему его миру, и потому «доказывать» построениями нашего ума «бытие» или «небытие» внешнего мира нелепо. Самый вопрос о существовании внешнего мира «не я» нелеп, так как словом «существовать» человек, прежде всего, обозначил неоспоримое для него, в его индивидуальность заложенное противоположение «я» и «не я».

Мне могут здесь возразить, что мое утверждение этой «нелепости» требует признания общечеловеческой логики, как исходного пункта, и что мы попадаем здесь в заколдованный круг. Конечно, я могу говорить только словами и мыслить только логическими формами, но эта самая логика указывает мне, что она проявляется только при наличности сознания, а последнее, в свою очередь, есть лишь высшая форма противопоставления ощущающего индивидуума окружающей его среде; но это противопоставление вовсе не требует наличности сознания, а следовательно и человеческой логики: ее нет у животных, но подобное противопоставление у них существует. Нет сознания и у лунатика, который с столь изумительной ловкостью идет по краю крыши. Кто ведет его, что им руководить? То великое нечто, которое является творцом не только сознания, но и гораздо более первичного элемента — ощущения, нечто, которое мы называем индивидуальностью.

Таким образом противопоставление «я» и «не я» есть явление более основное, чем само сознание. Что такое спенсеровское «глухое чувство сопротивления окружающей среде», это первичное ощущение, как не противопоставление неразложимого «я» неразложенному «не я».

Мало этого, также недоказуемо, также привзошло вместе с появлением человека и человеческого сознания не только упомянутое выше противоположение, но еще и расчленение «не я» — внешнего мира на целый ряд других индивидуальностей. Мышление по аналогии, мышление индивидуальностями также аксиома сознания.

Из зоологической эволюции, от своих предков человек принес начатки речи — слова, обозначавшие, вероятно, вначале наиболее сильные и частые ощущения, а затем индивидуальности, причинявшие эти ощущения. Но, с одной стороны — индивидуальностей-«объектов» кругом было много и с расширением опыта становилось все больше и больше, память же первобытного человека была ограничена; с другой стороны, ощущения, связывавшие человека с окружающими объектами часто были так близки друг другу, что не различались ими, — отсюда прямою необходимостью явилось упрощение действительности; индивидуальности — предметы, дававшие неразличимые ощущения, объединились одним словом, и вместо многих имен собственных появились нарицательные, имена собственные сохранились только за самыми близкими, самыми нужными и дорогими индивидуальностями. Так появились первые абстракции.

Может быть, исторический процесс развития человеческой мысли шел не всегда так, может быть, человек уже явился на мировую арену с некоторыми готовыми абстракциями, с запасом имен нарицательных и эти нарицательные делались даже в некоторых случаях снова именами собственными. Но такие обратные процессы уже частности, в общем все же процесс создания мышления, с увеличением человеческого опыта, должен был идти от более индивидуального к менее индивидуальному, упрощенному. Иначе говоря, процесс этот состоял все в бо́льшем и бо́льшем разложении «не я» на ряд индивидуальностей, но по мере увеличения количества их они становились все более и более простыми: этого требовала экономия мысли, или, выражаясь иными символами — емкость мозга первобытного человека.

Общение с другими людьми, с чужим опытом, с чужими переживаниями играло в этом упрощении действительности, конечно, громадную роль—-оно делало слово выражением наиболее общих ощущений, получаемых человеком от того или иного предмета— индивидуальности; так вырабатывались начала достоверности знаний: человек проверял свои переживания переживаниями других людей.

Благодаря экономии сил, получившейся при таком упрощении действительности, иначе, благодаря выделению из переживаний наичаще повторявшихся элементов, первобытный человек мог обратиться к самонаблюдению, т.-е. к установлению отношений между своими переживаниями во времени. Внешний опыт выяснял ему его отношения к другим индивидуальностям, создавал, между прочим, его пространственные представления, внутренний опыт — самонаблюдение — рисовал ему историю своей собственной индивидуальности, ее развитие во времени. Конечно, процессы эти не шли и, конечно, не идут так просто и так раздельно, как мы их здесь представляем. Мы хотим только показать, что самонаблюдение в более или менее заметном размере могло явиться только после того, как внешний опыт получил уже довольно значительное развитие. Самонаблюдение — чисто человеческое завоевание.

Таким образом пространственные идеи должны были появиться у человека раньше, чем идеи о времени; предчувствие идей о пространстве человек принес уже с собою из зоологической эволюции; высшие животные по своему соображают и оценивают и расстояния, и даже объемы. Но идеи о времени — целиком приобретение человека и чем ниже культура племени тем смутнее, неопределеннее эти идеи; для дикаря как бы не существует времени: он беззаботен, беспечен и не думает о будущем, летом он истребит и даже разбросает все свои пищевые запасы, а зимой будет голодать.

Первобытный человек ощущал себя целиком, неразложимой индивидуальностью, со всеми своими инстинктами, аффектами, со всей своей волей; но настал момент, когда ему стало ясно, что он смертен. Ужас охватил первобытного человека, когда он понял в первый раз неизбежность этого факта. Он умрет, он — единственная «реальность», но ведь с ним умрет все: и женщина, которою он обладает, и эта палица, и шкура медведя, которою он укрывается, и лес, и солнце, и луна. Чтобы избавиться от этого ужаса полного небытия, дикарь начал пытаться закрепить во времени свою индивидуальность — отсюда, мне кажется, выросли зачатки религии, истории и искусства — области индивидуального творчества, по методу совершенно противоположные науке, развившейся из упрощения действительности.

Опять-таки повторяю, что я не претендую в этом описании процесса появления религии, искусства и науки на историческую правду, а хочу только прометить основные логические моменты этого процесса...

Самонаблюдение же — явления смерти, сна, болезни показали человеку, что и его собственная, казалось, неразложимая индивидуальность не всегда одинакова, и он стал рассматривать себя состоящим как бы из двух индивидуальностей — тела и духа, то соединенных друг с другом, то разъединяющихся.

Общение, образование групп, кланов увеличивает и разнообразит внешний опыт, делает его более достоверным; развивается язык, увеличиваются запасы слов и сознательная работа мысли — упрощение действительности растет в геометрической прогрессии; абстракции становятся все более и более общими, но основной элемент остается тем же: каждая абстракция является все же индивидуальностью, но только упрощенной, лишенной большинства своих индивидуальных качеств, но за то связанной определенными отношениями с другими объектами. Эти отношения отражают нам те ощущения, которые являлись основною связью чувствующей индивидуальности и окружающего ее мира.

Последней наиболее полной абстракцией, наиболее полным упрощением действительности, наиболее обесцвеченной, наиболее общей индивидуальностью в сознании человека явилось число.

С появлением числа появилась наука о внешнем мире, о природе. Такая наука всегда была, есть и будет наиболее полной в данный момент систематизацией опыта человечества, т.-е. выражением отношений в пространстве типовой человеческой индивидуальности ко всем сознанным человечеством другим индивидуальностям — предметам.

Но память человека ограничена, и, чтобы закрепить его отношение ко всей громаде окружающих и окружавших его индивидуумов-предметов, приходилось обезличивать их до конца, до понятия об единице, до предела упрощения действительности.

Наиболее полным и совершенным знанием было бы, конечно, знание всех индивидуальностей и их взаимоотношений. Такое знание религии приписывают Богу: Он всеведущ, Он знает все индивидуальности бывшие, существующие и будущие существовать; Он знает каждую индивидуальность лучше, чем она самое себя, так как Он знает не только ее настоящее, но и ее прошлое, затерянное в глубинах мировой жизни.

Конечно, другого знания человек и не мог приписать Божеству, так как и человеческое знание индивидуально, но не совершенно и требует упрощения действительности. Даже свою собственную индивидуальность человек знает далеко не совершенно, ибо сознание не может сознать бессознательного, а ведь оно-то и составляет человеческую индивидуальность. Сознание может постигнуть только существование этого бессознательность и свою зависимость, свое исхождение от него......

Выше мы уже упоминали, как самонаблюдение — создало идеи о духе и теле, как о двух индивидуальностях, то соединенных воедино, то разъединяющихся. По аналогии перенесли этот дуализм и на все тела (фетишизм), затем только на самые важные, связанные с человеком тысячами самых сильных ощущений — на других людей, на животных, на солнце, луну, Нил и т. д.

Этот процесс уже противоположен описанному нами упрощению действительности. Здесь индивидуальность не обесценивается, а наоборот, на нее переносится ценность, которую признает человек за своей индивидуальностью. И так как внутренний мир первобытного человека, доступный для самонаблюдения, был крайне беден, внешние же впечатления лились могучей волной, то те предметы, от которых он получал наиболее частые и наиболее сильные впечатления, те, которые ощутимо благотворно действовали на его организм, или же перед которыми он чувствовал свое бессилие, страх, оценивались им даже выше своей индивидуальности — появились божества, подобные человеку, но более могучие, более ценные. Здесь, во всем этом процессе единицей ценности принималась человеческая индивидуальность целиком, без всякого упрощения, со всеми ее страстями и аффектами, со всем ее богатством бессознательного и со всем ее жалким багажом сознательной жизни.

И так всегда — наиболее индивидуальными для человека являются наиболее для него важные, наибольшим комплексом ощущений с ним связанные индивидуальности. Нечего удивляться, что дикарь уподобил солнце себе; я почти убежден, что многие русские крестьяне, несмотря на то, что комплекс их переживаний неизмеримо сложнее, чем у дикаря, несмотря на то, что в этих переживаниях главнейшую роль играют те, которые связаны с другими людьми, несмотря на влияние религии и кой-какие знания, все же питают к «солнышку» чувства несколько религиозного характера.

Наиболее близкое к нам — наиболее индивидуально, красочно и жизненно, наиболее далекое — наиболее упрощенно и абстрактно, наиболее приближается к идеальной абстракции — к понятию об единице.

Оно и понятно. Что является наиболее нам близким? То, что мы не можем в нашем сознании сильно упростить, не обесценив окончательно, в чем мы ценим индивидуальность близкую к нашей — другую человеческую личность, — мы признаем в ней самоценность. Меньшую ценность признаем мы за животной индивидуальностью, еще меньшую за растением и т. д.

У первобытного человека в тот период, когда его представление о времени было еще очень смутно, не было этих градаций ценности, этих различных степеней индивидуальности; вначале он все мерил собою, — но стал развиваться описанный нами процесс упрощения действительности и параллельно с этим становилась детальней скала ценностей.

Мы уже указывали выше, что страстное стремление закрепить во времени самую высокую, непререкаемую ценность — свою собственную индивидуальность заставило человека создать историю и искусства, — скульптуру и живопись. Не будем останавливаться здесь на сложном вопросе, что в ходе истории отвлекло человека от мысли, вначале бывшей ему ясной, о существовании и других ценностей, и других, не поддающихся сильному упрощению индивидуальностей — животных и растений. Но факт, что об этом настолько обстоятельно забыли, что Декарт считал животных простыми автоматами. Поэтому, так долго не появлялось истории животных и растений — их не считали на столько интересными, настолько близкими к нам индивидуальностями, чтобы их стоило рассматривать, как определенный исторический процесс, и только во второй половине ХІХ-го века появился Дарвин и эволюционная теория организмов.

Систематизирующая наука, упрощая действительность, создала индивидуальные абстракции — виды. Только благодаря такому упрощению наука могла охватить «всю природу» — закрепить хотя бы общие черты переживаний человечества. Но, как мы уже говорили, при этом получается некоторая экономия сил и сознательная деятельность может обратиться к обратному процессу — так сказать к частичному раскрепощению упрощенных индивидуальностей. У человеческого сознания остается более свободного времени и оно сейчас же наполняет его интересом к обиженным его предками индивидуальностям, восстановляя их в некоторых правах, признавая в них бо́льшую ценность, чем прежде, приближая их к своей собственной индивидуальности.

Эволюционная теория организмов могла появиться только благодаря тому, что до нее была установлена система Линнея и внимание человека, внимание науки могло остановиться на более мелких индивидуальных различиях внутри данного вида. Происхождение видов есть, собственно говоря, попытка написать краткую историю животных и растений, впервые признанных самоценными — индивидуальностями.

Такой же процесс намечается теперь и по отношению к неорганизованному миру, к так называемой мертвой природе, — начинается раскрепощение частицы материи, атома.

Науке для упрощения действительности нужно было признать атом неделимым и однородным, сохранить за ним только пространственную и массовую индивидуальность — создалась механика и некоторые части физики.

Благодаря получившейся экономии стал возможен обратный процесс — восстановление ценности и усложнения индивидуальности — выработалось понятие о нескольких десятках химических элементов,о некоторой индивидуальности частиц материи; мы стали отличать атомы разных элементов друг от друга, но в пределах одного — данного химического вида атомы остались однообразными, не отличающимися друг от друга. Развилась химия, появилась физическая химия.

Теперь наступает процесс обратной индивидуализации и в области атома. С одной стороны некоторые явления указывают на различие атомов одного и того же химического элемента, с другой — многие электрические явления, а особенно удивительные «истечения», испускаемые радиоактивными веществами, с несомненностью указывают на существование, иначе — на необходимость создания гораздо более мелких индивидуальностей, чем атом — электронов.

Но так как атом в физическом смысле существовал постольку, поскольку он был индивидуален, как определенное количество массы и движения, то разложение его на электроны и мысль об его индивидуальности в пределах данного химического вида, приводит к следующим последствиям. Во первых вносится смута в понятия о массе и движении, так как электрон является независимым от этих понятий, как индивидуальность еще более мелкая, еще более основная, чем атом, для характеристики которого были созданы понятия массы и движения; во вторых — является законное стремление дать историю развития атомов, как восстановленных ценностей, атомов, ставших индивидуальными настолько, что мы отличаем их даже в пределах одного и того же химического вида.

Про электрон — эту новую появившуюся индивидуальность — мы можем пока сказать только одно — это должна быть более упрощенная индивидуальность, чем атом, и потому символы материи и и движения, которым мы характеризуем последнего, слишком еще частны, слишком индивидуальны для нее; нужно искать более общего символа, который обнимал бы и материю, и движение; вероятно, таковым может быть энергия.

И с этой точки зрения притязания энергетики правильны, но стремление ее заменить материю и движение энергетическим символом и для частиц так называемой весомой материи является, по моему мнению, регрессом, так как обесценивает уже оцененную более широкую индивидуальность атома.

Итак, сознание для выражения индивидуальных переживаний — совокупности внутреннего и внешнего опыта — выработало два метода: один состоит в упрощении действительности и происходит в пространстве, другой, в восстановлении индивидуальных ценностей и происходит и в пространстве, и во времени. Не всегда они ясно противополагаются, и в истории человечества часто оба метода сливаются и спутываются в сложный, трудно распутываемый клубок.

В более чистом виде второй метод выражается в истории, в узком, смысле этого слова, в литературе, в скульптуре и живописи. Эволюционная теории в лице Дарвина, Спенсера, Крукса и многих других делает попытку внести этот метод во всю «природу» — дать историю развития всего-мира, всех переживаний человечества, всех оцененных им индивидуальностей.

Так человеческое сознание построило «мир», создавало «вещи» и само крепло и росло. Мы сотворили себе мир «по образу и подобию нашему» и не пойдем на выучку к метафизикам, чтобы они доказывали нам его бытие; мы не сомневаемся в его существовании, так как носим его в нашем мозгу, нервах, крови и мышцах. Но сознание — только незначительная часть нашей индивидуальности, под ним течет могучая жизнь — инстинкты, аффекты, страсти, воля, наша активность, наше творчество, великое нечто, создавшее и мир, и сознание.

Это нечто жило, проявлялось и творило, не зная ни добра, ни зла, ни мысли, ни времени, могучее в своем бессознательном одиночестве; но каким-то неведомым взрывом оно извергло из своих недр на поверхность маленькое сознание, и этот счетовод-мучитель начал разносить по разным графам великое тело, породившее его, и читать ему прописи и учить его морали. И гигант сразу захирел и почувствовал ужас, тоску и одиночество и увидел, что он не один.

С этого времени начинается человеческая трагедия. Сознание разъяв внешний мир на ряд упрощенных индивидуальностей, создав «вещи», реальность и время, начало разлагать и великое «я», его породившее. Прежде всего оно сказало: «я — дух, а ты — тело», и старалось уверить это «тело,» что оно подчинено ему, что оно должно управляться им — духом, сознанием, чтобы чувствовать себя единым и не мучиться своею раздвоенностью. Началась борьба «духа» с «телом», умерщвление плоти.

Как убить своего отца — это «тело», вечно желающее, вечно действующее и проявляющееся, не умерщвляя и сознания? Единственное средство — изнурить тело, не давать ему двигаться, питаться, желать: нужно голодать, стоять на одной ноге, молчать, сделать невозможным половой инстинкт... Сознание все же чувствовало свое бессилие — великое «я» — «тело» проявлялось и действовало, вопреки его предписаниям и циркулярам, как бы не замечая их, но пользуясь его оружием, — теми двумя процессами, о которых мы говорили — создавало из своих желаний материальную культуру. А умерщвление плоти сделалось специальностью особой касты жрецов и монахов. Но и здесь бессознательное жестоко отомстило: подавленная жажда проявляться и жить как бы обернулась и приняла новую форму — жажду власти: столпники и монахи создали папу, инквизицию и иезуитов, умерщвление собственной плоти превратилось в подавление чужой индивидуальности и вместе с ним, конечно, и чужого сознания. Сознание, забыв благодарность к породившему его великому «нечто» и стремясь убить своего отца, само понесло заслуженную кару.

Религия была первым лекарством, предложенным сознанием человеку против той боли, которую он испытал, когда, впервые сознал сам себя и объектом и субъектом, когда впервые почувствовал ужас при мысли о неизбежности смерти, когда впервые создал будущее.

Сознание в своем самоослеплении не понимало, что оно дает лекарство против самого себя, и что требует этого лекарства индивидуальность, чувствовавшая раньше себя нераздельной и с появлением сознания сознавшая свою раздвоенность. Первое лекарство — религиозное — состояло в том, что сознание признало только себя не разложимой, непререкаемой индивидуальностью — духом, частью, отражением великой индивидуальности — Бога, а тело являлось только временной, несущественной оболочкой души. Раздвоенность как бы исчезла, поведению, поступкам, даны были «скрижали». Сознание, конечно, не уничтожило, но все же сковало бессознательное. Но надолго ли? Моисей увидел у подножия Синая народ, плясавший у золотого тельца. Идеи о грехе, будущей жизни, о рае и аде явились негласными уступками сознания могучей силе бессознательной индивидуальности и ее инстинктов; к нормам поведения нужно было прибавить устрашение, награды и удовлетворение незаглушимых желаний. Магомет создает даже гурий.

Религия, действительно, спасает человека от ужаса смерти и раздвоенности и люди, отдав шесть дней в неделю жизни, творчеству, проявлению своей индивидуальности, затем посвящают несколько часов Богу и примиряют непримиримое, чтобы в понедельник с успокоенною совестью снова пойти на базар.

Вторым лекарством, которое сознание предложило человеку, явилась метафизика. В последнем счете всякая метафизика является, по нашему мнению, решением вопроса о происхождении сознания, так как и вопрос о происхождении внешнего мира, и вопрос о происхождении человека, о происхождении нравственности — все сводятся к появлению сознания: оно породило эти вопросы.

Конечно, уже в каждой религии имеется своя метафизика, так как всякая религии решает вопрос о происхождении сознания, или, что́ то же, человека — волею божества. И раз ставится этот вопрос, то решение религии является наиболее логическим, так как выводит сознание из чего-то, вне него находящегося, все же метафизики стремятся вывести бытие, реальность, вещь, т.-е. сознание из процессов мысли, — а ведь мысль лишь форма сознания. Поэтому-то их лекарство никому никогда не помогало и метафизическая философия бессильна была дать даже то успокоение, которое давала религия. Метафизика, впрочем, часто действительно успокаивала, так как человек, потонувший в ее бесплодных абстракциях, становился вялым и неспособным к активной деятельности.

Мы уже в начале нашей статьи указали, что считаем сознание одною из форм противопоставлении «я» и «не я», но как оно образовалось из этого бессознательного противопоставления, как чувствующее «я» стало способным наблюдать, сознавать свои чувствования, это вопросы бесплодные, так как ставит их само сознание и решать их может только средствами, находящимися в его распоряжении, а глаз никогда не увидит самого себя. У метафизиков является здесь еще одна лазейка: раз подобные вопросы возникают в человеческом сознании, являются, как они выражаются, неистребимыми потребностями человеческого духа, то, значит, они законны и на них должны быть даны ответы. Бесспорно, эти вопросы возникают у каждого мыслящего человека, бесспорно, сознание вносит некоторую двойственность в нашу природу и мы мучимся этою двойственностью, как бы тоскуя по утраченному единству зоологической индивидуальности. Что же делать: в этом трагизм человеческого существования и надо смотреть судьбе в глаза твердо и мужественно, а не искать утешения и успокоения в различных одурманивающих средствах.

Люди переживали тяжелые минуты, когда Коперник и Галилей доказывали им, что они не центр вселенной; немудрено, что они таскали Галилея по тюрьмам, и сожгли Джиордано Бруно, но все же человечество вынесло эту боль разочарования и после Галилея было совершено еще много мужественного и красивого.

Вопрос о сознании — еще более коренной и еще более страшный вопрос, но все же нужно бесстрашно сознаться, что мы не можем «объяснить» сознания и что еще трагичнее — не можем вывести из него норм нашего поведения: наши поступки обусловливаются всею нашею индивидуальностью, и кто не побоится остаться с нею глаз на глаз, тот выработает своею кровью и своим мозгом свое «зло» и свое «добро». Эта работа тяжела и трагична, но она приводит нас к активности, основному свойству всякой индивидуальности: в действии и творчестве сознаем мы силу свою и ощутим утерянное единство.