Обратный билет не нужен

Глава 3. Тень Люсиль

Визит Алекса к сэру Олдриджу ничего не изменил в настроениях обитателей поместья, хотя и заронил в их души кое-какие надежды на перемены. Да и распорядок дня не пострадал, так что внешне не было никаких признаков того, что хозяин готовился принять первое важное решение за много лет апатии и бездействия.

После обеда старый Олдридж долго ворочался в постели: его преследовали воспоминания. Ничего удивительного, ведь воспоминания есть главное сокровище и гордость большинства стариков. Будущее сэру Олдриджу ничего нового не обещало, ничем не манило. Даже за деньги. На них молодость не купишь, не вернёшь. Из верных друзей с хозяином осталась только неизменяющая ему память. Засыпая, он вызвал из этой памяти образ жены. Люсиль покинула его пятнадцать лет назад после внезапной и тяжёлой болезни. Ему тогда было уже пятьдесят восемь, а ей лишь сорок два. Хотя в то время ему казалось, что он всё ещё молод, раз пережил молодую жену. Они прожили вместе почти двадцать лет безоблачного и размеренного совместного существования. С её уходом он замкнулся, и ни одна из женщин не смогла вытащить его из трясины безразличия к себе и окружающим, в которую он всё больше погружался. Впрочем, если говорить честно, немногие и пытались. Ведь женщин в первую очередь отталкивает равнодушие, а копаться в душе хоть и богача, но грубияна и скряги никого не привлекает.

Уже во сне он увидел, как Люсиль прошла мимо него, сидевшего в тени на террасе, и улыбнулась ему загадочно-надменно, как умела только она. Как будто она знала о нём что-то такое, что он и не мог себе представить. Он внутренне напрягся и даже застонал сквозь сон. Олдридж всегда немного боялся своей жены. В отличие от него, сына разбогатевшего на бирже торговца, она имела аристократическое происхождение и классическое образование. Но значение её рода к тому времени осталось только на бумаге. Представительницы этой среды для того, чтобы выжить, всё чаще связывали себя браком с «новыми деньгами». Ему, особенно поначалу, бывало неловко перед ней за своё невежество и пришлось потратить много времени на чтение книг, пока она наконец не признала его достойным собеседником. Но это признание не принесло ему той радости, которую он ожидал ощутить от духовного сближения с женой. Из-за этого его периодически тянуло к привычной простоте: к друзьям детства, грубым и бесхитростным, а также к неискушённым девицам из народа. Ему хотелось ощущать превосходство над слабым полом, а с Люсиль у них сложилось в лучшем случае негласное соперничество. Он начал втайне изменять жене, сначала с одной, потом с другой наивной девицей, но Люсиль, благодаря своему уму и интуиции, быстро раскусила шашни мужа и провела с ним такую воспитательную беседу, причём ни разу не повысив голоса, что у него раз и навсегда отпала охота смотреть на сторону.

Господь не дал им потомства, и Люсиль сосредоточила все свои помыслы и заботы на муже, на его карьере, на его здоровье, а если и переживала по поводу отсутствия детей, то никогда не давала этим переживаниям выйти наружу. Казалось, она завладела не только им самим, всеми его тайными желаниями, но и секретами его столь запутанного бизнеса. За этими заботами она и позабыла о себе. И когда болезнь подступила, Люсиль пропустила тот момент, когда её ещё можно было остановить. Не помогли и деньги, заработанные мужем. «А раз на них нельзя купить ничего важного, – решил Олдридж. – То не стоит больше тратить на них свою жизнь». Без Люсиль он остался совершенно незащищённым против целого мира – чужого, ненасытного, наносящего ему удары исподтишка и причиняющего боль, и днём и ночью. Первое время он пробовал сопротивляться, огрызаться, делать жизнь окружающих невыносимой, но постепенно потерял интерес к бизнесу, к друзьям и развлечениям. В этот период жизни он мог не обратить внимание и на просьбы родственников. Не добившись от Олдриджа никакого сочувствия и понадеявшись только на свои силы, его сестра и братья со своими семьями поселились в разных концах Соединённого Королевства, да что там – земного шара, за пределами не только фешенебельной и расточительной столицы, но даже и соседних графств, а их подросшие дети старались держаться подальше от фамильных разборок и так ни разу и не появились у старика.

В это самое время начальник и бывший учитель Алекса и передал ему Олдриджа – сложного, но чрезвычайно важного для его конторы клиента. Алекса тогда не смутило отсутствие завещания у пожилого клиента – о чём ему сразу же сообщил сам Олдридж. В то время хозяин ещё был полон сил и, судя по всему, собирался прожить ещё сто лет. Он никогда не подпускал к своему делу даже родных братьев. Четыре брата сэра Олдриджа – Джеральд, Ричард, Фрэнсис и Лесли, да ещё и сестра Маргарет. «Осиное гнездо» – так он называл их. Что они понимали в вопросах бизнеса? На основании косвенных признаков у Алекса составилось представление о том, что родня Олдриджа так и осталась неотёсанной деревенщиной, впрочем, приметы невысокого происхождения иногда прорывались в речи и у самого старика. А теперь ещё прибавилось и это: «Не хочу, чтобы всё поделили между собой их отцы, такие же старики, как и я». В чём-то он был прав: молодых ещё можно чему-то научить, а старых уже не переделаешь.

Но сейчас в воспоминаниях старика, наполнивших его сон, его разборки с братьями отошли на дальний план. Он увидел, словно это было вчера, как познакомился с Люсиль Гордимер. Однажды в театре они, как нарочно, оказались соседями по ложе. Их представили друг другу, и сэр Олдридж не мог отвести от неё глаз весь вечер. А она при этом смотрела на сцену и лишь по окончании спектакля повернулась к нему, и одарила его улыбкой. Потом в памяти всплыло, как они поехали на море сразу после свадьбы, это был Лазурный берег; и как он однажды сильно, сильнее, чем когда-либо ещё, приревновал её. Приморская гостиница, голоногие мальчишки, торгующие альфеусами и лангустами, лепестки на воде, пристающие к днищам лодок, молодой художник, изобретающий рецептуру закатных красок, юная длинноволосая грация-ветреница, сводящая с ума бедного служителя муз. У неё маленькие ступни, после которых на песке остаются нечёткие лунки, мгновенно поглощаемые пеной, короткие икры и выглядывающие из-под юбки коленки в синяках, совсем как у мальчишек. Вставала она с солнцем, которое сразу впитывала своей каштановой гривой, непокорно взмывающей под облака при особенно резких поворотах головы и лишь изредка укрощаемой при помощи шёлковой ленточки и старого черепахового гребня. После завтрака она удалялась с художником в труднодоступные складки побережья, прыгала по камням, размахивая широкополой шляпой, забиралась в горы и кричала оттуда о своей любви к людям, морю, птицам. Художник брал с собой бумагу и угольком набрасывал очертания её полуоткрытых уст, чуть выступающего подбородка, пытался поймать этот взгляд зверька под распушённой чёлкой. Он рассказывал ей о полутонах, формах, об игре теней, показывал панораму вечерней бухты, а она умывалась в ручьях, гонялась за ящерицами, нараспев декламировала наполненные чувством стихи из синих поэтических сборников… Он восторгался этим нетронутым диким цветком, не смея даже в мыслях прикасаться к его сочному мягкому стеблю. Ведь её ждал и встречал в гостинице муж, который не любил, когда она опаздывала с прогулки. Во время её прогулок муж загорал у бассейна, вёл тоскливые переговоры в баре и в лобби. Чтобы жена не слишком скучала, нашли способного художника, который сопровождал её на прогулках, а потом запечатлел её образы на память. Перезимовав в Париже, в этом чреве Европы, ставшем для таких художников, как тот, кому позировала Люсиль, и Эдемом, и Меккой в одно и то же время, он на будущий год вновь посетил знакомые места на побережье, но ни там, ни в соседних городках чудесному видению более не суждено было повториться. А потом началась война, и англичане оказались заперты на своем острове. Мечта рассыпалась под умелой и опытной рукой сэра Олдриджа, сделавшего из своей жены, поклонницы богемы и вольных чудачеств, светскую даму, в чём художнику вскоре пришлось убедиться, когда Господь столкнул их на открытии разрекламированного художественного салона, где они оба входили в моду – он своими работами, она своей красотой и умом, в роскошном вечернем платье с глубоким декольте, опираясь на руку хмурого широкоплечего «бульдога». Её чёлка была аккуратно уложена, но её выдали серо-зелёные бездонные глаза, излучающие любопытство, как раньше – смущение. В самом центре внимания посетителей салона оказалась свежая работа модного художника – портрет обнажённой дамы, пробуждающейся на рассвете. Картина так и называлась – «После сна». Когда сэр Олдридж с супругой оказались напротив этой картины, лицо сэра побагровело: он узнал в изображённой на холсте даме свою жену. Люсиль тоже вспыхнула, но не от неудовольствия, а от неожиданности. Разумеется, супруги тут же ретировались, а вернувшись в гостиницу, муж закатил жене невероятный скандал, который потом больше уже не повторился, потому что Люсиль убедила сэра Олдриджа в том, что художник никогда не видел её обнажённой и, более того, никогда не прикасался к ней и что эта картина навеяна исключительно воображением художника. А если подобная истерика ещё хотя бы раз повторится, то сэр Олдридж потеряет супругу навсегда – она попросту уйдёт от него. Сэр Олдридж внял угрозам своей жены, и больше ему не пришлось видеть её разъярённой. А художник? Что оставалось делать художнику? Эти глаза, этот рот, это ставшее отныне чужим лицо, запечатлённое им на многочисленных эскизах, художник рвал в своей студии на огрызающиеся неровными краями куски, размазывая краски и уголь по мокрым щекам. Той же влажной и бессердечной ночью, что ссорились супруги, он страдал посреди жестокой северной столицы, окутанной мрачными облаками, похожими на куски рваной бумаги, плывущие по угольно-жёлтому небу и угольно-красной воде.

Но муж Люсиль всегда был слишком толстокожим, чтобы догадаться о том, что происходило в её душе. Тогда у бассейна, пока его жена признавалась в любви всему миру, сэр Олдридж бурчал своим приятелям:

– Уже скоро неделя, как мы здесь загораем, а я уже перестал бриться. Незачем! Всё равно никто не обращает внимания. Скажите хозяину, что здесь нужно срочно устроить кинозал или какое-то иное развлечение.

– Тебе не надоело? Ты своими стонами заглушаешь шум прибоя. Ну ты же не женщина, чтобы вертеться перед зеркалом! Смотри лучше на горы и море – какое кино с ними сравнится? Давай лучше выпьем. Только чур больше не бить посуду. Не в деньгах дело. Если у них закончатся бокалы, из чего мы тогда будем пить?

Хохот перекрыл продолжение разговора, а сэр Олдридж кинул беспокойный взгляд на часы: Люсиль задерживалась. Он её не ревновал. Если в нём начинало зарождаться какое-то сомнение, он тут же говорил себе: «Эй, парень, остынь! Кто в сравнении с тобой этот мазилка?». Зато жена будет опять хорошо спать и ей не помешает ворочающийся рядом муж, страдающий от бессонницы и панических атак. Под благотворным влиянием Люсиль сэр Олдридж избавился от ночных страхов, но перешёл в другую крайность – апатию и безразличие.

Однажды, уже лишившись способности самостоятельно передвигаться, он увидел ещё один сон, в котором бродил по кладбищу и искал могилу Люсиль, и не мог найти. Кладбище было переполнено могилами и памятниками, но в том месте, где он похоронил Люсиль, осталась никем не тронутая небольшая лужайка, на которой зеленела травка. Был ясный солнечный день, но над лужайкой застыло небольшое облако, будто прикрывающее её от палящих лучей солнца. Проснулся он в холодном поту оттого, что сон не дал ему ответа, жива ли его жена или уже нет. На какое-то время это сомнение в реальности утраты лишило его покоя. В другой раз его посетила навязчивая идея, что Люсиль отравили его гнусные братья. Они могли бы отравить и его самого, но, видать, поняли, что смерть Люсиль для него страшнее, чем собственная, что он будет так переживать о ней, что его сознание умрёт, а тело будет продолжать жить. Как они смогли об этом догадаться? Может, они и сейчас наблюдают за ним и посмеиваются? Мерзкое старичьё…

Прошлое – это миф, в создание которого каждый старается внести свою лепту. Вполне вероятно, что только мы искренне верим в то, что всё отпечатавшееся в нашей памяти действительно произошло с нами, а другие видят те же самые события совсем иначе. И в своих воспоминаниях не всегда правильно отличаем то, что должно было случиться, от того, что случилось на самом деле. Портрет сэра Олдриджа, висящий на стене в его спальне, тоже, скорее всего, имел свой собственный взгляд на предмет, потому что взирал победителем на фигуру старика, снова беспокойно ёрзавшую во сне, как и тридцать с лишним лет назад.

Сэр Олдридж читал давно в одной умной книжке, что каждый новый слой истории не должен повторять предыдущие, но тем не менее повторяет. В большом или малом. А мы только песчинки в этом слое – повторяем чью-то судьбу.