Оборона Порт-Артура: «Сухопутные не признают моряков, моряки сухопутных, да еще и между собою вражда…»

Главная цель этой главы — взглянуть объективно на события обороны крепости Порт-Артур и попытаться раскрыть внутренний контекст этих событий, избегая устоявшихся оценок. Огромное значение мы придаем попытке очертить ситуацию некоей «особой вежливости». Именно в таком положении оказались два генерал-лейтенанта (A.M. Стессель и К.Н. Смирнов), находившееся в одинаковых чинах, что сделало возможным для них апелляцию к неформальным способам удержания командных полномочий.

Приступая к анализу конфликтов и взаимоотношений среди высших офицеров в Порт-Артуре, мы считаем необходимым обратить внимание читателя на особенности определения роли персонажа в военной истории. В военной истории немало случаев, когда полководец получает оценку своих действий, подчас несопоставимую с его реальными достижениями на поле боя. Явление «назначения» героя характеризует уровень исследовательской проработки темы, ибо, как правило, означает в той или иной степени уход от анализа объективных причин явления. Проигранные или неудачные военные кампании обостряют поиск виновного и потому очень быстро формируют список героев и антигероев. Основанием для причисления к категории «спаситель Отечества» или «предатель» служили чаще всего факторы, лежавшие вне сферы профессиональных навыков и умений, то есть военных заслуг как таковых. Говоря о ситуации назначения на должность героя или антигероя во время Русско-японской войны, следует учитывать возросшую по сравнению с предыдущими войнами роль прессы, которая к тому времени приобрела значительный потенциал для формирования общественных настроений. Влияние газет хорошо прослеживается на эпизоде, известном как «подвиг “Варяга”». Бой при Чемульпо описывался журналистами как героический подвиг моряков, заметный вклад в русскую военную историю. Возвращение варяжцев на родину превратилось в помпезное шоу^{212}. Причем различные варианты песен о «Варяге» занимали все потенциальные ниши аудиовосприятия: от официальных морских парадов до народных гуляний. Сам того не желая, капитан 1 ранга В.Ф. Руднев, командир крейсера «Варяг», был «определен» в герои, но корпорация морских офицеров его «подвига» не приняла, и он вынужден был выйти в отставку. Известно, что сын В.Ф. Руднева также покинул Морской корпус из-за отношения своих товарищей к бою «Варяга»^{213}. Юношу изводили постоянными вопросами о том, почему «Варяг» был поднят японцами и пр. Но сын генерала А.М. Стесселя — Александр Анатольевич Стессель сделал успешную военную карьеру и в Первую мировую войну достиг чина генерал-лейтенанта, что, видимо, позволяет нам говорить о том, что его отца как предателя военная среда не воспринимала. Волна ангажированных лубочных публикаций, не превышающих объем 10-15 страниц каждая, подняла генерала П.И. Мищенко на постамент героя^{214}. Хотя профессиональные военные^{215}, участники боевых действий в Маньчжурии^{216}, и дореволюционные историки^{217}оценивали его самостоятельную операцию против железнодорожной станции Инкоу как полный провал, среди участников Русско-японской войны эта операция обозначалась ироничным словосочетанием «наполз на Инкоу». С сухопутными порт-артурскими начальниками произошел тот же эффект, но с обратным знаком. Генерал А.В. Фок, усмирявший во Владивостоке солдатские выступления в 1905 г.^{218} и имевший до Русско-японской войны опыт службы в жандармском корпусе^{219}, не мог стать «удобным» героем в условиях захлестнувшей общество антиправительственной критики и пр. Генералы A.M. Стессель и А.В. Фок стали антигероями, в рамках концепции преждевременной сдачи крепости Порт-Артур. Оборона крепости конструировалась государством и определенными политическими силами как преждевременная, а потому и позорная сдача врагу. С другой стороны, сами военные оценивали оборону Порт-Артура как самоотверженный подвиг гарнизона. Порт-артурцы не считали недостатки A.M. Стесселя, проявленные в руководстве обороной крепости, основной причиной ее падения^{220}.

Канонизированный государством, публицистикой, прессой и историографией^{221} образ генерала Р.И. Кондратенко подвергался критике на страницах воспоминаний участников борьбы за крепость Порт-Артур^{222}. Но уже в 1905 г., вскоре после окончания войны, прах Романа Исидоровича Кондратенко был перевезен в Санкт-Петербург и торжественно захоронен в Александро-Невской лавре, средства на сооружение часовни на могиле Кондратенко были отпущены по высочайшему повелению^{223}. В честь генерала был установлен обелиск в Николаевском инженерном училище. Именем Кондратенко были сразу названы корабль Балтийского флота и 25-й Восточно-Сибирский стрелковый полк, который после войны дислоцировался в Иркутске. На карте Владивостока появился полуостров Кондратенко.

Было бы несправедливым упущением считать, что только порт-артурцы оценивали боевые действия на Квантунском полуострове как подвиг. Так, в краткой полковой истории воевавшего в Маньчжурии 140-го пехотного Зарайского полка события осады крепости оцениваются как пример мужества и доблести: «20 декабря 1904 г., как известно, пал осажденный японцами Порт-Артур. Храбрые защитники его 8 месяцев отбивали 100-тысячную враждебную армию, но силы их иссякли: и для героев есть невозможное»^{224}. Анализ мемуарного наследия воевавших в составе маньчжурских армий русских офицеров указывает на то, что падение Порт-Артура воспринималось ими как явление, объясняющееся объективными законами военного искусства^{225}. На страницах самого авторитетного военного периодического издания того времени, «Русского инвалида», всерьез ставился вопрос о замене в публикациях, посвященных обороне Порт-Артура, термина «сдача» более адекватным, по мнению профессиональных военных, термином «падение».

§1. К ПОСТАНОВКЕ ПРОБЛЕМЫ: ИСТОРИОГРАФИЯ ОБОРОНЫ ПОРТ-АРТУРА

Дореволюционные историки были ограничены жесткими рамками судебных решений дела о сдаче крепости Порт-Артур. Поэтому обвинительный акт громкого процесса о сдаче Порт-Артура не позволил им непредвзято относиться к оценке вклада в оборону крепости A.M. Стесселя, А.В. Фока, К.Н. Смирнова и др. Уже тогда была выработана определенная схема описания событий обороны крепости. Основу этой схемы составляет концепция преждевременной сдачи крепости Порт-Артур японским войскам. Виновными в этой преждевременной сдаче были определены генерал A.M. Стессель и генерал А.В. Фок. Причем цепь логических выводов и рассуждений о стратегической значимости Порт-Артура и его преждевременной сдачи врагу заканчивалась поражением русских войск в ходе Мукденской битвы^{226}. Гипертрофированное представление о значении крепости Порт-Артур объяснялось во многом желанием сравнить оборону Севастополя в Крымскую войну с обороной крепости Порт-Артур в Русско-японскую^{227}. Описание обороны Порт-Артура в представлениях дореволюционных историков предлагало два основных способа подачи и изложения материала.

1) Вследствие гибели талантливого начальника сухопутной обороны крепости Р.И. Кондратенко^{228} оборону Порт-Артура возглавили не очень талантливые генералы (А.В. Фок и A.M. Стессель), чьи профессиональные навыки, продемонстрированные в ходе оборонительных операций, позволяли исследователям заявить об их якобы полной некомпетентности в вопросах обороны крепостей. Собственно, это и послужило основной причиной преждевременной сдачи крепости Порт-Артур^{229}. В этом варианте описания обороны Порт-Артура генералу К.Н. Смирнову отводится роль одаренного, но нерешительного генерала, после гибели Р.И. Кондратенко потерявшего возможность влиять на принятие решений^{230}. Конфликт среди порт-артурских военачальников реконструируется как конфликт способного и неспособных генералов^{231}.

2) Отправной точкой второго варианта, так же как и первого, являлась внезапная гибель генерала-патриота Р.И. Кондратенко, развязавшая руки предателям в лице генералов А.В. Фока и А.М. Стесселя^{232}. Конфликтные взаимоотношения в рамках данной вариации не что иное, как борьба верного чувству долга генерала ( К.Н. Смирнов) и генералов-предателей (А.В. Фок, А.М. Стессель). Мотив предательства сторонники данной интерпретации взаимоотношений высших офицеров крепости не приводят, ссылки на источники, подтверждающие факт измены со стороны А.В. Фока и A.M. Стесселя, отсутствуют. Но описание измены руководства крепости в лице генералов A.M. Стесселя и А.В. Фока закрепилось в работах в качестве универсальной аксиомы. Такой подход также характеризовало полное пренебрежение контекстом изучаемого события. В.А. Апушкин считал, что «решение Стесселя сдаться явилось полною неожиданностью» для защищавшихся и для атакующих^{233}. Приведем еще одну очень характерную цитату из работы преподавателя военной истории и тактики Киевского военного училища В.А. Черемисова: «Вопрос о том, могла или не могла крепость держаться долее с этими средствами, бесполезен: для всякого военного, считающего себя достойным носить мундир своей армии, решение могло быть только одно — обороняться до последнего сухаря и до последней капли крови»^{234}. Систематическим анализом воспоминаний самих участников обороны исследователи не занимались, но при этом позволяли себе высказывания от их лица.

В советский период обе интерпретации были объединены. Историки в контексте изучения «поражения царизма» предлагали читателю, подготовленному официальной пропагандой, образ бездарных военачальников либо поднимали на щит лозунг измены Родине со стороны сухопутных начальников (кроме генерала Р.И. Кондратенко). Причем мотив измены со стороны «царских сатрапов», как, впрочем, и источник, послуживший основой для подобной оценки, нельзя найти ни в одной научной работе по Русско-японской войне 1904-1905 гг., вышедшей в СССР^{235}.[12] Зато в литературном произведении А.Н. Степанова указывается на прямой подкуп как на причину сдачи крепости Порт-Артур: «Господин Шубин, ставший майором Тодзима, вел деловой разговор с Фоком, который, как всегда, ничего не пил, кроме воды. Попросив разрешения встать, они отправились в кабинет. “Имею честь передать вашему превосходительству чек на обусловленную сумму на японский банк. На нем вы увидите подпись самого принца Коноэ, члена нашей божественной императорской фамилии”, — протянул он листок, исписанный иероглифами. “Хотя бы небольшой аванс наличными”, — попросил генерал (генерал-лейтенант Фок. — А.Г.). “В счет аванса мы засчитали те золотые вещи, которые хранились в Артуре после китайского похода и которые сейчас упакованы вместе с вещами генерала Стесселя”, — бесстрастно ответил японец»^{236}. Для формирования «коллективного» представления о событиях и персонажах литературное произведение, визуальные образы, созданные художниками и пр., имеют гораздо большее значение, чем научные труды. И более того, влияют и на сами научные труды в той или иной степени. Под влиянием скульптурной композиции в память о подвиге миноносца «Стерегущий» во время Русско-японской войны, изображающей открытие клапанов затопления уцелевшими матросами, в серьезные труды по военно-морской истории попадет соответствующее описание изобретенного подвига. И только потом историки флота осознают, что на миноносце той модели клапаны затопления не были предусмотрены конструкцией.

Отметим, что тема предателей и шпионов была очень острой в 1930-е гг. в СССР. Впервые в работе А. Вотинова появился целый раздел, посвященный проблеме предательства в Русско-японскую войну^{237}. Автор не приводил аргументов или источников, подтверждавших измену со стороны генералов, участников войны. Но тем не менее маркер «царский генерал — обязательно предатель» прочно вошел в построения большинства советских военных историков, писавших об этой войне. Постепенно генералы А.В. Фок и А.М. Стессель на страницах работ советских историков оказались не просто предателями^{238}, они был еще и плохо образованы, обучены, трусливы^{239}. Единственное исключение в осажденном Порт-Артуре, по мнению советских исследователей, составляли генерал Р.И. Кондратенко и его верные помощники: генералы В.Ф. Белый и В.Н. Гор-батовский^{240}. Основным источником для таких выводов у советских историков служили воспоминания английского корреспондента «Daily Mail» Б.В. Норригарда, находившегося при 3-й японской армии генерала Ноги^{241}. На наш взгляд, мнение журналиста, который находился вне русского гарнизона, не могло отражать объективно боевых заслуг того или иного русского генерала. Итак, продолжительность обороны крепости связывалась с продолжительностью жизни одного лица — генерала Р.И. Кондратенко^{242}. Генерал Кондратенко был вписан в народную память советскими историками и публицистами как герой по целому ряду причин. С одной стороны, Кондратенко объективно был одним из немногих способных генералов, внесших заметный вклад в оборону крепости (но далеко не самым выдающимся). С другой стороны, в советское время саперы и военные инженеры — а генерал Кондратенко закончил в свое время Николаевскую инженерную академию — воспринимались как наиболее передовые проводники большевистских идей в вооруженных силах после «гордости и красы революции» — военных моряков. Якобы именно поэтому, по мнению советских военных историков, «инженерные войска, укомплектованные главным образом из слоев промышленного пролетариата, шли в авангарде революционного движения в армии…»^{243}. Объективно немалое число военных инженеров из бывших царских офицеров приняло сторону большевиков, например, известный в связи с событиями Великой Отечественной войны генерал-лейтенант Советской армии Д.М. Карбышев, он же военный инженер, подполковник старой русской армии. Для «великого» казачьего генерала П.И. Мищенко в советском пантеоне памяти места уже не нашлось, ибо в отличие от военных инженеров казачьи войска традиционно использовались в дореволюционной России для усмирения внутренних беспорядков. Но мифу о «Варяге» повезло больше, чем мифу о взятии П.И. Мищенко станции Инкоу. Часть матросов с «Варяга» участвовала в беспорядках на броненосце «Потемкин», а офицеры приняли советскую власть и занимали важные посты. Так, Е.А. Беренс, бывший штурманский офицер крейсера «Варяг», получил первоначально должность морского атташе Рабоче-Крестьянского Красного Флота в Англии, а потом стал первым советским начальником Морского генерального штаба^{244}. Старший артиллерист крейсера «Варяг» С.В. Зарубаев с 1919 г. служил инспектором в Высшей военно-морской инспекции^{245} и т. д. Поэтому подвиг экипажа крейсера «Варяг» в советское время получил, образно выражаясь, «второе дыхание», обрел новую жизнь на страницах исследований по истории Русско-японской войны.

Источниками, подтверждающими преждевременность сдачи крепости, дореволюционная схема изучения обороны Порт-Артура в советский период обогащена не была. Все это оказалось возможным благодаря ленинским оценкам падения Порт-Артура и Русско-японской войны как таковой.

Современные работы не смогли избежать схематизации в описании событий обороны крепости Порт-Артур и выйти за рамки модели, сформированной предшественниками. Современной историографии Русско-японской войны по большому счету не существует, но имеются работы, претендующие в некоторой степени на научность. В них уже далеко не каждый исследователь позволяет себе говорить об измене в среде высших офицеров крепости[13], но необходимо признать, что фактор бесталанности высших сухопутных начальников гарнизона Порт-Артура доминирует в качестве основной причины падения крепости в работах современных исследователей^{246}.

Итак, концепция преждевременной сдачи крепости является доминирующей на всех этапах развития изучения Русско-японской войны 1904-1905 гг. С помощью освободившихся после падения Артура 100 тысячах солдат генерал Ноги в описании всех вышеперечисленных историков играет решающую роль в победе японцев в Мукденском сражении^{247}. Кроме того, авторы единодушно указывают на якобы огромное моральное значение обороны крепости: «ибо она давала глубокое удовлетворение стране (России. — А.Г.), оскорбленной в своей национальной гордости неудачами войны»^{248}. Объективно Мукденская операция[14] планировалась японским командованием без расчета на силы порт-артурской осадной армии, а сразу японскому командованию удалось перебросить в Маньчжурию только гвардейскую резервную бригаду (20 тысяч человек), оставшиеся части конвоировали пленных и укрепляли разрушенный Порт-Артур^{249}. Единственная работа, которая выделяется на фоне стандартного объяснения причин капитуляции Порт-Артура, была подготовлена во Франции в 30-е гг. XX в. русским эмигрантом А.А. Керсновским. Пресс официального судебного решения по делу о сдаче крепости Порт-Артур к тому моменту потерял свою силу, а работы лидеров партии большевиков также не могли повлиять на автора. А.А. Керсновский считал, что общественное мнение и соратники «сурово отнеслись к генералу Стесселю»^{250} и неадекватно оценили вклад порт-артурцев в борьбу с Японией. А.А. Керсновский подчеркивал, что дальнейшее сопротивление крепости не могло серьезно повлиять на основной ход боевых действий в Маньчжурии^{251}. Кроме того, он единственный исследователь обороны Порт-Артура, обративший внимание на такую важную вещь, как контекст боевых действий: «Прежде всего, генерал Стессель командовал не автоматами, а живыми людьми. Физические и моральные силы этих живых людей достигли в декабре предела, поставленного им природой»^{252}. В качестве главного аргумента в пользу невозможности успешной обороны крепости Порт-Артур А.А. Керсновский называл серьезные разрушения оборонительных укреплений, оставшихся в руках защитников, и занятие японскими войсками ключевых высот (г. Высокая) и оборонительных линий (так называемые первая и вторая)^{253}. Основная вина генерала Стесселя, согласно реконструкции событий обороны крепости А.А. Керсновским, заключалась в преждевременном отступлении войск в крепостной район[15].

Западные историки не были подвержены прессингу ни со стороны общественного мнения, ни со стороны судебного процесса о сдаче крепости Порт-Артур. Полковник французской армии Клеман-де-Грандпре очень тонко подметил: «Немного нужно было, чтобы обратить Стесселя в козла отпущения за все сделанные ошибки. Забывают, что ответственность Стесселя, как полновластного начальника, по справедливости, требует уделить ему и главную часть славы, заслуженной гарнизоном в течение долгих месяцев осады»^{254}. В целом европейские историки считали, что Порт-Артур как приморская крепость свою функцию в Русско-японскую войну выполнила, а ее падение связывали с объективными причинами, то есть с численным превосходством японцев, наличием у противника осадных орудий крупного калибра и пр.^{255} Работы иностранцев по Русско-японской войне, выходившие в советское время^{256}, а также написанные современными авторами^{257}, к сожалению, полностью повторяют концепцию преждевременной сдачи крепости Порт-Артур в рамках схемы, предложенной отечественной историографией без ссылок на соответствующие источники. Генералы А.М. Стессель и А.В. Фок представляются как необразованные и бесталанные офицеры, генералы Р.И. Кондратенко и К.Н. Смирнов — как главные защитники крепости.

На наш взгляд, основная проблема заключается в том, что осада Порт-Артура рассматривается под давлением стереотипов, сформированных в разное время. Ни один из 120 допрошенных в ходе процесса о сдаче крепости Порт-Артур свидетелей не говорил о предательстве или измене Родине со стороны подсудимых генералов А.М. Стесселя, А.В. Фока, В.А. Рейса и др. В свою очередь, мемуарно-публицистическая дуэль бывших сослуживцев проходила в поле оценок профессиональных качеств, умений и навыков, но не в поиске предателей^{258}. А поведение трех главных фигурантов процесса вообще не укладывается в образы, созданные историографией. Главный «трус» генерал А.В. Фок отправился добровольцем воевать на Балканы. Самый нерешительный из трех обвиняемых, генерал К.Н. Смирнов, дерется на дуэли, получает ранение в живот[16].

Карьера всех трех главных «виновников» якобы провальной обороны крепости также не соответствует ни логике обвинительного акта и процесса по делу о сдаче крепости Порт-Артур, ни огромному массиву литературы, посвященной обороне крепости. В Русско-турецкую войну А.М. Стессель и А.В. Фок, исполняя должности младших офицеров, удивляли своей храбростью сослуживцев. Фок, по словам А.Н. Куропаткина, был известен всему Дунайскому отряду русской армии^{259}. Генералы А.В. Фок и A.M. Стессель, оба из семей офицеров, после Русско-турецкой войны подавляли боксерское восстание, Стессель участвовал в операции по деблокированию европейских посольств в Пекине. И вдруг осада Порт-Артура превратила одного боевого офицера в предателя, другого — в труса. Генерал К.Н. Смирнов, главной положительной чертой которого до войны, по мнению начальства, была твердость характера, не смог вступить в должность в соответствии с законом и положениями о крепостях, в связи с чем возникает закономерный вопрос: как разобраться в сложившейся ситуации? Подход, демонстрируемый нашими предшественниками, игнорирует контекст событий, на оборону крепости Порт-Артур смотрят через систему формального старшинства чинов, уставы, положения о крепостях и пр. При этом имевший место конфликт генералов К.Н. Смирнова и А.М. Стесселя оценивается либо как личный, хотя до Русско-японской войны оба генерала не были знакомы, либо как конфликт генерала-предателя ( А.М. Стессель) и честного, но не очень решительного офицера (К.Н. Смирнов).

§2. КРИТИКА КОНЦЕПЦИИ ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЙ СДАЧИ КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР

Комендант-предатель по логике вещей должен был остаться в плену и просить убежища у японцев. Так, например, сделал комендант Новогеоргиевской крепости в 1915 г., сдавшись немцам после первой недели сопротивления. А.М. Стессель же, наоборот, стремился быстрее добраться в Россию. Широкие слои населения устраивали генералу А.М. Стесселю на пути его следования к Петербургу шумные овации, военный министр выехал навстречу и публично, по христианскому обряду, расцеловал. Старочеркасская станица области Войска Донского поднесла ему звание почетного казака этой станицы, а женское взаимно-благотворительное общество в Петербурге устроило торжественное заседание в честь госпожи В.А. Стессель^{260}. Причем если художественная литература предлагала массовому читателю образ не знавшей забот «генеральши»^{261}, то на страницах воспоминаний указывается на ее благотворительную работу для нужд раненых в порт-артурских госпиталях^{262}. Более того, супруга генерала А.М. Стесселя, Вера Алексеевна Стессель, обращалась при помощи писем к состоятельным знакомым и друзьям для сбора средств в пользу порт-артурских инвалидов^{263}. В литературных произведениях образ Веры Анатольевны Стессель преподносится как фигура «серого кардинала», постоянно влиявшего на принятие генералом A.M. Стесселем решений^{264}. Мемуаристы же указывают на то, что она организовала во время осады швейную мастерскую для изготовления белья для нижних чинов, устроила также прачечную для мытья солдатского белья^{265}. И видимо, такие поступки положительно оценивались гарнизоном и скорее склоняли симпатии нижних чинов на сторону генерала А.М. Стесселя.

В «Биржевых ведомостях» был опубликован женский адрес на имя генерал-лейтенанта А.М. Стесселя, вызвавший, однако, неоднозначную реакцию: «Вы, Анатолий Михайлович, нескольким десяткам тысяч спасли жизнь… вы не дали им бессмысленно, бесцельно погибнуть, ведь все равно Артур пал бы. Теперь все эти люди, спасенные вами, могут царю и Родине еще раз принести свою жизнь так же, как оставшиеся их товарищи в порт-артурских братских могилах. Анатолий Михайлович, подумайте, сколько жен, матерей и детей молятся за вас и благословляют вас, и поверьте, что славный артурский гарнизон в вас грязью не бросает…»^{266} Действительно, А.М. Стесселя благодарили за недопущение резни в Порт-Артуре, притом что такой опыт у японской армии уже был. Во время японо-китайской войны 1894 г. японские войска после взятия крепости, тогда принадлежавшей китайцам, отличились жестоким отношением к населению, применением пыток и убийствами мирных жителей^{267}. Осажденные не могли об этом не знать. В дневнике О.А. Баумгартен от 26 ноября приводится подробное описание того, как медицинский персонал одного из госпиталей крепости Порт-Артур с ужасом ожидал уличной резни: «…Настроение же наше далеко не праздничное: все предвидят близкий конец! Но какой конец? Что же теперь с нами будет? Крепость, если помощи не дождемся, предполагают взорвать, но вдруг японцы ворвутся: женщин они не пощадят; начнут издеваться над нами… Но нет, этого мы не допустим; мы заблаговременно отравимся! “Знаете что, сестра, — говорит за обедом сестра Маршнер, — я уже говорила с Вильгельмом Петровичем; он нам приготовит сильный яд, чтобы отравиться, в случае если ворвутся японцы; теперь мы можем ожидать это с минуту на минуту”»^{268}.

Почти через месяц после возвращения А.М. Стесселя из Порт-Артура военный министр генерал-адъютант В.В. Сахаров, оказавший первоначально такой радушный прием главному руководителю крепости, 13 марта, во исполнение высочайшего повеления, вынужден был «образовать для рассмотрения дела о сдаче крепости Порт-Артур японским войскам следственную комиссию»^{269}. И если после окончания Крымской войны на процесс по делу о сдаче крепости Бомарзунд публика и журналисты не допускались, то порт-артурский процесс был открытым. Видимо, публичность судебных слушаний должна была отвлекать внимание широких слоев общественности от последствий революционных брожений, а консервативно настроенной части общества предлагались персонифицированные виновники неудачной войны, чей исход способствовал распространению революции. Кроме того, устраивая гласный формально непредвзятый судебный процесс, власть демонстрировала тем самым некую приверженность букве закона даже вопреки должностям и званиям подсудимых, а ведь такое требование равного суда уже звучало на страницах либеральной периодической печати не один год. С другой стороны, судебный процесс, видимо, должен был приостановить масштабы обличительной военной мемуаристики со стороны бывших участников событий на Дальнем Востоке.

Стержнем критики и обвинений сухопутных начальников является концепция преждевременной или досрочной сдачи, которая вошла в дореволюционную, получила новый импульс развития в советской и остается доминирующей в современной историографии Русско-японской войны. На наш взгляд, она не выдерживает формальной критики. 100 тысяч японских солдат, погибших у стен укреплений крепости Порт-Артур, слишком высокая цена для купленной победы. В осажденном Порт-Артуре находились немецкие военные наблюдатели, в осаждавшей японской армии — английские военные агенты, но ни в английской, ни в немецкой военной печати не ставился и не обсуждался вопрос о том, что среди русского руководства крепости могли находиться предатели, заинтересованные в преждевременном прекращении осады. Английские, французские и немецкие военные специалисты рассуждают о сугубо военно-профессиональных аспектах обороны: особенностях инженерной борьбы, способах использования артиллерийского огня и т. п.^{270}

Вообще поражает наличие некоего дуализма в оценках событий обороны крепости Российским государством. С одной стороны, ввели нагрудный знак для участников обороны Порт-Артура и разрешили публиковать материалы стенографического отчета слушаний дела о сдаче крепости Порт-Артур с формулировкой: «Помимо обстоятельств, соприкасающихся с деятельностью указанных четырех генералов, на суде выяснились весьма многие подробности героической борьбы за Порт-Артур»^{271}. В то же время выносится довольно жесткий приговор главному руководителю обороны крепости. На наш взгляд, сухопутные начальники крепости Порт-Артур оказались заложниками «победного» нарратива русской военной истории. Так, за всю историю русской сухопутной регулярной армии до Русско-японской войны был только один случай добровольной капитуляции крепости. Такой крепостью были Бомарзундские укрепления на Аландских островах, капитулировавшие перед англо-французскими войсками во время Крымской войны в 1854 г. Во многом ситуация с осадой Порт-Артура напоминает оборону крепости Бомарзунд. Как и в Порт-Артуре, укрепления на Аландских островах не были достроены^{272}, а противник обладал кроме численного превосходства более мощной артиллерий, позволявшей безнаказанно разрушать форты и уничтожать обороняющихся на дальней дистанции и не нести при этом потерь^{273}. Ресурсы к сопротивлению крепости Бомарзунд имелись, как, впрочем, и в Порт-Артуре, но Я.А. Бодиско, комендант крепости Бомарзунд, посчитал дальнейшее сопротивление хотя и возможным, но бесполезным. Собственно, генерал А.М. Стессель обосновывал капитуляцию крепости Порт-Артур нежеланием бесполезного истребления защитников.

В 1855 г. была произведена проверка действий Аландского гарнизона. Выяснилось, что генерал-майор Бодиско сдал неприятелю Аландские укрепления, когда в главном форте не было сделано ни одной бреши и когда гарнизон форта не выдержал ни одного приступа^{274}. Такая сдача формально на основании ст. 89 Инструкции комендантам крепостей считалась преступлением и, согласно Своду Военных постановлений, каралась смертною казнью. Вследствие этого высочайше учреждена была в Гельсингфорсе особая комиссия для расследования дела. Комиссия допросила всех офицеров и чиновников Аландского гарнизона, устраивала очные ставки для выяснения противоречий и пришла к выводам, что гарнизон форта по поводу решения военного совета сдаться неприятелю не выразил негодования; об этом негодовании ходили слухи, которые, однако, не подтвердились. Все офицеры единогласно утверждали, что гарнизон «хотя мог сопротивляться еще лишь самое короткое время, но это бездейственное сопротивление его имело бы последствием совершенное истребление гарнизона без всякого вреда неприятеля»^{275}. Наконец, следственная комиссия нашла, что «участь, постигшая Аландские укрепления, была неизбежна», так как укрепления не были достроены и лишь в некоторых частях представляли крайне незначительную совокупную оборону. Главным выводом стало утверждение, что сдача Аландских укреплений одним днем раньше не могла причинить государственной безопасности никакого вреда, между тем как сдача одним днем позже могла привести к бесполезному истреблению нескольких сотен храбрых верноподданных воинов^{276}. Таким образом, на основании ст. 84 и 98 Общей инструкции комендантам были освобождены от ответственности все чины Аландского гарнизона, «так как все они, при обороне укреплений, соблюдали обязанности по долгу чести и присяги»^{277}.

Суд признал доказанным обвинения А.М. Стесселя в том, что он сдал крепость японцам, не употребив всех средств к ее дальнейшей обороне, в бездействии власти и дисциплинарном проступке. Из приложенных к показаниям генерал-майора В.Н. Горбатовского и полковника А.М. Хвостова ведомостей видно, что с 23 по 25 декабря 1904 г. сдались японцам в плен: 747 офицеров, чиновников и зауряд-прапорщиков и 23 131 нижний чин. Из них: стрелков — 12 035, артиллеристов — 4410, матросов — 5818, саперов — 626, казаков — 177 и принадлежавших к различным штабам — 65. Ко дню капитуляции крепости Порт-Артур, то есть к 20 декабря, насчитывалось больных и раненых во всех врачебных учреждениях крепости 8336 человек, в околодках (врачебный пункт при воинской части. — А. Г.) и слабосильных командах — 5313 человек, всего 13 649 человек^{278}. Если к этому числу присоединить цифру больных и раненых, поступивших в команды и околодки после сдачи крепости до 29 декабря, число которых равнялось 1468 человек, то общая численность больных и раненых, оставленных в Порт-Артуре, достигала 15 117.^{279} Таким образом, боеспособными оставались 8014 человек, включая в эту категорию всех штабных и даже нестроевых офицеров и нижних чинов. Общая протяженность линии обороны составляла 20 километров. Грубый подсчет показывает: каждые два с половиной метра позиций оборонял один человек. При условии общего штурма превосходящим противником несложно предсказать итог. Допустим, что комендант решился бы продолжить сопротивление и с такими силами противостоять японцам, и потому рассмотрим средства обороны, имевшиеся к тому моменту в распоряжении гарнизона. Из общего числа запасов исключим продовольствие морского ведомства, которое отказалось поделиться с сухопутным гарнизоном (данный вопрос был подробно рассмотрен в первой главе. — А.Г.). В итоге в распоряжении сухопутных начальников оставалось: круп — на 18 дней, муки — на 23 дня, сушеных овощей — на 45 дней, сахару — на 15 дней^{280}. Мясных консервов оставалось 1767 пудов^{281}, что в пересчете на килограммы позволяет утверждать: на одного человека всего приходилось приблизительно 1 кг 210 г мясных консервов. Поэтому мясных порций хватило бы примерно на 21 день при условии потребления мяса не чаще двух раз в неделю. Таким образом, преждевременность сдачи крепости определяется, согласно продуктовым запасам, условным сроком в две недели. Но при этом остается непонятным, как снабжалось мирное население крепости, не успевшее ее покинуть. Сестра милосердия О.А. Баумгартен в своем дневнике от 10 октября, то есть за два месяца до падения крепости, очень ярко характеризовала ситуацию в Порт-Артуре: «Давно пора, чтобы наступил конец осады. Скоро все будут голодать. Провизия стала необыкновенно дорога, да и негде ее достать. Курица стоит десять, а то и пятнадцать рублей; маленький поросенок — двадцать рублей; бутылка молока, наполовину разбавленная водой, стоит рубль, да и то говоришь спасибо, когда ее достанешь! Масла сливочного, да и столового, нигде не найти. На прошлой неделе продавалась старая, но еще годная корова; спрашивали за нее тысячу двести рублей!»^{282} Для сравнения, в мирное время в столичном Петербурге обед из трех блюд в гвардейском офицерском собрании Семеновского полка обходился в 90 копеек^{283}. А во время несения караулов в местах постоянного расположения размер суточных денег штаб-офицеров и обер-офицеров составлял 60 и 30 копеек соответственно^{284}. В ходе процесса выяснилось, что нужды гарнизона обеспечивали 2500 лошадей^{285}. Общеизвестно, что лошади для поддержания состояния работоспособности требуется 5-6 кг овса при условии дополнительного кормления ее сеном и прикормкой. Согласно Положению о продовольствии войск в военное время (Приказ по Военному ведомству 1899 г. № 346), суточная дача фуража на 1 лошадь в русской армии производилась по двум разрядам: обыкновенному — овса 13 фунтов 72 золотника и сена 1 фунт, уменьшенному — овса 12 фунтов и сена 10 фунтов^{286}. Даже по уменьшенному разряду лошади полагалось, таким образом, 4,86 кг зерна и 4 кг сена. В распоряжении интендантств имелось к концу осады всего 68 пудов овса (1088 кг)^{287}, чего хватило бы на одни сутки для 181 лошади, запасов сена в крепости было настолько мало, что оно вышло еще до подписания капитуляции (причем сено было прошлогодним). Количество лошадей и данные о наличии на складах лошадиного корма несопоставимы. Мы приводим эти данные, так как массовый падеж или забой лошадей означал, как правило, ситуацию крайних продовольственных трудностей. Причем мясо лошадей оказавшиеся в трудном положении солдаты не употребляли, забой конского состава означал, что лошадей нечем было кормить. Овес, подвергнутый операции шелушения и сплющивания, давал полноценную овсяную крупу для приготовления знаменитой овсяной каши. Одна лошадь съедала за день столько овса, сколько хватало одному солдату примерно на пять дней. Непонятно, как и чем питались две тысячи лошадей в крепости Порт-Артур. Вряд ли удастся когда-либо выяснить достоверность сведений, отображенных в военных документах. Ибо вполне вероятно, что количество запасов на складах не соответствовало количеству единиц хранения в отчетах ответственных лиц. Интендантская служба от других родов войск отличалась высокой степенью коррупции, широкими масштабами казнокрадства и безнаказанностью. Но тем не менее, хотя мемуары защитников крепости Порт-Артур свидетельствуют о низком качестве пищевых продуктов, использовании конского, ослиного мяса и других суррогатов^{288} для приготовления пищи, мы обязаны четко представлять, что голода как такового нижние чины и офицеры не испытывали. Более того, каждый защитник крепости регулярно три раза в день получал горячую пищу, хотя, конечно, по питательным качествам и иным характеристикам она объективно уступала показателям мирного времени.

Срок сопротивления крепости может быть рассчитан только условно, ведь нет никаких гарантий, что, имея многократное преимущество, японцы не смогли бы взять Порт-Артур раньше времени, рассчитанного из соотношения оставшихся в крепости запасов продовольствия и военного снаряжения. Ружейных патронов, согласно показаниям генерала К.Н. Смирнова, оставалось 7 млн. штук^{289}. На первый взгляд крупная цифра, но если ее разделить на общее число нижних чинов и офицеров гарнизона, то получится примерно по 293 патрона на одного бойца. Если учесть, что на отражение штурма солдат тратил приблизительно 300 патронов[17], то становится очевидно, что гарнизон находился на грани катастрофы. Если разделить не на общее число, а только на сохранивших боеспособность 8014 человек, то получим 873 патрона. Значит, условно срок обороны крепости увеличивался до двух с половиной штурмов. Сколько это в пересчете на дни — два штурма? Ответ не может быть найден, поскольку это зависело от воли наступающего противника: могли штурмовать раз в неделю, могли каждый день: первый штурм утром, второй вечером. Мы считаем, что, конечно, следует признать наличие внушительного запаса патронов в крепости накануне отправки парламентеров к японскому командованию, но человек, долго находившийся под огнем, не всегда рационально использовал боеприпасы. Объяснялось это выстрелами на любой звук (порыв ветра, движение мелкого животного и пр.). Например, в боях на реке Шахэ расход боеприпасов в русском полку достигал в среднем в сутки до 200 000 патронов. 138-й пехотный Волховский полк за 30 сентября, 1,2, 3 и 4 октября израсходовал 1 920 730 патронов^{290}. Штурмы Порт-Артура отличались от позиционных боев на реке Шахэ более высокой интенсивностью. Когда историки жонглируют фактом обращения А.М. Стесселя с предложениями о капитуляции к японскому командованию, то выпускают из внимания один важный момент: до четвертого по счету штурма, продолжавшегося с 13 по 22 ноября, японский осадный корпус не практиковал общих наступлений по всему периметру крепостных укреплений^{291}. До указанного периода осады японские войска штурмовали целенаправленно командные и господствующие высоты какого-то определенного направления^{292}. У русской стороны, таким образом, была возможность перегруппировывать для отбития японских атак свои малочисленные подразделения, то есть снимать солдат с неатакованного участка и отправлять их в место прорыва. Опасность ослабить линию обороны (то есть послать снятую с участка часть не туда, куда было действительно необходимо) компенсировалась наличием резерва. К моменту, когда А.М. Стессель решил отправить к генералу Ноги парламентера с предложениями об условиях капитуляции крепости, общего сухопутного резерва уже не существовало. Все нижние чины, составлявшие резерв, были разобраны на позиции после первого пятидневного штурма укреплений Восточного фронта с 6 по 10 августа^{293}. Поэтому должность начальника главного резерва означала министра без портфеля (генерал А.В. Фок). Возможно, подчас очень сложно разбираться в тактических выкладках, но тот факт, что действительный статский советник И.П. Балашев собственноручно носил раненых, говорит о многом. Если гражданский чиновник в генеральском чине заменял санитара, то такое его поведение означало только то, что положение в осажденной крепости было критическим. В ходе судебного процесса выяснилось, что один из главных искателей правды — журналист Е.К. Ножин, опубликовавший трилогию разоблачений почти в три тысячи страниц^{294}, находился в состоянии судебной тяжбы с генералом А.М. Стесселем, подозревался в шпионаже в пользу Японии, но эти факты, однако, не помешали ему успешно давать свидетельские показания в суде и пр.^{295} Факта измены русских генералов в ходе судебного процесса доказано не было, не смогли найти аргументы в пользу предательства и историки. Но в показаниях свидетелей, привлеченных к участию в процессе, ярко очерчиваются контуры конфликта среди верховного командования сухопутного гарнизона.

Конфликты среди генералов осажденной крепости, как уже упоминалось, выстраивались и дореволюционными, и советскими, и современными авторами в рамках борьбы «генералов-предателей» (А.В. Фок, A.M. Стессель) и «генерала-героя» (Р.И. Кондратенко). Оценки вклада генерала К.Н. Смирнова в оборону крепости варьируются от неумения настоять на своем до преступного попустительства. Историками недооценивается фигура генерала В.Н. Горбатовского, сыгравшего важную роль в обороне Восточного фронта крепости, то есть участка, несшего наибольшую в боевом отношении нагрузку в течение первых трех штурмов.

§3. КАРЬЕРЫ УЧАСТНИКОВ ОБОРОНЫ КРЕПОСТИ В КОНТЕКСТЕ ПОНИМАНИЯ ПРИРОДЫ КОНФЛИКТА СРЕДИ ВЫСШИХ ОФИЦЕРОВ ПОРТ-АРТУРСКОГО ГАРНИЗОНА

Генерального штаба генерал-лейтенант Роман Исидорович Кондратенко среднее образование получил в Полоцкой военной гимназии и Николаевском инженерном военном училище^{296}, высшее образование — в Академии Генерального штаба. До 1895 г. нес службу Генерального штаба в разных местах, командовал ротой и батальоном. В 1895 г. получил 20-й стрелковый полк, после чего был дежурным генералом при штабе Приамурского военного округа. С 1903 г. был начальником 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, в феврале 1904 г. состоял начальником сухопутной обороны крепости Порт-Артур^{297}. В официально публиковавшихся Генеральным штабом сведениях о генералах в биографии Кондратенко ничего не сказано про участие в военных походах и компаниях^{298}. Командовал батальоном всего 5 месяцев, в то время как у большинства даже очень успешных генералов такой стаж командования исчислялся годами. Более того, вся его служба была связана не столько со строевыми обязанностями, сколько с административными: штаб-офицер для поручений при штабе Виленского военного округа, начальник штаба в Уральской области и пр.^{299}

Карьера и образование генерала Анатолия Михайловича Стесселя — это классический пример карьеры строевого офицера. Родился А.М. Стессель в июне 1848 г. в Петербурге, в семье офицера. Среднее образование получил в Петербургской военной гимназии и в Павловском военном училище^{300}. Он командовал ротой 7 лет и 11 месяцев; батальоном 9 лет и 3,5 месяца^{301}. В 1892 г. был назначен командиром 9-го стрелкового полка, в 1897 г. принял в подчинение 44-й пехотный Камчатский полк. В 1903 г. был назначен начальником 3-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады^{302}. Кроме Павловского военного училища генерал-лейтенант А.М. Стессель нигде не обучался, и все навыки и способности он черпал из ситуаций, возникавших непосредственно во время службы^{303}. Генерал-майор М.И. Костенко в своих воспоминаниях характеризовал его как угловатого в манерах, резкого в выражениях, и даже в обращении с сослуживцами, по мнению мемуариста, это «в полном смысле был тип армейского офицера»^{304}. Но тем не менее генерал A.M. Стессель, по словам того же М.И. Костенко, явно не питавшего к нему симпатий, обладал вполне привлекательными для строевого офицерства особенностями руководства: внимательностью к нуждам нижних чинов и решительными действиями в искоренении злоупотреблений по службе^{305}. На седьмом заседании судебного процесса по делу о сдаче крепости Порт-Артур, проходившем 5 декабря 1907 г., генерал-адъютант А.Н. Куропаткин показал, что еще в 1903 г. обсуждался вопрос о назначении коменданта Порт-Артура. Причем сам наместник Е.И. Алексеев предложил кандидатуру A.M. Стесселя^{306}. Генерала А.Н. Куропаткина удивляло знание А.М. Стесселем местности, гарнизона и других особенностей Квантунского полуострова. Во время маневров 1903 г. тогда еще мало известный российскому обществу начальник 3-й стрелковой бригады A.M. Стессель был одним из немногих, кто хорошо представлял особенности порт-артурских укреплений, недостатки и возможности ресурсов обороны^{307}. На Русско-турецкую войну он отправился добровольцем и провел ее «по отзыву всех лиц, знавших его, доблестно»^{308}. Во время Китайского похода «он сделал свое дело прекрасно, в особенности при взятии арсенала в Тяньцзине», за что и был представлен к боевому отличию — ордену Георгия 4-й степени. Более того, по итогам кампании 1900-1901 гг. адмирал Е.И. Алексеев хотел повысить А.М. Стесселя до должности командира отдельного корпуса. Начальство до событий 1904 г. отмечало хорошую выучку и образцовый порядок в 3-й стрелковой бригаде, подчиненной Анатолию Михайловичу^{309}.

Александр Викторович Фок родился в 1843 г. в семье провинциального офицера-дворянина в Оренбургской губернии. Воспитывался в Аракчеевском кадетском корпусе и Константиновском военном училище^{310}. Службу в офицерском чине начал в 99-м пехотном Ивангородском полку. Особенность его биографии — это командование частью с самостоятельным статусом еще в чине подполковника. Такой частью являлся 5-й Закаспийский стрелковый батальон. Послужной список украшают записи о командовании 17-м и 16-м стрелковыми полками, а также 48-м пехотным Пражским полком. До Русско-японской войны участвовал в Русско-турецкой войне (1877-1878) и Китайском походе. За переправу через Дунай получил такую почетную и боевую награду, как орден Св. Георгия 4-й степени, в Китайском походе был отмечен золотым оружием с надписью «За храбрость». В Порт-Артур прибыл в июле 1903 г.^{311} Еще одна особенность его биографии — служба в полиции, он с 12 августа 1871 г. по 29 ноября 1875 г. занимал должность помощника начальника Варшавского управления Новоминского Радомысльского уезда и начальника уездного Жандармского управления с 29 ноября 1875 г. по 26 августа 1876 г.^{312} На шестом заседании судебной комиссии, происходившем 4 декабря 1907 г., генерал-адъютант А.Н. Куропаткин вынужден был, как бывший военный министр, давать характеристику порт-артурским генералам^{313}. Куропаткин в своих свидетельских показаниях утверждал, что в Русско-турецкую войну еще в чине ротного командира А.В. Фок стал живой легендой Дунайского отряда русской армии, отличившись успешными действиями своей роты при форсировании Дуная^{314}. После войны 1877-1878 гг. А.В. Фок оказался в достаточно неспокойном регионе империи — Закаспийской области. Его умелые действия в должности командира батальона обратили на себя внимание начальника 2-й бригады генерала Н.П. Линевича. Как выразился А.Н. Куропаткин, командованию импонировали «служебные и нравственные качества генерала Фока»^{315}. А.Н. Куропаткин «исхлопотал» для А.В. Фока назначение на должность командира бригады. До Русско-японской войны фамилия этого генерала значилась «в числе начальников, которые могли бы оказать большие услуги армии». И в глазах военного министра А.Н. Куропаткина, по его собственным словам во время судебного процесса, «имя генерала. Фока всегда было соединено с представлением о боевом, лично мужественном и отлично, до сих пор до войны, служившем генерале»^{316}. Такой лестной репутацией генерал А.В. Фок обладал не только в глазах начальства; например, в дневнике подполковника С.А. Рашевского, относившегося с антипатией к А.В. Фоку, в записи от 7 мая 1904 г. он назван уважаемым и боевым генералом^{317}. Даже недоброжелатели из числа критиковавших порядки в армии публицистов признавали, что теоретическая подготовка занимала важное место в его жизни: «Он читает все относящееся до военного дела и в знании его не уступает офицерам генерального штаба»^{318}. Известно также о том, что в дивизии генерала А.В. Фока унтер-офицеры и нижние чины воспитывались в духе инициативных действий, что с положительной стороны характеризует генерала. Причем участники обороны отмечали, что 4-я дивизия генерал-лейтенанта А.В. Фока обладала более высокими по сравнению с остальными частями боевыми качествами^{319}. Полковой священник 15-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Александр Холмогоров в своих воспоминаниях отмечал: «4-я дивизия участвовала в Китайской войне, имела боевые традиции, и это всегда резко сказывалось в трудные боевые моменты»^{320}. Видимо, именно поэтому части дивизии, как самые надежные, были распределены генералом А.М. Стесселем по всему сухопутному фронту обороны.

Наличие прозвища или включение генерала в солдатский фольклор традиционно принято считать признанием заслуг командира. Так, в кавказском цикле солдатского фольклора большой популярностью и распространением пользовалась фамилия генерал-майора Николая Павловича Слепцова^{321}. Среди порт-артурских начальников свои псевдонимы среди нижних чинов заработали только адмирал С.О. Макаров («дедушка», «дед») и генерал А.В. Фок, последнего ласково называли «Фокой», признавали, что он учит «сноровистее» прочих начальников^{322}. Но не стоит идеализировать личность А.В. Фока, так как очень часто его поведение приобретало характер эпатажа, вызова и чудачества. При этом нередко оказывалось задетым самолюбие сослуживцев. Некоторые очевидцы объясняли это неудачным стремлением подражать А.В. Суворову, о шокирующем поведении которого в свое время складывали легенды подчиненные^{323}.

Генерал-лейтенант Константин Николаевич Смирнов образование получил во 2-й Московской военной гимназии и во 2-м Константиновском военном училище^{324}. Проходил обучение в Михайловском артиллерийском училище, высшее образование получал в Михайловской артиллерийской академии и в Николаевской академии Генерального штаба^{325}. Но последнюю Смирнов закончил только по 2-му разряду^{326}. Это говорит о том, что, видимо, слушатель Смирнов демонстрировал не лучшие показатели успеваемости и военных дарований, и в итоге лишился возможности занять значимую вакансию в системе Генерального штаба. До 1896 г. он нес службу на различных должностях по Генеральному штабу. В 1896 г. был назначен начальником Одесского пехотного юнкерского училища, а потом командиром 55-го пехотного Подольского полка. Можно утверждать, что ближайшее непосредственное начальство хоть и не сомневалось в преданности престолу со стороны К.Н. Смирнова, но его военные способности оценивало достаточно скромно. В 1899 г. он занимал пост начальника штаба Варшавской крепости. В 1900 г. был назначен начальником 2-й стрелковой бригады^{327}. До своего назначения на должность коменданта К.Н. Смирнов не был не только знаком с крепостью и особенностями Квантунской области, но и не имел опыта участия в боевых действиях^{328}. Главное его достоинство, согласно аттестационному списку, составлял «чрезвычайно сильный характер»^{329}. Боевых наград, как у Стесселя или Фока, у Смирнова не было^{330}. Сами порт-артурцы относились негативно, но даже не столько к его личности, сколько к факту смены начальства в самый ответственный момент. По этому поводу в дневнике подполковника С.А. Рашевского содержится запись следующего содержания: «Генерал Стессель, комендант крепости, назначен командиром 3-го Сибирского корпуса, а вместо него из Петербурга назначается генерал К.Н. Смирнов. Непонятное назначение: в крепость, объявленную в осадном положении, едет комендант, совершенно незнакомый ни с самой крепостью, ни с местными условиями. Наш уважаемый профессор фортификации генерал Плюцинский (автор дневника имеет в виду Александра Федоровича Плюцинского, преподававшего в 1882-1885 гг. в Николаевской инженерной академии. — А. Г.) не раз сравнивал крепость с часовым на важном посту. Замена старого часового, освоившегося часового, новым всегда требует особых наставлений и разъяснений; так и замена коменданта крепости новым невыгодна для крепости и живых сил ее обороны: она непременно вызовет немало перемен и недоразумений, слишком опасных в момент осадного положения»^{331}. Вообще не только К.Н. Смирнов получил неожиданное назначение. Можно указать еще на целый ряд аналогичных кадровых перестановок. Командира эскадры адмирала О.В. Старка сменил адмирал С.О. Макаров; должность командира порта вместо контр-адмирала Н.Р. Греве занял контр-адмирал И.К. Григорович; командиром Квантунской саперной роты был назначен подполковник П.Е. Жеребцов вместо подполковника С.Н. Жданова, получившего какое-то другое назначение^{332} и т. д.

Генерал-лейтенант М.А. Надеин, командовавший второй бригадой 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, был немолодым на тот момент человеком (65 лет). Службу начал еще в 1856 г., поступив юнкером в Подольский пехотный полк. Командовал ротой 13 лет 10 месяцев; батальоном 13 лет^{333}. Для М.А. Надеина, получившего закалку во времена Николаевских традиций в армии, сопротивление старшему по званию и должности, пускай даже для дела обороноспособности крепости, было недопустимо. Кроме того, с A.M. Стесселем его сближало общее участие в Русско-турецкой кампании 1877-1878 гг. Так же как генерал А.В. Фок, Митрофан Александрович сделал карьеру исключительно благодаря личной храбрости и боевым отличиям: ранен при обороне Шипки, награжден орденом Георгия 4-й степени и золотым оружием^{334}. Русско-турецкая война для М.А. Надеина была, безусловно, поворотной точкой в карьере, как, впрочем, и в биографиях Фока и Стесселя, и позволила занять должность старшего офицера. Поэтому бывшие ветераны Русско-турецкой войны, думаю, были ближе генералу М.А. Надеину, чем «генерал-академик» К.Н. Смирнов.

Генерал-лейтенант Владимир Николаевич Никитин среднее образование получил в Михайловском артиллерийском училище^{335}. Начал службу в 8-м стрелковом батальоне. Командовал батальоном 15 лет и 2 месяца; полком 4 года 7 месяцев^{336}. В 1899 г. был начальником 20-й артиллерийской бригады, а затем начальником артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса^{337}. Пятнадцать лет командования батальоном достаточно долгий срок, большинство хороших офицеров именно в этой должности заканчивало карьеру. В связи с этим необходимо отметить — путь к генеральским погонам для В.Н. Никитина был очень долгим, представлявшим собой трудные тяжелые будни строевой повседневной службы, и поэтому вряд ли генерал В.Н. Никитин стал бы поддерживать К.Н. Смирнова, чья относительно быстрая карьера протекала в штабных должностях (на военном сленге «паркетных», следовательно, для строевиков К.Н. Смирнов — «паркетный» генерал). Вдобавок ко всему — общее со Стесселем и Фоком участие в турецкой кампании, за которую Никитин был награжден золотым оружием, орденами Св. Георгия 4-й степени и Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом^{338}. Генерал В.Н. Никитин усилиями А.М. Стесселя получил в командование всю полевую артиллерию, хотя с точки зрения уставов и наставлений занимал первоначально должность начальника артиллерии 3-го Сибирского армейского корпуса.

Генерал-майор Владимир Александрович Ирман, как участник Русско-турецкой войны^{339} и усмирения боксерского восстания, также был предрасположен скорее к A.M. Стесселю, чем к К.Н. Смирнову. Образование Ирман получил в Московской военной гимназии и в 3-м военном Александровском училище. Начал службу в 134-м пехотном Феодосийском полку. Перешел в артиллерию и командовал батареями и дивизионами. В 1904 г. командовал Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригадой^{340}.

Хотелось бы указать еще на одного крупного начальника крепости Порт-Артур в генеральском чине — генерал-майора Владимира Николаевича Горбатовского. Образование он получил во 2-й Петербургской военной гимназии и в 1-м военном Павловском училище^{341}. После окончания начал службу в гренадерском Киевском полку. Командовал ротой 2 года и 2 месяца; батальоном 13 лет и 4 месяца^{342}. В 1899 г. был командиром 44-го пехотного Камчатского полка, а затем до 1904 г. командовал 4-м гренадерским Несвижским полком. В 1904 г. был командиром 1-й бригады 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, исполнял должность начальника Восточного фронта обороны крепости Порт-Артур^{343}. В ходе судебного процесса он не скрывал своих, по меньшей мере «натянутых», отношений с генералом А.В. Фоком, но вряд ли и он мог стать активным сторонником генерала К.Н. Смирнова. Во-первых, он был однокашником A.M. Стесселя по училищу и гимназии, а для многих военных в дореволюционной России принадлежность к военным учебным заведениям являлась важным фактором самоидентификации. Выпускники собирались несколько раз в год по случаю юбилеев училища и прочих торжественных дат, поэтому отказать в поддержке своему сокурснику было проблематично: общие знакомые, друзья, патронатные связи и пр. Во-вторых, как и А.М. Стессель, генерал В.Н. Горбатовский являлся ветераном Русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Отличился в боях под Плевной в составе отряда князя Карла Румынского. Был награжден орденами Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом и Св. Станислава 2-й степени с мечами. Опять-таки, сделавший строевую карьеру В.Н. Горбатовский должен был быть предрасположен к «строевику» А.М. Стесселю, а не «академику» К.Н. Смирнову. Отметим еще и то, что В.Н. Горбатовский, по признанию участников обороны, сыграл значительную роль при защите таких важных опорных пунктов, как гора Высокая и пр.^{344} Но в историографии Русско-японской войны ему отводят очень скромную роль, а в исторической памяти он не был запечатлен ни как герой, ни как антигерой.

Генерал-майор В.Ф. Белый занимал должность командира Квантунской крепостной артиллерии. М.И. Костенко характеризовал его как сведущего артиллериста, слишком скромного и деликатного для интриг^{345}. Необходимость постоянно решать вопросы об установке орудий флота на сухопутных позициях в условиях проблемных взаимоотношений с руководством 1-й Тихоокеанской эскадры занимала главную часть его деятельности. Белый, как и Стессель, участвовал в Русско-турецкой войне^{346}. Генерал В.Ф. Белый на языке юристов того времени находился с генералом A.M. Стесселем во второй степени родства, так как их дети состояли в законном браке^{347}. Поэтому трудно смоделировать ситуацию, в которой генерал Белый занял бы антистесселевскую позицию.

Генерал-майор Михаил Иванович Костенко, как председатель военного суда крепости Порт-Артур, не командовал войсковыми единицами, а в силу дисциплинарного устава сам должен был пресекать попытки поставить под сомнение полномочия А.М. Стесселя.

Теперь подробно рассмотрим трудноуловимый компонент, именуемый «местными условиями». Мы считаем обоснованным говорить о наличии своеобразных этических правил у частей, имевших опыт участия в Китайской кампании, отличных от представлений об обычаях войны у представителей основной массы пехотных полков российских вооруженных сил на момент начала XX в. Охраной Квантунского полуострова и защитой крепости Порт-Артур занимались так называемые Восточно-Сибирские стрелковые полки. В дневнике полкового врача В.П. Баженова, призванного из запаса, нашла отражение ситуация наличия некой особой военной субкультуры: «в военное же время она (пехота. — А.Г.) окончательно потеряла престиж и стрелковые части старательно отделяли себя от пехоты»^{348}. В русской военной истории немало примеров, когда тот или иной продолжительный военный конфликт производил в рядах армии какое-то особенное мировоззрение или коллективную психологию. Пожалуй, самый яркий пример — Кавказская война и солдаты Кавказского корпуса, для которых устав — лишь форма, в то время как неписаные традиции, отчасти генерированные самими участниками, отчасти заимствованные у местного населения, составляли поведенческую основу. Участие в постоянных стычках с неспокойным кочевым населением Азии и в облавах на хунхузов в Маньчжурии и Китайской кампании вырабатывало свои особенные черты характера. К началу Русско-японской войны прошло 5 лет, конечно, это не 150 лет «умиротворения» Кавказа, но для выработки особого восприятия действительности этого краткого периода оказалось вполне достаточно. В литературе очень много написано об отрицательных личных качествах генерала А.М. Стесселя, в том числе о такой особенности его поведения, как грубое отношение к подчиненным. Обратимся к истории одного из таких взысканий. 8 мая 1904 г. на позицию 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка приехал генерал А.М. Стессель. Он разбранил 6-ю роту, а младшего офицера этой роты штабс-капитана Ивана Михайловича Сычева отставил от командования ротой и не велел представлять к наградам[18]. По свидетельству командира 5-го полка полковника Н.А. Третьякова А.М. Стессель был недоволен предыдущим сражением, а когда узнал, что командир 6-й роты капитан Николай Иванович Гомзяков был раненым оставлен на поле сражения, негодованию его не было пределов^{349}. Возможность спасения раненого товарища на поле боя определить с помощью Свода Военных постановлений практически невозможно, это вопрос этики или неписанных правил. В данном случае генеральский разнос, сопровождаемый бранью, был направлен на всю роту, виновную в нарушении правила, сформированного у сибирских стрелков китайской кампанией и опытом стычек с хунхузами[19]. В Азии нельзя оставлять врагам ни тела убитого, ни тем более раненого. Павший считался здесь ценным трофеем, а раненого ждали пытки и мучительная смерть. В условиях недружелюбной Маньчжурии, где ни солдатам, ни генералам во время китайского похода не было понятно, сколько продлится пребывание русских войск в регионе, вынести раненого или даже павшего в бою товарища считалось просто обязательным. Непростительно было 5-му Восточно-Сибирскому полку, участвовавшему в Китайском походе 1899-1901 гг. и в операциях против хунхузов, оставлять раненого на поле боя. Поэтому вполне заслуженно генерал A.M. Стессель наказал роту и лишил представления к награде субалтерн-офицера полка, давно прошедшего боевое крещение. С другой стороны, сам полковой командир должен был оберегать эту неписаную традицию, как бывалый стрелок, и выяснить обстоятельства боя и судьбу брошенного ротой капитана. По словам полковника Н. А.Третьякова, «…рота и младший офицер мало были виноваты»^{350}. Конечно, выражение «мало виноваты» все-таки говорит о том, что подчиненные проявили себя, по мнению полкового командира, не с лучшей стороны. Капитана Н.И. Гомзякова из боя вынесли в китайскую фанзу, привели лошадь, чтобы увезти на перевязочный пункт, но ехать на лошади он не мог и послал за санитарной двуколкой. Людей, вынесших его с передовых позиций, он отправил в бой, а сам с фельдшером стал ожидать повозку. В это время стрелки начали отступать, и капитан Н.И. Гомзяков, отдав шашку фельдшеру, приказал ему уходить «…ты мне не поможешь, и тебя, если останешься, убьют, а ты в роте нужен». Капитан в итоге был взят японцами в плен и там от ран умер^{351}. Формирование особой военной идентичности было объективным явлением, необходимым для успешных боевых действий в тех условиях. В пехотных полках из европейских губерний России, в отличие от восточно-сибирских стрелков, не убирали раненых до наступления темноты, мотивируя это тем, что для выноса одного раненого уходили с позиций сразу несколько здоровых солдат, что являлось существенным ослаблением боевых порядков подразделения^{352}.

Вряд ли Смирнов смог бы за несколько дней до начала тесной осады крепости изучить специфику и реальную боеспособность каждого полка в гарнизоне, разобраться в том, как себя следовало вести с китайским населением, и пр. Сюжет о «разносе» А.М. Стесселем 6-й роты 5-го Восточно-Сибирского полка очень важен. Во-первых, советские историки^{353} и дореволюционные публицисты^{354} приводили отдельные примеры «генеральского рыка» (и указанный случай с 5-м стрелковым полком в том числе), вырванные из контекста, для того чтобы продемонстрировать деспотизм и неадекватность генерала А.М. Стесселя, чего в действительности при внимательном рассмотрении в данном эпизоде мы не наблюдаем. Во-вторых, эпизод демонстрирует знание А.М. Стесселем местных «обычаев войны», о которых трудно почерпнуть информацию из уставов и наставлений по пехотному делу.

Коллективный биографический портрет высших офицеров крепости Порт-Артур таков: все, за исключением Кондратенко и Смирнова, имели опыт боевых действий, большинство окончило Павловское военное училище; все, за исключением тех же Кондратенко и Смирнова, сделали карьеру, пройдя через иерархию строевых должностей и тяготы боевой службы, в то время как Смирнов и Кондратенко выделились по линии административно-штабной работы, получив дополнительное образование. Это, на наш взгляд, и явилось главным конфликтогеном[20] во взаимоотношениях среди высших офицеров в условиях обороны крепости Порт-Артур.

§4. ПРАВОВЫЕ ОСНОВАНИЯ КОНФЛИКТА МЕЖДУ КОМЕНДАНТОМ КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР И НАЧАЛЬНИКОМ КВАНТУНСКОГО УКРЕПЛЕННОГО РАЙОНА

Приказом наместника Алексеева от 12 марта 1904 г. № 239 коренным образом были изменены устанавливаемые положением об управлении крепостями командные отношения между начальником укрепленного Квантунского района генерал- лейтенантом А.М. Стесселем и комендантом крепости Порт-Артур генерал-лейтенантом К.Н. Смирновым, а также объем прав последнего^{355}. Причем приказом очерчивался внутренний район крепости от бухты Сяо-Биндао до бухты 10 кораблей (в источниках название этой бухты обозначают арабской цифрой, а не прописью, поэтому и мы решили не отказываться от такого обозначения. — А.Г.), где внутренний порядок должен был поддерживаться властью коменданта на основании ст. 77. Положения об управлении крепостями. В свою очередь генерал A.M. Стессель толковал этот приказ в том смысле, «что власть, принадлежащая младшему, принадлежит всецело и старшему начальнику»^{356}. В дополнение приказа от 26 января 1904 г. за № 39 Е.И. Алексеев уточнял, что применение § 52, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 32, 83 и 85 Положения об управлении крепостями производить «не иначе, как по испрошению разрешения по команде»^{357}. Это означало, что A.M. Стессель, повышенный в чине до командира отдельного корпуса, но не выехавший в место расположения корпуса, становился формально старшим генералом. С одной стороны, К.Н. Смирнов обладал всей полнотой власти коменданта крепости в самой крепости, но, с другой стороны, согласно приказу наместника получалось, что полнота власти ограничивалась правами генерала А.М. Стесселя как командующего силами района, в который входила крепость. Но ст. 75-85 Положения об управлении крепостями оговаривают, что высшие начальники крепости должны были докладывать любое распоряжение наместнику Е. И.В. на Дальнем Востоке, пока он находился в крепости^{358}. Наличие таких военных узаконений ставило в очень неудобное положение главных военных руководителей крепости. Успешная оборона требовала быстроты принятия решений, чего, собственно, в условиях согласования действий коменданта, начальника крепостного района и начальника сухопутной обороны крепости с мнением наместника оказывалось очень сложно добиться. С другой стороны, Е.И. Алексеевым был издан приказ от 27 января 1904 г. за № 41, согласно которому младшее должностное лицо не имело право делать никаких распоряжений в крепости без доклада старшему по должности^{359}. После отъезда наместника из Порт-Артура A.M. Стессель становился формально старшим из всех сухопутных генералов, а спорные конфликты, согласно выше приведенному приказу за № 41, могли разрешаться только обращением к старшим начальникам вне крепости — адмиралу Е.И. Алексееву или генералу А.Н. Куропаткину. Таким образом, все случаи вторжения генерала Стесселя в сферу прав коменданта объясняются отсутствием регламентации отношений между начальником укрепленного района и комендантом крепости. А армейская повседневность без преувеличения подтверждает наличие правового вакуума в законодательстве Российской империи. В своих воспоминаниях генерал A.M. Стессель виновником отсутствия согласованности действий среди высших начальников сухопутного гарнизона называл генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова, занимавшего со 2 февраля 1904 г. должность коменданта крепости Порт-Артур^{360}. Конфликт генерала Стесселя и генерала Смирнова рассматривался в качестве одной из причин падения крепости Порт-Артур в официальном обвинительном акте по делу о сдаче крепости японским войскам. Военные юристы усматривали возможность подобной конфликтной ситуации в том, что генерал А.М. Стессель, получив трижды в течение трех недель приказание сдать крепость коменданту, генерал-лейтенанту К.Н. Смирнову, и выехать в Маньчжурскую армию, предписания этого не исполнил, и, оставшись в крепости, удержал за собою командование^{361}. Как известно, его действия были квалифицированы как прямое нарушение ст. 255 книги XXII Свода Военных постановлений. Второй пункт официального обвинительного акта квалифицировал действия А.М. Стесселя как нарушение приказа наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке от 14 апреля 1904 г. за № 339, выражавшееся в том, что он вмешивался в права и обязанности командира крепости Порт-Артур, подрывая авторитет последнего^{362}. Но, на наш взгляд, подобное толкование поступков и действий генерала A.M. Стесселя, хотя и удовлетворяло военных юристов, но ни в коем случае не соответствовало полноте исторического взгляда на события осады Порт-Артура. И уж тем более не объясняет тот факт, что на такое явное нарушение субординации и дисциплины спокойно смотрели остальные участники обороны крепости, не говоря уже о К.Н. Смирнове, пострадавшем от действий А.М. Стесселя. Согласно Воинскому уставу о наказаниях, за сопротивление исполнению приказаний, а А.М. Стессель формально активно этим занимался, в военное время предполагалось по пункту 106 б: «Лишение всех прав состояния и смертной казни или ссылке в каторжные работы без срока или на время от двенадцати до двадцати лет»^{363}. Объяснить столь мягкую реакцию и Куропаткина и Алексеева на игнорирование генералом Стесселем прямого приказа — сдать командование и выехать в расположения Маньчжурской армии, — видимо, следует объяснить еще и памятью о событиях Севастопольской обороны. В Севастополе во время Крымской войны также имел место произвол при распределении командных полномочий. После затопления кораблей Черноморского флота началась знаменитая оборона сухопутных укреплений при тесном сотрудничестве сухопутного гарнизона морской крепости и моряков. Формально борьбу за крепость должен был возглавлять сухопутный генерал, занимавший должность начальника севастопольского гарнизона. Таковым являлся Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен, но фактическая власть принадлежала Павлу Степановичу Нахимову, Виктору Илларионовичу Васильчикову, Эдуарду Ивановичу Тотлебену^{364}. Из них самым известным и влиятельным оказался Нахимов, формально числившийся только командиром флота (к тому моменту затопленного) и порта. Поэтому и начальник Квантунского укрепленного района генерал Стессель, отступив в крепость из пределов крепостного района, отчетливо представлял, что подобные прецеденты «самозахвата» командной должности существовали в летописи обороны русских крепостей.

М.И. Костенко показал на следствии, что генерал К.Н. Смирнов обращался к нему как к главному военному юристу крепости с целью выяснить способы возможного ареста А.М. Стесселя.

М.И. Костенко считал, что арест станет возможным только в отношении того лица, «распоряжения которого будут идти в разрез с интересами обороны»^{365}.

§5. ОТРАЖЕНИЕ РАЗВИТИЯ КОНФЛИКТА НА СТРАНИЦАХ МЕМУАРОВ

Согласно воспоминаниям военного журналиста Ф.П. Купчинского, первое время разногласий между A.M. Стесселем и К.Н. Смирновым не возникало, но в «апреле уже стали происходить инциденты, недомолвки и недоразумения на почве явного недовольства друг другом», то есть практически через месяц совместной службы^{366}. Генерал-майор М.И. Костенко связывал первое обострение отношений начальников с приездом в крепость после гибели вице-адмирала С.О. Макарова наместника Е.И. Алексеева. Лица гражданского управления обратились к Е.И. Алексееву как к представителю высшей власти с указанием на то, что генерал А.М. Стессель «вредит жизни и делам города, внося своим вмешательством в гражданскую часть много недоразумений»^{367}.[21] Для устранения различных проявлений незаконной власти адмирал Е.И. Алексеев приказал начальнику своего штаба генерал-лейтенанту Я.Г. Жилинскому изготовить приказ с указанием того, что высшая гражданская власть в крепости и в ее пределах исключительно принадлежала коменданту^{368}. Приказ за № 339 с той формулировкой, которую предложил сам Е.И. Алексеев, был изготовлен в штабе крепости и отдан 14 апреля 1904 г.^{369} В свою очередь, генерал-лейтенант А.М. Стессель усмотрел в появлении этого приказа происки против себя со стороны генерала К.Н. Смирнова. Последний по просьбе начальника штаба наместника генерала Я.Г. Жилинского лично редактировал формулировку приказа и его грамотное оформление в соответствии с военными узаконениями^{370}. И с этого момента условно началось явное недружелюбное отношение к К.Н. Смирнову, проходившее красной линией через всю осаду^{371}. Сам генерал A.M. Стессель причиной разногласий видел исключительно неуемные амбиции генерала К.Н. Смирнова^{372}. Легитимность и широту своих полномочий генерал A.M. Стессель в воспоминаниях объяснял тем, что, согласно высочайшему повелению, ему были предоставлены права командира отдельного корпуса, что позволяло ему в условиях осады считать себя командующим отельной армией^{373}. При этом генерала К.Н. Смирнова он также считал командиром корпуса, но лишь с той разницей, что его корпус не имел статуса самостоятельного, то есть отдельного^{374}. А из этого, подчеркивал A.M. Стессель, следовало подчинение генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова генерал-лейтенанту А.М. Стесселю^{375}. О наличии своего рода партий сторонников того и другого генерала свидетельствуют воспоминания самих участников обороны крепости Порт-Артур. Генерал A.M. Стессель писал впоследствии о непримиримом отношение генерала К.Н. Смирнова «ко мне и к ближайшим моим помощникам»^{376}. Уместно говорить о борьбе двух офицеров, имевших отношение к Генеральному штабу (Р.И. Кондратенко, К.Н. Смирнов), против двух генералов, представлявших строевое офицерство (A.M. Стессель, А.В. Фок). Причем яркой гранью этого противостояния являлся очень важный для любого военного принцип самоидентификации — участие в боевых действиях. Генералы Смирнов и Кондратенко, в отличие от всех остальных сухопутных высших офицеров, непосредственного участия в Русско-турецкой войне и усмирении боксерского восстания не принимали^{377}. О том, что именно эти четыре офицера решали основные вопросы организации сухопутной обороны крепости Порт-Артур, косвенно свидетельствует фольклор времен осады. В дневнике одного из военных врачей, находившегося всю осаду в крепости, находим очень характерную частушку:

Мемуарист, состоявший при русской дипломатической миссии в Пекине, со слов прибывшего из Порт-Артура офицера также писал: «В Артуре образовалось пять главных партий: наместника адмирала Алексеева, генерала Стесселя, генерала Смирнова, адмирала Старка и инженера Сахарова…»^{379} Так, в своем письме генералу А.Н. Куропаткину от 21 июня за № 56 A.M. Стессель указывал на троих своих сторонников: «Генералы Фок, Кондратенко и Никитин дружно и от души работают со мной и верят в меня»^{380}.

По мнению генерал-лейтенанта А.В. Фока, представители Генерального штаба относились к тянущим армейскую лямку служакам без должного уважения заслуг последних «по той простой причине, что он (генерал-лейтенант К.Н. Смирнов. — А.Г.), как и полковник Хвостов (мемуарист имеет в виду Александра Михайловича Хвостова, исполнявшего во время осады обязанности начальника штаба крепости Порт-Артур. — А.Г.), смотрит на всех не генералов и не офицеров Генерального штаба, как наши прабабушки смотрели на своих крепостных девок»^{381}. Принципиальным в конфликте «генштабистов» и «строевиков» был вопрос о потерях в личном составе. В этом плане показателен приказ генерала А.М. Стесселя от 28 августа 1904 г. за № 590. Приказ был вызван следующими обстоятельствами: в ночь с 26 на 27 августа молодой поручик 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка то ли по неопытности, то ли желая получить отличие, по своей инициативе произвел разведку силами 100 человек из охотничьей команды[22]. Охотники потеряли 5 человек убитыми и 19 ранеными. В приказе по крепости Порт-Артур генерал А.М. Стессель отмечал: «что есть офицеры, которые жизнь солдата, его команде вверенной, считают ни за что»^{382}, в связи с чем приказал поручика к награде не представлять, а полковым командирам запретил высылать в разведки крупные партии нижних чинов. Для строевых офицеров соотношение боевой задачи и потерь среди нижних чинов не было пустым звуком: «Подумайте, мог ли генерал-палач явиться и сказать: здорово, дети, здорово, друзья, спасибо за славную работу, постарайтесь же еще; и получить восторженный ответ: постараемся, Ваше Превосходительство»^{383}. В данном случае генерал Фок на страницах своего публицистического очерка указывал на то, что за ошибки офицеров Генерального штаба действительно расплачивались рядовые нижние чины и строевые офицеры, при этом не всегда трудности последних были понятны тем, кто занимался штабной работой. И порой в прямом значении они находились далеко от передовых позиций. Специфика положения генерала Генерального штаба действительно обязывала рассматривать войну и боевые действия как шахматную партию, партию, в которой принесение в жертву в случае необходимости роты, батальона или полка выглядело рациональным, даже правильным, ибо война для них разворачивалась на картах, схемах и преследовала конечную цель — победу в кампании против неприятеля. Для генерала, имевшего большой боевой опыт в условиях, когда служба заменяла все, а товарищи — семью, потери не были пустым звуком. Принцип «гарнизон падает вместе с фортом» позволял обвинять генералов А.В. Фока и A.M. Стесселя в намерениях преступной сдачи крепости^{384}. Дело в том, что генерал-лейтенант А.В. Фок отвел войска с форта № 2, а позже и с форта № 3. Генерал Фок, выражал позицию, понятную многим офицерам: «Только тот начальник будет иметь цену в глазах солдата и офицера, который внушит им веру в себя, что он не даст никому погибнуть даром»^{385}. Стойкость солдата на позиции не в последнюю очередь зависит от отношения начальства. Относиться к нижним чинам только как к средству, позволяющему получить заветную долю славы, наград и продвижения по службе, опасно тем, что и солдаты могут в таком случае исполнять приказ «спустя рукава», а то и выходить из повиновения. Таким образом, жестко регламентированная жизнь военных тем не менее упирается в вопросы этики. Уставы требовали от рядовых и унтер-офицеров не оставлять позицию без приказа, негласная этика предполагала, что и генерал не допустит напрасной гибели солдата. Поэтому во время боя на Киньчжоуских позициях генерал Фок считал невозможным отдать распоряжение о выдвижении 4-й дивизии под артиллерийский огонь японских военных кораблей. По той же причине приказал гарнизону форта № 2 организованно покинуть укрепление. Согласно воспоминаниям штабс-капитана Леонида Модестовича Карамышева, «5 декабря форт № 2, взорванный японцами, был по приказанию ночью оставлен нами, и гарнизон его (17 человек) занял позицию на Куропаткинском люнете»^{386}. Генерала А.В. Фока обвиняли на суде в преждевременном отступлении с форта 17 человек гарнизона, притом что укрепленная часть форта была взорвана японцами в трех местах. Образовавшиеся в результате взрыва в искусственной насыпи воронки японцы превратили в опорные пункты, и через 10 часов боя выяснилась невозможность отбиваться из-за внутренней импровизированной ограды (ретраншемента)[23].

Мы уделили такое подробное описание этике строевых генералов на примере личности А.В. Фока, так как считаем, что настоящий конфликт, но уже с фатальным исходом, произошел, если бы А.М. Стессель успел уехать в Маньчжурскую армию. Вряд ли бы Смирнов смог справиться с генералом А.В. Фоком, учитывая отсутствие боевого опыта у первого и наличие целой дивизии (4-я Восточно-Сибирская стрелковая дивизия) знавших А.В. Фока по совместному походу в китайскую кампанию преданных своему генералу солдат. Об этом писал А.Н. Куропаткину тот же А.М. Стессель: «Зная и высоко уважая Фока, зная его взгляды, я не уверен, что все будет идти так гладко, как при мне, а это будет во вред делу»^{387}.

Новое обострение отношений между генералами A.M. Стесселем и К.Н. Смирновым наступило после боя у Цзиньчжоу^{388}. С взятием этой позиции японцами, генерал А.М. Стессель объявил в приказе, что главное руководство в обороне крепости он принимал на себя^{389}. 18 мая состоялась личная встреча, в ходе которой генерал A.M. Стессель апеллировал к принципу единоначалия, указывая на то, что в одном и том же месте не могло быть двух самостоятельных начальников. И в связи с этим предлагал расформировать штаб крепости, отослав всех офицеров штаба К.Н. Смирнова на позиции, а коменданта крепости отправить в распоряжение генерала А.М. Стесселя без конкретного сектора работы^{390}. Видимо, в таком предложении проявилось заветное желание многих строевиков заставить наконец-то «штабных» проникнуться опасностями службы на передовых позициях. Генералу К.Н. Смирнову ничего не оставалось делать, как указать генералу А.М. Стесселю на то, что он от своих прав отказываться был не намерен. Его полномочия как коменданта крепости подтверждались высочайшим повелением, отменить которое мог только государь Николай II^{391}. Борьба двух сухопутных начальников принимала вполне конкретные формы. A.M. Стессель позволял себе резкое обращение с комендантом, третировал его действия, явно нарушал права и даже отменял приказания. Эти нарушения, по свидетельству М.И. Костенко, носили «характер систематической травли человека, проявлявшейся даже в мелочах, с целью унизить его как начальника и показать свою власть над ним»^{392}. В историографии сложилось представление о том, что в отношении популярного среди защитников Порт-Артура генерала Кондратенко и других начальников, неугодных А.М. Стесселю и А.В. Фоку, практиковалось распространение так называемых «записок». Авторство «записок» участники Порт-Артурской драмы приписывали генерал-лейтенанту А.В. Фоку, командиру 4-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии^{393}. Третий пункт официального обвинительного акта по делу о сдаче крепости инкриминировал Стесселю попустительство в отношении распространения среди гарнизона «заметок» генерал-лейтенанта А.В. Фока, написанных, по мнению суда, «иногда в очень резкой форме». В них А.В. Фок разбирал боевые действия, подрывая тем самым авторитет некоторых начальников, а также, согласно обвинительному заключению, «колебал в войсках веру»^{394}. Бездействие А.М. Стесселя в отношении «заметок» квалифицировали как преступление, предусмотренное ст. 142 и 145 книги XXII Свода Военных постановлений. Достоверно установив автором «заметок»-прокламаций генерала А.В. Фока, суд определил состав преступления в том, что он позволял себе вести разговоры и издавать «заметки», в которых критически, в очень резкой форме разбирал действия высшего командного состава, обвинял командование в неумении и трусости. Также суд обратил внимание на то, что «заметки» становились известными не только начальствующим лицам, но офицерам и даже нижним чинам гарнизона. Суд посчитал, что такая литература колебала в войсках веру в возможность и необходимость держаться в укреплениях. А.В. Фок был признан виновным согласно ст. 262 книги XXII Свода Военных постановлений. На первый взгляд ситуация вокруг «заметок» ясна, авторство установили, цель издания также установили, виновному назначили наказание. Но и в данном вопросе историки все упростили, целиком полагаясь на выводы следствия. Во время судебного процесса на восьмом по счету заседании, проходившем 7 декабря 1907 г., защитник генерала А.В. Фока генерал-майор Леонид Андреевич Домбровский обратил внимание суда на то, что «на одной заметке, в конце, написано было рукою генерала К.Н. Смирнова: “Вполне согласен с мнением генерала Фока”»^{395}. К.Н. Смирнов не только не отрицал принадлежность своей пометы, а еще и упомянул о благодарственном письме: «Я написал еще благодарственное письмо генералу Фоку, может быть, он помнит об этом и удостоверит его; в данном случае он шел рука об руку со мной»^{396}. Мы считаем, что заметки носят вполне профессиональный характер, хотя порой в них используются «неудобные выражения», как, например, «подлая трусость». Но в «заметках» речь идет о вопросах обороны позиций, что является прямой служебной обязанностью генералов. В ходе судебного разбирательства обнаружились записки генерал-майора Владимира Николаевича Горбатовского^{397} как своего рода ответ А.В. Фоку, но его не обвинили в распространении «заметок». Согласно показаниям генерала Владимира Григорьевича Семенова (во время войны полковник, командир 26-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. — А.Г.), в одной из «заметок» генерал А.В. Фок позволил себе назвать инженеров «латниками»^{398}. Скорее, это отражение особенности восприятия заслуг одного рода войск другим — генерал Фок, пехотинец, позволил себе «уколоть» инженеров за ошибки в инженерной обороне ряда позиций. Грубое сравнение «инженеры изрыли Плоскую гору, как свиньи, а защитить ее не сумели» также имело место в одной из «записок», и, видимо, симпатий генералу А.В. Фоку со стороны инженеров не добавило^{399}. В показаниях свидетелей и работах историков «заметки» представляют собой набор ругательств в адрес различных начальников, а если мы обратимся к тексту «заметок», представленных суду, то обидные слова, сравнения и метафоры в них очень немногочисленны^{400}.[24] Основная часть «записок» связана с вопросами обороны сухопутных укреплений. Неприятные для самолюбия отдельных воинских начальников лексические обороты являются исключениями. На вопрос военного прокурора к генерал-майору В.Г. Семенову, попадали ли заметки в руки простых офицеров и нижних чинов, генерал ответил весьма витиевато и уклончиво: «При каждом штабе десять человек вестовых, которые ловят на лету что-нибудь выдающееся, чтобы рассказать в своем собрании»^{401}. Но тем не менее во время восьмого заседания от 7 декабря 1907 г. выяснилось, что сам Р.И. Кондратенко показывал офицерам своего штаба «заметки». Суду также стало известно и о переписке между генералами Р.И. Кондратенко и А.В. Фоком^{402}. Причем отдельные заметки, как от 25 сентября 1904 г., писались обвиняемым в распространении «заметок» А.В. Фоком по просьбе самого Р.И. Кондратенко^{403}. Значит, разлагающего влияния «заметки» оказывать не могли, ибо вряд ли самый уважаемый порт-артурский начальник стал бы их демонстрировать и подвергать оглашению. Опрошенный в качестве свидетеля подполковник А.Н. Голицынский показал, что в своих разговорах с нижними чинами генерал А.В. Фок всячески старался поддерживать боевой дух. В частности, генерал говорил о трудных для нижних чинов условиях пребывания в японском плену, чем обосновывал среди солдат сопротивление до последней возможности^{404}. Генерал-лейтенант А.М. Стессель, знавший А.В. Фока в течение продолжительного срока (30 лет), отмечал отталкивающую манеру последнего: «острый» язык и крутой характер». «Но делу он принес большую пользу, и командиры полков, все как один, указывают на пользу, которую принес ген. Фок своими заметками», — отмечал в показаниях А.М. Стессель. Интересно, что отдельные положения «заметок» действительно оказывали пользу, и штаб укрепленного района повторял некоторые выдержки из «заметок» в приказах^{405}. Сам генерал А.В. Фок, оценивая взаимоотношения среди порт-артурских начальников, иронизировал следующим образом: «Говорят, что я их ссорил… Наоборот, они объединились в злобе против меня»^{406}. Генерал-майор М.И. Костенко в своих свидетельских показаниях говорил о том, что в октябре 1904 г. К.Н. Смирнов начал подозревать старших начальников в измене и в связи с этим обратился за советом к М.И. Костенко^{407}. Но в этот период осады генерал А.В. Фок не играл никакой роли, а должность начальника сухопутной обороны исполнял Р.И. Кондратенко, которого никто в измене не подозревал, но фактически он был вторым по значимости, после A.M. Стесселя, сухопутным начальником. С другой стороны, в свидетельских показаниях того же М.И. Костенко отмечается, что на военном совете А.В. Фок во всеуслышание пресекал разговоры о возможной сдаче крепости^{408}. Суд вынес решение, согласно которому генерал-лейтенант А.В. Фок был признан виновным только в дисциплинарном проступке, а именно в составлении и ведении «заметок», и объявил ему выговор. Тем не менее, адекватно оценивая роль генерала Фока в обороне, необходимо отметить, что между составлением служебной записки «не по форме» и предательством, навязанным генералу историографией, огромная пропасть. Военный журналист Ф.П. Купчинский без всяких доказательств и аргументов, в назывном порядке, утверждал, что между A.M. Стесселем и А.В. Фоком состоялось соглашение о скорейшем приведении крепости в состояние, оправдывающее сдачу^{409}. Факт сговора, направленного на падение крепости, доказать невозможно, но наличие полюса сил среди порт-артурских начальников проступает достаточно четко через весь сюжет осады крепости. Вообще, о заговоре в пользу Японии говорят воспоминания и мемуары тех, кто, как правило, находился в силу социального и служебного положения так далеко от этих начальников, что очевидцем сговора не мог быть в силу объективных причин^{410}. У генерала А.В. Фока не было семьи, широкого круга близких друзей, служба заменила ему, по признанию большинства мемуаристов, все. Поэтому обвинения в предательстве кажутся слишком наивными, так как сговор в пользу Японии в таком случае означал разрушение своего образа жизни, уклада и мировоззрения.

Советская историография демонизировала образ этого генерала, современная видит в нем виновника преждевременной сдачи, хотя собственно конкретных фактов, подтверждающих преступный умысел, в арсенале историков не встречается. Историческая память внесла навечно в списки антигероев войны 1904-1905 гг. А.В. Фока. Но пристальное внимание к служебной карьере генерала Фока позволяет обратиться к еще одному на первый взгляд бесспорному утверждению отечественной военной историографии: отношению кадровых офицеров к службе в жандармском корпусе. Принято считать, что этика кадрового офицера не допускала службы в жандармах. П.А. Зайончковский утверждал, что «в офицерской среде к жандармам относились с презрением, не допуская их в офицерские собрания»^{411}. Якобы в жандармский корпус переходили только неудачники и те, кто в силу обстоятельств (проступок, отказ от дуэли, действия, не совместимые с представлениями о чести офицера, не отданный вовремя долг и пр.) не могли оставаться в полках. П.А. Зайончковский в своих утверждениях основывался на воспоминаниях Маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова, согласно которым «по традиции, офицеру, уходившему в жандармский корпус, товарищеских проводов часть не устраивала, а затем с ним прекращались всякие отношения»^{412}. На наш взгляд, подобная оценка бывшим подпоручиком Шапошниковым отношения к политической полиции со стороны дореволюционного офицера вполне объяснима: подчеркнутое желание всячески дистанцироваться от тех, кто боролся с большевиками до Октябрьской революции. Став удобной мишенью для критики на страницах мемуарных произведений и публицистической литературы, генерал Фок не упрекался мемуаристами в том, что занимал с 12 августа 1871 г. по 29 ноября 1875 г. должность помощника начальника Варшавского управления Новоминского Радомысльского уезда; начальника уездного Жандармского управления с 29 ноября 1875 г. по 26 августа 1876 г.^{413} Не знать об этом критики генерала просто не могли, ибо приводили даже незначительные детали из его биографии. Спектр негативных оценок колебался от обвинений в его адрес в слабоумии и помешательстве до прямого предательства интересов Родины, а про службу в жандармском корпусе не упоминали вообще. По логике историографических трудов жандарм в глазах офицера вызывал негативную реакцию, следовательно, напоминание о связи с политической полицией должно было стать (но не стало) весомым аргументом в мемуарно-публицистической дуэли, происходившей на волне революционных брожений. Более того, необходимо заметить, что после службы в жандармском корпусе Фок не просто продолжил карьеру в вооруженных силах, а получил повышение: через месяц после возвращения в армию чин капитана, а затем и майора^{414}. И пример генерала Фока не является исключением, немалое число русских военачальников в начале XX в. имели в своей биографии отметки о службе в составе жандармского корпуса. Это вовсе не значит, что годами, проведенными в политической полиции, офицеры дореволюционной армии гордились, но тем не менее не скрывали этапы своей карьеры, связанные с жандармским корпусом. Данные военно-статистического ежегодника за 1912 г. демонстрируют ситуацию начала XX в., в которой на фоне стабильного некомплекта офицерских чинов во всех родах войск (в пехоте недоставало 2035 обер-офицеров), в жандармском корпусе, наоборот, наблюдался стабильный сверхкомплект офицерских чинов^{415}. Учитывая тот факт, что учебных заведений, готовивших специалистов для службы в политической полиции, не существовало, следует признать, что основную массу служивших в Отдельном жандармском корпусе составляли кадровые офицеры. А значит, следует отказаться как от утверждения о категорическом негативном отношении большинства офицеров к службе в жандармском корпусе, так и о неприятии жандармов офицерской средой.

§6. ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ВАРИАНТЫ ЛОКАЛИЗАЦИИ КОНФЛИКТНЫХ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ СРЕДИ ПОРТ-АРТУРСКИХ НАЧАЛЬНИКОВ

Существовал следующий потенциальный вариант развития событий: генерал А.М. Стессель издавал приказ, которым бы отстранял К.Н. Смирнова от должности, но для этого нужны были явные причины, попадавшие под статью конкретного воинского устава. Поэтому А.М. Стессель избрал ситуацию формального должностного «статуса-кво» при условии своего собственного фактического верховенства. Смирнов обращался за поддержкой к начальникам порт-артурских сухопутных войсковых соединений. Уже 19 мая, то есть на следующий день после выяснения отношений с А.М. Стесселем, состоялся разговор генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова с генералом Кондратенко, начальником 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, и полковником В.А. Рейсом. Выбор генерала пал на этих офицеров, на наш взгляд, не случайно, так как Р.И. Кондратенко закончил также две академии: Инженерную и Генерального штаба, а полковник Рейс — академию Генерального штаба. И обращение к офицерам, имевшим отношение к Генеральному штабу, выступало проявлением некой корпоративности, располагавшей друг к другу. В качестве аргумента, свидетельствовавшего против А.М. Стесселя, К.Н. Смирновым называлось якобы совершенное незнакомство того с артиллерией и инженерным делом, что являлось краеугольным камнем в деле успешной обороны крепости^{416}. Да и сам генерал А.М. Стессель не скрывал отсутствия у себя опыта командования так называемыми техническими родами войск: «Я, генерал Стессель, был до войны комендантом не крепости Порт-Артура, а города; артиллеристы, инженеры, интенданты были мне не подчинены. Я ведал лишь бригадою»^{417}. К тому моменту состоялся и переход на личности: генерал К.Н. Смирнов также утверждал, что доверить даже стрелковую часть генералу A.M. Стесселю невозможно, так как неоднократные проявления трусости А.М. Стесселем привели бы к деморализации подчиненных нижних чинов^{418}. В данном случае трудно согласиться с субъективной оценкой К.Н. Смирнова. Карьера А.М. Стесселя — это карьера строевика, добившегося генеральского чина не путем успешной сдачи экзаменов в академии Генерального штаба, а участием в боевых действиях в должности субалтерн-офицера. Участники обороны Порт-Артура приводят в воспоминаниях случаи, когда А.М. Стессель лично снимал солдат с неатакованных участков сухопутного фронта обороны крепости и сам водил их в бой^{419}. И, как отмечали непосредственные очевидцы обороны, К.Н. Смирнову приходилось избегать личных сношений и переговоров с A.M. Стесселем и пользоваться помощью посредника, каковым в большинстве случаев являлся генерал-лейтенант Р.И. Кондратенко^{420}. Видимо, Кондратенко устраивал обе конфликтующие стороны. А может, уже подстраиваясь под общественное мнение, работая над воспоминаниями в России, где имя Р.И. Кондратенко приобрело популярность, A.M. Стессель в воспоминаниях давал ему очень лестную характеристику: «Бог послал в крепость военного гения, человека, перед которым я преклонялся всегда и высоко ценил его»^{421}. Более того, в своих мемуарах А.М. Стессель, говоря о Р.И. Кондратенко, пользовался словосочетаниями «мой друг» и пр.^{422} Косвенно искренность дружбы А.М. Стесселя и генерала Р.И. Кондратенко подтверждает тот факт, что Р.И. Кондратенко получил в подчинение инженерные войска осажденной крепости благодаря А.М. Стесселю, хотя вообще по штату они должны были подчиняться полковнику А.А. Григоренко^{423}.

Генерал К.Н. Смирнов вынужден был обратиться к главнокомандующему русскими сухопутными силами в Маньчжурии генерал-адъютанту А.Н. Куропаткину. Помощь генералу, окончившему академию Генерального штаба, оказывали представители Генерального штаба. Несколько раз офицеры Генерального штаба, рискуя жизнью, пробирались из осажденной японцами крепости Порт-Артур к основным русским силам в Маньчжурии. Эти факты находят подтверждение как в источниках личного происхождения^{424}, так и в материалах судебного процесса^{425}. Из некоторых воспоминаний можно заключить, что генерал-адъютант А.Н. Куропаткин после приема им докладов от порт-артурских «ходоков», посланных генералом К.Н. Смирновым, пытался воздействовать на генерала А.М. Стесселя. По свидетельству Ф.П. Купчинского, под угрозой приведения в исполнение главнокомандующим приказа об отзыве из Артура, А.М. Стессель перестал вмешиваться в дела коменданта вплоть до конца августа 1904 г.^{426} Сам К.Н. Смирнов говорил о том, что его жалобы не могли повлиять на обстановку, так как генерал-адъютант А.Н. Куропаткин был предрасположен к своему товарищу по училищу генералу А.М. Стесселю, с которым он был на «ты». Генерал А.Н. Куропаткин в свою очередь упрекал генерала К.Н. Смирнова в том, что тот очень поздно, спустя 4 месяца осады, то есть только 5 декабря через телеграф (депеша № 1262) обозначил четко вопрос о командных полномочиях и возникших трениях^{427}. Более того, он указал на то, что офицеры Генерального штаба, посылаемые К.Н. Смирновым, вместо конкретных фактов, шифрованных депеш от коменданта привозили в ставку только «длинные разговоры о том, что ему (имеется в виду генерал К.Н. Смирнов. — А. Г.) тяжело»^{428}. Обращения К.Н. Смирнова к наместнику Е.И. Алексееву также оказались бесплодны, так как адмирал благоволил к А.М. Стесселю как к старому знакомому по службе на Дальнем Востоке^{429}. Генерал Стессель также отправлял офицеров с поручениями, которые, видимо, выставляли перед начальством генерала К.Н. Смирнова не в лучшем свете^{430}. Тем не менее определенной стабилизации добиться на некоторое время все же удалось, так как генерал-лейтенант К.Н. Смирнов получил право командования левым флангом сухопутной обороны^{431}. Интересно, что участники обороны с энтузиазмом следили за удачными и неудачными попытками сторонников А.М. Стесселя и К.Н. Смирнова прорваться в ставку командующего Маньчжурской армией. В историографии сложилось представление, что донос был недопустимой для офицера, юнкера, кадета, воспитанника военной гимназии формой протеста или борьбы за свои права^{432}. Историография^{433}, дореволюционная публицистика и даже литературные произведения^{434} рисуют идеалистическую картину, запрещавшую военному человеку сплетничать и доносить на товарища, сослуживца. По версии историков, за донос с кадетом переставали общаться, били его, а офицера вызывали на дуэль и пр.^{435} Но источники говорят о несоответствии этой картины повседневным реалиям императорской армии. Вереница ходоков от двух состоявшихся военных (генералов А.М. Стесселя и К.Н. Смирнова) к командующему и главнокомандующему с доносами в устной форме никак не укладываются в этико-культурный портрет, созданный историками. Доносы эти везли вполне конкретные люди — офицеры, а заслушивал их бывший военный министр А.Н. Куропаткин. Но историки, занимающиеся неформальными традициями дореволюционной военной школы, утверждают, что военный человек, даже терпя обиду, не склонен был писать жалобы или устно заявлять претензии^{436}. Материал обороны Порт-Артура позволяет опровергнуть данное утверждение о неприятии этикой и неформальными традициями русской армии доноса. Более того, в каждом военном архиве значительное место в хранилищах занимают фонды, сформированные служебными доносами офицеров и военных чиновников^{437}.

Возможный баланс сил был нарушен сначала тем, что А.М. Стессель получил орден святого Георгия 3-й степени и звание генерал-адъютанта. Наличие почетного титула генерал-адъютанта не увеличивало прав A.M. Стесселя в командном отношении, но в глазах защитников Порт-Артура такой шаг Николая II означал одобрение действий генерала. Подобная интерпретация награждений оттолкнула сторонников К.Н. Смирнова от его активной поддержки. Причем, действительно, речь шла о личном благоволении Николая II в пользу A.M. Стесселя, поскольку по случаю рождения наследника-цесаревича А.М. Стессель был упомянут, как потом выяснилось, среди претендентов на звание генерал-адъютанта только третьим на очереди в списке, уступая генералу от кавалерии Александру Александровичу Бильдерлингу и генерал-лейтенанту Николаю Платоновичу Зарубаеву^{438}. Видимо, придется признать инициатором награждения орденом Св. Георгия 3-й степени исключительно монарха, ибо А.Н. Куропаткин оправдывался в ходе судебного разбирательства, что «представление о награде Георгием 3-й степени шло совершенно мимо меня»^{439}. Следующим ударом по группе генерала К.Н. Смирнова стала гибель генерала Р.И. Кондратенко и всего его штаба на форту № 2. После смерти Кондратенко положение генерала К.Н. Смирнова, по образному выражению генерала Костенко, напоминало положение «зажатого в тиски»^{440}. Действительно, мы считаем, что большинство генералов в крепости в силу опыта, полученного на момент боевых действий, образования и прочих причин, оказывали поддержку генералу А.М. Стесселю.

A.M. Стессель переподчинил себе начальников, входивших в подчинение коменданту в пределах крепости. Что означала череда переподчинений? На первый взгляд произвол, но произвол этот был очень выверенной цепочкой действий. Начальники, чьи должности по штату переподчинить было нельзя, отстранялись от командования. Так произошло с командующим левым флангом генерал-майором К.В. Церпицким, смещенным с должности^{441}. Незаконность передачи военных инженеров из компетенции начальника инженерного управления крепости полковника А.А. Григоренко генералу Р.И. Кондратенко оговаривалась в разделе обвинительного акта: «подчинил инженерные войска генерал-майору Кондратенко»^{442}. С другой стороны, быстрые кадровые перемещения следует рассматривать и как попытку поиска выхода из сложившейся кризисной ситуации.

Положение К.Н. Смирнова после искусного переподчинения крепостных командных должностей в компетенцию начальника укрепленного района напоминало положение шекспировского короля Лира. Триумфом A.M. Стесселя стал приказ представлять ему на утверждение журналы совета обороны крепости^{443}. Поэтому даже если поверить в решимость генерала К.Н. Смирнова сместить А.М. Стесселя силовым путем или ограничить его полномочия, то следует признать, что у него просто не оказалось под рукой части, готовой решиться на такой рискованный поступок, и командира, согласного рисковать своим положением.

Среди нижних чинов генерал А.М. Стессель также пользовался популярностью. Награждение и право награждать являлись на протяжении развития истории русских вооруженных сил неотъемлемой частью привилегий командующего армией, имеющей самостоятельное значение. Действительно, полководец, чьи обещания о наградах остаются только на бумаге и задерживаются во время представления по начальству, не всегда может рассчитывать на то, что подчиненные под его началом приложат максимальные усилия для победы. Как, видимо, и имя его не будет пользоваться популярностью у подчиненных. Поэтому во время покорения Кавказского края для М.С. Воронцова был крайне важен приказ Николая I о наделении генерала правами командующего отдельной армией (отрешение от должности, предание суду, награждение золотым оружием, орденами Св. Георгия, Св. Владимира, Св. Анны, Св. Станислава младших степеней)^{444}. Генерал A.M. Стессель очень хорошо понимал солдатскую психологию, поэтому на самых опасных участках обороны практиковалось немедленное награждение. Это было адекватной мерой в изменившихся условиях войны, войны нового типа. Обычно награждение нижних чинов зависело от ротного командира, который сам мог выйти из строя по болезни, ранению или смерти. В этом случае даже проявивший себя с наилучшей стороны солдат мог оказаться без заслуженной награды, так как ротный командир по указанным причинам не был в состоянии сразу подать рапорт по команде, или же по прошествии времени обнаруживалось отсутствие заслужившего поощрение солдата, которого могли убить, взять в плен и пр. Человеческая память очень несовершенный конструкт, офицер мог что-то забыть, что-то упустить из виду и т. д. Раздача солдатских знаков отличия по горячим следам боя позволяла отметить действительно отличившихся в бою нижних чинов. Более того, генерал Р.И. Кондратенко использовал такую форму поощрения нижних чинов с разрешения А.М. Стесселя и получил от него партию крестов для раздачи по своему усмотрению на поле боя^{445}. В оценках офицеров Стессель поступал правильно, раздавая награды без процедуры официальных представлений. О таком эпизоде из боевых будней 5-го стрелкового полка полковник Н.А. Третьяков писал следующее: «17 ноября три стрелка 9-й роты, раненные в этот день, после перевязки возвращались на позицию к своей роте; их встретил генерал Стессель и каждому дал по Георгиевскому кресту. Это были единственные награды, говорил штаб-ротмистр Сиротко, которые рота заслужила за 9-дневный, почти непрерывный бой»^{446}. В дневниковых записях сестры милосердия О.А. Баумгартен от 7 ноября говорится об одной из акций, которую по современным меркам можно трактовать как популистскую: «Сегодня вечером получен приказ ген.-адъютанта Стесселя, в котором объявлено, что все зауряд-прапорщики, произведенные из солдат, по окончании войны сохранят свой чин и будут продолжать свою военную карьеру»^{447}. Это был очень важный приказ. Из-за огромной убыли в офицерском составе ротами командовали зауряд-прапорщики, произведенные за отличия из нижних чинов. В русской армии после окончания боевых действий зауряд-прапорщики теряли свое звание, но, как правило, направлялись в школы подпоручиков и пр. Начальство старалось не терять их из виду и по возможности представить к первому офицерскому чину, подготовить к поступлению в юнкерское училище и пр. Генерал А.М. Стессель, по сути, своим приказом сокращал «заурядам» (так неформально их принято было именовать в императорской армии. — А. Г.) путь к погонам подпоручика или прапорщика. Следовательно, не стоит сомневаться в лояльности по отношению к генералу Стесселю данной категории военнослужащих. В порт-артурских госпиталях у умерших от ран рядовых стрелков находили в одежде письма к А.М. Стесселю, в которых содержались просьбы и обращения^{448}. Несмотря на его грубые манеры и несдержанность, следует отметить, что мемуаристам запомнилась все же готовность генерала А.М. Стесселя принимать просителей, жен убитых офицеров и пр.^{449} Вряд ли бы солдат стал писать обращение к генералу, который не пользовался доверием гарнизона, как, впрочем, и вдовы погибших офицеров не стали бы обращаться к нему за поддержкой. 11 месяцев осады не сделали генерала К.Н. Смирнова таким популярным среди гарнизона, как A.M. Стесселя, так как, по словам очевидцев: «Когда японцы, после сдачи, принимали гарнизон у 5-го форта, приехал туда генерал К.Н. Смирнов и стал здороваться с солдатами. На приветствие его: “Здорово, родные” одни кричали: “Откуда ты, родненький, прибыл?” а другие спрашивали своих офицеров: “Кто этот генерал?”»^{450}. Этот обидный для генерала К.Н. Смирнова факт подтвердился на судебном процессе в ходе допроса свидетелей.

Единственным настоящим союзником К.Н. Смирнова оказалось в осажденной японцами крепости морское командование 1-й Тихоокеанской эскадры, поддерживавшее К.Н. Смирнова в пику генералу А.М. Стесселю. Причем если офицерам Генерального штаба морское командование для передачи сообщений в Маньчжурскую армию предоставляло миноносцы^{451}, то стрелковые поручики преодолевали морскую блокаду на китайских джонках (лодки)^{452}. В связи с этим отметим, что обращение К.Н. Смирнова к морскому начальству не могло прибавить последнему доброжелателей среди командного состава и нижних чинов гарнизона ввиду состояния перманентного конфликта между моряками 1-й Тихоокеанской эскадры и сухопутным гарнизоном крепости Порт-Артур. Такой шаг К.Н. Смирнова — обращение к морякам из-за отсутствия влиятельных союзников, — вполне понятный самому генералу, расценивался в русле ведомственного конфликта как предательство интересов сухопутных родов войск в угоду морякам[25]. Таким образом, и в этом вопросе генерал A.M. Стессель для основной массы сухопутных участников выглядел предпочтительнее генерала К.Н. Смирнова.

§7. ВЛИЯНИЕ КОНФЛИКТОВ СРЕДИ ВЫСШИХ ОФИЦЕРОВ НА ОБОРОНОСПОСОБНОСТЬ КРЕПОСТИ ПОРТ-АРТУР

Большинство мемуаристов считало разногласия и конфликты между Артурскими начальниками негативным фактором, серьезно ослаблявшим шансы гарнизона успешно дождаться выручки: «Положение наше в Артуре ужасно главным образом потому, что начальники отдельных частей на ножах друг с другом. Сухопутные не признают моряков, моряки сухопутных, да еще и между собою вражда, одним словом, Артур и во время войны такой же, каким он был всегда и в мирное время»^{453}.

Одной из тяжелейших проблем для гарнизона во время осады стала острая нехватка продовольствия. В качестве превентивной меры по концентрации продовольственных припасов в крепости, пока она еще не была блокирована с суши и с моря, был приказ коменданта крепости генерала К.Н. Смирнова, запрещавший вывозить продукты питания и фураж за пределы Артура^{454}. 16 апреля 1904 г. в крепость Порт-Артур для закупки продовольствия прибыл артиллерийский капитан. Закупка была произведена в объеме небольшого товарного состава, но вывезти по железной дороге продукты питания не позволяло распоряжение генерал-лейтенанта К.Н. Смирнова. Прекрасно зная о том, что распоряжения К.Н. Смирнова генерал-лейтенант А.М. Стессель воспринимал не как исходящие от должностного лица, а как от личности, притом личности, к которой А.М. Стессель относился враждебно, офицер решил использовать этот конфликт двух генералов в своих целях. Обратившись к A.M. Стесселю, капитан получил от последнего резолюцию, разрешавшую вывоз закупленных продуктов вопреки приказу коменданта крепости^{455}. Начальник штаба крепости, недоумевая по поводу такого незаконного разрешения, направил офицера вместе с бумагами и резолюцией А.М. Стесселя к генералу К.Н. Смирнову.

Капитан, видимо, понимая и прогнозируя реакцию коменданта крепости, предпочел вернуться к генералу А.М. Стесселю с жалобой на генерала К.Н. Смирнова. Последовало гневное резкое письмо Стесселя в адрес Смирнова. В итоге крепость буквально за месяц до полной блокады лишилась крупной партии продовольствия, исчисляемой несколькими вагонами^{456}. Этот факт был подробно рассмотрен в ходе судебного процесса, и, по мнению стороны обвинения, крайне отрицательно влиял на обороноспособность крепости, почему и был включен в качестве одного из обвинений в адрес А.М. Стесселя в официальное дело о сдаче крепости Порт-Артур: «Разрешение им, генералом А.М. Стесселем, вопреки распоряжениям коменданта, вывоза из крепости продуктов»^{457}.

Конфликт главных сухопутных начальников привел к тому, что еще до начала осады крепость лишилась немалой части продовольственных запасов.

Когда Порт-Артур был отрезан, комендант, желая избежать эпидемий, приказал сосредоточить всех больных тифом, дизентерией в одном 5-м подвижном госпитале, расположенном в районе Тигровки (полное название местности Тигровые горы, но в воспоминаниях встречается чаще упрощенное Тигровка. — А. Г.)^{458}. Против такого нужного мероприятия восстал генерал А.В. Фок, боясь, что выделенное в этот госпиталь из лазаретов его дивизии имущество будет заражено. А.М. Стессель принял сторону соратника и отменил распоряжение коменданта. После этого инфекция распространилась по всем госпиталям крепости Порт-Артур^{459}. Ослабленные ранениями пациенты госпиталей легко подвергались эпидемиям. Только когда число заболевших достигло 1200 человек, генерал А.М. Стессель разрешил сосредоточить всех больных тифом и дизентерией на Тигровке. То есть так, как первоначально и предлагал комендант. Этот случай демонстрирует нам не только то, как разногласия влияли на обороноспособность крепости, но и насколько высоко ставил заботу о своей дивизии генерал А.В. Фок. Безусловно, порой это приносило ущерб общему ходу дела, но поддержание благополучия и забота о своей «семье» — части являлась исключительной характеристикой императорской армии.

Для ремонта и укрепления сухопутных позиций крепости привлекались все возможные ресурсы, но основной рабочей силой было местное китайское население. После того как прервалось сообщение с действующей армией, в Русско-китайском банке не оказалось денег. Поэтому находившийся в нем кредит обороны в 200000 рублей не мог быть доступным для использования в течение какого-то времени^{460}. Но в казначействе 3-го Сибирского корпуса, командиром которого состоял генерал A.M. Стессель, наличными деньгами насчитывалось 1 миллион 20 тысяч рублей. С рабочими, занятыми на исправлении укреплений, необходимо было производить расчет ежедневно, и комендант направил начальника инженеров полковника А.А. Григоренко к A.M. Стесселю с просьбой ссудить крепости временно 50 тысяч рублей на укрепление позиций. Взамен предлагалось сделать на эту сумму перевод в банке на счет 3-го Сибирского корпуса, куда деньги должны были поступить через две недели. Но ждать две недели противник бы не стал. А генерал А.М. Стессель решительно отказал в этом не только полковнику А.А. Григоренко, но и лично обратившемуся к нему коменданту крепости^{461}. Отказ сопровождался только тем мотивом, что деньги корпуса должны были находиться при самом корпусе. Невольно создалось впечатление, что К.Н. Смирнов просил в долг для себя лично, а не для обороны крепости. На замечание генерала К.Н. Смирнова, что в случае отказа выделить деньги он прекратит работы по ремонту укреплений, А.М. Стессель ответил, что это не его дело^{462}. Поборов в себе обиду, комендант немедленно вызвал с позиций генерала Р.И. Кондратенко, которому предлагал стать посредником при переговорах со А.М. Стесселем. Неизвестно каким образом, но Р.И. Кондратенко удалось выпросить 15 тысяч рублей, и работы не были остановлены^{463}. Гибель Кондратенко на форту № 2 отняла главного координатора общих усилий, и генерал Смирнов, оказавшись в изоляции, не смог должным образом самостоятельно координировать действия отдельных начальников в целом и препятствовать решению о сдаче крепости. Беспомощность К.Н. Смирнова и его сложности при вступлении в должность объяснялись поддержкой личности A.M. Стесселя определенными кругами офицеров осажденного гарнизона или хотя бы их лояльным отношением к генералу.

Конфликты среди генералитета осажденной крепости Порт-Артур объясняются, с одной стороны, отсутствием нормативной базы, регламентировавшей взаимоотношения и степень подчинения начальников в равных чинах и состоявших в равных должностях; с другой стороны, ситуацией, когда неформальные традиции приходили в соприкосновение с нормами, изложенными в военных постановлениях, и пр. Поэтому недопустимо при анализе событий военной истории пренебрежение рассмотрением человеческих «слабостей», увлечений, особенностей мировоззрения. Конфликт генералов сводился к полноте власти в изолированной крепости. Традиционный набор средств в этой борьбе, таких как старшинство в чине, старшинство по пребыванию в должности, не давали преимуществ ни A.M. Стесселю, ни К.Н. Смирнову. И обе стороны конфликта использовали вполне «гражданские» способы отстранения конкурента от должности: патронатные связи, виртуальный капитал близости к монарху, попытки заручиться поддержкой у гарнизона, написание доносов, жалоб, обращений в прессу и пр. Безусловно, ущерб от таких «местнических» споров подчас очень трудно конвертировать, но и отрицать их негативное влияние не приходится. В данном случае вооруженные силы только отражали ситуацию в обществе и государстве. Ибо борьба «партий» существовала практически в любой сфере Российской империи, и зачастую эта борьба была направлена на получение выгоды. Генерал А.М. Стессель не стал подчиняться положению о крепостях, но и судебный процесс по делу о сдаче крепости Порт-Артур происходил с нарушениями норм действовавшего на тот момент законодательства. Судебное решение о падении любой крепости выносилось в начале XX в. на основании высочайше утвержденной инструкции о крепостях. Для каждой крепости существовала своя инструкция, в которой указывалось значение крепости, ее конкретная роль в случае открытия боевых действий и сроки вероятного сопротивления противнику. Для коменданта крепости Порт-Артур такой инструкции разработано не было^{464}, более того, еще до осады не могли решить, к какому уровню крепостей относится Порт-Артур[26]. Генерал-адъютант А.Н. Куропаткин во время судебных слушаний на вопрос защитника генерала В.А. Рейса присяжного поверенного Нечаева о стратегическом значении Порт-Артура как крепости ответил: «Мы так не готовы в Порт-Артуре, что самое лучшее было бы передать его китайцам».^{465}. Поэтому ситуация, в которой оказались сухопутные начальники крепости на судебном процессе, также проецирует ситуацию, бытовавшую в сфере правового регулирования в России начала XX в. Осуждение или оправдание зависело не столько от положений закона или его трактовки, сколько от совокупности иных факторов. И как показал порт-артурский процесс, перед правовым произволом того времени беззащитной могла оказаться даже такая значимая фигура, как генерал-адъютант, не говоря уже о простых крестьянах, мастеровых и пр. В то же время в русском обществе накопились претензии к военной элите[27], и поэтому образованное население империи судебный процесс о сдаче крепости Порт-Артур восприняло с высокой степенью энтузиазма. Общество легко последовало за приманкой, предлагаемой государством, и четыре генерала приняли на себя основной удар за неудачи на войне, забастовки, революционные события 1905-1907 гг. и пр.

В источниковедческом плане материал второй главы нашей книги демонстрирует, насколько использование официальных документов без параллельного изучения мемуарного наследия может искажать представления исследователя о реалиях того или иного события русской военной истории. Согласно официально изданным Генеральным штабом «Спискам генералитета по старшинству», комендантом крепости Порт-Артур являлся генерал К.Н. Смирнов; согласно списку чинов Маньчжурской армии, он также руководил обороной крепости, но реальным верховным распорядителем оказался все-таки генерал Стессель.

Заканчивая книгу, хотелось бы сказать несколько слов о судьбах офицеров-артурцев. Генерал А.М. Стессель шесть месяцев находился в тюрьме, откуда был освобожден по личному указу императора. Генерал А.В. Фок, считая себя оскорбленным, подал в отставку и под чужими флагами воевал на Балканах. Генералы В.Н. Горбатовский и Н.А. Третьяков приняли участие в Первой мировой войне. Генерал К.Н. Смирнов в 1908 г. вышел в отставку, умер 9 ноября 1930 г. от воспаления легких в Панчево (недалеко от Белграда).