Однажды Катя с Манечкой

ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ

В один из прекрасных весенних дней, когда с крыш капала вода, когда таял снег, когда холодные лужи дымились на солнце, и у всех было хорошее настроение, Катя и Манечка Сковородкины получили письмо.

Так и было написано на конверте: «Кате и Мане Сковородкиным», и обратного адреса не было.

Катя и Манечка с большим нетерпением вскрыли конверт.

В конверте лежала открытка. На очень красивой этой открытке был красиво сфотографирован стол, а на нём красовались исключительной красоты фрукты: с прекрасной синей вазы свешивалась тяжёлая кисть винограда, а рядом на вышитой скатерти лежали золотистые груши, персики и спелые гранаты.

Что бы это значило? Кто и с какой целью прислал девочкам эту открытку?

«Дорогие таинственные незнакомки, — было написано на обратной стороне. — Вы мне очень нравитесь. Так как вы очень любите фрукты, посылаю вам снимок из моего сада. Правда ли, что вы, кроме фруктов, любите своих папу и маму?

Таинственный незнакомец»

Катя с Манечкой, когда прочли, чуть не взвизгнули от счастья. Вот это письмо! Ничего себе! И кто мог ожидать? Раньше им никто не писал письма. Только приветы передавали. А тут целое письмо, да ещё такое замечательное!

Однако кто же такой этот странный «таинственный незнакомец»?

Девочки, ещё раз внимательно разглядев конверт и не найдя на нём обратного адреса, стали тщательно исследовать открытку, и точно! Внизу, у самого края открытки, малюсенькими чёрными буквами было напечатано: «Плоды лета». Фото М. Переверзеева. Издательство «Советская реклама».

Так вот оно что? Вот кто написал открытку! Эм. Переверзеев!.. Однако фамилия незнакомая! Катя с Манечкой человека с такой фамилией не знали. Кто же это такой? Полчаса они перебирали всех подряд знакомых, маминых и папиных, но Эм. Переверзеева что-то не припомнили.

— Может, это папиного начальника фамилия? — сказала Маня.

— Нет. Папиного начальника фамилия Коловряченко.

— Тогда, может, это Матвей Семёныч нам написал?

— У Матвей Семёныча нету своего сада. Послушай, Мань, а как фамилия тёти Лены Кулебякиной мужа? У неё муж дядя Лёня, такой красивый, в клетчатых брюках!

— У тёти Лены нету мужа. Это не тёти Лены, а тёти Гали муж. И зовут его не дядя Лёня, а дядя Саша. И фамилии у него вообще нет. Дядя Саша, и всё.

— Так не бывает! Опять ты всё перепутала, — сказала Катя и пошла спрашивать у папы фамилию дяди Саши, тёти Галиного мужа.

— Зачем вам? — удивился Валентин Борисович. — Зачем вам потребовалась дяди Сашина фамилия? (Хитрый Валентин Борисович послал дочкам письмо с открыткой сам, просто так, в виде шутки, а теперь делал вид, что ни о чём не догадывается.)

Но Катя с Маней решили не выдавать папе своего секрета. Это же так приятно — иметь свой собственный секрет, свою тайну!

— Да так! — сказала Катя. — Просто у него красивая фамилия, а мы её забыли.

— Кажется, Иванов, — сказал Валентин Борисович. — Да-да, Иванов. Это точно.

— А Переверзеев кто?.. Эм. Переверзеев?

— Эм. Переверзеев? — сказал папа. — Такого не знаю. Эм. Переверзеев... Может быть, это начальник нашего ЖЭКа?

— Нет! Нет! — закричали Катя с Маней. — Это не начальник ЖЭКа! — и побежали к себе в комнату.

Там они снова так и сяк покрутили открытку.

— Интересно, кто этому «таинственному незнакомцу» больше нравится? — задумчиво спросила Катя. — Наверно, я...

— Вот ещё! Конечно, я! — закричала Манечка. — Чур, ему больше нравлюсь я!

— Нет, я!

— Нет, я!

— А давай ему напишем и спросим!

— Давай!

И Катя с Маней, недолго собираясь, сели за стол и стали писать ответ «таинственному незнакомцу».

Вот что у них получилось (привожу письмо целиком, то есть со всеми ошибками):

«Дорогой таинственый низнакомиц!

Кто тибе больше нравица? я или моя систра Маня? Нам очин панравился твой снимок с фотографией. Спасиба тибе за венаграт и персики но толька ты лучше пришли в следущий раз не фотографию, а настоящей винограт потому что он лучше. Маму и папу мы сильно любем. Да свидание. Катя и Маня».

Очень довольные, Катя и Манечка перечли письмо, сложили его вчетверо, вложили в конверт, написали адрес: Москва, Большая Волынская, издательство «Советская реклама», товарищу М. Переверзееву от К. и М. Сковородкиных (обратный адрес тоже был напечатан на открытке) — и стали ждать, то есть каждый день бегать к почтовому ящику, заглядывать в щёлку и смотреть, пришёл ли ответ.

Валентин Борисович не знал, что его дочери отправили письмо в издательство «Советская реклама». Такое даже в голову не могло ему прийти. И вообще он вскоре забыл бы о своей маленькой невинной шутке, если бы случайно ему на глаза не попался Катин и Манин черновик.

«Ой, как нехорошо вышло! — подумал Валентин Борисович. — Как же я сразу не сообразил, с моими дочерьми шутки плохи. Теперь они будут ждать ответа и, чего доброго, уже настроились получить целый вагон винограда и персиков. Придётся что-нибудь придумать. Заварил кашу, теперь расхлёбывай! Ты своих дочерей знаешь, они не успокоятся, пока не доведут дело до конца! Поскольку из издательства ответа не придёт, они, чего доброго, ещё сами туда заявятся!»

И чтобы этого не случилось, Валентин Борисович специально поехал на Центральный рынок и купил за большие деньги у продавца из Узбекистана два кило отличных груш (точно таких, как на открытке), кисть винограда и один гранат. (На второй у него не хватило денег.)

Однако пока папа ездил на рынок, Катя с Маней получили второе письмо.

Оно было совершенно не похоже на первое. В помине не было никаких фотографий с фруктами, а только на клочке желтоватой бумаги было напечатано на машинке:

«Уважаемые тов.! Просим не отрывать от дела наших уважаемых сотрудников, заставляя их читать всякую безграмотную чушь. Посланиями подобного рода вы отнимаете время у редакции.

Секретарь Ляпунова»

С трудом разобрав письмо, Катя и Манечка растерялись. Они совершенно ничего не поняли и решили, что какая-то злая тётка Ляпунова — может быть, соседка, а может быть, жена, — отняла их письмо у Эм. Переверзеева, наверно, долго его ругала, а теперь набросилась и на них.

Катя с Манечкой очень расстроились. Но тут к ним в комнату вошёл папа, чрезвычайно радостный, с большой картонной коробкой из-под мыла, крест-накрест перевязанной узкой голубой ленточкой, поставил её на стол и громко воскликнул:

— Пляшите, ёжики! Вам пришла посылка! Да ещё и письмо! Интересное дело, с каких это пор вы получаете посылки и письма от незнакомых людей? Кто же это вам пишет?.. Ого! Какой-то «таинственный незнакомец»! Вот это да!

— Ура! — так и подскочили Катя с Манечкой. — Ура! Ура!

— Ну, пожалуй, пойду, — сказал Валентин Борисович. — У вас свои дела, у меня — свои... — И Валентин Борисович ушёл, довольно посмеявшись, решив, что теперь-то, по крайней мере, всё будет в порядке.

Но он здорово ошибался.

Сёстры закрыли за отцом дверь, придвинули к ней кресло, чтобы никто больше не вошёл, и стали дрожащими от волнения пальцами развязывать голубую ленточку. Но Катя вдруг сказала:

— Не открывай! Сначала прочтём письмо!

Они разорвали конверт и стали по слогам читать:

«Дорогие незнакомки Катя и Манечка! Очень рад, что вы мне ответили. Скажу честно, вы мне нравитесь обе. Но, пожалуйста, вы мне больше не пишите, так как я переехал. Посылаю вам фрукты из моего сада. Надеюсь, они вам придутся по вкусу.

Таинственный незнакомец»

Прочтя письмо, Катя с Маней бросились к коробке и мигом её вскрыли.

Бог ты мой, что там лежало! Да такие груши девочки ели только по большим праздникам, да и то не всегда!.. А виноград! А большой тёмно-бордовый гранат!.. Ура! Вот счастье-то привалило! Ну и добрый оказался этот «таинственный незнакомец»! Груши так и сочились сладким соком. Тяжёлая кисть винограда была чудом красоты, даже трогать её было страшно. А гранат светился густым цветом, как лампа под тёмно-красным абажуром.

Только съев по две огромные груши, Катя и Маня остановились и перевели дух.

— Наверно, надо маму угостить, — сказала, вся перемазанная грушевым соком, Манечка.

— И папу, — сказала Катя.

— А как же мы им объясним? Значит, придётся рассказать про нашего «таинственного незнакомца»?

— А что делать? — сказала Катя. — Всё равно они не успокоятся, пока у нас всё про посылку не выпытают.

Сёстры взяли по одной груше и по три виноградинки и понесли родителям.

— Вот вам, ешьте. Это нам один знакомый прислал.

— Что ещё за знакомый? — не очень удивилась Вероника Владимировна, заранее предупреждённая Валентином Борисовичем. — И почему он именно вам прислал такие чудесные груши?

— Потому что мы ему понравились!

— Но за что? Лично я ничего хорошего в вас не нахожу. Ваш «таинственный незнакомец» сошёл с ума! До зарплаты ещё целая неделя, а он такие дорогие фрукты на рынке покупает!

— За-а-яц! — укоризненно воскликнул Валентин Борисович.

— «За-яц, Заяц!» — недовольно проворчала Вероника Владимировна. — Мы ведь собирались тебе свитер купить, а эти груши полсвитера стоят!

— При чём тут свитер? — сказали Катя с Маней, — Нам таинственный незнакомец эти груши из своего сада прислал!

— Что-то ты сегодня, Заяц, разворчалась, — сказал Валентин Борисович. — У нашей мамы, ёжики, плохое настроение. У неё натюрморт не выходит.

— Да ну вас! — сердито сказала Вероника Владимировна. — Надоели мне ваши игры! Я пошла к Лене Кулебякиной.

И, хлопнув дверью, ушла.

— Ну вот, так и знал, — расстроился Валентин Борисович. — Подумаешь, свитер! Подождать можно! — А потом взглянул на удивлённо жующих Катю с Маней и снова пришёл в хорошее настроение. — Так что, ёжики, вкусные, говорите, вам груши прислал ваш таинственный незнакомец?

— Очень, папочка!

— А виноград?

— Замечательный!

— Ну, ешьте! Хорошо всё-таки, что на земле не перевелись таинственные незнакомцы! Правда?

И Валентин Борисович оделся и ушёл играть в шахматы к Матвею Семёнычу.

— Надо таинственному незнакомцу тоже что-нибудь приятное сделать, — сказала Катя. — Видишь, какой он хороший? Даже свою вредную жену не испугался! Она ему, наверно, задаст за груши! Она, наверно, жадная!

— Очень он хороший! — мечтательно вздохнула Манечка, — Наверное, красивый, как наш папочка. Давай ему наших Зюзю с Бобиком подарим!

— Очень нужны ему наши Зюзя с Бобиком! Они уже старые. Лучше нарисуем ему большой-большой рисунок! Всякие цветы, как мама!

— И фрукты, — сказала Маня. — Пусть у нас тоже получатся «Плоды лета».

И Катя с Манечкой раскрыли мамины баночки с гуашью, взяли кисточки и нарисовали большой-большой рисунок со всякими цветочками, и с грушами, и с виноградом, и даже с Зюзей и Бобиком.

Очень старались, и вышло просто замечательно! Почти как у мамы.

— А давай ему ещё и нашу Зинаиду подарим! Она не обидится.

— Но ведь она спит...

— Это ничего! Разбудим! На спине бантик завяжем и в коробочку положим. Эм. Переверзеев коробочку получит, а там черепаха! Вот обрадуется!

— Да ведь он же переехал! Как же мы ему всё это отдадим?

— А мы на старое место отвезём, где он раньше жил. В это самое... в издательство. Там мы спросим его новый адрес и отвезём Зинаиду и рисунок к нему домой.

— Молодец, Маня! Здорово придумала! Но только родителям ничего не говори, а то они нас не отпустят!

Катя с Маней нашли в маминых запасах очень красивую коробочку из-под духов (на дне коробочка была обита голубым шёлком и пахла очень приятно!) и стали по всей квартире искать Зинаиду.

Но Зинаида будто сквозь землю провалилась. Катя с Маней облазили всю квартиру, нигде Зинаиду не нашли. Даже на антресолях искали — может, Зинаида ненароком туда забралась? Но на антресолях Зинаиды тоже не оказалось.

Тогда Катя и Манечка привели Матвей Семёнычеву Альфу, дали ей понюхать тапочку, в которой обычно спала Зинаида, и сказали:

— Альфа, ищи Зинаиду!

И умная Альфа сразу Зинаиду нашла. Она побежала в переднюю, разрыла кучу стоптанных тапок и старых ботинок, уткнулась мордой в одну папину пыльную растоптанную туфлю и дважды гавкнула.

Зинаида мирно дрыхла в папиной туфле.

Когда её разбудили, она недовольно высунула голову, поводила по сторонам сонными глазами и снова спряталась сама в себя, видимо, опять заснула.

Девочки положили Зинаиду в коробочку на голубой шёлк, но Зинаиде было всё равно, где спать — в старой туфле или на душистом шелку, лишь бы не мешали.

— Зинаида, ты на нас не обидишься, если мы тебя таинственному незнакомцу отвезём? — на всякий случай спросила Катя круглую серую Зинаидину спину. Но Зинаиде и на это было наплевать. Она даже не ответила. Ей только одного хотелось — чтобы её не будили. А там хоть весь мир пополам тресни!

Далее всё пошло как по маслу. Как только мама ушла, Катя с Маней провертели в коробке две дырочки, чтобы у Зинаиды был свежий воздух, перевязали коробочку той самой голубой ленточкой, которой была перевязана посылка, и выскочили с коробочкой и со свёрнутым в рулон рисунком на улицу.

Где находится Большая Волынская, они, конечно, не знали. Но это пустяки! Стоило перейти дорогу, подбежать к справочному бюро, просунуть в окошечко три копейки, и всё стало ясно как на ладони. Чтобы доехать до Большой Волынской, надо сесть на двадцатый троллейбус, потом пересесть на пятый автобус, потом на третий трамвай — и вот вам Большая Волынская! Получайте! Радуйтесь!

А вот и двадцатый троллейбус подошёл. И народу мало, ну просто никого!

...Через тридцать две минуты четырнадцать секунд расторопные самостоятельные сёстры Сковородкины со своей зелёной коробкой, белым рулоном и с совершенно независимым видом входили в двери издательства «Советская реклама».

— Вам чего? — спросила их лифтёрша. — Вы к кому?

— Мы?.. К таин... К товарищу Переверзееву.

— Дети, что ли?

— Ага, дети.

— А не похожи! — оглядела их с ног до головы лифтёрша. — Я Михал Михалыча знаю. Он мужчина представительный.

Но Катю с Манечкой пропустила.

— Видишь, мы на детей непохожи! — сказала Манечка. — Я же говорила, мы уже взрослые!

Перед девочками была лестница, покрытая серой ковровой дорожкой. По дорожке взад-вперёд сновали люди, какие-то озабоченные женщины в вязаных кофтах и шарфах и мужчины в очках и без очков, с бумагами и без бумаг. На Катю и Маню никто не обращал внимания.

Черепаха Зинаида вдруг отчаянно заскреблась в коробке. Что же вы, мол, стоите, ни туда ни сюда. Уж пришли, так давайте не стесняйтесь, ищите вашего таинственного незнакомца! А то стоите как столбы, всем мешаете!

И тогда сёстры набрались решимости, поднялись по лестнице, потянули за ручку двери, на которой висела чёрная блестящая табличка «Издательство «Советская реклама», и вошли...

То, что они увидели, их поразило. Они ожидали оказаться в квартире, где, по всем правилам, сначала должна была быть прихожая, потом коридор, а потом уже и комнаты, — а оказались сразу в большой-большой, да к тому же набитой множеством людей, комнате, где за письменными столами сидело не меньше пяти–семи женщин всех возрастов, а вокруг бродили ещё какие-то люди, что-то смотрели, перекладывали, о чём-то переговаривались. Женщины за столами писали, склонясь над столом, некоторые пили чай.

Увидев Катю с Маней, все они, как по команде, подняли головы и удивлённо уставились на детей.

Катя с Маней немножко оробели.

— Здравствуйте, — сказали они, несколько заикаясь и обращаясь сразу ко всем, кто находился в комнате.

— Здравствуйте, коль не шутите, — ответила за всех низким сиплым голосом толстая женщина в круглых очках и со стаканом чая в руках, в котором плавала неровная жёлтая долька лимона, и вдруг крикнула куда-то вбок:

— Марь Степанна! Марь Степанна! Иди сюда! Твои девицы заявились! Гляди, как подросли. А я их и не узнала!

И женщина без особого интереса и довольно строго взглянула на Катю и Маню сквозь очки и шумно отпила из стакана большой глоток чаю.

Из двери сбоку выскочила ещё какая-то женщина, наверно Марья Степановна, и тоже не слишком удивлённо уставилась на Катю с Маней.

— Да нет, это не мои, — сказала она. — Вы, дорогие, кого ищете?

Приободрённые ласковым тоном, Катя с Манечкой вынули коробку с черепахой из кармана и сказали:

— Мы ищем товарища Переверзеева. Он тут раньше...

— Михал Михалыча? А он, мои ненаглядные, у директора! А вы кем же ему приходитесь, лапочки? Что-то я раньше не слышала, чтобы у Михал Михалыча были дети!.. Наташ, представляешь? — обратилась она к толстой женщине с чаем. — Ребятки-то, оказывается, Михал Михалычевы! Ай да Михал Михалыч! Ну и хитрец! За холостяка себя выдавал.

— Брось, Марь Степанна, какие дети! У Михал Михалыча мать-старуха и никаких детей. Тоже скажешь!.. — И, обратившись снова к Кате и Мане, строго сказала: — Вам, уважаемые, собственно говоря, чего надо? Зачем вам Михал Михалыч? Кто вы, собственно говоря, ему будете?..

— Мы ему никто не будем, — снова оробели Катя с Маней. — Просто мы ему принесли...

— Что принесли-то?.. Принесли, так давайте. Я передам, когда Михал Михалыч освободится... Вас кто послал-то?

— Никто не послал... Мы сами...

— Сами? — удивилась женщина, — Вы что ж, соседки его, что ли?

— Нет, мы не соседки.

— Хороши девчата, — сказала Марь Степанна. — У моего племянника двое таких. Ух и озорные!

— Так вы не от мамаши Михал Михалыча? — продолжала допытываться женщина в очках.

— Нет, не от мамаши. Мы хотим...

Но тут в соседней комнате, за дверью, резко зазвонил телефон, женщина бросилась туда, а двери, на которых висела табличка «Директор», вдруг неожиданно распахнулись и из них выкатился низенький круглый человек с большим коричневым портфелем. Он размахивал руками и громко кричал:

— Это чёрт знает что такое! Разве это план?! Это не план, а какое-то недоразумение! Я этого не оставлю! Я буду жаловаться! Это возмутительно! Это безобразие! Это чёрт знает что такое!

— Михал Михалыч, тут к вам посетители, — сказала женщина в очках. — Я спрашиваю: от мамаши? Говорят: не от мамаши!

— Что? Посетители? Какие ещё посетители?! Чёрт бы побрал всех посетителей! Говорю вам, Надежда Григорьевна, повторяю вам, если в издательстве ко мне будет по-прежнему такое наплевательское отношение, то я умываю руки! Фотографируйте сами!

— А я что, Михаил Михалыч? Я разве против! Это Никанор Петрович!

— Безобразие! Возмутительно! Нет-нет, в таких условиях я работать отказываюсь! От-ка-зы-ва-юсь! Больше я здесь не появлюсь! Пока! Живите без меня!

Человечек подбежал к вешалке, схватил с быстротой молнии кожаное чёрное пальто, быстро его напялил, водрузил на голову кепку, кинулся к дверям, чуть не сбив с ног Катю и Маню, и исчез.

— Что же вы стоите? — сказала женщина в очках. — Вы Михал Михалыча спрашивали?.. Нужен он вам или не нужен?

— А это... разве... Эм. Переверзеев?

— Переверзеев, он самый, — проворчала женщина. — Другого такого днём с огнём не сыщешь, — и уткнулась в какие-то бумаги.

— Бежим, — сказала Катя. — Догоним его!

— А может, не надо? Я что-то боюсь, — струсила Манечка. — Он какой-то чудной.

— Пустяки! Пусть чудной, — сказала Катя. — Мы только ему всё отдадим и уйдём.

— До свиданья, — сказали всем Катя и Манечка.

— Счастливо, коль не шутите, — ответила за всех женщина, — Переверзеев им понадобился, скажите пожалуйста!

Катя с Маней мигом сбежали по лестнице и выскочили на улицу. Михал Михалыча нигде не было.

— Ушёл!

И вдруг за спиной у девочек грохнула дверь, и на улицу, завязывая на ходу шарф, выкатился Эм. Переверзеев, а за ним ещё какой-то длинный, остроносый, в кепке и в замшевой куртке.

— Нет-нет, ни за что! — возбуждённо говорил Михал Михалыч. — Ни за какие деньги я не стану этого делать! То же халтура! Никакого порядка! Ну как можно в такой атмосфере творчески работать? Никак! Никак! Говорю вам — никак... Федя, Федя! Быстро сюда! — замахал он рукой шофёру, сидевшему за баранкой в синих «Жигулях».

«Жигули» тронулись с места и подкатили к толстяку.

— Сейчас уедет! — испугалась Катя и решительно встала между «Жигулями» и Эм. Переверзеевым.

— Здравствуйте, Михал Михалыч, мы к вам... Вы нас, пожалуйста, извините. Вам некогда, но мы...

Толстяк некоторое время ошарашенно глядел на Катю, потом перевёл взгляд на Манечку, потом на попутчика...

— Вы неправы, — сказал попутчик, — это недоразумение. Уверяю вас, Михал Михалыч, всё наладится!

— Наладится! — взвизгнул толстяк, — Наладится! Не смешите меня. Наладится!.. Федя, где ты там? Вези на Семёновскую! Быстро! Макрухин без нас не начнёт!.. — И толстяк, обогнув мешавшую ему Катю, стал ловко влезать в машину.

— Михал Михалыч, — отчаянно сказала Катя. — Вы, наверное, нас забыли? Мы Катя с Манечкой!

Толстяк на секунду остановился и снова ошарашенно взглянул на Катю:

— Что?.. Как?.. Простите, Катя... что?..

— Михал Михалыч, ну чего вы! — сказал шофёр. — Едем или не едем?

— Конечно, конечно! — Толстяк быстро влез в машину. — Этот Макрухин! Ох уж этот мне Макрухин! Никакой самостоятельности! Без меня — ни шагу! Чёрт знает что! Чёрт знает что!

— А мы?.. — чуть не плача, сказала Катя. — Михал Михалыч, а как же мы? Мы ведь вам Зинаиду принесли!

— Садитесь! — скомандовал толстяк. — Быстро! Быстро! Поторапливайтесь!.. Федя, гони... Ах, боже мой! Опоздаем! Опоздаем!

И машина тронулась с места.

Некоторое время в машине, быстро мчавшейся по мокрой мостовой, царило молчание. Федя сосредоточенно крутил баранку, изредка взглядывая в зеркальце на заднее сиденье, где смущённо разместились Катя и Манечка со своим рулоном и коробочкой из-под духов «Утро».

Михал Михалыч сердито рылся в портфеле, доставал какие-то бумажки, быстро их прочитывал, фыркал, комкал и совал обратно.

Зинаида, видно почувствовав перемену обстановки, снова заскреблась в своей коробке.

Первой молчание нарушила Манечка.

— Катя, я хочу домой, — тихо сказала она Кате на ухо. Понимаешь, я хочу... — И она что-то добавила шёпотом.

— Я тоже домой хочу, — призналась Катя. — Ты не знаешь, куда мы едем?

— Не знаю, — жалобно сказала Манечка.

— Давай отдадим ему Зинаиду и вылезем, — сказала Катя. — Ну его! Не нравится он мне что-то! И зачем он нам письмо написал, просто не понимаю!.. И посылка эта с грушами... Ничего понять не могу! А ты?

— И я.

— А ещё говорил, что мы ему нравимся! А сам нас даже не узнал! Ладно, Мань, ты не огорчайся! Это всё пустяки!

Но было видно, что сама она огорчена не меньше Манечки. У неё даже нос от огорчения ещё больше заострился, и сейчас Катя была очень похожа на Буратино, но только не на бодрого и смешливого, а на бледного и грустного.

А Манечка тоже выглядела не лучшим образом. Вид у неё был такой растерянный, такой жалкий... Бантик развязался, косичка растрепалась, рот кривился набок, а круглый нос слегка набряк оттого, что Манечке очень хотелось поплакать, хотя она не смела.

Словом, сёстры Сковородкины были страшно разочарованы. Они устали и хотели есть, и ехать в машине куда-то, непонятно куда, им совершенно не хотелось, хотя в другой раз они были бы просто счастливы прокатиться.

А машина всё ехала и ехала, и Катя поняла, что молчать больше нельзя. Она собрала всю свою волю и решительно выпрямилась на сиденье.

— Михал Михалыч, — сказала она. — Нам больше ехать нельзя. Нас мама ждёт.

Толстяк от неожиданности вздрогнул, обернулся и всплеснул короткими ручками:

— Ах, боже мой! Да я совершенно забыл! Ах, простите! Дела, знаете, дела!.. Так что вы хотите, товарищи? Ах, простите, дети?.. Вы ведь что-то хотели, если не ошибаюсь? Да? Хотели или не хотели?..

— Хотели, — сказала Катя.

— Так что же вы хотели? Говорите скорей! Скоро Семёновская, у меня совещание. Да, да, я очень занят, очень! Это какой-то сумасшедший дом! Всегда бежишь! Всегда опаздываешь! И этот Макрухин ещё, чёрт бы его драл. Без меня, видите ли, начать не может. Боже мой, что за жизнь! Что за жизнь! Просто какой-то кошмар, а не жизнь!

— Вот возьмите, пожалуйста, это вам... — Катя решительно протянула Эм. Переверзееву белый рулон. Взяла у Мани зелёную коробочку и вложила её в руки оторопевшего Михал Михалыча.

— Мне?! — чрезвычайно вытаращил глаза толстячок Переверзеев. — Простите, а что это?.. — Он воззрился на рулон в левой руке и на коробку в правой, как если бы ему Катя в левую руку вставила дамасскую саблю, а в правую — ящик с динамитом. — Ах, да, да, понимаю!.. — Он помахал в воздухе рулоном и так и сяк повертел коробкой... — Нет, впрочем, ничего не понимаю! Что это? Что? А? Что это такое?

— Вот тут, в коробочке, черепаха. А это рисунок...

— Черепаха?! Рисунок?! — Толстяк резко повернулся к девочкам, в упор глядя на них небольшими близорукими глазками под толстыми выпуклыми линзами очков. — Простите... а-а-а... да-да... нет-нет... Федя, ты что-нибудь понимаешь? Федя, скажи, а?.. Ты понимаешь что-нибудь?..

Федя молча посматривал в зеркальце на Михал Михалыча и девочек.

— Это наш подарок. Это мы вам дарим, — дрожащим голосом сказала Катя.

— Что? Подарок? Дарите?.. Вот это вот подарок?.. А-а, понятно, понятно. Ну, то есть, ничего не понятно! Ни-че-го!!

— Да вы на неё посмотрите, Михал Михалыч! — попросила Катя. — Она хорошая! Она одуванчики ест.

— Кто одуванчики ест? Кто хорошая? Боже мой, сумасшедший дом!.. Федя, почему ты остановился? Кто тебя просил останавливаться? Ты что, не знаешь, что мы опаздываем?

— Зинаида, черепаха наша... Мы её вам решили отдать...

— Отдать?! Но почему?! Почему вы вдруг решили отдать мне вашу эту... как её... черепаху... ченаиду... — ох, боже мой, у меня уже совсем ум за разум заходит! — эту вашу черепаху Зинаиду? Или как там её?

Федя крутанул руль и в зеркальце тоже очень удивлённо поглядел на Катю.

— Мы просто вам её дарим, — тихо прошептала Катя.

— Дарите? Вот номер! Час от часу не легче! Но за что? За что, скажите на милость, вы мне её дарите! И как она, собственно говоря, выглядит? Сроду не видел черепах!.. Ах, боже мой, черепахи какие-то!.. Федя, ты видел когда-нибудь черепах? Скажи честно. Видел? Видел?

— Видал, — усмехнулся в зеркальце Федя. — Была когда-то у меня. С ножками такая. С ручками.

— С ножками? С ручками?.. Ах, боже мой, да это даже, я бы сказал, интересно! Скажите пожалуйста, с ножками! С ручками!.. И что, можно посмотреть? Интересно, Федя! Интересно! Сейчас посмотрим. Она что, тут? — Толстяк вскинул рулон и заглянул в него, как в телескоп. — Где же она? Ничего тут нет!

— Да что вы! Она в коробочке сидит! — засмеялась Катя. — Она бы из рулона выпала!

И Манечка тоже приободрилась, повеселела и сказала:

— Да, в коробочке. Она там заснула, наверное. Она очень спать любит.

— Скажите пожалуйста, спать любит! — поразился толстяк. — Это надо же! Федя, ты слышишь? Слышишь? Она любит спать! Скажи пожалуйста! Давайте посмотрим, как она там спит! Вот так номер! В жизни не видел, как спит черепаха! Она что же, на боку спит? Или на спине? Или на голове, может быть, а?.. — Толстячок вдруг весело закудахтал. — Федя, а, как тебе нравится? Она спит на голове!

— Она на животике спит, — сказала Манечка, — у неё животик твёрдый.

— Животик твёрдый? Вот так номер! Никогда бы не подумал! Вернее, я об этом вообще никогда не думал!.. Федя, подержи!

Михал Михалыч сунул Феде белый рулон и быстро дёрнул ленточку на коробке... Зинаида сидела на шелку, как королева, поводя головой из стороны в сторону и растопыря все свои четыре лапки.

— Боже мой! — воскликнул Михал Михалыч. — Боже мой, кажется, я такое видел когда-то!.. Да, да, вспоминаю! Когда мне было года три, мой дедушка Селивёрст Селиваныч привёз мне такую из пустыни Гоби. Он был путешественник, мой дедушка! Федя, ты слышишь? Да-да! У меня была такая же красавица! И как же я забыл, у неё тоже был твёрдый животик! Ну, конечно, твёрдый! А то какой же ещё? Разумеется, твёрдый! Нет, это непостижимо, что мне пришлось снова это увидеть! Вот так номер! Федя, каково, а? Нет, каково?! Потрясающая черепаха! Умопомрачительная! Чёрт знает что такое!.. И вы её дарите мне? Да? Мне? Но вы не сказали за что? За что, собственно, вы меня такой чести удостоили?

Михал Михалыч резко обернулся, вдруг сердито фыркнул и снова в упор уставился на девочек.

— Потому что вы были хороший, — сказала Катя, ужасно смутилась оттого, что ей пришлось сказать слово «были», и поправилась: — Нет, то есть, вы и сейчас хороший... но тогда были лучше.

— Что? Я был лучше?.. Федя, останови машину! — внезапно приказал толстяк и, энергично пыхтя, пересел на заднее сиденье к Кате и Манечке.

— КОГДА я был лучше? — спросил он, напирая на слово КОГДА и разглядывая девочек так, как разглядывают редкой породы попугаев в зоопарке. Катя и Манечка даже съёжились под этим пристальным взглядом.

— Ну, тогда, когда вы нам письмо написали...

— КАКОЕ ПИСЬМО?! — гаркнул Михал Михалыч, страшно округлив глаза и напугав Манечку до такой степени, что она чуть не подпрыгнула на сиденье, причём губы её моментально задрожали, а из глаз выкатилась всегда готовая выкатиться чистая, прозрачная слезинка.

— КАКОЕ ПИСЬМО? Какое ещё письмо? Федя, ты слышишь, я им послал письмо! Мне, видно, делать нечего — я шлю направо и налево письма. Нет, мне просто больше нечего делать! Как тебе нравится, Федя, а? Как тебе нравится?! Я им послал письмо!.. Что же ты опять встал? С ума сошёл? Гони машину! Опаздываем!

— Так вы нам не посылали писем?

— Нет. Я вообще никому писем не посылаю. Мне некогда! Понимаете, некогда! Я даже собственной родной тёте в Казань уже три года не писал писем! У меня нет ни секунды свободного времени!

— И посылку нам тоже не посылали?

— Разумеется, нет. Посылок я вообще уже лет сто никому не посылал. Кому мне, собственно, посылать посылки? Странно, очень странно!

— И вы никакой не «таинственный незнакомец»?

— Что? Таинственный незнакомец? Это интересно! Интересно! — Толстяк закудахтал, подпрыгнул на месте и хлопнул себя руками по животу. — Я — таинственный незнакомец! В этом что-то есть, а, Федя? Таинственный незнакомец! Как тебе это нравится? Это неплохо звучит — таинственный незнакомец! Это да! Вот так номер!

У Кати и у Манечки вытянулись лица. Вторая слезинка показалась из правого Маниного глаза и на сей раз бодро по катилась по толстой розовой щеке. За ней — третья и четвёртая...

— Извините, — подавленно сказала Катя. — Извините нас, пожалуйста. Мы ошиблись.

И столько было в Катином голосе огорчения, разочарования и ещё чего-то нехорошего, что Манечка, уже не в силах сдерживаться, в полный голос зарыдала.

— Выпустите нас, пожалуйста, — тихо попросила Катя, сама еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. — Мы думали, это вы... А это вовсе не вы...

— Кто ВЫ? Кто НЕ ВЫ? — подскочил на сиденье, взбрыкнув ножками в коротких брючках и полосатых носочках, Эм. Переверзеев. — Ничего не понимаю! Фр-р! — Он дёрнул себя за клок торчащих во все стороны жёстких, стриженных ёжиком волос. — Чудовищные дети! Федя, останови машину! Почему они плачут? Почему плачут эти дети? Федя, ты что-нибудь понимаешь? Немедленно останови машину!

— Они вас за другого приняли.

— За другого! Но за кого? За кого? Разве я на кого-нибудь похож? Федя, похож я на кого-нибудь? Скажи честно, похож? Что же ты встал? Езжай, Федя, езжай!

— Мы... думали... вы... таинственный... незнако-о-миц! — проревела Манечка. — А вы ни... ни... ни... таинствена-а-й... Я к ма-а-аме хочу-у-у... к ма-а-а-ме...

— Ах, да что же вы плачете?!

Михал Михалыч снова подпрыгнул на сиденье, хлопнул себя, как курица крыльями, руками по бокам и громко фыркнул.

— Федя, они плачут! Что делать? Ты не знаешь, что надо делать в таких случаях? Боже мой, какие странные дети! В жизни не видел таких странных детей. Что с ними надо делать, Федя? Что надо делать, чтобы они не плакали?

— Домой отвезти, — сказал Федя. — У них небось родители сами уже слёзы льют.

— Родители? У них есть родители?! Ах, да, впрочем, почему бы им не быть, родителям? Конечно, у них есть родители! И как же я сразу не догадался, наверняка есть! Скажите, дети, ведь у вас же есть родители?

— Е-есть... Они не пла-а-чут... Папа на рабо-о-те... А мама ушла-а-а...

— Ах, боже мой, папа на работе, а мама ушла! Интересно, куда ушла эта мама, вместо того чтобы следить за своими детьми? И почему папа на работе в то время, когда его дети дарят совершенно незнакомым людям черепах и едут с ними неизвестно куда и неизвестно зачем?

Михал Михалыч внезапно резко повернулся к Феде и забарабанил кулачком в мощное Федино плечо.

— Федя, куда ты гонишь?! Куда? Куда тебя чёрт несёт? Немедленно останови машину!

Федя нажал тормоз. «Жигули» остановились.

— Федя, что же нам делать? — Михал Михалыч всплеснул ручками с зажатой в левой руке Зинаидой. — Дорога каждая минута! Каждая секунда! Нет, это просто непостижимо! Каким образом вышло, что эти несравненные дети оказались в нашей машине? И зачем мы их везём на совещание? Они что, специалисты в области фотосъёмки? Или наши заказчики? Или то и другое?

Федя ничего не ответил. Он посматривал в зеркальце на двух маленьких девочек на заднем сиденье и усмехался.

— Вы, Михал Михалыч, про это-то забыли, что ли? — сказал он и протянул Эм. Переверзееву белый рулон, стянутый круглой чёрной резинкой, какими обычно в «Универсаме» закрывают полиэтиленовые пакеты с продовольственными продуктами.

— Это ещё что? — вытаращил глаза Михал Михалыч. — Бог ты мой, ЭТО ЧТО-ТО ЕЩЕ!

Толстяк быстро развернул рулон, фыркнул, ахнул, взбрыкнул обеими ножками:

— Федя, это уникально! Это непостижимо! Кажется, они мне ещё произведение искусства преподнесли!.. Это мне? Тоже мне? Неужели, неужели тоже мне? Так это же чудо! Чудо! Пикассо! Сальвадор Дали! Кто это рисовал? Неужели вы?.. Ах, что за дети! Непостижимые дети! И что за странный, удивительный день! Я уже лет сто не получал подарков, а сегодня они сыпятся на меня как из ведра!.. Фр-р-р! Уникально! Уникально! Непостижимо!.. Но господи, нас же ждут! Что скажет Макрухин?! Через пять секунд мы должны быть на совещании! Вечная гонка! Вечная спешка! Сумасшедший дом, а не жизнь!

Михал Михалыч поднёс рисунок к носу, а потом взмахнул им в воздухе, как флагом:

— Нет, неужели вы, в самом деле, это сами нарисовали?! Это же изумительно! Это прекрасно! Какое буйство фантазии! Какая потрясающая раскрепощённость! Нет, это не простые дети! Это талантливые дети! Федя, ты слышишь, — это таланты! Попомни моё слово — они далеко пойдут! Далеко! Далеко пойдут!

При каждом восклицании коротыш резво тыкал кулачком в мощное Федино плечо. Федя криво усмехался.

— Так чего ж делать-то, Михал Михалыч? Вы вроде торопились? Опаздывали, вроде того?.. А теперь на месте стоим. Ни туда ни сюда. Странно получается, — сказал Федя.

— В самом деле... В самом деле странно... — Михал Михалыч дёрнул себя левой рукой с коробкой за нос, а рулоном в правой руке пошебуршил себя по жёсткой макушке. — Но эти дети... Эти потрясающие дети... Их же нельзя так оставить. А? Или, ты думаешь, можно? Федя, скажи мне честно: ты думаешь, можно оставить этих детей? Можно поблагодарить их за подарки и выставить из машины? Ты так думаешь?

— Вам виднее, — сказал Федя. — Делайте, как хотите. Я — что? Я — ничего. Скажете вези — повезу. Скажете не вези — не повезу.

— Ну да, ну да, я так и знал! — закипятился Михал Михалыч. — Ты равнодушный человек, Федя! Тебе всё равно! Всё равно!.. Дети, скажите мне, вы куда-нибудь торопитесь? Скажите честно, торопитесь вы куда-нибудь или нет? А? Отвечайте быстро! Что вы молчите? Дети должны отвечать быстро, когда их спрашивают взрослые!

— Нет, — сказала Катя. — Мы никуда не торопимся.

И Манечка тоже сказала:

— Мы никуда не торопимся, — потому что этот смешной круглый Эм. Переверзеев начинал ей отчего-то нравиться. Как, впрочем, и Кате, которая уже чуть ли не с восхищением смотрела на него во все глаза.

— Никуда! — обрадованно подскочил Михал Михалыч, хлопнув себя руками по животу. — Нет, ты слышал, Федя, они никуда не торопятся! Да это не дети, а прелесть! Это замечательные дети! Ах, Федя, обрати внимание, какой цвет! Какой колорит волос! Эти нежные лица! Это доверчивое выражение! Я никогда не фотографировал детей! А ведь это прелесть! Прелесть! Это надо немедленно, немедленно запечатлеть на плёнке!.. Момент! Момент! — Михал Михалыч вдруг схватил Манечку за голову и стал её влево и вправо вертеть, потом быстрым движением пригладил волосы на Катиной голове. — Так... так... так... солнце справа... прекрасно!.. изумительно... тут блик... тут ещё блик... Ах, как хорошо! Какое дрожание золота в волосах! Какие светлые голубые тени на лицах! Чудо! Чудо! Минуточку! Одну минуточку! — Михал Михалыч кинул подарки на сиденье, рывком поднял фотоаппарат, висевший у него на шее, и, изгибаясь в разные стороны, стал щёлкать объективом, наводя его на оторопевших Катю с Манечкой.

— Фотогеничны! Ах, как фотогеничны! — кричал он. — Федя, это чертовски фотогеничные дети! Почему мы должны ехать с этими детьми на совещание? Что им там делать? Бред! Бред! Белиберда!

— Да вы ж сами торопились! Вы сами хотели на совещание успеть! Кто говорил, что Макрухин без вас не справится?

— Макрухин?! Как ты сказал — Макрухин? Да с чего ты решил, что он без меня не справится! Вот ещё! Отлично справится! В конце концов, это его обязанность! Хватит отлынивать! Нашли дурака, на мне ездить!.. Совещание! Я же не могу везти детей на совещание. Это же живые, настоящие дети! Что им делать на совещании?

— Ну, вы даёте! — сказал Федя. — Куда ж нам ехать-то?

— Куда ехать? Что за вопрос? Дети, а? Странный вопрос, правда?..

— Правда, — сказала Катя. — Поедемте лучше в Зоопарк!

— В Уголок Дурова! В Уголок Дурова! — закричала Манечка. — Чур! Чур! Поедем в Уголок Дурова!

— В Зоопарк? В Уголок Дурова?.. Несравненные дети! Настоящие живые несравненные дети! Да я не разговаривал с детьми, наверное, уже лет сто! Это прелесть! Прелесть! «В Зоопарк!», «В Уголок Дурова!» Ну какое может быть совещание, когда есть такие слова: «Зоопарк», «Уголок Дурова». Федя, ты ничего не понимаешь! Честное слово, ты ничего не понимаешь!

— Так куда ж всё-таки ехать, Михал Михалыч? — широко ухмыльнулся Федя. — В Зоопарк, что ли? Или в Уголок Дурова?

— Нет, Федя, в Зоопарк и в Уголок Дурова мы съездим как-нибудь в следующий раз, а сегодня я должен повезти этих чудных детей к себе домой! Да, да! Я должен познакомить их со своей мамой, угостить на славу, одарить их всякими замечательными подарками!..

При этих словах Катя с Маней радостно переглянулись

— Так, значит, на Петровку? — сказал Федя.

— На Петровку! — весело воскликнул Михал Михалыч. — Вот именно! Именно! Ты угадал, Федя, на Петровку! Конечно, на Петровку!

Всю дорогу на Петровку Михал Михалыч подпрыгивал, нагибался к детям, кудахтал, фыркал, хлопал себя руками по бокам и был одновременно похож на пожилого бегемотика и весёлую курицу в кожаном пальто и туфлях с дырочками.

Когда машина подъехала к невысокому, трёхэтажному, голубоватому, слегка облупленному дому, Михал Михалыч первый выскочил из машины, кубарем вкатился на второй этаж и распахнул дверь, обитую ободранной клеёнкой.

— Прошу! Прошу! — закричал он. — Входите, друзья! Входите! Не стесняйтесь! Это моё ателье! Жилище художника! Мама, мама, к нам приехали гости! Где вы, мама? Встречайте нас! Встречайте!

И тут же из комнаты навстречу Кате, Мане и Михал Михалычу выкатилось кресло-каталка с малюсенькой, сухонькой, седенькой старушкой, в беленьком воротничке, с торчащими из волос длинными шпильками и востреньким длинным носом, чем-то удивительно напоминавшей клубочек ниток с воткнутыми в него иголками. Старушка радостно кивала головой и улыбалась.

— Ах, мама! Мама! Здравствуйте! Познакомьтесь, мама! Это дети! Это чудные дети! Это талантливые, фотогеничные, добрые дети! Они подарили мне... Вы знаете, мама, что они мне подарили?.. — Михал Михалыч стал быстро хлопать себя по карманам... — Ах, боже мой, как же это называется, я забыл?.. Такая круглая, серая... Ну, ещё у меня в детстве такая была... Помните, мама, мне дедушка из пустыни привозил? Чудесная вещь! Чудесная... но где она? Где? Куда я её подевал? Вот только что лежала в кармане!.. Ах, боже мой, да она тут и лежит! Вот она! Вот! Полюбуйтесь! Полюбуйтесь! Какая прелесть! Нет! Поглядите! Поглядите, мама! Это чёрт знает что!

Михал Михалыч выхватил Зинаиду из кармана, повертел в воздухе и сунул в руки старушке. Старушка заулыбалась и закивала головой.

— Но это не всё! Это ещё не всё, мама! — суетился Михал Михалыч. — Они мне ещё вот что подарили! Глядите, а? Каково? Каково, мама? Что скажете?

Михал Михалыч развернул перед старушкой рисунок и отступил на шаг:

— Неплохо, а? Дивно, да? Дивно! Какой божественный цвет! Какая дерзость красок! Потрясающие дети, правда, мама? Это они сами, сами рисовали! А? Каково? Каково, а? Вы, мама, встречали когда-нибудь таких детей? Я лично никогда не встречал! Никогда!

Старушка улыбалась и молча, ласково кивала головой.

— Идёмте же! Идёмте в комнату! Что же мы здесь стоим? — закричал Михал Михалыч и бросился вперёд. Катя, Маня и старушка в каталке — за ним.

Все оказались в большой, довольно пыльной, заставленной массой вещей и сплошь завешанной большими и маленькими фотографиями комнате.

Тут были почему-то плетёные дачные стулья с выгнутыми спинками и покосившийся круглый плетёный столик без ножки. Шкафы, полные папок с тесёмками и без тесёмок, заваленные сверху донизу кучами пожелтевших от времени бумажных рулонов. На старинном бюро красного дерева была горой навалена рассыпающаяся куча пачек фотографической бумаги. На полу, возле обеденного стола, возвышался огромный чёрный фотоувеличитель. На окне, рядом с полузасохшей геранью, второй, поменьше. На пыльной крышке раскрытого пианино, рядом с латунным подсвечником валялись разобранные части третьего. С верёвочек, протянутых вдоль комнаты, свешивались блестящие, скрученные в чёрные длинные узкие рулончики, ленты фотоплёнки. Они сверкали на солнце и тихо покачивались под ветерком из форточки. На обеденном столе, рядом с грязными чашками из-под кофе и остатками кекса, искрилась хрусталём прекрасная синяя ваза на длинной витой ножке, точно такая, как на открытке. Но не фрукты лежали на вазе, не роскошные розовые персики и грациозный виноград, а недоеденный сморщенный солёный огурец.

Катя и Манечка были в восторге. Они так и вертели головами в разные стороны.

— Смотри, Кать, смотри! — толкнула Катю локтем Манечка. — Гляди, сколько всяких фотографий! Ой, до чего же интересно!

И действительно, все стены, почти сплошь, от пола до потолка были обклеены фотографиями. Чего-чего только на них не было сфотографировано! Какие-то люди, дома, деревья, птицы, животные, букеты цветов... Но особенно много было на этих фотографиях фруктов: яблок, груш, персиков, слив и винограда! Ох, до чего всё это было красиво и аппетитно! И приятно! Огромные, разноцветные, в натуральную величину фрукты на фотографиях так и манили, так и светились на солнце, так и сияли, так и сочились соком! Катя с Манечкой даже невольно проглотили слюну.

— Гляди, Мань! — вздрогнула вдруг Катя. — Гляди-ка, вон там, сверху... Узнаёшь?

Манечка взглянула и обомлела. На стене, под самым потолком, висела ТА САМАЯ фотография! На ней были ТЕ САМЫЕ фрукты, что и на открытке «таинственного незнакомца» и ТА САМАЯ синяя ваза, но только и фрукты, и ваза были очень, очень большие, очень блестящие, очень, очень яркие! Гораздо ярче, чем на открытке.

— Ага! — заволновался Михал Михалыч, перехватив Катин и Манечкин взгляд. — Вы видите? Видите? Вам нравится? Неплохо, не правда ли? Ну, что скажете? Обратите внимание, как сияет на солнце хрусталь! Как просвечивает нежная кожица плодов! Обратите внимание на эту композицию! Кажется, это одна из самых удачных моих композиций! Я очень старался! Очень! У меня долго не получалось! Очень долго! Всё никак не мог найти нужный тон, нужное освещение! Я бился с этой фотографией целых две недели! Да, друзья мои, целых две недели! И я рад, что она всё-таки, кажется, получилась. А? Как вы находите, получилась она? Получилась?

— Получилась, — сказала Катя. — Очень даже получилась! Такая красивая фотография! Лучше всех фотографий!

Старушка засмеялась, подъехала к Кате и погладила её по головке.

— А у нас тоже такая есть, — осторожно сказала Манечка. — Только маленькая, на открытке...

Старушка закивала головой, повернулась к Манечке и её тоже погладила по головке.

— Да. Нам её таинственный незнакомец прислал, — сказала Катя и с выражением поглядела на Михал Михалыча.

— Ага, — сказала Манечка. — Таинственный незнакомец... Он нам и виноград с грушами тоже...

— «Таинственный незнакомец»! — перебил их Михал Михалыч. — Как это мило! Ах, мама, вы слышите — «таинственный незнакомец»! Ведь это чудо! Что за дети! Симпатичные дети! Такие непосредственные! Талантливые дети!.. Однако позвольте... «Таинственный незнакомец»... Что-то мне это напоминает... Вы, кажется, уже говорили что-то вроде этого в машине, если мне не изменяет память?

— Да, Михал Михалыч. Мы говорили, что это вы, — храбро сказала Манечка.

— Ах, чудно! Чудно! Милые дети! Прекрасные, фотогеничные дети! Секундочку! Одну секундочку! Мама, я должен сфотографировать вас на фоне этих детей! — Михал Михалыч поставил Катю слева, а Маню справа от своей мамы, вскинул фотоаппарат, который так и продолжал болтаться у него на шее, и несколько раз щёлкнул всю тройку — в серёдке свою остроносую маму в голубом переднике и с клубочком в руках, слева — остроносую и остроглазую Катю, в коротких голубых джинсах и зелёной ковбойке, а справа — круглую, как шарик порядочных размеров, Маню в клетчатом красном платье с карманами, из которых высовывались и свисали чуть ли не до полу носовые платки разных цветов и размеров, и в том числе кудрявая одноглазая Зюзя с оторванной по плечо рукой.

— Как они вам нравятся, мама?! — продолжал восторженно восклицать Михал Михалыч, крутясь как волчок и щёлкая своим фотоаппаратом. — «Таинственный незнакомец»! Не правда ли, прелестная фантазия?! Я, мои дорогие дети, фотограф! Довольно известный, между прочим! Довольно известный!.. Мои художественные открытки продаются во всех киосках «Союзпечати». Мама может это подтвердить!.. Да, мама, это так?.. Скажите честно, мама, как вам кажется — я неплохой фотограф? Вам нравится моё творчество?

Старушка улыбнулась и быстро-быстро закивала головой.

— Хитрый какой! — толкнула Катя Маню. — Это он нарочно так говорит! Не хочет, чтобы мы догадались!

— А мы всё равно догадались! — засмеялась Маня. Нас не проведёшь! Конечно, это он! Кто же ещё! Ясное дело, он!

А Михал Михалыч подбежал к стене, к единственному свободному на ней месту, и быстро приколол булавками к обоям Кати-и-Манин рисунок.

— Прекрасно! Восхитительно! — приговаривал он. — Чудно! Изумительно!.. А куда мы денем эту... как её... Тамару? Ага! Понял! Вот куда!

Михал Михалыч открыл книжный шкаф и хотел сунуть Зинаиду на полку, но Манечка не дала.

— Черепахи в шкафах не живут, — сказала она строго

— А где же? Где?

— На полу. Ей надо постелить тряпочку, и она будет на ней спать.

— Тряпочку? — Михал Михалыч закружился по комнате, приговаривая: — Тряпочку, тряпочку, тряпочку... — Потом схватил махровое полосатое полотенце, валявшееся на подоконнике, кинул на пол и посадил на него Зинаиду. Зинаида сразу поползла в угол. Она не любила сидеть посреди комнаты и быть центром внимания.

Но Михал Михалыч про неё уже забыл.

— Мама! — кричал он. — Мама! Мы должны угостить наших гостей! Это редкие гости! Почётные гости! Мама, где же наше овсяное печенье? Я купил его позавчера, а куда дел — ума не приложу! Ах, боже мой! Вот номер! Да где же оно?

Он принялся рыться на полках буфета, скидывая оттуда какие-то мелкие предметы — чайные ложки, солонку, пачку нафталина, пачку фотобумаги, куски сахара... выхватил, наконец, большой коричневый пакет и стал быстро совать печенье детям.

Катя от печенья вежливо отказалась, Манечка же охотно напихала печенья полные щёки.

— Михал Михалыч, а где у вас сад? — вдруг спросила Катя.

— Что? — удивился Михал Михалыч. — Сад? Какой сад?

— Ну, сад, — сказала Манечка. — Большой такой! Где всё растёт!

— Ах, сад!.. — обрадовался Михал Михалыч. — Где всё растёт?.. Это интересный вопрос! Интересный!.. «Где мой сад»?.. Ах, боже мой, в каком-то роде мой сад — везде! Да! Да! Мой сад — везде! Жизнь, если разобраться, — это сад, дети! Особенно для художника! А ведь хороший фотограф — это художник, дети! А художник — вы слышите, дети! — художник — это садовник. Да, садовник! Он выращивает в своём воображении в саду цветы и плоды. В его саду всегда лето! И всегда цветы и плоды. Всегда! Всегда, когда он захочет!

— А у нас мама тоже художник, — сказала Маня. — Она цветы рисует.

— Цветы?! Вот номер! Прекрасно! Восхитительно! Чудесное совпадение — ваша мама рисует цветы, а я, ваш покорный слуга, мастер по плодам! Я, знаете ли, фотографирую фрукты. Это мой конёк. Вам понравилась эта фотография? Разрешите преподнести её вашей маме!

Михал Михалыч с грохотом проволок стул к стене, встал на него и быстро сдёрнул со стены знакомую детям фотографию.

— Большое спасибо! — обрадовались Катя с Манечкой.

— Ах, что вы! Не стоит! Это ещё не всё! Я должен, я непременно должен, я хочу что-нибудь подарить и вам!

Михал Михалыч как шарик вертелся по комнате, подбегал к разным предметам, хватая их и энергично вертя в руках:

— Что бы это вам подарить? Что бы подарить? Что бы подарить?.. Ах, вот, например... Вы позволите подарить вам этот силомер? Вам нужен силомер? Вы знаете, что это такое? О, это великая вещь! Им можно измерять свою силу. Нажимайте на эту резиновую грушу — вот так — и смотрите, куда подскочит стрелка. Правда, забавно? Вот вам, держите!

Манечка первая схватила силомер и нажала грушу.

— Ого! — удивился Михал Михалыч. — Какое сильное дитя! Как подскочила стрелка! Вот это номер!.. А вот, дети, глядите, вам нравится эта клетка? Раньше в ней жил наш попугай Мико. Но он объелся рыбой. Да, дети, жадность ни к чему хорошему ещё не приводила!.. Не правда ли, чудная клетка? Может быть, вы захотите поселить в ней птиц?.. Держите, держите — она ваша! Пользуйтесь на здоровье!.. А вот эти маленькие весы с гирьками?.. Они вас устраивают? Я вешаю на них фотохимикаты, но у меня есть ещё запасные. Эти я дарю вам.

Возможность владеть собственными весами представилась для наших сестёр верхом счастья... И не просто весами! А ещё и целым набором гирек, мал мала меньше! Да ещё и щипчиками, вынимать гирьки из лунок...

Они немедленно чуть не подрались из-за весов, но Михал Михалыч всё не унимался.

— А вот этот подсвечник? — воскликнул он. — Нравится вам? Он из настоящей латуни! Я иногда бью им орехи, но бить орехи можно и утюгом. Да, кстати, утюг вам не нужен? У нас много утюгов. Мама, когда была молода и здорова, увлекалась утюгами... Мама, можно мы подарим детям утюг?.. Ну конечно, можно! Конечно, мама согласна!

Старушка радостно закивала головой и куда-то покатила в своём кресле на колёсиках.

— Она очень рада, — сказал Михал Михалыч, проводив её взглядом. — У нас так давно не было гостей! Она всё время одна. Можно её понять. Мне, знаете ли, чертовски некогда! Работа, общественные нагрузки, совещания, профсобрания!..

Тут старушка вернулась, держа в руках электрический утюг и протягивая его Мане.

— Ой, спасибо! — испугалась Катя, с трудом вырывая утюг из цепких пальцев Манечки. — Утюг нам не нужен. У нас дома есть.

— А календарь? Календарь вам не нужен? Берите, берите! Это очень хороший календарь! Отрывной! Его можно на гвоздик вешать! Мама, нам же не нужен календарь? Ведь правда же, мы можем его подарить?

Старушка улыбалась и довольно кивала головой.

Напоследок Михал Михалыч ещё раз сфотографировал девочек со своей мамой, и довольные, увешанные с ног до головы подарками (Манечка ещё и маленький зелёный мячик прихватила, который ей неизвестно откуда привезла и протянула старушка Переверзеева), дети спустились с Михал Михалычем в машину к Феде.

Ещё пятнадцать минут, и они были дома.

Вероника Владимировна с Валентином Борисовичем, к счастью, ещё не пришли. Катя с Манечкой выложили на стол в детской новоприобретённые дары... Подавили по очереди на резиновую грушу силомера (измерили свою силу), открыли в клетке дверцу (запихнули в неё кота Мышкина и закрыли на крючок — пусть думает, что он мышь и попал в капкан!), повесили на стенку отрывной календарь и большую глянцевую фотографию «Плоды лета», вынули из лунок все гирьки, пересчитали и поставили по порядку обратно, взвесили на весах три стеклянных шарика, карамельку «Лето» и осколок от чашки, понимающе поглядели друг на друга и вздохнули от избытка чувств.

— Правда же он замечательный, «таинственный незнакомец»? — сказала Катя. — Мне ужасно понравился! Ужасно! А тебе?

— Ой, мне тоже ужасно! Мне ещё ужасней!

— Ну до чего он хороший!.. А какой он фотограф! Лучше всех в мире!

— Лучше всех! — подтвердила Маня. — Я таких хороших фотографов даже никогда не встречала! А ты?

— И я не встречала! А как у него дома красиво! Правда, здоровско? Ну прямо как музей!

— Ага, как музей! А какой он добрый! Ну прямо как наш папа!

— И мама у него такая добрая! Хорошая, правда?

— Замечательная! Жалко только, что у неё фартук порвался. Кто его починит? Совсем старый фартук! Видно, она в нём ходила, когда ещё молодая была и утюгами увлекалась.

— Да, фартук у неё старый... Слушай, а давай ей новый сошьём!

— Давай! Только мы шить не умеем.

— Пустяки! Мы у мамы спросим, как это делается!

— Ладно. Но только давай мы фартук с карманами сошьём. Пусть она в карманах свои клубочки держит.

— Ага. Пускай держит! А на карманах давай звёзды вышьем!

— Зачем звёзды? Она же не военный! Лучше мы давай вышьем: «Дорогой маме таинственного незнакомца от Кати и Мани Сковородкиных».

— Точно! Так и вышьем!

И, не теряя времени, Катя с Манечкой принялись за дело.

Я не стану описывать, как они шили фартук. Как кроили его из занавески, голубой в белый горошек. Они решили, что одной занавески на окне детской вполне хватит. И действительно, хватило! Только мама сначала рассердилась, а потом, когда узнала, в чём дело, сердиться перестала и хотела помочь девочкам прострочить фартук на машинке, но они не дали, а сшили его на руках большими кривыми стежками.

И фартук, хоть и немного кособокий, получился на славу. А большие карманы на нём оказались чудом красоты!

На карманах красными, зелёными и синими нитками большими печатными буквами Катя с Манечкой вышили:

Дарагой мами таинственнава низнакомца от Кати и Мане Сковороткиных!

Так что, я думаю, старенькая мама Михал Михалыча осталась довольна. Она, наверно, положила в левый карман все свои клубочки с нитками, а в правый — Зинаиду и теперь по очереди то что-нибудь вяжет белым костяным крючком, а то вытаскивает из кармана Зинаиду, гладит её по круглой костяной спинке, ласково кивает головой и улыбается.