Огни Хафельберга

Глава вторая. Монстры

Марцель стоял на смотровой площадке монастырской колокольни и, перегнувшись через перила, глядел вдаль. Ветер доносил запахи дождя и мокрой травы. Солнце казалось по-осеннему негреющим и далеким, а свет его был словно бы тронут ржавчиной. Дела обстояли хренови некуда. Налюбовался. Ага, Марцель поднял воротник джинсовки и полез в карман за сигаретами.

Озябшие пальцы слушались плохо. «Перекурю и пойдем». «Хорошо». Шелтон был пугающе терпеливым и покладистым. Вообще, день начался уж слишком поздно, где-то в районе четырех часов. Марсель проснулся абсолютно здоровым физически, но морально разбитым. Телепатия работала нестабильно, слух то становился излишне острым, то практически исчезал. Проникновение в чужой разум через прикосновение почему-то сразу затягивала в глубокую прослушку.

Марцель дважды это проверил, сначала на Гретти, потом на сестре Анхелике, и каждый раз успевал выскочить из состояния полутранса в самый последний момент. А ведь на поиске Штайна оставалась неделя, и то в лучшем случае. — Что будем делать? — Марцель прикрыл глаза и выдохнул дым в блеклое осеннее небо. Где-то недалеко звучала музыка, очень сложная, Красивая, как в консерватории, куда Шелтон затащил его однажды уже очень давно.

— Пойдем по городу, проверять твоих подозреваемых. — Нет. Голос напарника прозвучал неожиданно близко, практически над головой. Марсель слегка отклонился назад и спиной почувствовал тепло чужого тела. — Штайн подождет. Сейчас главное разобраться с тем, что происходит с тобой.

У меня сильно развито чувство собственника, Шванг. Я очень недоволен тем, что кто-то пытается свести с ума или убить моего телепата. Это «моего» обожгло сознание, как будто капля расплавленного олова, обнажённое плечо. Короткий, но яростный всплеск эмоций, тут же усмирённый холодным разумом стратега. На мгновение Мартель увидел себя чужими глазами.

По школьному прилизанное каре, дурацкие фиолетовые очки, тонкие запястья, торчащие из рукавов толстовки, пальцы конвульсивно вцепившиеся в каменные перила до побелевших костяшек. Шелтон стоял прямо у него за спиной, тоже положив руки на парапет, одновременно и защищая, и лишая свободы. «Я как в клетке. А как же наблюдатели от Блау?»

«Вряд ли они приедут быстро. А у тебя за четыре дня было три… случая», — запнулся он, подбирая слово, но так и не произнес то, что подумал на самом деле. Что же касается Штайна, я пока проведу информационную работу. Я говорил, что над полицейской базой потрудился кто-то посторонний. От неожиданности Марцель выпустил сигарету. «Неа».

«Значит, говорю», — спокойно продолжил Шелтон. «Если бы не кое-какие явные несоответствия, я бы даже не обратил на это внимание. А так, добрался до статистики внесения изменений и сеансов работы системы, я обнаружил интересную вещь. Во-первых, около трех недель назад база была отредактирована, причем дважды, и оба раза сеанс работы длился с одиннадцати вечера до половины четвертого ночи.

Я уточнил у фрау Гретты, имеет ли Герхард Штернберг обыкновение задерживаться на работе допоздна, а она ответила, что за ним такого никогда не водилось. Наоборот, полицейский участок частенько закрывается уже около трёх пополудни. — Нетипичное служебное рвение, — Марцель криво улыбнулся. — Я бы не исключал такой возможности, если б не во-вторых.

А во-вторых, работа шла с аккаунта Иоганна Вебера, а ему семьдесят шесть лет, Шванг. Не думаю, что он приходит тайком по ночам в закрытый участок и работает с базой. — Думаешь, это был Штайн? Марцель почувствовал, что мрачное настроение постепенно сменяется охотничьим азартом. — Вполне вероятно, больше некому, — хмыкнул Шелтон. — Я еще вернусь в участок и попробую посмотреть, не осталось ли резервных копий базы где-нибудь в недрах жесткого диска.

Если да, то сравню информацию, узнаю, что подчистили, и, возможно, это выведет нас на Штайна. Или хотя бы на того, кто работал с базой в неположенное время. Но потом, позже. Впервые. Сперва разберемся с твоими… твоими видениями. Ты все-таки сказал это слово. Я не знаю, что происходит и откуда оно взялось.

Марцель сгорбился и уставился вниз, на зеленую лужайку перед монастырем. Где-то там, внизу, тлела сигарета, если, конечно, она не погасла в полете. Раньше ничего такого не было, никогда. Чужие сны, да, чувства тоже. Я даже в психушке успел поваляться, но такого никогда и нигде не видел, как кошмар какой-то. Шилтон рефлекторно сжал пальцы, стискивая порчень.

Именно. Кошмар. Я проанализировал твои видения, Шванг, включая последние, и вот что заметил. Те женщины горели неправильно. Ты когда-нибудь видел, как горят трупы? Марцель честно задумался. Ну, видел, но не присматривался, если честно. Ну и меня от сильных запахов тошнит, сам знаешь. А сегодня специально уточнил и сравнил с твоими воспоминаниями. И знаешь что? Живой человек не может так гореть.

То, что ты видел, скорее похоже на чьё-то представление о том, как ведёт себя человеческая плоть в огне. Но, хотя сам процесс горения нереалистичен до крайности, — чувства и эмоции переданы очень живо. Эти гримасы… Даже мне стало не по себе. — Ещё бы… — пробормотал Марцель и поёжился. Опять захотелось курить, но для этого пришлось бы чиркнуть спичкой и зажечь огонь, который сейчас ассоциировался только с трупами и болью.

Это одно наблюдение. Другое — одежда девушек. У первой жертвы она достаточно современная, однако свободные клечатые рубашки в сочетании с широкими джинсами сероватого оттенка были в моде примерно четыре года назад. У второй жертвы — платье в стиле сороковых годов, волосы, начёсанные точь в точь, как у актрисы Вивьен Шарм в фильме «Синица в небе», который вышел на экраны в сентябре 1942-го.

Шляпка третьей — начала века. Не этого века шванг — прошлого. Повисло неловкое молчание. Марцель не выдержал, полез в карман за спичками, потряс скоробок около уха, но на том и остановился. Музыка, неуловимо похожая на что-то классическое, симфоническое, торжественное, стала ближе и громче.

Значит, они все из разного времени? Или кто-то хочет убедить нас в этом? Дьявольское спокойствие Шелтона было непоколебимо. Надо найти этих девушек, может, поспрашивать местных? С сомнением протянул Марцель, потому что просто молчать уже не мог. «Вдруг их убили где-то здесь или что-то вроде того?»

«Я уже начал искать», — невозмутимо откликнулся Шелтон. И сегодня утром составил фотороботы каждой из трех предполагаемых жертв. Ту, что в клечатой рубашке, поищем через соцсети, я напишу какую-нибудь несложную программку, чтобы разыскивать похожие лица. Конечно, мусора наверняка будет много, но попытаться стоит. Две оставшиеся девушки, судя по одежде, жили в такое время, когда мобильность населения была крайне низкой.

Европейский конгломерат основали только в сорок восьмом году, а закон о внутренней миграции приняли в пятьдесят первом. Раньше люди в основном жили и работали в своих родных городах, лишь изредка выезжая на курорты. Причем отдых за границей очень долго оставался привилегией людей побогаче. Так что искать первых двух жертв будем тут, в Хаффельберге. Таинственные исчезновения, убийства, травмы, сумасшествия и так далее, наверняка они чем-то выделялись.

А городок маленький, происходит здесь не так уж много событий. Значит, жители бы наверняка запомнили, если бы стали свидетелями чего-нибудь неординарного. Значит, опять расспросы, пронеслось в голове. Только вряд ли теперь получится прикрыться исследовательскими целями. — Профессор с кафедры средневековой архитектуры, который интересуется убийствами.

— Ага. Очень правдоподобно. Хороший план, Шелтон. — Что-то не вижу на твоём лице энтузиазма. — Вообще-то, из своего положения ты можешь видеть только мой затылок. — Рассуждай логически, Шванг. Если я не вижу твоего лица вообще, как я могу разглядеть на нём энтузиазм? Так что утверждение полностью верно. Ум Марцеля появилось стойкое ощущение, что напарник попросту смеется над ним.

«Что-то я твою логику не догоняю», — буркнул телепат, облокачиваясь на перила. Музыка сменила тональность и переместилась немного правее и выше. Марцель начал догадываться, что она играла у кого-то в воображение. «Ну и что еще величайший ум современности выцепил из моих дурацких воспоминаний?» «Увы, не так уж много», — проигнорировал подначку Шелтон.

Напоследок, нечто среднее между наблюдением и догадкой. «Шванг, скажи…», — голос у него стал подозрительно нейтральным. — Ты ведь блокируешь свою телепатию, когда видишь призраков, так? От неожиданности Марцель резко распрямился и едва не засветил Шелтону затылком по подбородку. — Ты из чего это взял? — Сам подумай. Вроде не совсем идиот же.

Шелтон отлип от перил, подхватил с пола сумку с ноутом стал медленно спускаться по лестнице. Марцель, не отрываясь, наблюдал за тем, как исчезает напарник в темном зеве каменного проема и пытался вспомнить. «Я действительно ничего не слышал. Горящая девушка на мосту. Девушка на темной аллее. И тогда в спальне. Кажется, да…» «Эй, Шелтон, погоди!» Марцель спохватился и кинулся за напарником.

«Ты прав, похоже. Каждый раз, когда они появляются, наступает тишина. Я не слышу чужих мыслей, и вчера даже не сразу смог тебя дозваться». Шелтон обернулся на лестницу и посмотрел на напарника снизу вверх. В полумраке глаза у него были как две черных дыры на смутно-различимом бледном пятне лица. «Тогда немного изменю вопрос. Ты сам блокируешь телепатию, чтобы не слышать нечто неприятное.

«Или кто-то делает это с тобой?» «Да нет, быть такого не может», — нахмурился Марцель и прикусил губу. «Чтобы законсервировать чьи-то способности, нужно быть на порядок сильнее. А я пока ни на кого еще не напарывался, кто мог хоть бы приблизиться к моему уровню». Он осёкся. «Шелтон, у тебя странные мысли сейчас».

«Ничего». Стратег продолжил спускаться вниз, а Марцелю стало вдруг жутко. Раньше он боялся столкнуться в открытом противостоянии только с психами. Сумасшествие заразно. А вдруг тут действительно есть кто-то сильнее? Марцель поймал себя на том, что уже с минуту фальшиво напоказ улыбается. Мышцы лица сводило от напряжения. Все, абсолютно все телепаты, попадавшиеся ему раньше, были намного слабее.

Они ничего не могли противопоставить Марселю. Он чувствовал их издалека, умел приглушать свои мысли и сливаться с толпой. Считывал даже самые глубоко запрятанные воспоминания и чувства. Мог играть с памятью, как с кубиком-головоломкой, тасуя разноцветные фрагменты чужой жизни по собственному усмотрению. Мог стереть личность, мог убить в конце концов.

За могущество приходилось, конечно, расплачиваться адскими головными болями, усталостью, истеричностью, затяжными депрессиями, нестабильностью психики с перспективой когда-нибудь свихнуться, но это все были второстепенные детали. Среди чужих мыслей Марцель чувствовал себя почти неуязвимым, как человек с заряженным пистолетом в кармане. Можно по неосторожности поранить себя, но пусть кто попробует выйти против огнестрельного оружия с голыми руками.

А теперь вдруг замаячила перспектива столкнуться с тем, кто на порядок сильнее его. Оказаться безоружным? Марцель тряхнул головой и ускорил шаг, нагоняя напарника. Нужно было срочно отвлечься. — Шелтон, а ты музыку слышишь? Такую с оркестром. Виолончели там всякие, скрипочки, пеликолки, барабаны и прочая саксофонь.

И голос еще, кажется. — Сейчас, — прохладно уточнил напарник. В голосе ни грана удивления. — Нет, не слышу. — Ага, — глубокомысленно протянул Марцель. — Значит, правда, кто-то думает музыкой. — Шелтон, а давай сгоняем и глянем. Тут близко, где-то во внутреннем дворике. Ну, где лимонное дерево и лавочка.

Сад сестры Анхелики, — мгновенно сообразил стратег. — Если хочешь, можем пройти. В принципе, отсюда нет разницы, в какую сторону выходить. Много времени не потеряем. Опа! Так легко уступил? Черт, не к добру. На электричестве в монастыре экономили. Ни о какой подсветке фасада и речи не шло. В коридорах и то не всегда горели лампы.

Стены же были толстыми, сыроватыми в любую жару, но странное дело, слышимость обеспечивали прекрасную, почти как в дешевых панельных домах с окраины Шельдорфа, и иногда Марцель даже немного сомневался, на что он ориентируется, на чужие мысли или на речь, но не сейчас. Музыка гремела уже так, словно он оказался посреди симфонического оркестра, захлебываясь в гармонии противоречий и созвучий, и арфа сплетала звенящий голос с контрабасом, и фортепиано дробно рассыпалось по гитарным аккордам, шорох маракасов эхом откликался в барабанном бое.

«Я знаю эти названия, потому что их знает она, та, кто придумывает эту музыку». А еще Марцель знал, что эта музыка означает радость от того, что на коленях у женщины мурлычет здоровенная рыжая кошка, а солнце, такое мягкое и далекое, и вот-вот наступит осень, ослепительно торжественная, головокружительная, кристально прозрачная, как глоток ледяной воды из ровняка в лесу.

«Сколько их там?», — внезапно спросил Шелтон. «Трое», — откликнулся Марцель и замедлил шаг. «Сестра Анхелика и еще две. Не переживай, я не буду ничего такого делать. Так, пройду мимо, поздороваюсь, узнаю, кто тут думает музыкой.

Интересно же, редко такое услышишь. Ну, заодно легенду подтвердим про изучение архитектуры». Тут пришлось умолкнуть, потому что коридор кончился и начался осад. Под лимонным деревом на лавке с чугунной спинкой сидели три монахини. Сестра Анхелика негромко втолковывала что-то хмурой женщине с морщинистым лицом, все мысли которой были заняты больными ногами и сквозняком.

С краю, поодаль от остальных, девица в черном платье и белой косынке задумчиво гладила огненно-рыжую зеленоглазую кошку. Прядь волос, выбившаяся из-под белой косынки, была такой же огненно-рыжей. «Добрый вечер всем! Сестра Ангелика, здрасте!» Растерявшись в первый момент, Марцель жизнерадостно махнул рукой. Молодая монахиня испуганно вздрогнула, и музыка в ее голове стихла, оставив только тревожное гитарное «трин-трин-трин», а Марцель замер, как завороженный.

Глаза у монахини оказались точь-в-точь как у кошки — зеленые. Замеченные секунду спустя конопушки на носу стали контрольным в голову. — Не монашка, а ведьма какая-то. Марцель неловко переступил с ноги на ногу и сделал попытку спрятаться за напарника. Монахиня подтянула к себе кошку, явно с той же целью, и опустила взгляд.

Сестра Анхелика умолкла, а ее собеседница неодобрительно поджала губы, полыхая такой неприязнью, что аж зубы сводила. — Добрый вечер, — ослепительно улыбнулся Шелтон, спасая положение. — Прошу прощения, если помешал. Мы просто шли мимо и не думали, что здесь кто-то будет. — Ай, что вы! — искреннее тепло откликнулась сестра Анхелика.

И Марцелю сразу стало легче дышать. Эта сухая, съежившаяся от времени старушка действительно им обрадовалась. И ему, и Шелтону, и такое отношение перебивало и разъединяющее смущение рыжей монахини, и колючую неприязнь ее старшей подруги. — Спасибо, что с ключом тогда подсобили. Сёстры, поглядите-ка, это те, про кого я рассказывала, те милые мальчики, — Марцель прикусил губу, чтобы не заржать прямо здесь и сейчас, — которые приехали полюбоваться на наш монастырь аж из самого Шелдорфа.

Улыбнулась она поочередно обеим подругам. — Это Гер Шелтон, а это Марцель. — Рад знакомству, — отвесил церемонный поклон стратег, А телепат только хмыкнул. — Как же, опять кто-то Герр Шелтон, а кто-то просто Марцель. — А это сестра Андреа, — продолжила между тем Анхелика, указывая на ворчливую монахиню.

— Ей сестра Рут. У нее обет молчания, уж не обессудьте. Виновата развела руками сестра Анхелика, хитро улыбаясь. — Ох, бедная, бедная девочка, не место тебе здесь. «Боже, дай ей время для покоя и вразумления, мосты за спиной горят ярко, они греют, о-хо-хо». Мысли у сестры Анхелики были подернуты флером тревоги, хранили скрип автомобильных тормозов и густую черную гарь, и в тон им звучала высокая дрожащая скрипичная песня.

Кошка на коленях Урут заворчала и запустила в монашеское одеяние коготки. «О-о-о», — с безупречным уважением откликнулся Шелтон и пошутил. В таком случае не смею вводить вас в искушение своей пустой болтовнёй сестра Рут. Сестра Анхелико, а можно ли будет как-нибудь на днях поснимать монастырь? Нам бы хороших фотографий в приложении к исследованию, и не только с фасада.

Шелтон опять ударился в развешивание лапши по ушам всех, кто готов послушать, и Марцель отвлёкся от разговора. Рыжая монахиня была куда интереснее. Виделось в ней что-то такое, необычное, тревожное, и не столько из-за музыки, сопровождающей каждую мысль, сколько из-за постоянного чувства вины.

Телепат попытался копнуть глубже, но тут напарник как назло закончил вести беседы, а сестра Анхелика наоборот вспомнила о деле. — Кстати, коли ж мы об услугах заговорили, — простодушно сказала она, улыбаясь, — вы ведь в город, да? Так занесите фрау Кауфер кошку. Её на позовут. А то на завтра опять руганье будет, руганье, что, мол, сманиваем чужих кошек, не гоже это.

Сухонькая сестра Анхелика поёрзала на скамье, вспомнив последний скандал, который закатила фрау Кауфер из-за своих зверюк. Шелтон с сомнением покосился на кошку. Марцель почти физически ощущал, как желание и дальше отыгрывать роль безотказанного и обаятельного профессора сталкивается с неприязнью к мелким, но обременительным поручениям. «С удовольствием бы отвёл её к хозяйке, но не уверен, что кошка согласится пойти за мной», — наконец развёл стратег руками, пойдя на компромисс с самим собой.

Прозвучало это как шутка, но Марцель знал, что напарник вполне серьёзен. «Так возьмите на руки и так отнесите», — обрадовалась Анхелика, уцепившись за половинчатое согласие. «Напа — смирная девочка, ласковая». Ласковая девочка ответила исполненным подозрительности и глубоко затаённой неприязней взглядом.

Шерсть у неё на загривке вздыбилась. Сестра Анхелика многозначительно кашлянула и просительно уставилась на стратега голубыми глазищами. В них плескалось абсолютное, совершенное неверие в то, что этот милый мальчик, профессор Шелтон, может отказать ей в маленькой необременительной просьбе. — Хм, если не ошибаюсь, дом фрау Кауфер находится у края площади, за большой акацией, — сдался Шелтон, и, дождавшись радостного кивка Анхелики, царственно приказал Марцелю.

— Шванг, возьмите, пожалуйста, животное. Марцель сначала хотел возмутиться, но потом представил, как здоровенная злобная кошатина запускает когти в чувствительную кожу Шелтона и вполне закономерно превращается в дохлую кошатину и только хмыкнул. «Напарники нужны, чтобы выручать друг друга, ага!» Он шагнул вперед и присел на корточке перед шипящей и с подозрением прижимающей уши кошкой и перед испуганно таращейся рыжей монашкой, соответственно, и протянул с сомнением.

«Кис-кис-кис!» Кошка фыркнула и слегка приподняла уши, заинтересованно принюхиваясь к пальцам Марцеля. Кусать, кажется, она не собиралась. Пока. То у нас хороший зверек. Мррр. Обращаться к животному телепатически было глупо.

Марцель прекрасно знал, что человеческие мысли воспринимают только люди. Но видимо, какие-то отголоски чувств все же доходили, потому что кошка странно сморщила нос, будто собираясь чихнуть, и лизнула пальцы. Осторожно, словно на вкус пробовала, не отрава ли. Марцель довольно хмыкнул и принялся подчесывать кошатину под горлом. Кошатина жмурилась и урчала громче и громче, и больше не прижимала уши и не вздыбливала шерсть.

А потом он случайно поднял взгляд и встретился глазами с рыжей монашкой. Абсолютное безмолвие на мгновение, и ее внутренний оркестр грянул торжественный гимн. На щеках райскими розами проступил румянец. Марцель по инерции скользнул пальцами дальше, за кошачий и наткнулся на пылающую лихорадочным жаром чужую ладонь. Монахиня вздрогнула и зажмурилась.

Чёрт, я влип. — Эм, ну я забираю её. Монахиня кивнула и спихнула кошку с колен. От неожиданности та даже забыла вцепиться когтями в чёрную ткань одеяния, но с удовольствием наверстала упущенное на плече у марцеля. — Тогда мы пойдём? — то ли и спросил, то ли просто уведомил всех о своём высочайшем решении Шелтон, когда Марцель, наконец, костеря про себя пять килограммов когтистого, вертлявого и шипящего кошачьего веса, выпрямился и обрёл относительное равновесие.

До встречи, сестра Анхелика, сестра Андреа, сестра Рут, моё почтение. Проходя мимо лимонного дерева, Марцель зачем-то потянулся и отломил зелёную тоненькую веточку с одиноким листком на конце, принюхался к ней и только потом сообразил, что это желание принадлежало не ему, а старой ворчливой Андреа, для которой просто встать на цыпочки и поднять руку уже лет десять было чем-то за гранью фантастики.

Кошка мурлыкнула и ткнулась мокрым носом в ухо. Марцель вздохнул, вернулся и положил лимонную веточку монахини на колени, а потом, ничего не объясняя, побежал за напарником, как будто нет ничего естественнее такого поведения. А за спиной у него дробные звуки фортепиано обжигали душу, как нечаянные, внезапные слезы, сморщенную старческую ладонь.

В горле почему-то стоял комок. — И зачем ты это сделал? — Скрыть что-либо от Шелтона было совершенно невозможно. — Не знаю. Мартель рассеянно почесал разомлевшую кошатину под горлом. Она в ответ довольно мурлыкнула и шершаво лизнула шею. — Захотелось. Я же эгоист, забыл?

Ну да, ну да, — серьезно покивал Шелтон. — Разумеется. — Делаешь только то, что хочешь. — Полегче! Я тебя от кровожадного монстра спас! — хмыкнул Марцель и дунул монстру в ухо. Кошатина затрясла головой, но не обиделась и когти не выпустила. — Кстати, а до этой кауферы еще долго идти? У меня такое чувство, что уже вечер. — Это из-за освещения.

Шелтон на секунду запрокинул голову к небу, где солнце ржавым пятном бродило в просветах между серыми тучами. Погода портится, сейчас занесем животные хозяйки и пойдем обедать. — Завтракать. — Кто завтракать, а кто обедать? — пошел на компромисс Шелтон. — В кафе Линденов. Хочу расспросить Анну насчет местных призраков. Она увлекается мистикой, так что попробуем ненавязчиво выяснить, были ли у кого-нибудь видения, подобные твоим.

— Если и были у кого-то, то этот кто-то наверняка язык за зубами держал, чтоб в психушку не загреметь. Мрачно откликнулся Марцель, прижимая к себе кошку. Та, словно почувствовав его настроение, заурчала с новой силой, щедро делясь своей кошачьей радостью. — Но попробовать можно. В таком маленьком городке слухи — страшная штука. Чуть задеваешься, и вот твои потаенные секреты уже стали достоянием общественности.

Площадь была практически пуста. Небольшое оживление наблюдалось только около пивной, вправо от ратуши. Испугавшись стремительно надвигающихся туч, посетители спешно откачевывали со столиков под открытым небом в помещение. Единственный официант, долговязый парень с коротким ёжиком тёмных волос, сноровисто помогал переносить огромные кружки с пивом и тарелки с закусками. Жареный лук в кляре, солёные крендельки, поджаренные колбаски, ветчина, раки, орешки, копчёности.

Марцель принюхался и сглотнул слюну. Организм охотно напомнил о том, что завтраком телепат озаботился. Небо все плотнее заволакивалось облаками. «Эй, стой, Шванг, пришли». Черт, чуть не просвистел мимо. Дом фрау Кауфер утопал в Гортензиях. Причем старые, позеленевшие и даже высохшие коричневые соцветия никто и не думал отстригать.

Они болтались рядом с пышными белыми, розовыми, фиолетовыми и голубыми гроздьями. С дороги приземистый домик защищал от любопытных взглядов старая акация, ветки у которой склонились почти до самой земли. А кроме гортензий, в заброшенном палисаднике ничего больше и не росло. В промежутках между кустами была только сорная трава. На потемневшем от времени пороге дома единственным украшением вытянулась здоровенная белая кошка с хитрыми желтыми глазами.

Стоило Шелтону приблизиться, она подскочила как ошпаренная и выгнула спину. Стратег трезво оценил опасность и вытолкнул вперед Марцеля. «Иди. Если что, тебя не жалко». «Ну, спасибо. Закурить перед смертью позволите, сэр?» «Обойдёшься. Всё равно у тебя руки заняты». Марцель осторожно шагнул к дверям, ожидая каждую секунду, что его вот-вот полоснут по ноге когтями.

Но кошка, видимо успокоенная видом своей довольно мурчащей соплеменницы, сменила гнев на милость, а потом и вовсе боднула Марцеля в гулень, напрашиваясь на свою порцию ласки. — Стучи в дверь, страж укращён! — обернулся он к Шелтону. — Сам не можешь. — У меня руки заняты, сам сказал. Ухмыльнулся Марсель, почёсывая за ухом одну рыжую кошатину и стоически терпя мельтешение под ногами от другой, белой.

— Кстати, видишь, как я у женщин популярен. От меня они без ума. — Да-да, умираю от зависти, — кивнул Шелтон и нажал на кнопку звонка. «Кстати, стучать в наш продвинутый век вовсе необязательно. Можно просто позвонить». «А я фанат ретро». Препирательство вскоре пришлось оборвать, потому что через несколько секунд за дверью послышалась возня, и подозрительный голос недружелюбно протянул «Кого принесло еще?» «Это Напа с друзьями».

По инерции ляпнул Марсель, не успев перестроиться после перепалки с напарником. «Фрау Кауфер, добрый день. «А мы кошку принесли. Она заблудилась в монастыре. Говорят, ваша». Дверь без всяких предупреждений распахнулась, шибив Марцеля с ног.

Кошка от сотрясения оскорбленно взвыла и запустила когти ему в плечо. Взвыл Марцель. «Твою мать! Дура, что ли!» — рявкнул он, и запоздало сообразил, что это несколько выходит за рамки образа пай-мальчика. «Где напа?» — рявкнули в ответ. Марцель задрал голову и замер, едва разглядев совеседницу. Она была точь в точь к акулерике, только раз в десять старше.

Те же резкие черты лица, пронзительный взгляд, даже родинка на шее, под ухом, почти на том же месте, но кожа потемневшая и изрезанная морщинами от времени, а волосы, наоборот, выцветшие до белоснежной седины. А таким взглядом, кажется, можно было убивать. — Праукауфер! — пролепетал Марцель, пытаясь отключиться от изливаемых на него сплошным потоком гневных мыслей. Ощущение было, как от попытки дышать в машине через окно, открытое на 120 километрах в час.

Даже очки сползли с одного уха. «Напа тут!» Кошка, потоптавшись по Марцелю, свернулась у него на ногах и согласно мяукнула, глядя на хозяйку снизу вверх. Белая зверюга ошивалась тут же, старательно вытирая шерсть об спину телепата. «Вижу!» — нахмурило брови Бригитты Кауфер, оправляя на плечах черную драную шаль. «Проходите!

«И этот со слащавой мордой тоже!» Марцель почти как наяву увидел, как слащавая морда у него за спиной вытянулась. Дому фрау Кауфер оказался под стать ей самой. Мрачный, старый, со скрипучими лестницами и ветхой мебелью, задрапированной огромными кружевными салфетками. Вообще ткани вокруг было даже слишком много. Многослойные занавески на окнах, гобелены на стенах, все это словно впитывало свет.

В сумрачной гостиной, отделённой от кухонной зоны высокой стойкой, как в баре, скатерти вообще укрывали массивный стол в три слоя. Снизу пожелтевшая от времени ажурная, потом наискосок тёмно-синяя с решелье-покаёмки, и поверх маленькая, чётко под размер столешницы, кипенно-белая кружевная салфетка. На салфетке дремала, растянувшись во всю длину, трёхцветная кошка с коротким, как обрубленным хвостом.

Садитесь, — коротко приказала фрау Кауферке, внув на стулья. — Спасибо, сейчас будет чай. Марцель напряженно оглянулся на напарника, но тот лишь пожал плечами, какая разница, где обедать, и невозмутимо уселся за стол, уставившись в пыльное окно. Трехцветная кошка мгновенно проснулась, недовольно прижала уши, спрыгнула на пол и вихляющейся походкой направилась к хозяйке, по дороге мазнув хвостом по ноге Марцелю.

Вдалеке лениво громыхнула сонная гроза. — И ты садись, — буркнула, не оборачиваясь, фрау Кауфер. Ее ноги в черных колготках нелепо торчали из-под пышной коричневой юбки, как две кочерги. Шаль постоянно сползала с плеч и болталась где-то в районе лопаток. — Инапу, отпусти, задушишь! — Она сама не хочет уходить, — вздохнул Марцель, почесывая рыжую кошатину за ухом.

Белый монстр завистливо светил желтыми глазами из-под стола. — Пригрелось! «Значит, человек хороший. Кошки всё чуют. Вы голодные?» «Ага», — честно сознался Марцель, чувствуя, что лукавая вежливость и ритуальные пляски в этом доме не приветствуются. «А Шелтон чай не любит. Ему можно кофе сделать?»

Фрау Кауфер плюхнула тяжёлый чайник на старомодную газовую конфорку. «Я не умею делать. Хочет, пусть сам варит. Кофе в буфете, приправы там, в ящике». «Турка!» «Вот». Шелтон едва успел убрать руки перед тем, как фрау Кауфер с размаху брякнула на стол медную турку. И Шелтон не был бы Шелтоном, если бы после этого он, нисколько не смутившись, поднялся и, подхватив турку, подошел к буфету.

За кофе, естественно. Фрау Кауфер поставила на огонь почерневшую чугунную сковороду и достала из холодильника связку колбасок. У Марцеля живот подвело. Не то чтобы он был любителем саксонских копченостей, но запах. Кошки заинтересованно поводили носами и жмурились, тоже рассчитывали на порцию. Что-то коснулось под столом ноги Марцеля.

Он заглянул под скатерть и, не особо уже удивляясь, увидел еще двух серых. Огромных, пушистых и наглых, как и все остальные зверюги в этом доме. Угощению для гостей хозяйка подошла основательно. Кроме поджаренных колбасок, на столе вскоре появилось блюдо с печеным картофелем, на скороразогретом микроволновке и три салатника с маринованным луком, с огурцами и капустой. Себе фрау Кауфер сделала чаю и присела за стол только после того, как Марцель с Шелтоном приступили к трапезе.

«У меня мало гостей бывает», — сказала вдруг Бригитта Кауфер. «Спасибо за Напу. Она уже старенькая, забывает дорогу домой». Напа, получившая свою долю колбаски, согласно Мурлыкнула с коленей Марцеля. Вокруг стола же сидели и лежали теперь общим счётом одиннадцать разных кошек. Все они жались к телепату, по каким-то загадочным причинам избегая приближаться к Шелтону, который, впрочем, ничуть не расстраивался.

— Ну, она не похожа на старенькую. — С кошками так всегда, — мрачно отрезала фрау Кауфер, и мысли у неё заполнились невыносимой чернотой. Они бодрые, весёлые, играют, а потом просто умирают. Сгорают за два месяца. Перестают есть, пить, высыхают. Напе двадцать два года. — Совсем старушка, действительно.

Марцель укратко отломил ещё кусок колбаски и скормил рыжей кошатине под столом. Она благодарно вылизала пальцы горячим шершавым языком, слегка прикусывая кожу, и заурчала громче. «Некоторые люди стареют так же», — тихо сказала фрау Кауфер. — Живут, играют, а потом сразу умирают. Мне восемьдесят четыре, старше меня из городских только сестра Анхелика, ей уже сто шесть, но она ещё поживёт.

Старуха многозначительно умолкла. — Вы тоже ещё поживёте. Марцель остервенел, располовинил картофелину и насадил её на вилку. «Подумаешь, восемьдесят четыре, вам больше шестидесяти не дашь». Бригитта Кауфер пожала плечами. «Как знать!» «А вы действительно родственница Ульрики?», — внезапно спросил Шелтон, отвлекшись от трапезы.

«Дальняя. Сейчас Ульрики живет у меня». Марсель насторожился. Фрау Кауфер говорил абсолютную правду, но привкус у этой правды был странный, совсем как у травяного чая, что-то Старинная, близкая к знахарским снадобьям, горькая, но полезная. — Она дома? Герр Вальц и Гретта беспокоились, когда она ушла.

Продолжил Шелтон, явно ведя к чему-то. Марцель пока не мог уловить цель, но ясно чувствовал, что она есть. — Тут, спит наверху, всю ночь гуляла, — коротко ответила фрау Кауфер. — А вам что? И Вальцу скажите, не его дело. Зря она ему за комнаты платит. Дрянь они комнаты, их кормят плохо, а ульрики худенькая.

Вальцы просто беспокоятся. Безмятежно пожал Шелтон плечами. Кофейная чашка перед ним исходила беловатым дымком, еле заметным в тусклом электрическом свете. За окном у него за спиной было темно, как будто вечер уже наступил. Среди туч крохотало все чаще, и молнии вспыхивали синеватой белизной, на мгновение делая грань резче, о тени гущи. Я слышал, тут уже были некоторые проблемы.

Исчезали люди, вроде бы пропала молодая женщина. Даниэла Ройтер, три года назад. Писали в газете. У нас про это помнят, потому что Хаффельберг очень тихий город. Фрау Кауфер отвернулась. Мысли её ощутинились страхом как ёж иглами. Марцель инстинктивно облизнул губы, пытаясь сосредоточиться, но разум Бригитты Кауфер чем-то напоминал разум Ульрике, такой же наполненный образами, изменчивый.

Звучали в нем и слова, но они шли фоном и не складывались во смысленные фразы. Огонь, чума, костер, церковь, авария, боль, боль, боль, боль. Еще одна кошка, толстая, полосатая, белая с серым, подошла к хозяйке и потерлась боком о ноги, оставляя на черных сморщенных гармошкой колготках светлую шерсть.

О! А что с ней случилось? — продолжал вытягивать информацию Шелтон. — Просто ушла и не вернулась. — Говорят, пошла к горам, и там упала в расщелину. Угрюма соврала фрау Кауфер. Марцель прислушался. — Нет, не соврала, просто сказала то, во что не верила. Она была не наша. Приехала к Линденам, подруга их младшенькой.

Все шаталось по скалам, фотографировала, колупала камни, а потом ушла, а вечером была гроза. Искали и наши, и полиция, но никто не нашел. Так бывает. Мы не разрешаем своим детям ходить к горам за железной дорогой, а она просто не знала. Знала, она знала, но все равно пошла. Даниэла, дурочка, дурочка.

Эта мысль была такой чёткой и неожиданной, что Марцель даже вздрогнул. Шелтон бросил на него быстрый и острый взгляд и без слов понял, что, выстрелив наугад, наткнулся на нечто интересное. Кошки забеспокоились, кто-то перестал морлыкать, кто-то начал недовольно щуриться, кто-то мести хвостом по скрипучему паркету, кто-то бродить кругами, норовя задеть то Марцеля, то Бригитту Кауфер. Их было уже куда больше одиннадцати, десятка два точно, и среди матерых зверюк появились мелкие пушистые комочки котята и нескладные длинноносые кошачьи подростки.

«Кто убил Даниэла Ройтер?» Марцель услышал вопрос как будто со стороны, хотя голос был его, не Шелтона. Фрау Кауфер остро и зло усмехнулась. «Страх!» И в этот момент громыхнуло сильно, оглушительно почти над самой головой.

Свет вспыхнул ярче, а потом погас, и остался только голубоватый огонёк на старомодной плите в кухонной зоне. Несколько секунд царила тишина, даже мысли прослушивались еле-еле, а потом кошки начали орать. Сначала одна, потом другая, третья, последней завелась рыжая напа у Марцеля на коленях, запустила когти ему в ногу, заурчала гортан и зло, а потом зашипела, как будто на кого-то невидимого.

Его. Марцель сглотнул и прижал ее к себе, почти не чувствуя боли в поцарапанной ноге. Фрау Кауфер шумом отодвинула стул и встала. — Сидите, принесу свечи, тут так часто бывает, особенно осенью. В городе старые линии электропередач и гроз много. — Пожары случаются из-за этого? — спросил вдруг Шелтон, и фрау Кауфер застыла темным силуэтом на фоне окна.

«Нет», — ответила она странным голосом, — «сидите здесь». Шаркая ногами, она прошла в кухонную зону за барную стойку и принялась греметь ящиками. Из-за плотных занавесок и грозы света почти не было, только молнии иногда высвечивали очертания предметов. Поэтому Марцель успел мимоходом удивиться, когда понял, что различает лицо сидящего напротив Шелтона.

«Что ты там увидел?» Начал телепат и осёкся, заметив круг света, наступающий откуда-то из-за спины. Обернулся, умирая от страха и стискивая несчастную кошку, и выдохнул с облегчением, различив знакомый силуэт. «Ульрике! Ты меня до инфаркта доведёшь! Чёрт! Эта тварюга меня поцарапала! На-па сюда!» — коротко скомандовала Ульрике, зевнув, и кошка молнией метнулась к её ногам.

Другие тоже подошли ближе. Они уже не шипели и не выли, успокоились мгновенно, как по волшебству. — Хочу есть. — Марцель, можно я у тебя колбаску утяну? — Да, пожалуйста. Все равно ее Напан откусила. Телепат обиженно отпихнул от себя тарелку и отодвинулся вместе со стулом. — Хочешь, да едай. — Не вопрос, — хмыкнула Ульрики и поставила подсвечник на стол.

— Врита, а сладкое есть? Я чаю хочу. «Будет», — законючила она, — «будет», — коротко ответила фрау Кауфер. Воцарилось молчание. Где-то вдалеке шарахнул гром. — Э-э-э, и что все такие мрачные? — сомнением поинтересовалась Ульрики и провела зубцом вилки по дну тарелки. Раздался мерзкий скрежещущий звук, у Марцеля аж скулы свело.

— Мы говорили о Фройляйн Ройтер, — коротко пояснил Шилтон, прежде чем Марцель успел его остановить. «Дэнк», — разлетелась чашка. Фрау Кауфер развернулась так резко, что едва не смела локтем с края мойки вообще всю посуду. Ульрики на секунду застыла, и мысли у нее полыхнули яростным огнем, но почти сразу же она улыбнулась. «А, помню. Чего-то такое и мне рассказывали.

Тут две страшилки. Одна про исчезновение Даниела Ройтер, другая про автомобильную катастрофу. Ну, то, что случилось почти сразу же после того, как Кройтер пропала. Были погибшие. — Ай, ладно, не за столом же об этом говорить. — поморщилась Ульрике. Храу Кауфер тяжело наклонилась и принялась собирать с пола осколки. — Ребят, а вы как сюда попали вообще? — За мной пришли. — Марцель, ты бы, что ли, брить и помог с чашкой.

У тебя-то спина не больная? — Занесли кошку из монастыря, — ответил Шелтон за двоих, пока Марцель послушно сгребал тряпкой осколки в совок. Делать это в темноте было трудновато. А потом фрау Кауфер пригласила нас на чай. Мы разговорились и случайно вышли на Даниэлу Ройтер. «Вы ее знали, Ульрике?» «Не-а», — задумчиво протянула она. Вилка снова корябнула по тарелке и по нервам Марселя.

«Никогда не видела, но догадываюсь, какой она могла быть. Умеете вы находить нескучные темы, ребята. «Мы вообще не скучные, сами по себе», — хмыкнул Марцель, сыпая осколки в помойное ведро. Кошки вертелись рядом. То ли на подачку рассчитывали, то ли просто любопытствовали. Ульрики рассмеялась. «Да, вы особенные».

После этого серьезного разговора не получилось. Марцель вообще мало что запомнил. Полумрак, белые зубы Ульрики, когда она смеялась, травяной привкус чая, мурлычащие кошки, сначала на полу, а потом и на нем, на Марцеле, когда вся компания переместилась в комнату на диван. Шелтон много улыбался, пару раз даже искренне. Где-то на грани восприятия комаринным зудом мерещался злой, болезненный и слишком уж внимательный разум.

Домой они стали собираться ближе к полуночи. На прощание фрау Кауфер вручила им здоровенную сумку с домашней выпечкой и копченостями, то ли гостинца для вальцев, то ли запас провизии для ульрики, и два зонтика, маленький, со сломанной спицей и здоровенный семейный. Сумку Марцельс-Ульрики сообща спихнули на Шилтона, как самого трезвого и сильного, а сами вдвоем спрятались под большим зонтом.

Фрау Кауфер провожала гостей до края своего заросшего сада, а потом долго махала рукой вслед, стоя в окружении мокрых, но счастливых кошек, мурлычащих на разные голоса. Ноги у Марцеля заплетались. Часа три назад на столе появилось домашнее вино, сначала просто в бокалах, под сыр и сушеные фрукты. Потом у Лирики хвасталась, как умеет варить Глинтвейн, и дегустировали уже его. Шелтон, как и всегда, мало что сам не пьянел, так к тому же умудрялся время от времени прочищать мозги напарнику.

Впрочем, тщетно. Хронически не пьющего Марцеля развезло уже с первого стакана. А слегка подвыпивший телепат, та, ещё пороховая бочка. Хуже только пьяные телекинетики, да-да. — Ничего, что я за тебя цепляюсь, — виновато спросил Марцель, тяжело опираясь на плечо Ульрики.

Хотелось обнять её за талию, уткнуться носом в тёплую шею или ещё чего-нибудь в этом роде сделать, но взгляд стратега и так уже сулил кары небесные. — Спасибо, что провожаешь нас. — А что делать, если у вас зонтиков нет? Беспечно откликнулась у лирики. Веса Марцеля она, кажется, вообще не ощущала, не сбавляя шаг, даже когда телепат спотыкался и обвисал на ней. Наоборот, подтягивала его к себе ещё ближе, и мысли у неё в этот момент становились очень тёплыми и запутанными.

«И вообще, я собиралась к Вальцам вернуться, потому что за комнату уже заплатила до конца недели, а ты понравился нашим кошкам, кстати». «Я заметил», — пьяно хихикнул Марцель, — «они так ко мне липли. У меня теперь футболка в шерсти и джинсы черные. Тоже мне проблема. Хочешь, я почищу? У меня есть щетка.

Ну, специальная. В голове у нее промелькнул яркий образ. Телепат, раздетый до нога, смиренно ждет, сложив руки на коленях, пока она ульрики возится с его одеждой. — Ты моя лапочка! — обрадовался Марцель и полез целоваться. Ульрики была слишком высока и костлявой, и щеки у нее стали холодными и мокрыми от водяной взвеси в воздухе, а шея под хомутом свитера, наоборот, теплой и от контраста сносила крышу.

Вытянувшись в струну, еле-еле удерживая пьяное эфемерное равновесие, Марцель мягко прижимался губами к губам ульрики, ловя каждое ее желание, едва разделяя чужие ощущения и свои. Лихорадочная дрожь, пульс в висках, ласковые касания вдоль позвоночника, до поясницы, а потом раскрытой ладонью с нажимом вверх — это точно было не его.

Так хорошо, да, да? А дыхание все еще пахло кисловатым вином с пряностями. Ульрики в первую секунду замерла настороженно, а потом вдруг выгнулась лозой, выпустила зонтик и ветер швырнул его куда-то назад в чертыхнувшуюся темноту. Марцеля повело, чувство реальности затопило теплом, рваными прикосновениями, запахом дождя и мокрых волос, чужим ответным желанием, а потом реальность отвесила за трещину.

Тяжелую, с размаху, такую, чтобы аж зубы заныли. — Простите его, Ульвике, — донесся сквозь звон в ушах ледяной голос Шелтона. — Он, кажется, совсем пьян. Давайте лучше я его поведу, то есть потащу.

Да ничего, — разочарованно откликнулась она, явно недовольная тем, что их прервали. — Я не в обиде. А ты что, злишься, что по тебе зонтиком попала, Курт? Он завидует, — встрял Марцель и ойкнул, когда его плечо стиснули железной хваткой. — Ещё раз полезешь к несовершеннолетней, станешь импотентом, — тихо пообещал Шилтон, улыбаясь в пустоту.

По его лицу, как по бесстрастной венецианской маске, стекали мелкие капли дождя. — Ясно. — А с чего ты взял, что Уллирике… — Тебе ясно? — Я думаю, что она старше, чем… — Тебе ясно? — повторил Шилтон в третий раз, и от его мыслей веяла могильным холодом, а еще чем-то тревожно кислым как уксус.

«Да…» Марцель сглотнул. Адреналин стремительно вытеснял хмели с крови. Мокрая футболка липла к телу и деревенела на ветру. Вот и хорошо. У Вальцев Марцель от греха подальше первым сбежал в ванную. Оставаться наедине с Уллирике было неловко, а с Шелтоном страшновато. Прибьет и не заметит… Впрочем, пока Марцель сушил укладывал волосы, напарник, похоже, успел остыть. По крайней мере, ни воспитательных бесед, ни новых затрещин не последовало.

Телепат бочком, бочком пробрался к своей кровати и залез под одеяло. — Доброй ночи. — Я нашел ее, — не впопад откликнулся Шелтон, полностью погруженный в свои размышления. — Ту погибшую женщину. И, как оказалось, женщину из твоих воспоминаний, «Даниэллу Ройтер. Хочешь взглянуть?» Марцеля подбросила как от удара электротоком. «Где?»

На сайте их разыскивают родственники, в разделе пропали без вести, предположительно погибли. Накинув на плечи одеяло, Марцель прошлёпал босыми пятками по полу и встал за спиной у стратега. С экрана ноутбука улыбалась рыжеволосая и сероглазая женщина лет 28. На ней была клечатая рубашка, застегнутая на все пуговицы и джинсы.

Справа длинный столбик с информацией венчала крупная надпись. Так выглядела Даниэлла Ройтер, когда 28 августа 2018 года она вышла из дома и не вернулась. — Это действительно она? — ошеломленно прошептал Марцель, в голове опять зазвенело, как от давешней оплеухи. — Шелтон, это она, первая! «Она действительно существует, и… Она умерла?»

«Похоже на то». Стратег задумчиво откинулся на спинку кресла, невольно задевая Марцеля плечом. «Смотри». Он щелкнул по вкладке. «Это страница Даниэла Ройтер в социальной сети. Обрати внимание на хобби. Фотография, коллекционирование минералов и образцов горных пород, спиритизм, путешествия. Как по-твоему? Что лишнее?» Марцель задумался и наклонился к экрану.

Черные буковки плясали перед глазами и норовили разбежаться, как муравьи на белой доске. — М-м-м, спиритизм? Это вроде вызов духов. Стол оверчения… Он похолодел. — Черт, Шелтон, только не говори мне, что думаешь, будто это она сама ко мне приходила. — И не собираюсь. Шелтон сложил ноут и обернулся к напарнику. Глаза у него были потемневшие, а разум непроницаемый, слишком много мыслей, слишком сложных и разных.

— Вариантов море, Шванг. Это может быть телепат, который проецирует образы девушек тебе в мозг. — Зачем? — нахохлился Марсель. — А зачем ты иногда проецируешь людям в мозг порнографию или ужасы? — спросил в ответ Шелтон. — Развлекаешься? Вот и он развлекается. И или сбивает нас со следа, если он Штайн или его сообщник.

А может, это не телепат вовсе, а какой-нибудь ещё одарённый со способностью создавать зрительные образы, фантомы. Или вовсе некий кукольник, материализующий мысли. Голова у Мартеля кружилась уже так сильно, что приходилось налегать на спинку кресла всем телом. Шелестел за окном холодный, по-осеннему занудный ночной дождь, тикали настенные часы, разбрасывал звездчатые тени, детский ночник над кроватью.

Так не бывает! Я никогда ни о чем таком не слышал. — Присядь, — мягко приказал Шелтон, и Марцель не смог ослушаться. Стёганное покрывало на кровати казалось жёстким, как стёртый асфальт, и царапало голые ноги. — А я не верил в телепатию, пока не встретил тебя, хотя сам был человеком со странностями. Множественные мыслительные потоки, самоисцеление, зафиксированные факты излечения других людей.

Однако же мне и в голову не могло прийти, что телепат — это не выдумка фантастов, а реальность. — А значит? — А значит, Шванг, возможно, всё. Как ты думаешь, почему я люблю читать фантастику? Голос Шелтона обволакивал сознание, убаюкивал, будто смывая соленой прохладой застывшую корку тревог и сомнений.

Потому что она раздвигает границы восприятия, при Включает разум к тому, что картина мира не статична, она гораздо сложнее, чем видится на первый взгляд, а гибкость позиции, запас изменчивости — это главные показатели развитого интеллекта. Чем больше знаешь, тем яснее понимаешь, что мир непостижим и наполнен чудесами. Помнишь профессора Джильда Леона Шванг?

Смутно. Марсель обхватил под одеялом ноги, подтягивая коленки к подбородку. И я тогда в полном неадеквате был. «Профессор Леон — эстротек», — коротко пояснил Шелтон, — «причем количество мысленных потоков у него гораздо меньше, чем у меня, но я уверен, что он легко справится с той задачей, перед которой я спасую, а все потому, что он видит больше вариантов, чем я, поскольку обладает более обширным опытом.

До приезда к профессору Леоне я думал, что существует только два типа одаренности — телепатия, как у тебя и мои способности. И что мы с тобой две аномалии, каких больше нет. Но профессор рассказал о десятках, о сотнях случаев, и теперь я знаю, что есть не только стратегии, телепаты или, например, биокинетики, встречающиеся крайне редко, но и тактики, люди, способные мгновенно и быстро просчитать ближайшие возможности и таким образом предвидеть будущее.

И сновидцы, умеющие создавать необыкновенно реалистичные сновидения, и дикари, те, чей слух, обоняние и сила сравнимы со звериными. Я слышал от него и о телекинетиках, поэтому был психологически готов и уже знал, как действовать, когда Ирэн одной силой мысли подняла грузовик и швырнула его в нас.

Возможно, все шванг, нельзя закрываться в раковине, так не бывает. Нет. Нужно опираться на факты и верить своей интуиции. Факты говорят, что девушка по имени Даниэла Ройтер мертва, но ты видел ее сгорающую на мосту. Интуиция подсказывает, что опасна не сама девушка, а нечто рядом с ней. Автомобильная авария, о которой вспомнила Бригитта Кауфер, тоже как-то связана с твоими видениями.

И, пожалуй, в целом эта Бригитта знает больше, чем говорит. Но информации пока слишком мало, чтобы составить ясную картину. Марцель фыркнул и растянулся на кровати, сонно прижимаясь щекой к подушке. Жесткая покрывала давно сбилась на бок и свесилась до пола. — Когда чего-то не знаешь ты, это уже пугает.

Я же не всеведущь, — хмыкнул Шелтон и уставился в шелестящую темноту за окном. Дождь так и не прекратился. — Знаешь, Шванг, мы с тобой словно попали в сказку про Ганса и Греттель. — Которую из… — Ту, в которой дети заблудились в лесу и вдруг увидели, что в траве раскиданы сладости — леденцы, марципан, цукаты — стали собирать их, и вышли клочуги-ведьмы.

И чем все закончилось? Марцель сощурился. От влажности волосы Шелтона начали виться, придавая ему вид легкомысленный, беспечный, сонный, а глубоко внутри глухо ворчал потоками холодный океан разума. — Жуть! Неосторожного Ганса ведьма запекла в пироге, и за это мстительная сестричка Гретель заживо сожгла ее в печи, а потом жила долго и счастливо, пожал плечами Шилтон.

— Мы с тобой сейчас как детишки в том зачарованном лесу, только вместо леденцов — обрывки информации. Я уже думаю, Шванг, а стоит ли нам вообще идти к ведьминой лачуге? Бывает, что на жизненном пути встречаются соперники, намного превосходящие по силе, и тогда шансов на победу объективно нет.

У Ирен тоже не было шансов, — не кстати ответил Марцель. Перед глазами, как живая, стояла Ирен, юркая, темноволосая, с даром телекинетика и воистину лисьей хитростью. Ну, совершенно беспомощное перед биокинезом и холодным умом Шелтона. Не было. Доброй ночи, Шванг. Спи, я пока поработаю.

Следующие двое суток были наполнены нудным, кропотливым трудом. Шелтон под разными предлогами протащил Марцеля по всем подозрительным точкам, от Линденов до Бекенбауеров, но тщетно, не появилась ни единой новой зацепки. Марцель слушал, как проклятый день напролет, а ночь встречал головной болью и разбитостью. Никакие девушки ему больше не являлись, да и когда Шелтон выпускал напарника из виду только во сне, а добудиться телепата после шестнадцати часов прослушивания не та еще задачка, тривиальному призраку такое не под силу.

Мало что прояснилось и по линии загадочных видений. В деле с исчезновением Даниэлы Ройтер явственно чувствовалась какая-то гнильца. Шелтон несколько раз пытался заговорить на эту тему с Анной Линден, с Гретой Вальц, с монахинями, но каждый раз получал в ответ нечто уклончивое, изрядно сдобренное чувством вины. И только сестра Анхелика прямо сказала, плохими вещами занималась девочка, и Ану бедняжку туда же вела.

Марцель прислушался к мыслям монахини. Они звучали неразборчиво, словно два голоса перебивали друг друга. Один повторял, что вреда не было, а другой шептал что-то едко неприязненное. — Что за плохие вещи? — ровно спросил Шилтон, заглядывая Анхелики в глаза. Старая монахиня сдвинула седые брови, и лоб у нее сморщился, как коричневая кожица запеченного яблока.

Разное баловство. Хорошая была девочка, но странная. Водила Анну на кладбище, чтоб духов каких-то вызывать. И вообще молодежь нашу подбивала на всякое такое. А в храм ходила, и ей здесь легко было. С легким удивлением в голосе закончила сестра Анхелька. И Йоганн Вебер, когда узнал, что она какие-то странные сеансы устраивает, очень ругался.

Он человек верующий, но иногда строже судит, чем надо. И сказал тогда, мол, да играется девка. А дело было перед монастырем, на людях. А на следующий день она и пропала. Иоганн очень себя корил. Они с братом всю округу облазили, да так и не нашли девочку. А потом та авария была, где Рихард насмерть разбился.

Рихард, — эхом откликнулся Шелтон. — Его младший брат, — автоматически подсказал Марцель, подслушав мысли Анхелики. Монахиня удивленно распахнула голубые глаза. — Я уже слышал эту историю, мне Ульрике рассказала, — выкрутился он. — Ульрике? — тонкие суховатые губы монахини изогнулись в улыбке. — Да, Ульрике, наверное, знает.

Она дружна с его племянником Герхардом. — У Штернбергов и Веберов, похоже, была большая семья, — деликатно заметил Шелтон, и сестра Анхелика с охотой подхватила. — Да, да, очень хорошие люди, и потомственные военные, как и Цорны. Все либо в полиции служат, либо в армии. Старший был Маркус Вебер, но они с женой и сыном лет тридцать назад переехали куда-то на юг, к морю.

У Катарины было плохое здоровье. Уже три года, как он умер, но его сын с молодой женой навещает родных. Вот на похоронах Рихарда был, у них уже двое внуков вроде бы, близняшки, а может и нет. Второй по старшинству — Иоганн Вебер, он развелся, жена с обеими дочками уехала в столицу, живет там, не пишут друг другу даже, девочки отца знать не хотят, — грустно вздохнула Анхелика.

Потом есть еще Эвангелина Вебер, это уже от второй жены. Николас рано овдовел. А Эвангелина сейчас стала Штернберг, и вот Герхард как раз её сын. Ох, какая же красавица наша Эва! Сейчас-то ей уже к шестидесяти, а всё как королева.

Вы как-нибудь посмотрите в кафе у Линденов, там на стене её портрет у самого края висит. Она там такая молодая, такая красивая. А вот муж у нее уже в возрасте, ему семьдесят три. — Ох, заболталась я, — спохватила сестра Анхелика и по девичье кокетливо зажала рот ладошкой. — Сплетничать грешно. Словом, Рихард был самый-самый младший, поздний ребенок, любимец в семье, в школе самым умненьким считался, Все ждали, что он в университет пойдет, а он стал в полиции служить по семейной традиции.

Так и погиб. Вот ведь судьба странная. Иоганн на войне был, стрелял, в него стреляли, а вернулся невредим, а Рихарда смертью самого дома подстерегла. Шелтон скорбно склонил голову.

Это печально. Простите, что заставил вас вспоминать о столь грустных вещах, сестра Анхелика. Больше монахиня ничего не смогла рассказать о Рихарде Выбере, но Шелтон, похоже, высадил из ее слов больше, чем даже Марцель из мыслей. Особенно стратега заинтересовала фраза о том, что Рихард якобы несколько раз провожал Даниэлу Ройтер до дома Линденов. «Думаешь, у них был роман?» — громким шепотом поинтересовался Марцель позже, уже за ужином в «Первой красавице», когда Анна уплыла на кухню за заказом.

«У этого Рихарда? Да он лет на десять был старше Фройляйн Ройтер. — Потише, — Шелтон глядел в окно в душный лиловый вечер. — Роман не роман, но Рихард Вебер определенно был заинтересован в Даниэле Ройтер, и именно поэтому он позднее принял такое живое участие в расследовании обстоятельств ее исчезновения.

И еще, ты рассказывал мне, что словил в памяти священника воспоминания о странном мужчине, который говорил о ведьмах. Что-то вроде «Ведьма должна сгореть». Это верно? — Ну да, — передернул плечами Марцель, чувствуя, как по спине бегут позорные мурашки. — Слушай, я обычно такие вещи почти сразу забываю, а тут сидит в голове и не вылезает.

Думаешь, это было как-то связано с Фройляйн-Ройтер? — Возможно. Шелтон так старательно глядел в сторону, что если бы Марцель не знал его так хорошо, — то подумал бы, что тот прячет глаза. И вспомни, как отзывались о ней монахини, Анна, Вальце, даже Анхелико. Она делала непонятные вещи. И в хобби в соцсети у нее указан спиритизм. — Как думаешь, Ванг, может женщина, увлеченная спиритизмом, вызовом духов, гаданиями и прочим, сойти в провинциальном, очень религиозном городке за ведьму? Марцель оцепенел.

— Эй, ты же не хочешь сказать, что ее действительно сожгли местные? Бред какой-то! Мы же не в шестнадцатом веке, ну или когда там сжгли ведьм? — Возможно, — подчеркиваю, возможно, — Даниэлу Ройтер убили. А Рихард Вебер, опять-таки, возможно, кое-что узнал о ее смерти, и поэтому его тоже устранили.

Шелтон быстро оглянулся на двери в служебное помещение и продолжил еще тише. И, это уже совсем из области фантастики, мог остаться еще кто-то, знающий правду о смерти Даниэлы Ройтер. И теперь он побуждает нас к тому, чтобы мы расследовали обстоятельства гибели. Нам нужно вытащить этого Герхарда Штернберга куда-нибудь в тихое уединенное местечко и поговорить с ним.

Неожиданно подытожил стратег. Полагаю, что об обстоятельствах смерти своего родного дяди он знает больше сестры Анхелики. — Ну уж, наверное, — хохотнул Марцель и стащил из корзинки маленький перчёный хлебец. — Она чисто божий одуванчик, сплетни не любит. Как будем Герхарда вытаскивать? Мне ему внушение сделать, что ли?

Сомневаюсь, что он сам по своей воле пойдёт куда-то с нами. — Нет, обойдёмся без внушений, — быстро ответил Шелтон. — Возможно, слегка надавишь на него, создашь атмосферу доверительности, чтобы всё выглядело естественно. Лучше перестраховаться. Я обычно чувствую твоё воздействие. Скорее всего, потому что я стратег. А ты не можешь отдавать приказ по всем мысленным потокам. Что-то обязательно упускаешь.

Фе! — Марцель даже закашлялся от возмущения. — Ты себя с ним не сравнивай, а. Ты уникум, ясно? Тебе приказывать всё равно, что с целой толпой работать. Голов 100−150, а этот Герхард от силы на двоих потянет. Я могу за раз вскипятить мозги трём десяткам человек, а тут какое-то внушение. Чёрт, решай, короче. Я всё сделаю. Ответить Шелтон не успел, подошла Анна с заказанным кофе. Подошла и залипла, как обычно.

Марцелю раньше казалось, что он успел привыкнуть к её заигрываниям с Шелтоном и бессмысленному трёпу, но сейчас его все раздражало. В голове не укладывалось, почему Анна, такая болтливая, беспечная, по уши влюбленная, а потому податливая, закрывается наглухо после вопросов о Даниэле Ройтер, отвечает уклончиво, теряет нить разговора. Даже мысли у нее становились звенящие и испуганно пустыми. Уже не раз Мартель подумывал о том, чтобы припереть Анну к стенке и глубоко прослушать, но Шелтон запрещал.

Мол, пойдут слухи, слишком много людей теряет сознание в присутствии подозрительных профессора и его студента. Одно было совершенно ясно. Анна Линден чувствует вину за то, что пригласила подругу в Хафельберг и считает себя виноватой в ее смерти. Один раз даже промелькнула словесно оформленная мысль «я должна была ей поверить».

Но почти сразу разум Анны затопило чувство вины, и Марцель инстинктивно отстранился, чтобы не цеплять негатив, а когда спохватился, мысли уже перескочили на другое. «Кстати, Ульрик и искала вас», — услышал Марцель краем уха и встрепенулся. «Да? Я же говорил, что мы сегодня в монастыре работать будем». «Вы говорили это фрау Гретти Шванг», — снисходительно улыбнулся Шилтон и обменялся с Анной якобы заговорщически понимающими взглядами.

Ох уж эта молодежь! Анна, польщённая тем, что Шелтон причислил её к своим, просияла. Марцелю стало противно. К счастью, затягивать Шелтон не стал. Поболтав с Анной достаточно для поддержания имиджа обаятельного молодого профессора, он быстро свернул разговор и распрощался. Марцель к тому времени уже кипел, поэтому выскочил из кафе, не дожидаясь напарника, и торопливо закурил.

Он успел пройти уже достаточно далеко, почти до угла улицы, когда сообразил, что уже вечер, Шелтон ещё расплачивается за кофе, а видений не было уже два дня. Марцель машинально скомкал сигарету в кулаке, обжегся и втянул холодный воздух сквозь зубы. Улицы утопали в полумраке. Небо с востока обложило тяжелыми тучами, а бронзовое сияние на западе не освещало, а только слепило.

Пощурившись с полминуты на закат, Марцель не сразу проморгался и смог различить хоть что-то на улице, а потом Заметил тоненький женский силуэт за поворотом под изгибом акации. Марцель шарахнулся, налетел спиной на оградку, ругнулся, поскользнулся, шлепнулся на задницу и только потом осознал, что по-прежнему слышит чужие мысли, и эти мысли ему очень знакомы, яркие, как тропические птицы и такие же экзотичные образы.

«Ульрики?» Она, словно расслышав, махнула рукой издалека. «Чего расселся?» Жизнерадостно поинтересовалась Ульрике, когда подошла ближе. Марцель торопливо поднялся и начал отряхивать джинсы. Сегодня ее издалека действительно можно было принять за одну из женщин-призраков.

Длинная до пят юбка, старомодная шаль на плечах, волосы заплетенные в косу. «Ну, Марцель, ну что за рожа? Ты меня испугался, что ли?» Марцель случайно поймал фокус восприятия Ульрики, — разглядел себя, бледного, растрёпанного, с осъехавшими с одного уха очками, жалко болтающимся на душке брелоком черепушкой, и заржал. — Ага, думал ты местное привидение, — признался он честно, и лицо у ульрики улыбнулось.

— А ты откуда знаешь? — смех у мартеля как обрезало. — В смысле? Только не говори, что ты привидение, ладно? До инфаркта доведёшь. — Я не привидение, я хуже, — мрачно ответила Ульрике, и, вытянув руки, как зомби из ужастика, нависла над Марцелем и провыла низким голосом. — Я пришла, чтобы увезти тебя на место, где погибла прекрасная молодая женщина.

У-у-у! — Боюсь, — хмыкнул Марцель и пощекотал ее пальцем по ребрам. Ульрике взвизгнула и отпрыгнула, а потом, как ни в чем не не бывало, поправив шаль на плечах, сказала. — Между прочим, я серьезно. Грета говорила, вы спрашивали про Даниэлу Ройтер, да? А хотите, отведу вас на место, где она умерла? Ну, как говорят здесь.

Правду ведь никто не знает. За плечом Ульрики словно встала тень с распахнутыми крылами. Марцель знал, что это всего лишь проекция мыслей, наложение зрительного образа чужой тревоги на чуткое и податливое восприятие телепата, но всё равно ему стало жутко. Тень эта была высотой в три человеческих роста и словно врастала корнями в сам город, поднималась из его сердца, чёрная, густая, как масло или нефть.

Марцель сглотнул и опустил глаза. — Ага, давай сходим, я только у Шелтона спрошу. Вообще-то он решение принимает, так что подожди здесь, ладно? — Ладно, — улыбнулась Ульрике. Уже у самых дверей кафе Мартель обернулся. По всем законам физики, уйрик ее в черных одеждах должна была слиться с полумраком, но ее силуэт оставался четким, как наклеенная на воздух картонная фигурка.

Чуть поодаль сидела рыжая кошка, огненно яркая и нереальная. И почему мне кажется, что я упускаю какую-то очень важную вещь, очевидную, лежащую на поверхности. Идея с походом в горы на место гибели Даниэлы Ройтер Шелтону неожиданно понравилось. Тем же вечером он заставил Марцеля глубоко прослушать бедняжку Гретту, прикорнувшую в кресле, и вытащить из ее разума все подробности, касающиеся происшествия с Даниэллой.

— Иногда я думаю, что ты меня ненавидишь, — прохрепел Марцель, сползая на пол после филигранного слива избранных элементов чужих воспоминаний напарнику. — Шелтон, дай таблетку, голова сейчас взорвется. — Обойдешься без лишней химии. Шелтон валялся на кровати с закрытыми глазами, мысленно перебирая свежую информацию, воспоминания, собственные измышления Гретты, свидетельские показания монахини и Анны.

Отправляйся в душ, под прохладную воду, прохладную шванг, я подчеркиваю. Если после этого головная боль не пройдет, тогда поговорим. А вообще, ложись спать, завтра выдвигаемся рано утром. В первую половину дня у нас намечено обследование участка, где пропала Фройляйн Ройтер, а вечером нужно попытаться вытащить на откровенную беседу Герхарда Штернберга.

Возможно, тебе придется много прослушивать, так что отдыхай. Какой ты добрый! И поменьше сарказма, Шванг. Это вредит пищеварению. Марцель хотел уточнить, что пищеварению, сну и вообще жизни больше всего вредят издевательство напарника, но смолчал. Интуиция настойчиво шептала, что спокойных деньков осталось не так много, а рядом с тем, что начнется потом, померкнет даже адская головная боль после тяжелой работы.

Тропинка, уводящая в горы, начиналась на опушке прямо за Хафельбергом. «Достаточно пологий подъем есть и у железной дороги, но там территория старого кладбища граничит с личными землями цорнов», — слух рассуждала Ульрике, бодро шагая по утоптанному грунту. Чем дальше влез, тем уже становилась тропинка и мягче почва под ногами.

Появлялись сухие листья, ветки, выпирали на поверхность корни, постепенно увеличивался и наклон, идти было все труднее. А к цорнам лучше не соваться, особенно к последнему из семьи. Он в деда пошел. Отец у него стал священником, и, как говорили, близость к Богу ему привила терпимость и смирение, а вот цорн-дед Курт был тем еще с морчком, палил из своего дробовика по каждому, кто заходил на его территорию или заявлялся ночью на кладбище.

Он тоже был смотрителем в свое время. Ульвики неуютно передернуло плечами и подтянуло лямки милитаристского рюкзака. В общем, идти лучше кругом. К тому же, тут склон менее крутой и колючек меньше. А ты, Курт, зря надел такую красивую кофту, да еще белую.

Весь извозюкаешься. Это же горы, а не прогулочный парк. Лучше бы послушал моего совета. Честно, ничего бы с тобой не стало из-за куртки Гера Вальца. Она почти чистая, только дымом пахнет немного. Зато ее никакая ежевика не проколет». Ульрики не оборачиваясь, наставительно воздела палец к небу и ойкнула, случайно зацепив пресловутую ежевичную плеть. — Не люблю носить одежду с чужого плеча, — нейтрально ответил Шелтон, одергивая рука в светлого кашемирового джемпера, и Марцель сцедил с мешок в кулак.

Стратег бы скорее удавился, чем нацепил на себя что-то жесткое, тесноватое в плечах, с натирающим шею воротником и с пуговицами на внутренней стороне манжет, да еще и чужое, а значит, по определению грязное. — Ну, значит, нам с Марцелем придется тебе дорогу расчищать, если что. Философский развела руками Ульрики.

Я в такой экипировке, как танк, везде пройду. Выразительно похлопала она себя по ноге. — Учитесь, мальчики, это вам не попсовые джинсы, это настоящие военные штаны маскировочного окраса и специальной ткани. И куртка плотная, и ботинки с шипами. Марцель сунул руки в карман толстовки и хмыкнул скептически. — Запаришься. Это вы замерзнете, — парировала улерике, лихо отвернув бейсболку козырьком назад и прищурилась.

— Горный массив Фелленд — не горка в песочнице. Высота у него около тысячи метров, и если здесь внизу двадцать три градуса тепла, то на тропе выше четырнадцати не будет. Я взял запасные свитера, а еще спички и термос с горячим кофе. Непререкаемый тон Шелтона ясно давал понять, что с темой одежды покончено.

Ульрике, вы так уверенно рассуждаете об Элленде. Случалось бывать в здешних горах? — Когда-то часто бродила тут, — рассеянно откликнулась она, срывая на ходу рябиновую гроздь, нависшего над тропой дерева. Ветка пружиниста качнулась, едва не хлестнув по лицу Марселя, идущего вторым. — Тут очень красиво. Внизу больше лиственных деревьев, вяз, бук, дуб, орешник, а выше — хвойники, сосны, ели и кедры.

Вы знаете, как пахнет воздух в кедровой долине! Улья реки порывисто развернулась, продолжая идти, только спиной вперед. Марцель поежился, ожидая, что она вот-вот зацепится за очередной корень, выпирающий из тропинки и растянется на земле. Но у ульрики словно была лишняя пара глаз на затылке, или просто чертовское везение, или кошачья ловкость. — Имею некоторое представление, — ответил Шелтон туманно.

Марцель ухмыльнулся в сторону. — Соврал, не хочет ударить перед ней в грязь лицом. Это было слегка забавно. «Он чудесный», — проникновенно сказала Ульрике и даже зажмурилась на секунду, а потом снова развернулась и раскинула руки в стороны, касаясь раскрытыми ладонями ветви орешника по бокам тропинки. Солнце покрывало медью волосы, торчащие из-под бейсболки. Сначала кажется, что ты вдыхаешь что-то лекарственное, чистое эфирное масло, а потом дышишь, дышишь.

Это смола и иголки, и сама почва все так густо пропитана запахом, что он проникает в кровь, и уже кажется, что любой другой воздух непригоден для дыхания, это как чары. Слово оказалось спусковым крючком. Мысли ульрики, калейдоскоп непохожих обрывочных картинок вдруг вспыхнули одним ярким, объемным образом, больше похожим на воспоминания или череду кадров из фильма.

Ночь, звездная бездна над головой, огромная поляна, травы примяты, утоптаны, кедровые спалины, окаймляющие ее с трех сторон, и обрыв в узкое, заросшее хвойниками ущелье с четвертой. Костер до небес, женщины в ярких платьях, горячее вино с можжевельником, перцем и лимонником горчит на губах, делает голову легкой, глупой, а ноги непослушными.

И надо идти в круг, ведь скоро танцы, но как хочется просто распластаться в траве, уставиться в небо крепить воздух, кедровый, горный, с привкусом дыма и вина. — Шванг! — А? — не в попад ответил Марцель, хлопая глазами, и только через секунду сообразил, что ни с того ни с сего застыл посреди тропинки и, видимо, стоит неподвижно уже достаточно для того, чтобы Шелтон забеспокоился.

— Не обращай внимания, задумался. И, добавил он совсем тихо, глядя в спину беспечно вышагивающей по тропе Ульрике, у нее завораживающие мысли. Я как будто кино смотрю. Раньше думал, что только твои мысли могу слушать бесконечно. Но ульрики — это нечто. В своем роде, конечно».

Взгляд Шелтона стал колючим. То же солнце, которое добавляло игривые медные искры в волосы ульрики, ложилось пятнами на лицо стратега, делая его похожим на мраморную маску. — Не увлекайся. Оставайся на чеку. Забыл? — Где-то поблизости ты слышал того сумасшедшего. — Скорее уж монстра, — Марцель инстинктивно обхватил плечи руками, как от холода. — Он не просто псих, он агрессивный псих, у него не разума, а труп разума, еще и сгнивший.

Черт, спасибо, что поднял мне настроение. Разозлившись непонятно на что, Марцель повернулся и побежал за Ульвике. — Кретин, сбил настрой. Но ведь правда, тот же лес, те же места… Чёрт, как бы действительно не напороться на монстра. — Ммм, Ульрике, послушай… Марцель был готов болтать о чём угодно, кроме загадочных психов с манией убийства и гниющими мозгами.

— Ты говорила, что отведёшь нас к месту смерти Даниэлы Ройтер, но ведь полицейские ничего не нашли, так откуда ты знаешь, куда она направилась? Ульрике скосила глаза на Марцеля. Ну, честно, я не знаю, я предполагаю. Все почему-то считают, что Даниэла пошла искать камни. Вообще, похоже на правду, разных камешков тут много, халцидон, цветной ангидрид, кварц, липидолит, нефрит, иногда даже малахит встречается, но это на разработках.

А вот на поверхности вряд ли найдется что-то интересное. Анна Линден водила Даниэлу к старым шахтам с той стороны горы. Ещё Даниэла любила фотографировать, но в тот день обещали грозу. Задумчиво протянула уйрики. И Даниэла знала.

А какая может идти речь о том, чтоб камешки искать или снимки делать, если вокруг скользкие скалы и дождь? С другой стороны, она взяла с собой коврик, спальный мешок и ещё кое-что в том же духе. Значит, собиралась ночевать в горах, в одной из пещер. Странно, да? Плюнув на гендерные стереотипы, Марцель ухватил Ульрики за локоть, так легче было подлаживаться под ее размашистые шаги.

— Да, — согласился он, — странно, а полицию странности не насторожили? — Это не у меня, спрашивайте, — хмыкнула Ульрики, — я там не работаю, но зато хорошо знаю горы и представляю, куда могла отправиться девушка вроде Даниэлы. — И куда же? — На могилу Ман-Нон. Марцель замедлил шаг, поневоле тормозя и ульрики.

Ман-Нон? — Ну, говорят, что она — главная ведьма этих земель. Жила в Хафельберге, когда он был еще деревушкой с дикими нравами. Криво улыбнулась ульрики. В мыслях у нее творилось нечто невообразимое — огонь, крики, мечущиеся человеческие тени. Марцель, вняв инстинкту самосохранения, отстранился от этого бедлама, стараясь особо не вслушиваться.

По легенде, она пришла издалека, эта Манон. У нее было другое имя, не похожее на здешние имена, и другой облик, волосы как смоль, кожа как горячишный мед, глаза как черный уголь. Манон умела предсказывать погоду по приметам, чувствовала ложь и знала свойства растений. Конечно, странную пришелецу посчитали ведьмой, однако сын старосты, рыжий великан с добрым сердцем полюбил ее и сделал своей женой, и никто в деревне не смог пойти против его слова.

А потом у Манон родилась девочка, чем-то похожая на нее, чем-то на отца. И все бы кончилось хорошо, и финал у сказки был бы счастливый, но однажды муж Манон заболел. Чтобы вылечить его, она послала дочь в лес за травами и какой-то особой плесенью из дальней пещеры, а сама осталась ухаживать за больным.

Но в то же время одна злая женщина, которая хотела забрать мужа Манон себе, обвинила ее в злом колдовстве и в том, что она пытается не вылечить, а извести собственного мужа. Видимо, наветы были правдоподобными, потому что в ту же ночь Манон вытащили за волосы из дома и забили насмерть, а тело скинули в угольную яму, закидали хворостом и сожгли.

Деревенский священник, который ненавидел Манон за ее знания, благословил жителей деревни на расправу и сам первым подбросил вязанку дров. А муж Манон, словно почувствовав, что с любимой происходит что-то страшное, очнулся и попытался выйти на улицу, но был так слаб, что оступился на пороге и сломал шею.

Когда дочь Манон вернулась из леса с нужными травами, она застала только почерневшие кости своей матери в угольной яме и труп отца, подготовленный для погребения. Тогда девочка собрала обгорелые кости и поднялась так высоко в горы, как только смогла, и там, близко-близко к звездам и полной луне, похоронила ее и посадила на могиле росток кедра.

А после свернулась там в клубочек и заснула, умоляя мать указать на убийц. И дочери Манон был сон, в котором у злой женщины падали изо рта черви и змеи, у священника руки были объяты пламенем. На рассвете дочь Манон проснулась и спустилась в деревню. Там она забралась в дом к злой женщине и пролила ей в глаза, в уши и в рот по три капли сока ядовитых ягод.

До священника девочка добраться не смогла, потому что этот трус запер все двери, она прокляла его и ушла. Говорят, что через много лет дочь Манон вернулась в деревню никем неузнанная, чтобы увидеть, сбылось ли проклятие, а на могилу Манон к старому кедру до сих пор ходят, чтобы узнать правду о чем-либо. Если не верите мне, спросите сестру-анхелику, она расскажет то же самое.

Не в попад закончила Ульрике. Марцель облизнул пересохшие губы и только тогда осознал, что последние минуты две слушал буквально с открытым ртом. — Это местная легенда такая, да? — Типа того. Пожала плечами Ульрике и вздохнула. — Я вот к чему клоню. Даниэла была как раз из тех, кто мог бы пойти к Манон. Неважно, за правдой или просто так, но она точно поверила бы в легенду, как и ты.

А кто сказал, что я верю? Я знаю, просто ответила улерике и сощурилась на солнце. Эх, что-то у меня голова болит. Наверное, гроза будет. Через час утоптанная дорожка превратилась в узкую, едва намеченную тропинку, задирающуюся вверх под углом в сорок пять градусов. Марцель дважды оступился.

Один раз без фатальных последствий, когда из-под ноги вывернулся камень, второй капитально, потерял равновесие, рухнул навзничь и если бы не Шелтон, подхвативший напарника у самой земли, то наверняка еще и скатился бы по тропинке в заросле ежевики. Ульрике, полюбовавшись на живописную композицию из тихо сквернословящего телепата на руках у невозмутимого стратега, порылась в карманах своей необъятной куртки и извлекла на свет божий пару потрепанных кожаных перчаток.

На, надень! Во-первых, так теплее, во-вторых, удобнее хвататься за всякое колючее, когда вверх по склону лезешь. Кстати, скоро привал. «Скоро» оказалось понятием растяжимым. Чем выше в горы и дальше от города, тем становилось тише. И в буквальном смысле, первыми сходили на нет голоса, потом гулофт мобильных моторов, редкие объявления на станции о пребывающих составах, шелестящий шум редких поездов и в переносном, исчезали мысленные шепоты и крики.

Тишина давила Марцелю на уши и на мозги, он невольно концентрировался на единственных близких сознаниях. Мерный океанский прибой бездонного разума Шелтона, немой, но ослепительно-цветной кинематограф в голове Ульрике. Возникало ощущение запредельной интимности.

Слишком редко Марцель оставался в эдаком почти одиночестве, не до уединения, а потому буквально кожей чувствовал малейшие изменения в сознании своих спутников, партнеров, своих, своих, неважно кого, главное, что своих. Навязанные слитным гомоном толпы желания, законы, мысли, устремления, правила, все это облетало с разума как сухая шелуха, оставляя его нежным, обнаженным и уязвимым, Чувствительным.

Чистым. — Я, наверное, мазохист, если тащусь от этого. Или эксгибиционист, — так Шелтон говорил, да? Мартель нервно облизнул губы, продолжая упрямо карабкаться вверх. — Интересно, какое желание в итоге больше — открыться до конца или спрятаться? Всё явственней становился лекарственный запах кедров. Плечи почему-то жгло, точно они сгорели на солнце.

Так… — Ульрики внезапно остановилась посреди тропы и нахмурилась. Деревья уже так плотно сплетались кронами, что здесь внизу царил прохладный полумрак. — Кажется, мы проскочили поворот на одно удобное для привала местечко. Как же тут заросло, не узнаю тропу. Мальчики, подождите здесь, ладно? Я пробегусь вверх-вниз и проверю, а то что-то долго идем.

— Как вам будет угодно, — легко согласился Шелтон, без тени осуждения или недовольства в голосе. Хотя океан его разума помрачнел, как перед штормом. Удачи в поисках Ульрике. Она скинула рюкзак на тропу, махнула рукой и побежала вверх по тропинке. Шелтон немного выждал, а потом тоже снял свой рюкзак и сел на него. «Устал, что ли? Вроде для тебя это не тяжело?» участливо поинтересовался Марцель.

«Лямки рюкзака натирают», — объяснил напарник и, оглянувшись на всякий случай, спустил свитер с одного плеча. На бледной коже отчетливо выделялось покрасневшее пятно. Шелтон поморщился и начал осторожно массировать его кончиками пальцев. — Ну, брал бы чемодан, как обычно, — проворчал Марцель, осознав, наконец, что настырное сжение было чужим ощущением, — и не пришлось бы сейчас лечиться.

Телепат посмотрел еще раз на напарника, устроившего мини-привал, и сам растянулся на земле, сместив рюкзак под голову. Опасности дикой природы, вроде муравьев, острых камешков или грязи, уже казались неважными мелочами. Ноги гудели, как после подъема на небоскреб. «Ты соображаешь, как выглядел бы чемодан в лесу!» «Не более дико, чем брендовый кашемировый свитер за несколько тысяч!» — хмыкнул Мартель.

Чёрт! Я уже не встану, кажется. — Что-то слишком быстро ты устал. «Мы идем всего два с половиной часа», — тщательно запрятанным превосходством ответил Шелтон и, судя по звукам, полез в рюкзак. «Вообще, горный воздух очень полезен, и… Ого! Кажется, телефон тут не работает». Марцель ужом извернулся, выползая из лямок рюкзака и переворачиваясь на живот, чтобы увидеть лицо напарника.

«А должен?» «Должен. Сигнал-то со спутника». Шелтон, с крайне озабоченным видом, перезагрузил мобильный и помрачнел еще больше. «Это не сбой. Что-то глушит сигнал. Может, просто скалы?» «А может, магнитная аномалия», — боязливо поежился Марцель. Перед мысленным взором промелькнули десятки просмотренных фильмов про паранормальные зоны, пришельцев, оживших мертвецов и зловещих ведьм.

«Может, мы зря идем туда? Я вообще могилы не люблю». «Какие еще могилы?» После короткой паузы уточнил Шелтон, не прекращая мысленно просчитывать последствия выпадения из потока информации на один день. Блау, биржи, деловые партнеры, результаты работы самопального скрипта, внедренного в соцсети. Марцель потряс головой, чтобы выбраться из омута чужих мыслей и сосредоточиться на диалоге.

«А, ты же не слышал. Ульрики рассказала, что у местных есть легенда про Шелтон выслушал историю на удивление внимательно, даже телефон спрятал обратно в рюкзак, чтоб не отвлекаться. Дослушав, поразмыслил секунду-другую и сухо резюмировал. Нет, ничего подобного мне не рассказывали. Это, видимо, сугубо местная легенда, а не очередная реинкарнация распространенного сюжета.

Возможно, история имеет вполне реальные корни. В средние века чего только не случалось, а уж убийство Ведьмы было делом обыденным вплоть до девятнадцатого века, особенно в глубинке. Удивительно, что до сих пор никто и ничего не рассказывал о могиле Манон, если это такое культовое место. — Думаешь, Ульрике соврала? — А ты бы не почувствовал ложь?

Резонно переспросил Шелтон. — Почувствовал бы, наверное, — растерянно откликнулся Марцель, вспоминая мысли Ульрики во время рассказа. Она явно принимает историю Манон близко к сердцу и верит, что так все и было на самом деле, но и думает, соответственно, что и Даниэла Ройтер в это верила. — Вполне возможно, — кивнул Шелтон, учитывая ее увлечение. — Шванг, послушай, уль реки сейчас далеко, я что-то не слышу никаких шагов, а ведь на земле полно сухих веток.

— Сейчас… — Марцель сосредоточился. Ветер шелестел листвой, кричала птица где-то далеко, ровно и мерно гудел океан разума вечно спокойного и хладнокровного напарника, но ярких, сюрреалистических образов не было нигде. Пару раз Марселю померещилось что-то похожее, но картинки исчезали быстрее, чем он успевал сконцентрироваться на них.

— Эм, я ее не слышу, хотя прислушиваюсь изо всех сил. — А ведь должен. Не успела же она убежать на три километра. Шелтон резко поднялся на ноги. — Надеюсь, она не свалилась опять в какой-нибудь овраг? — Я посмотрю. Марцель рванулся по тропинке, но Шелтон успел схватить его за воротник и повалить на землю, рявкнув, — Куда, придурок? Он так стиснул пальцы, что Марцелю показалось, плечи сейчас хрупнут.

— Чтоб я потом и тебя тоже искал. — Нет уж, давай дожидаться здесь. Если через час она не появится, тогда пойдем искать. Зрачки у Шелтона были расширены, дыхание сбилось от резкого рывка. Приоткрытые губы подрагивали, словно он вот-вот оскалится по-звериному. — И откусит мне что-нибудь.

В воспитательных целях. Мартель посмотрел, посмотрел на напарника снизу вверх, шевельнул отбитым от удара об землю плечом и жалобно протянул. — Хорошо, хорошо, только не бросай меня в терновый куст, братец-лис. Градус напряжения тут же спал. — Хватит ёрничать, — прохладно ответил Шелтон, поднялся, отступил на шаг и принялся педантично обирать с белого свитера листочки и веточки. — Лучше бы слушал, не покажется ли Ульрике. — А я уже…

— Я её слышу, — Марцель изумлённо распахнул глаза. Ульрике была совсем рядом, метрах в тридцати, но почему-то не выше по тропинке, а ниже, да еще и где-то сбоку, в зарослях. — Она в порядке, кажется.

Но, Шелтон, я клянусь тебе, что минуту назад ее не было нигде. — Верю, — коротко ответил стратег. — Интересно. Уже второй подобный случай. Шванг, проверь потом, не является ли она телепатом. — Нет, это вряд ли. Отмахнулся Марцель и похолодел от неожиданной ужасающей мысли. «Если… Если только она не сильнее меня на порядок, тогда она могла скрыть свои способности».

Шелтон усмехнулся, и ничего доброго в этой усмешке не было. «Сильнее тебя на порядок? Тогда нам нужно быть очень осторожным, Ишванг. Чем сильнее телепат, тем он более неуравновешенный. Так что постарайся на всякий случай не обижать эту милую девочку. «Да я и так её вроде не обижаю», — проворчал Марцель и сонул руки в карманы. «Она мне нравится».

«Кто тебе нравится?» Жизнерадостно поинтересовалась Ульрике, призраком выбираясь из кустов. Ни одна ветка не хрустнула. Марцель дёрнулся. Шелтон и бровью не повёл. «А у меня хорошая новость. Мы совсем немного перескочили нужный поворот. Там раньше путевой камень стоял, а сейчас он откатился по склону в расщелину, вот я и заблудилась. Кстати, мальчики, а у вас фотоаппарат есть?

Там виды, ух! — Нет, — коротко ответил Шелтон. Ульрике сникло. — Невезуха! Всю дорогу до предполагаемого места привала Мартель сверлил взглядом спину Ульрике. Но ни сама девушка, ни какие-либо части ее тела не демонстрировали не малейших способностей к телепатии. У Марцеля был приличный опыт устроения гадостей коллегам по цеху. Большая часть фокуса встроилась не на паранормальных способностях, а на умении концентрировать собственные мысли на определенных образах.

Не телепатия, самодисциплина. И что бы там ни говорил Шелтон о разгильдяйстве напарника, умение сосредотачиваться было отточено у Марцеля до бритвенной остроты. Но Ульрике все также шла на три шага впереди и вела себя, как и положено, невинной, простодушной, не подозревающей ни о какой телепатии девушки.

Она не реагировала ни на откровенные образы, ни на сцены жутких пыток и убийств, ни на гениальный в своей простоте прием, дорисованную пылким воображением Марцеля жирную черную гусеницу, которую он якобы видел у Ульрики на шее. Полный игнор, так, как и должно быть, если телепатический слух отсутствует. С другой стороны, на внушение девушка откликалась очень чутко. «Ты проголодался, что ли?» Мгновенно обернулась она, когда Марцель заигрался в деталях, представляя, как он сперва рассыпает ягоды ежевики по загорелому плечу ульрики, а потом медленно по одной снимает их губами.

В какой-то момент сознание повело, и образ из пассивно воображаемого превратился в активно транслируемый. «Ежевика в горах еще кислая, пока не созрела. Потерпи». Марцель мысленно отвесил себе за трещину, а вслух удивился, честно-честно распахнув глаза.

«Какая еще ежевика? В смысле, это шипастая гадость? Ага», — хмыкнула Ульрике и поднырнула под колючую плеть, уходя с тропинки. «Сюда». Шелтон в два шага нагнал Марцеля и придержал его за рукав. «Прекращай это». «Что прекращать?» — весело поинтересовался Марцель. Сквозь синие стеклышки очков Шелтон казался еще бледнее обычного. «Я всего лишь тестирую ее телепатические способности. И думай потише и посложнее, пожалуйста.

А то сейчас даже я тебя могу слышать и кое-что понимать. А уж телепат рангом повыше…» Шелтон молча подтолкнул его в спину. Густой заслон из ежевики рос только около тропинки. Стоило отойти метров на шесть, где перешагивая, а где подныривая под колючие лозы, как под лесок стал заметно Деревья по-прежнему сплетались кронами, и солнечные лучи с трудом пробивались сквозь лиственный шатер, и свет был зеленовато-рассеянным.

Хвойники здесь действительно встречались чаще, чем у подножья гор. Красноватые, прямые колонны сосен, чьи вершины покачиваются от ветра где-то там, за плотной пеленой листвы. Темные конусы елей, у корней ветки сухие, с осыпавшимися иголками, перепутанные, как паутинки, и хрупкие. На запах свежести кедровую смолистую пряность наслаивалось что-то землисто-грибное, кисловатое, осеннее.

Вдалеке тонко кричала птица. «Нам туда, где просвет!» — остановилась Ульрике, указывая рукой на белесое солнечное сияние между черными древесными стволами. «Будем делать костер!» Шелтон качнул головой. «Времени нет». «А, жаль». Мысль была такой отчетливой и при этом необычной для стратега, что Марцель даже улыбнулся. Лес закончился внезапно.

Ближе к опушке снова загустел подлесок, раскинуло шипастые ветки ежевика. Какой-то звереныш шмыгнул в кусты. Ульрики на секунду замерла, точно принюхиваясь к воздуху, а потом хмыкнуло «лисы» и решительно двинулась через заросли к свету. Солнце ударило в глаза. Привыкший к лесному зеленоватому сумраку Марцель сперва зажмурился и сделал по инерции несколько шагов, пока Шелтон предусмотрительно не придержал его за капюшон толстовки.

— Куда? — со странной интонацией произнес стратег. — Свалишься же! В мыслях у него мелькнуло что-то невообразимо сказочное, и Марцель распахнул глаза. Вокруг были горы. Горы, покрытые лесом так плотно, что издалека они походили на выгнувшийся горбом темно-зеленый ковер с длинным ворсом. Солнце, только-только закрепившееся в зените, лениво ласкало по осеннему бледными лучами склоны, создавая иллюзию плавного течения.

Кажется, ступи с обрыва, раскинь руки, и темная зелень внизу примет расслабленное тело пружинно, ласково. А на самом-самом краю обрыва росла кряжистая сосна. Она вгрызалась узловатыми корнями в камни, словно хотела достать до сердца скал, вытягивала мощные ветви в сторону горы, как если бы удерживала равновесие.

В красноватой коре были такие глубокие борозды, что там могла утонуть мужская ладонь. На высоте двух человеческих ростов, почти параллельно земле, отходил от ствола толстый сук, на котором болталась веревка с петлёй. — Символично, — выгнал брови Шелтон, проследив за взглядом напарника. — Даже стало интересно, это висельная петля или неподвижная. — Подойди и посмотри, — буркнул Марцель, пряча руки в карманы.

Быть пойманным на любование видами, да еще с открытым от избытка впечатлений ртом, оказалось немного стыдно. «Ульрике! Эй, Ульрике! Где садиться-то? А где хочешь?» С щедрым жестом обвела она выступ в почти лишенной растительности. Песок, земля, редкие кустики жесткой травы. «Давайте я одеяло постелю, так сидеть холодно». «Это было бы неплохо», — легко согласился Шелтон.

А я пока достану кофе и бутерброды. Ульрике аж в лице переменилась. — Опять такой же, как в прошлый раз? Не, мальчики, вы как хотите, а я лучше чаю попью. Вашу крепкую и сладкую жижу только в гомеопатических дозах принимать. Покапли на стакан. — Мне нравится. Шелтон старательно глядел в сторону, выдерживая нейтралитет. — А мне — нет, — бессовестно улыбнулась Ульрике.

«Марцель, чай будешь?» «С превеликим удовольствием, только не прямо сразу, а то кое-кто меня прибьет за отклонение от политики партии». «Попозже», — виновато вздохнул он, — «но спасибо за предложение». Ульрике заговорщически подмигнуло. А потом они втроем сидели на одеяле на краю обрыва, свесив ноги в пропасть.

И Ульрике беспечно трепалось, а Шелтон, удивительное дело, некоторое время просто не думал ни о чем, впитывая впечатления и методично консервируя их в потаенных уголках разума. На океане сегодня штиль, пронеслось в голове. И даже приторно-сладкий, крепкий-прикрепкий кофе казался почти что вкусным. Разомлев, марцель откинулся на спину и уставился в прозрачно-голубое небо. Облака становились гуще к горизонту и напоминали приставшие к краям чаши сливки.

На этом фоне сучья древние сосны выглядели чёрными. Верёвка висела неподвижно, как дохлая змея. «Ульрики! А это что?», — Сон наткнул пальцем телепат в сторону петли. — Вешаться? — Ну, вряд ли, — пожала плечами девушка. — Наверное, подростки здесь катаются. Что-то вроде испытания храбрости. — А-а-а, как тарзанка, — догнал Марцель и загорелся идеей.

— Хочу прокатиться. «Интересно, она крепкая?» «Эй, даже не думай!» Тихо, чтоб не расслышала улерики, но грозно напомнила себе Шелтон, не отводя созерцательного взгляда от зелёных склонов гор. «Кто тебя потом отскребать будет со скалы?» «Ты!» — заржал Марцель. — Сложишь в пакетик то, что останется, и скормишь рыбкам в зоомагазине в центре Шелдорфа.

Да ничего со мной не будет, я же не дурак, проверю сначала. Шванг. Голос стратега похолодел еще на несколько градусов. Ульрики удивленно обернулась, и Марцель сообразил, что легенда про воспитанного студента и его мудрого наставника-профессора приказала долго жить. Причем по его, Марцеля, вине. Впрочем, поступай как знаешь.

Шелтон не был бы Шелтоном, если бы тут же не вывернул ситуацию в свою пользу, доверительно обратившись к Ульрике, «Знаете, я за этим балбесом уже много лет приглядываю, и все это время он старается убиться самыми разнообразными способами, и выживает скорее вопреки, чем благодаря моей заботе». — Веселенькая жизнь у вас в институте, — хмыкнула она. — А что до веревки? Я тоже хочу прокатиться, так что проверим вместе. Не беспокойся, Курт, я верну твоего любимого Мартеля целым и невредимым, и даже очень довольным, мы просто немного развлечемся.

«Хорошо», — в который раз за день повторил Шелтон и отвернулся. Марцель подозрительно сощурился. В диалоге явно был какой-то подтекст. Но с двумя такими объектами, стратегой, мыслящая зрительными образами девчонка, нельзя было рассчитывать на телепатию как на универсальное средство дешифровки.

Оставалось только довериться интуиции. А она, упорно шепча, что здесь что-то есть, не удосуживалась уточнить, что именно. Между тем, Ульрики успела не только добраться до веревки, но и немного повисеть на ней. Сосновый сук, которым укрепилась тарзанка, на первый взгляд был достаточно прочным. Марцель подошел к обрыву, заглянул вниз и шумно сглотнул. В худшем случае лететь пришлось бы долго.

Знаешь, чего я боюсь, — спросил он вслух. Ульрики качнула головой, деловито ощупывая веревку, что сосна целиком оторвется. Видишь, она на самом краю держится, качнется посильнее и отвалится. Ульрики вздохнула и выпустила веревку из рук, оставив ее болтаться из стороны в сторону. Потом подошла к сосне и прижалась лбом и ладонями к сухой красноватой коре, словно прислушиваясь. Прикрыла глаза. Извилистые корни прошивали скалу сквозь, крошили древний камень, вгрызались в сухую землю, оплетали валуны где-то глубоко, глубоко, глубоко.

Ульрики резко выдохнула. — Нет, она крепко стоит, я думаю. Можно прыгать. — Кто первый? Веревка с петлей, ужасно похожей на висельную, многозначительно покачивалась из стороны в сторону. У Марцеля во рту пересохло. «Ну, раз я мужчина, наверное, и я».

Одобрение в глаза Хуллирики и скептическое «ммм» от Шелтона подсказывали, что это был ответ верный с патриархально-социальной точки зрения, но очень глупый с позиции здравого смысла. Для того, чтобы кататься на веревочной петле сидя, Марцеллю не хватало роста, а висеть на ней на вытянутых руках, не задевая ногами землю, не смог бы даже ребенок. Поэтому оптимальным, хотя и не самым устойчивым вариантом было продеть петлю подмышками и повиснуть на ней мешком.

Шелтон, взглянув, как напарник готовится к прыжку, нахмурился. В его мыслях отпечаталось ясное «в наивысшей точке поменяется угол приложения силы, и устойчивость конструкции может потеряться, и тогда кое-кто вылетит из петли». Марсель напоследок посмотрел с обрыва вниз. Красочно представил свое тело в смятку разбитым о насаженным на острые сучья, как на копья, вздохнул, отступил, разбежался.

Одиннадцать шагов, хрустящие под ногами веточки и расползающийся песок, дрожащее небо, агорафобия, восторг, и оттолкнулся от края. Ноги продолжали двигаться сами по себе, делая шаги в пустоте, веревка врезалась в грудь, вышибая воздух из легких, руки свело так, что пальцы не разожмешь при всем желании. Марцель инстинктивно зажмурился, но тут же заставил себя распахнуть глаза.

Мысленная картинка восприятия Ульрики накрыла разум и будто отпечаталась в нем. Внизу — пропасть, вверху — бездна. Посредине — человечек, вцепившийся в ворсистую веревку, как мышонок на ниточке, повисший под куполом цирка. Хедровый воздух наполнил грудь, растворился в крови, как будто превращая ее в шампанское, бурлящее, опьяняющая с первого глотка, на какую-то долю секунды

Марцелю вдруг отчаянно захотелось разжать руки и рухнуть в пустоту абсолютно свободным, не привязанным ни к чему, ни к чужим желаниям и мыслям, ни к этой земле. «Человек достигает настоящей свободы лишь за мгновение до смерти», — прозвучало в голове чужим голосом. И в наивысшей точке, пространстве или времени, Марцелю показалось, что свобода того стоит. А потом тарзанка покачнулась назад. Тело по инерции рванулось вперед, продолжить полет, веревка резко стала неудобной и ненадежной.

Марцель спиной ощутил дыхание пропасти и судорожно дернул ногами, пытаясь найти равновесие. Но, прежде чем успел запаниковать, подошвы кроссовок шаркнули по сухой земле, вздымая фонтаны песка, хвоинок и мелких веточек. Выпустив веревочную петлю, Марцель шлепнулся на задницу. — Ну как? — поинтересовалась Ульрике, склонившись над ним. Куция косичка свешивалась через плечо, чуть ниже, и она бы пощекотала Марцелю щеку.

Он честно вслушался в свои ощущения. — Круто! Хочу еще! — Э, нет, моя очередь! — засмеялась Ульрике и, сбросив на землю куртку, поймала раскачивающуюся веревку, вцепилась в нее чуть повыше петли, отошла подальше от края и разбежалась. Хрустнул песок, под тяжелыми военными ботинками.

Уже у обрыва, на ходу, она запрыгнула в петлю, умудрившись попасть обеими ногами и завизжала в голос «ваааааааааааааааа!» Марселя накрыла волной восторга, уже второй раз, только теперь чувства были чужие. Он распластался по земле, едва переводя дыхания и уставился в небо. На обратном пути она точно на меня наступит. Чувства и мысли Шелтона почему-то казались сейчас бесконечно далекими и пресными, и… Скучными.

А-а-а! Лови меня! Я остановиться не могу! — выкрикнула Уля Рекки и рассмеялась, болтая ногами. Марцель поспешно встал на ноги и, примерившись, со второго раза сумел ухватиться за веревку. Девушка тут же ловко выскользнула из петли. — Здорово! «Теперь твоя очередь. А хочешь, сядь на верёвку, а я тебя раскачаю и отпущу? Так даже круче будет». «Давай». Тут же загорелся идея Марцель. «Ты где держалась? Здесь?»

«Да хватайся, где удобнее». И он прокатился ещё раз. Впечатления были уже не такими экстремальными, но тоже сильными, да и сидеть оказалось гораздо удобнее. Потом снова каталась Ульрике минут пятнадцать, как на качелях, а Марцель подталкивала ее, когда амплитуда слишком уменьшалась. Потом им ударило в голову покачаться вдвоем, и они с полчаса уламывали тихо закипающего Шелтона подтолкнуть их.

«Хотите, я вас без всякой веревки подтолкну», — ласково поинтересовался стратег наконец. Его взгляд был холоднее арктической зимы. Ульрике солнечно улыбнулась. «А может, ты сам хочешь прокатиться, но стесняешься попросить?» Шелтон недоумевающе моргнул. В мыслях у него на тысячную долю секунды воцарилась полная тишина, а потом он вздохнул, смиряясь с неизбежным.

«Хорошо. Видимо, чем быстрее вы наиграетесь, тем раньше мы продолжим путь. Ульрике, к слову, далеко еще идти до этой самой могилы Манон? — Туда. «Да!» Девчонка беспечно ткнула пальцем, указывая на дальнюю вершину. «Сейчас перевалим через хребет Хиндер, а там и до горы Элленд недалеко. Кстати, раньше эта гора называлась Зойверин, Чародейка.

Вокруг нее частенько образуются всякие загадочные атмосферные явления, цветной туман, например, красноватый или желтоватый, внезапные грозы. В общем, нескучное местечко. — Марцель, а как мы вместе уместимся? Тут даже невозмутимый Шелтон не удержался и фыркнул. Марцель почувствовал, что к лицу у него приливает кровь. — Ну, давай, я сяду, а ты на коленке.

Раздавлю. Сказано было это без всякого намерения обидеть, более того, с искренней заботой о нем Марцеле, но… Шелтон цинично хмыкнул. — Что, поучил? Глаза у Ульрики смешно округлились. «Ой, извини, пожалуйста. Конечно, сядем, как ты сказал. Это я так ляпнула, не подумав. Ну, а если совсем тяжело будет, то можно наоборот…»

Тихо-тихо закончила она. Через секунду хохотали уже все трое, даже Шелтон. На практике Ульрике оказалось совсем-совсем легкой. Правда, вдвоем в петле было тесновато, но стратег Марцель заметил, что так даже лучше, меньше шанс выпасть случайно. Марцель одной рукой накрепко ухватился за веревку над головой, а другой прижал к себе ульрики и сглотнул. — У тебя что, просто футболка?

Без ничего? — шепот получился еле слышный. — Ага, — кивнуло ульрики, опуская ресницы, и крикнуло громко — Курт, отпускай! И они ухнули в пропасть. Марцель заорал от избытка чувств. Слишком много их было, и своих, и чужих, и восторг от полета ульрики, и колотящееся сердце под ладонью, и кинжально-острый удар в спину, зависть Шелтона и его же беспокойство, и кипящий адреналин в крови, и…

И… Тарзанка только пошла назад, а Марцель уже задыхался. Кажется, они успели качнуться пару раз туда-сюда, прежде чем у него окончательно потемнело в глазах. — Я же говорил, идиот! — Сам такой! — прохрепел Марсель в ответ, с трудом принимая вертикальное положение. Момент, когда Шелтон остановил петлю, вытащил горе напарника и уложил на землю, совершенно выветрился из головы.

— Что случилось? — Ты упал в обморок. Узрики стояла, опершись на веревочную петлю и сумрачно глядела на Марцеля из-под козырька бейсболки. — Курт тебя поймал, ну и меня заодно. Он очень сильный, — протянула она с таким обожанием в голосе, что Марцель даже немного приревновал.

Видимо, на тебя навалилось слишком много разных впечатлений одновременно. К тому же, тут уже высоко, — прохладно дополнил Шелтон скупой раскосульрики, голосом выделяя слово «разный», с явным намеком на телепатию. — Уверен, что сможешь идти дальше. — У тебя давно не было подобных приступов, а это похоже на то, что часто случалось до ИРН и до психушки.

Стратег беспокоился, и было из-за чего. — Да без проблем. Марцель поднялся на ноги и одернул куртку. Стала зябко. То ли от короткого обморока, то ли от мысли, что прежний уровень телепатических возможностей, а значит и прежние проблемы может вернуться. — Запросто, — упрямо повторил он, отряхиваясь. Мелкий мусор, налипший на одежду, раздражал до кислого привкуса во рту. — Что мы, зря сюда шли, что ли?

Ну, смотри, — Ульрике покачнулась, встав на мыски. Веревка при натяжении слабо-слабо скрипела, но сейчас этот тихий звук царапал слух, как шуршание крошащегося пенопласта или скрежет ногтей по школьной доске. — Нам часов пять надо топать. А вон с того момента — она неопределённо повела рукой вдоль горного хребта — придётся идти без остановки, потому что тропинка одна. Свернуть с неё из рельефа нельзя, некуда, а удобных площадок для передышки нет.

— Да справлюсь я! — спылил Марцель. — Мне чего, на голове постоять, чтоб поверили? Всё у меня в порядке. Ну, свалился в обморок — ерунда. «Да, черт, старшеклассницы пачками валятся, и ничего». «Ты не старшеклассница, не суетись», — ровно произнес Шелтон, почему-то глядя не на спутников, а на небо, на запад, на линию горизонта.

«Хорошо, пойдем дальше, но сначала выпьем еще по чашке чая. Да, кстати, Ульрике, я правильно понимаю, что домой мы вернемся около одиннадцати вечера?» — Примерно так, — согласилась она и выскользнула из петли, а затем, присев на корточке, принялась скатывать одеяло, попутно отряхивая его от мелких веточек и сухой земли. — Но с горы вообще легче идти, так что можем и в десять уже добраться до города.

Главное дойти до этого самого места, где мы сейчас, пока не стемнеет. Тут падать не больно и невысоко. А вон там, — она кивнула в сторону хребта, — прямо у тропинки начинается обрыв. «Эй, мальчики, да не делайте такие лица!» Ульрике рассмеялась и вжикнула молнией. Краешек синего одеяла так и остался торчать из рюкзака. Зато там пейзажи обалденные, ну и подъем не слишком крутой, хотя и длинный.

Как-нибудь доковыляем. На деле это оказалось труднее, чем на словах. Через некоторое время подъем действительно стал более пологим. Ульрике уверенно сворачивала на развилках, то направо, то налево окажется без всякой системы. Склон сбоку от тропинки постепенно превращался в обрыв. Исчезала с обочин вездесущая ежевика, а запах кедров уже почти не чувствовался. Приелся, принюхался, но слабое щекотание в легких напоминало о том, что он есть.

Через два с половиной часа у Марцеля начали побаливать ноги. Признаваться в этом было стыдно. Ведь слабая женщина, ульрикия, шла себе и шла, мурлыкая песенку под нос, да и Шелтон не показывал видимых признаков усталости, а у него в рюкзаке было самое тяжелое, термос, двухлитровая бутылка питьевой воды, еда, сменная обувь, оба пистолета, складной нож и ноутбук.

Напарнику стратег спихнул только теплые свитера, шоколадку и навязанную Гером Вальцем сигнальную ракету. «Мы сдохнем раньше, чем дойдем», — мрачно посулил Марцель после краткого вынужденного привала, когда в кроссовку ему случайно попал камешек. Вдобавок ко всем неприятностям сигарет осталось полпачки и приходилось экономить. «И Даниэлла Ройтер сама прошла по этому адскому маршруту? Верится с трудом».

Говорят, она не раз бывала в горах и подготовку имела соответствующую. Пожала плечами ульрики, не оборачиваясь, и повела рукой. «И вообще, хватит о мёртвых в таком месте говорить. Лучше смотрите, какой пейзаж. Вы в своём университете такое видели?» «Нет», — коротко ответил за двоих Шилтон и оглянулся через плечо. Замер. — Хм… Интересно… Что… Марцель затушила камень-недокуренную сигарету.

Тон напарник обудил паршивые предчувствия. — Дорога очень хорошо просматривается, — тихо ответил Шелтон. Ульрики по инерции сделала несколько шагов, но потом тоже остановилась и прислушалась. — Оглянись сам. До самого поворота видно. Потом она ныряет под кроны метров на триста, а потом обрати внимание, виден довольно большой отрезок, который находится на расстоянии полутора километров от нас.

Ульрики, поправьте меня, если я ошибаюсь. Но ведь если кому-то понадобилось бы проследить за нами, он не смог бы миновать этот отрезок незаметно. Ульрики приставила колбу ладонь козырьком и пригляделась. Ну, да. Это уже после последней развилки, и другого способа добраться сюда нет. Но вообще, видимость сильно зависит от погоды. Сейчас холодно, дует западный ветер, тумана нет.

А если он есть, то разглядеть кого-то сложнее. Но вообще тайком тут не подкрадешься, это точно. Непонятно с чего развеселилась она. Марцель оперся ладонью на шершавый склон. Солнце заливало рассеянным светом зеленый лес, красноватую ниточку тропы и пестрое полотно долины. Но почему-то представлялся ясно, как наяву густой туман, — серой пеной скопившейся в ложбинах гор, нахмуренное сумрачное небо и запах близящегося дождя.

А еще кукольно-четкая женская фигурка в красном плаще с широким капюшоном, упорно вредущая по тропе. Туман расходится, и на тропе полутора километрами ниже мелькает оранжевый дождевик. Пальцы сжались сами собой, и под ногти набилась сухая земля. — Шелтон, — охрипшим голосом спросил Марцель, — ты думаешь, что Даниэлла Ройтер могла видеть своего убийцу? — Вполне, — кивнул стратег, все так же глядя на тропу, извивающуюся по склону.

Наверняка она оборачивалась. Женщины, которые ходят в одиночку, часто ведут себя тревожно, вздрагивают от любых звуков, воображают себе преследователей. Небезосновательно вынужден признать. И даже если Даниэла не раз бывала в горах, наверняка она держалась очень осторожно.

— Ульрике, сколько раз вы оборачивались, чтобы посмотреть на тропу? — неожиданно спросил он. Девчонка хмуро сдвинула кепку на самый лоб. — Не считала. — Двадцать четыре раза за два с половиной часа. При этом шванг обернулся всего трижды, если не считать случаи, когда он оступался или падал. Это так, в качестве иллюстрации.

Неприятно улыбнулся стратег. Разум его просчитывал варианты поведения Даниэлы так быстро, что Марцель даже не успевал все осознавать. — Ульрике, а если бы мы заметили преследователя и захотели избежать с ним встречи, то куда бы мы могли пройти? — она задумалась ненадолго. — Тут никуда, — признала через полминуты. — Дальше у могилы Манон можно кое-куда свернуть.

Там несколько вариантов. «Ну, есть еще и рисковый вариант — прямо тут сползти с обрыва», — хмыкнула она скептически и спихнула камешек вниз. Он покатился по склону. Обыденный и негромкий шорох показался странно зловещим. «Но я бы не стала этого делать. На обочине тоже особо не спрячешься, негде. Кусты растут ниже, а тут кедра и голая земля». Значит, если бы Даниэла Ройтер увидела преследователя, она была бы вынуждена продолжить путь до могилы Манон, а уже там искать, где спрятаться, — подвел итог Шелтон.

Интересно. Что именно интересно, уточнять он не стал.

Следующие два с половиной часа пути дались легче. Возможно, оттого, что бесстыжий Шелтон отобрал у напарника сигареты и цинично пообещал вернуть их на привале. После этого Мартель перестал уныло тащиться по тропе, как раненый Спаниель, и даже начал временами обгонять ульрики. Местные красоты утомили уже настолько, что вызывали теперь только раздражение. Разлапистые кедры, изломы гор, рыжеватое солнце, лезущее то в правый, то в левый глаз.

Мартель угрюмо сдувал с Албани послушные прятки белесых волос и щурился. Подъем кончился внезапно. Просто вдруг оказалось, что горы темнеют где-то внизу, а тропа идет почти ровно, даже немного на спуск. Трава и кусты совсем исчезли со склонов. Осталась одна голая сероватая земля. Реже попадались и кедры. Зато рядом с камнями то и дело проглядывали маленькие звездчатые цветы, белые и нежно-голубые.

«Они растут только здесь», — сказала Ульрике, заметив, куда смотрит Марцель. Их нет ни у подножия наших гор, ни на других хребтах Саксонской зоны. Есть легенда, что цветы проросли из костей Манон. Похоже на правду. На ее могиле их действительно больше всего. Это… Ульврике запнулось, и голос у нее стал надтреснутым, как у старухи.

Это очень необычное место.

Еще сто метров, и скала по левую руку сошла на нет, а тропа вывела на плоский уступ. С востока он был ограничен протяженным каменным зубцом, с юга обрывался в пропасть. Внизу горы зеленели бархатными изломами, в какую сторону ни посмотри. Сам уступ был практически голым, между камней торчали редкие чахлые пучки травы, кое-где развалистый кустарник с колючими и угловатыми прутиками.

У поворота, где тропинка окончательно терялась на сухой и твердой земле, упрямо топорчился молодой кедровый побег, а у восточного зубца выступа раскинуло корявые ветви, древние, как будто посидевшие от времени дерево с пыльноватой хвоей. — Тот самый кедр над могилой Манон? — тихо спросил Шелтон, нарушая молчание. Ульрики переступила с ноги на ногу до побелевших костяшек, вцепляясь в лямки рюкзака.

Ага.

Вы идите, я вас немного позже догоню. Болезненно улыбнулась она, усаживаясь прямо на землю. — Холодно тут. — Может, из-за того, что вершина? — предположил Шелтон, и, не дождавшись ответа, подтолкнул напарника в спину. — Идём, хоть посмотрим, что это за местная достопримечательность такая. Мартель опомнился только шагов через двадцать. — Эм, Шелтон, она плачет.

Ульрике? — Да, я заметил. Шелтон скосил взгляд на девчонку. — Поэтому мы и отошли. — А ты не знаешь, почему она… — Нет, — отрезал Мартель. — Слушай, если ты не заметил, я последние часов пять стараюсь вообще отключить телепатию. Неконтролируемые провалы в глубокую прослушку никому не нужны. Забыл, что сам говорил? — Я помню, но сейчас прислушайся.

Вдруг Ульрике скрывает что-то важное. Она вполне могла быть знакома с Даниэллой Ройтер. — Думаешь? Марцель запнулся ногой за камень и чертыхнулся. Да, слишком много она знает о ее привычках, это свидетельствует либо о личном знакомстве, либо о глубоком интересе к смерти девушки. Марцель виновата оглянулся на Ульрике и сдался. Нервы и так были словно оголены после вынужденной пятичасовой глухоты.

Телепатия — это ни зрение, ни слух. Нельзя заслонить ее плотной повязкой на глаза или заткнуть берушами. Если зажиматься, то рано или поздно сработает принцип сжатой пружины, либо сломается, либо сорвется. Ульрике смотрела на горизонт изломанной линии гор, темно-фиолетовая туча неторопливо наползала на прозрачно-голубое небо. Глубоко вздохнув, Мартель закрыл глаза и сосредоточился.

Ее руки, сильные, с суховатыми пальцами и сильно выпирающими косточками на запястьях. Ее руки всегда теплые, даже зимой, даже в лесу, когда… Да, она увязывает хворост гибким прутом прямо на снегу. Ее руки пахнут мхом и полынью. Ее руки никогда больше не заплетут твои косы.

Марцель отключился от прослушки так резко, что голова закружилась. Она вспоминает мать, погибшую, кажется, не своей смертью. Он облизнул пересохшие губы. Это как-то связано с легендой о Манон. С одной стороны, у Лерике тяжело здесь быть, а с другой «Ой, она стремится сюда. Как-то все очень сложно», — пожаловался он Шелтону. Стратег только пожал плечами.

«Человеческая психика вообще непростая штука. Значит, у Ульрики семейные причины. Любопытно, но для дела Даниэлы Ройтер бесполезна. Издали могила Манон казалась сплошь усыпанной снегом. И только с расстояния метров в десять становилось понятно, что это всего лишь цветы. Те самые, белые, мелкие, звездчатые, которые робко проклёвывались вдоль тропы. Здесь они росли густо, как мох.

Ползучие стебли цеплялись за выступы кедровой коры и увивали ствол почти до высоты человеческого роста. — Жёсткие! — непонятно для кого констатировал Марцель, присев на корточке и тронув стебелёк пальцем. — На проволоку похоже. — Хочешь цветок в петлицу, а, Шелтон? — Я в свитере, тут петлиц нет, — хмыкнул стратег. — Как тебе это место? — Я что-то не вижу, куда здесь можно спрятаться или свернуть.

Тропа одна, ответвлений нет. — Сейчас у Ульрики спросим, — решил Марсель и с некоторым трудом поднялся на ноги, опираясь на дерево. Кора под ладонью была шершавой и теплой. Минут через десять он обернулся к Ульрике и замер. Туча, еще минуты две назад маячившая где-то над Кедровой долиной, надвинулась, закрывая пол неба. — Слушай, мне что-то не нравится вон та черная громадина.

Как по твоим расчетам, мы не промокнем? В мыслях Шилтон намелькнуло растерянные удивления. — Не должны. Ветер с востока, а туча на западе. Но она приближается. — Это ты меня спрашиваешь? — Сам с собой говорю, за неимением равного по интеллекту собеседника. Нахмурился Шилтон и сунул руки в карманы. Черно-фиолетовая туча как в насмешку сверкнула из далека молнией.

Так, идем к ульрике. Личная трагедия, конечно, причина уважительная, но что-то мне не хочется оказаться на вершине горы во время грозы. Высоковольтные электрические разряды, знаешь ли, плохо влияют на здоровье. До ульрики они дойти не успели. Та сама поднялась и пошла навстречу. Глаза у нее были покрасневшие, но ясные и совершенно сухие. «Гроза!», ткнула ульрике пальцем в горизонт, «минут через пятнадцать будет тут. Простите, мальчики, это я виновата».

Она шмыгнула носом и сжала губы. — Я тоже хорош, только сейчас заметил тучи, — мягко вклинился Шелтон. — Важнее другое, здесь есть где укрыться. На тропе вроде бы ничего не попадалось, но вы говорили, что есть какое-то ответвление. Ули реки просияло. — Есть, и кое-кто из местных про него знает. Точнее, есть два ответвления. Спуск прямо за кедром, он достаточно крутой, проход вон там за скалой.

Проход выводит на что-то вроде естественного карниза, который идет вокруг горы против часовой стрелки. Чуть пониже он выводит на параллельную тропу, а затем на основную дорогу. А еще есть спуск. Там где-то 300 метров, что-то вроде лестницы, а в конце пещера, если успеем до нее добежать, прежде чем начнется гроза. В общем, мы должны это сделать.

Лестница крутая, скользкая, навернуться проще простого. — О, замечательно! — Мартель хрустнул пальцами от нетерпения. — Черт! Я боялся, что нас смоет. Шелтон, отдай сигареты, я покурю и будем спускаться. — Потом, — коротко ответил стратег. — Времени нет. Ульрики, у вас глаза бегают. Вы знаете что-то неприятное о пещере, но не хотите говорить?

Да ничего такого. Она покачнулась на пятках, слепо уставившись на темное грозовое небо.

Просто эта пещера — тупик. Там небольшая долина, кедры, ели с соснами, но другого выхода из нее, кроме как через могилу Манон, нет.

Это не столь важно. Показывайте дорогу Ульрике. — Нет выхода, нет выхода. Если убийца шел за Даниэлой Ройтер здесь, то куда он ее загнал, на параллельную тропу или в тупиковую пещеру. От мыслей Шелтона веяла сырым холодом. Чтобы добраться до лестницы, пришлось перелезть через хаотическое скопление валунов, гладких от времени и ветра, скользких от влаги.

Марцель, несмотря на снисходительную помощь Шелтона, порядочно рассадил ладони и коленки, прежде чем перебрался на другую сторону. А Ульрике как издевалась над ними обоими. Скакала бодрой козочкой с камня на камень, почти не глядя под ноги, но легко удерживая равновесие. Туча наползала все ближе. Подул, наконец, западный ветер, сильный, сырой, вымывающий из легких въедливый смолисто-пряный запах кедров.

Не успеем, — резюмировал Шелтон, посмотрев сперва на тучу, а затем на извилистый спуск. И оказался почти прав. Последние тридцать метров до пещеры бежать пришлось уже под проливным дождем. Гром Шандарахл кажется прямо над головой. Синеватые молнии вспыхивали в такт ударом сердца «тум-тум-тум-тум-тум». Марцель жмурился, чертыхался, слепо цеплялся за руку улерики и поскальзывался на мокрой хвойной перине, устилающей землю.

Ежевичные лозы цеплялись за ноги, как лапы голодных чудовищ и тянули, тянули куда-то в темноту, под сырые скалы. Когда дождь перестал молотить по плечам и голове, Марцель даже не сразу это осознал. — Мы где? — спросил он и чихнул. Получилось гулко и смешно. Вокруг царил полумрак. — В пещере, вероятно. Назад к архетипам называется, — хмыкнул стратег.

Ульрики. Здесь случайно змеи не водятся? — Ну, не должны. С подозрительной неуверенностью протянула она. Марцелю невыносимо захотелось очутиться где угодно, только подальше отсюда. «Всё! Или мне отдают сигареты, или я кого-нибудь убиваю!» Шелтон в темноте вжикнул молнией и плюхнул на протянутую ладонь напарника смятую пачку. «Держи. Кстати, если не ошибаюсь, спички были у тебя в кармане джинсов? Я бы на твоем месте не слишком надеялся на то, что коробок останется сухим».

Марцель пошарил в карманах и взвыл. После многочисленных приземлений на задницу и бега под проливным дождем, спички закономерно превратились в мусор. Мокрый-мокрый мусор. — Я самый несчастный человек в этом мире! — Ты — идиот! — А у меня зажигалка есть. — Ульрике, я тебя люблю! Иди сюда!

Ох, вашу ж мать! Я уже не прошу, не при мне, но хотя бы не на мне!

Ой, Курт, извини. Это твоя коленка или Марцеля?

Мать! Зажигалка! В процессе судорожного прикуривания надломленной сигаретой выяснилось, что жизнь не так уж плоха. На рюкзаке улерике сидеть мягче, чем на шелтоне, а у стенки пещеры свалены в кучу ветки. — Это что, гнездо монстра? — блаженно затянувшись, Марсель черкнул зажигалкой. Неровный огонек давал слишком мало света. Стены и свод пещеры казались черными, будто закопченными.

Неряшливая куча веток отбрасывала дрожащие тени. — Скорее, дрова, приготовленные для незадачливых путников вроде нас. Шелтон, сунув руки в карманы, ткнул лохапку Хорреста мыском ботинка. — Ульрике, вы ведь хотели развести костер еще на привале. — Что ж, приступайте. И чем скорее, тем лучше. Стратег брезгливо оттянул свитер от плеча и попытался отжать мокрый насквозь кашемир. — Шванг, хватит баловаться зажигалкой, она все равно не дает нормального света.

У тебя в рюкзаке фонарь. Серьезно? Искренне удивился телепат, вывернулся из лямок и расстегнул рюкзак. В один из свитеров действительно оказалось завернуто что-то твердое. Гляди-ка, вот он, и даже работает. Автомобильного фонаря на 24 светодиода вполне хватило чтобы осмотреть пещеру. Она оказалась не такой уж маленькой. Узкий и высокий вход расщелена с изломанным верхним краем, а внутри комната размером с хороший гостиничный номер.

К дальнему концу пещера снова сужалась, вытягивалась, свод опускался ниже. Это дракон какой-то, подвел итог осмотру Марцель. Вон зубы торчат, ага, а вон там хвост, а мы, получается, посередине между зубами и хвостом, в желудке. Ну и дракону положено быть огнедышащим, так что костер будет тут очень в тему.

К тому же я замерз, промок, хочу курить и вообще все люди сволочи. Твоя логика неподражаема. — Спасибо, Шелтон, в твоей горячей любви ко мне я не сомневался. — Ульрике, так что с костром? Пихнув в руки напарнику фонарь, Мартель подошел к девушке и присел рядом с ней на корточке. — Или дрова слишком сырые? — Сырые, — хмыкнула она, — но костер я вам обеспечу.

Подождите, только отсортировать надо. Ульрекия с тоской оглянулась на вход в пещеру, словно занавешенной сплошным потоком дождя.

Эх, что-то мне подсказывает, что эта гроза надолго. А уже четыре часа вечера, между прочим.

Не будем о плохом, — попросил Шелтон и повёл фонариком, разглядывая свод. — Сейчас, главное, более-менее согреться, иначе мы все простудимся. Кроме внушительной кучки сыроватого хвороста в пещере обнаружились три гладких, относительно сухих брёвнышка. Осмотрев их, Ульрики вынесла вердикт, «Кажется, на этом сидели, но нам пойдёт на костёр, если придётся здесь ночевать».

«Ночевать?» — в ужасе протянул Марцель. Шилсон, перебирающий содержимое своего рюкзака в поисках вещей, полезных для текущей ситуации, только плечами пожал. «Я тоже об этом подумал. Гроза постепенно переходит в проливной дождь. Если он затянется ещё часа на два, что весьма вероятно, то уже наступит вечер. Сперва подниматься по мокрой скале около трехсот метров, потом идти по скользкой тропе вдоль обрыва несколько часов, при том, что постепенно будет становиться все темнее и темнее.

Неразумно, Шванг. Похоже, нам придется ночевать здесь и надеяться, что Вальц не вызовет поисковый отряд. — Они только на третий день выезжают. Со вздохом Мартель присел на бревнышко, достал новую сигарету, пригляделся к оставшимся в пачке восьми и с еще более горьким вздохом сунул обратно. Тут какой-то адский сквозняк, снаружи вроде не настолько холодно было, а сейчас прям как из холодильника несет.

— Это потому, что пещера уходит в самую глубину горы. — Есть! Ульрекья довольно распрямилась, вскоре запахла дымом. — Минут десять, и можно будет греться. Курт, а ты вроде говорил, что у вас запасные свитера были. Так вы бы переоделись. Я отвернусь. — Да, хочешь, смотри. Мне как-то скрывать нечего, — хмыкнул Марцель и медленно задрал толстовку.

Ульрики хлопнула ресницами и захихикала. Водушевленный благожелательным приемом, Марцель, пританцовывая, избавился от толстовки, затем от мокрой футболки, но прямо аккурат во время попытки красиво расстегнуть заевшую от сырости молнию на джинсах, по затылку ему крепко прилетела любовно скрученным в жгут запасным свитером. — Спасибо, Шелтон! Вы так добры, сэр! — Заканчивай с клоунадой, — ласковым голосом посоветовал стратег и, положив фонарь на пол, сам принялся снимать свитер.

Луч света был предусмотрительно направлен в сторону, так что стратег оставался в загадочной полутене. — Кстати, Ульрике, а у вас есть во что переодеться?

Нет, но у меня куртка непромокаемая. «Ну, а штаны?».

Ульрики похлопала по бедрам и грустно вздохнула. «Потерплю пока. Все равно придется идти за ветками для спального места, когда дождь поутихнет». «Ветки для спального места?» осторожно переспросил стратег, расправляя на себе сухой свитер. «Что вы имеете в виду, Ульрики?» «Ты что, никогда в лесу не спал?» искренне удивилась она. «Ну, на земле еще куда не шло, особенно летом, когда тепло.

Но на голых камнях… Не, я бы не рискнула. Но вы не волнуйтесь, мальчики, здесь ёлок полно. Я наломаю лапника и настелю постель. Втроём тесновато будет, но ничего, переживём. У меня и одеяло флисовое есть, толстенькое. Марцель начал потихоньку сомневаться, кто тут предусмотрительный расчётливый стратег. — У меня два одеяла со специальным термослоем.

Ваше флисовое мы подстелим для мягкости, а моими накроем С облегчением выдохнул Шелтон, перехватывая инициативу в благоустройстве лагеря. Быть ведомым ему, очевидно, не нравилось. Так что не замерзнем. Что же касается веток, то пойдем вместе, Ульрики. Вдвоем набрать нужное количество материала получится быстрее. Я бы предложил взять с собой Ишванка, но он, увы, в таких вопросах абсолютно бесполезен.

Может, хватит самоутверждаться за мой счет? «Эта пафосная фраза звучит по-особенному проникновенно, когда ты произносишь ее без штанов». Мартель чертыхнулся, натянул свитер до самых коленок и, скрестив руки на груди, уставился на разгорающийся костер. В Кедровой долине неумолчно шелестел холодный августовский ливень. Промокший, голодный и выбивающийся из рабочего графика Шелтон был совершенно невыносим.

Через полтора часа стало ясно, что оправдываются самые худшие опасения. Дождь, конечно, слегка поутих, но прекращаться на совсем и не думал. У входа в пещеру образовалась большая лужа, пересечь которой в безопасности промочить ноги можно было только в милитаристских ботинках Ульрике. Она вообще оказалась самой предусмотрительной из всех троих и наиболее подготовленной к походу, на зависть Шелтону и к искреннему восхищению Марцеля.

Из трех небольших бревнышек и кучи сыроватого хвороста Ульрике умудрилась соорудить долгоиграющий костер со смешным названием то ли «Надо», то ли «Нодия». Тепла от него было не так, чтобы уж слишком много, но его хватало и на просушку мокрых вещей, и даже на кипячение воды в металлической крышке от термоса. Глядя на огонь, Марцель кутался в одной из одеял с загадочным, но очень действенным термослоем, меланхолично жевал предпоследний сэндвич и думал, что жизнь не так уж плоха.

Ровно до тех пор, пока Шелтон в очередной раз, посмотрев на часы, не спросил «Видимо, ночевать все же придется здесь. Жаль. Я до последнего надеялся, что погода улучшится. Ульрике, что вы говорили насчет лежанок из лапника? Ульрике, до того растерянно ковырявшейся прутом в углях, вскинула голову. — Ой, я покажу.

Тут рядом елки растут, вроде пушистые, так что много веток не понадобится. Нож возьми на всякий случай, но вообще удобнее руками ломать. — Я так думаю. — добавила она и вскочила на ноги, стряхивая одеяло на пол, подхватила куртку и перекинула ее через локоть. «Дождь не кончился, так что ты лучше надень влажный свитер, чтобы этот не испортить. Или, слушай, иди-ка ты вообще без свитера, потом лучше вытришься.

За пятнадцать минут замерзнуть не успеешь». «Одежду я ценю все же немного меньше, чем себя», — хмыкнул Шилтон и с брезгливым выражением ощупал подсыхающие на бревне кроссовки. «Но мокнуть действительно не хочется, так что будем работать быстро». Хоть он и морщился, но во влажную одежду всё же влез. Ну и славно. Ульрике застегнула куртку и надвинула бейсболку на самый лоб. «А Марцель пока за костром последит, ага? Ага!»

На автомате согласился телепат. На периферии сознание замаячило гнусненькое ощущение, как бывает, когда на спуске бегом промахнулся мимо ступеньки и ещё не упал, но изменить уже ничего не можешь. «Так, стоп! Я тут один буду сидеть?» Неприятное ощущение расползалось по организму. Холодом обняло желудок, сдавило горло, тронуло сердце щекоткой.

А если те огненные девушки опять появятся?

Ну да, — подтвердила Ольвике. — А что такого? Тут ни волков, ни медведей теперь не водится, да и вообще зверек к костру обычно не выходит. Ну и люди вряд ли станут спускаться сюда в такую погоду. Мы мигом. Одна нога здесь, другая там. Курт, пошли. Ноги. Она вцепилась в руку стратега, сильно вдавливая ногти в кожу даже сквозь кашемировый свитер, и потянула к выходу. На какое-то мгновение Шелтон оказался полностью дезориентирован.

Резкое вторжение в личное пространство, боль, настойчивость. Он сделал на автомате пару шагов и, только наступив в лужу, опомнился. — Подождите, я тут вспомнил, что у Шванка недавно было плохо с сердцем. Шелтон слегка запинался, дыхание у него сбилось. Медленно, очень медленно он отстранился от Ульрики, едва ли не по одному, отцепляя её пальцы от локтя, и только потом немного расслабился.

И я полагаю, что действительно не стоит оставлять его одного.

Но стоит тащить в лес за ветками, скептически поинтересовалась.

Ульрики. В мыслях её вспыхнул яркий образ. Потрёпанный лис, с осторожностью кружащий вокруг взведённого капкана. У лиса были серые человечьи глаза. — И как он с таким слабым сердцем на тарзанке катался? — Чего-то вы темните, мальчики, — подозрительно сощурилась она. — Но дело ваше. Воркуйте тут, а я и сама справлюсь. Она отвернулась, а Мартель обожгла такой едкой и горячей обидой, что дыхание перехватило.

— Шелтон, иди. Ульрик и права, не такой я больной. Он чувствовал, что губы кривит неискренняя улыбка, но ничего поделать не мог. Разочаровывать ульрики было стыдно до судорог, даже мерзко. К тому же после того случая не было этих, как их, рецидивов. Валите уже отсюда за своими ветками. — Действительно, не было.

Эхом откликнулся Шилтон, машинально поглаживаясь царапанный локоть. — Мы вернемся быстро. А если тебе что-то привидится, то можно просто не смотреть. Потрепанный лис храбро наступил в центр капкана. «Щёлк!», Марцель выдохнул, «Ага!», и закутался в одеяло. Момент, когда Шелтон с Уллирикой вышли из пещеры, совершенно не отложился в памяти. «Значит, просто не смотреть…», и Марцель закрыл глаза.

Это всегда служило спусковым крючком для телепатии. Стоило приглушить одно из чувств, как другое тут же пыталось занять освободившееся место. Обычный слух улавливал потрескивание углей в костре, тихий свист сквозняка в туннеле, уходящем вглубь горы, шорох дождя снаружи и хруст мелких веток под ногами у Шелтона и Ульрики, отходящих дальше и дальше. Слух телепатический жадно тянулся к их разумам, и Марцель ощущал то, что ощущать никак не мог.

Холодные капли воды, стекающие по лицу, по шее, забирающиеся под вырез свитера, чекочущие спину, как невидимые пальцы, мокрые пряди волос, липнущие к щекам, тяжесть ненавистных армейских ботинок, куртка, сползающая с плеч. Причем слышать все это получалось так просто, естественно, что даже становилось немного страшно. А вдруг и там, в городе, эта странная обостренная чуткость останется? Мысль пугала.

Ведь одно дело — сливаться мысленно с двумя приятными, пожалуй, даже близкими людьми, и совсем другое — остаться обнаженным перед толпой, без возможности отделить свою личность от прочих. — Не хочу, — Марцель шептал и не узнавал свой голос, — не хочу возвращаться обратно к хаосу, не хочу в психушку. Шелтонс» улерики действительно не задержались надолго, и четверти часа не прошло, как они вернулись, нагруженные целым ворохом пышных еловых веток.

Правда, при разборе этого богатства вскоре выяснилось, что даже на две лежанки лапника не хватит, пол слишком холодный и неровный. — Я ночью встаю часто, так что сплю с краю, — сразу предупредила Ульрике, наскоро расстелив на еловом ложе флисовый плед. — А вы между собой решайте, как хотите.

Улучив момент, когда Ульрике занялась изготовлением подушки из своего рюкзака и подсохшую костра куртки, Шелтон наклонился к напарнику и шепнул. — Ты спишь рядом с ней? — Вроде ты против совращения малолетних, — не удержался от шпильки Марцель. — Я против того, чтобы эти теоретические малолетние внезапно хватали меня за разные части тела и царапали. Локоть — это еще куда ни шло.

А что-нибудь понежнее… Шелтон выдержал зловещую паузу, и глаза у него сверкнули в полумраке, ловя отблеск костра. — У тебя же явная склонность к мазохизму, так что переживешь. — Ну, спасибо. — Не шипи. И так холодный и скользкий, на гадюку похож. — И да, кстати, Шванг, на голове у тебя полный бедлам, и что-то мне подсказывает, что если ты не приведёшь себя в порядок сейчас, то утром нас, Ульрике, будет ожидать весьма забавный концерт с воплями и плясками.

Марцель чертыхнулся и полез за расчёской. Тем временем, художественно развесив мокрые брюки и носки и сушиться у костра на двух палках, Шелтон забрался под одеяло. Ульрике давно уже лежала с края настила и, кажется, спала, поэтому телепату пришлось бронясь лезть через голову напарника. Еловые иголочки покалывали даже сквозь толстый флиз, жесткий рюкзак никак не мог заменить подушку.

Впрочем, к хреновым условиям для ночлега Марселю было не привыкать. Спал же я когда-то на картонных коробках в подворотне. — Доброй ночи всем! И пусть нас не съест медведь во сне! — Медведи здесь не водятся, Шванг. Тебе уже говорили об этом. — Ну, пусть нас не съест кто-нибудь, водится же здесь кто-нибудь, кто-нибудь хищный, кто-нибудь хищный и голодный.

— Да уймись уже, придурок! Марцель ухмыльнулся и мстительно запустил руки Шелтону по цвитер. — Прибью! От прикосновения ледяных пальцев к животу стратег резко шарахнулся, врезался лбом в стену пещеры и едва не взвыл. — Убьешь при свидетелях? — еле слышно выдохнул Марцель напарнику в ухо, который пытался без лишнего шума отцепить от себя чужие руки.

«Шванг, ты нарываешься! Мне не нужен напарник, который… Мальчики, ну хватит уже!» Сонно пожаловалась Ульрике и перевернулась на другой бок, прижимаясь грудью к спине Марцеля. «Спите! Оба!» И она потянулась вдоль согнутой руки Телепата, накрывая горячей ладонью и его пальцы, и пальцы Шелтона. От прикосновения стратег будто окаменел разум.

Ульрике, я бы вас попросил… — Заткнись, Курт, я устала. И, как ни странно, Шелтон действительно заткнулся. Постепенно рука у него расслабилась, утих и шторм, бушевавший в океане разума. Марцель, ежесекундно ожидавший новых жутких угроз от напарника, весь издергался, вслушиваясь в его мысли. Но они оставались, как всегда, нечитаемыми.

Слишком сложно, слишком много, и стратегия грядущего разговор с Блау шла параллельно с сортировкой фрагментов разрозненных сведений о Даниеле Ройтер, а биржевые графики паутиной опутывали карточный домик рассуждений о возможном укромном убежище Нуаштайна. И чем глубже Марцель нырял, вслушиваясь в напарника, тем навязчивее ему мерещилось, что вот эта злость, вторжение в личное пространство, угрозы и жесткие ответы на любые попытки втянуть стратега в идиотские шутки все это наносное, ненастоящее, наигранное.

Элемент дрессировки. Непривычно ироническая мысль всплыла в сознании Шелтона и растворилась. Ее можно было бы даже принять за иллюзию или часть сна, тем более что стратег действительно уже засыпал. Это Марцель, накрутивший себя за день, никак не мог успокоиться и расслабиться, несмотря на оглушительную усталость. Он лежал и тупо пялился в камень стены поверх Шелтонова плеча, но не мог сосредоточиться толком ни на своих мыслях, ни на чужих.

А потом, когда Шелтон уже.

Совершенно точно заснул, Ульрике вдруг прошептало «Марцель, а ты все-таки любишь ежевику или нет?».

От неожиданности телепат ответил честно «Люблю, но зрелую, в смысле сладкую». — Тогда обернись, только тихо, не разбуди его. Марцель осторожно повернул голову, а Ольвике в то же время приподнялась, нависла над ним, опираясь на локоть. — И где ежевика? Телепат ничего не мог поделать с собой, губы сами в улыбке разъезжались.

— Ты дурак, — очень серьезно спросила Ольвике, — сам же понимаешь, что это предлог такой. — Провокаторша! Марцель тихонько, стараясь не разбудить напарника, приподнялся навстречу ей. Дыхание смешивалось. — Тебе сколько лет? Скажи, очисти мою совесть. — Не скажу, — улыбнулась Ульрике, но Марцель это уже не увидел, ощутил.

Щекой, краешком губ, языком. — Достаточно. И тебе на самом деле ведь без разницы? Дыхание сбилось. Рядом Шелтон спал и во сне прижимал к своему животу ладони Марцеля и Ульрики, со всей своей природной жадностью, уверенностью в неоспоримом праве старшего, сильного и с какой-то болезненно-нежной заботливостью. И от этого сердце почему-то начинало колотиться как бешеное.

— Похоже на секс втроем. Марцель улыбнулся, и уже Ульрики впитала его улыбку — щекой, краешком губ, языком. У дурацких, неловких поцелуев был кисло-сладкий привкус недозрелой ежевики. — А это затягивает… — сбивчивым шепотом констатировал Марцвель через четверть часа.

— Плечо, шея, снова плечо… Кожа теплая, влажноватая, футболку с широким вырезом можно просто сдвинуть вправо или влево… Вот черт, я с ума сойду, и у меня затекла.

Рука. «А ты как?».

Хочу, — буркнуло Ульрике куда-то за ухо, — а придётся спать. — Почему? — Марсель даже не понял сначала, но шевельнул ногой и тут же задел Шелтона. Тот пошевелился во сне, но, к счастью, не очнулся.

А-а-а, да, проблема.

Угу, — грустно вздохнула Ульрике и потерлась лбом о его плечо.

Завтра утром всё будет по-другому. — Уже не до всякого такого.

С чего ты взяла? Костер выстрелил угольком. Марцель вздрогнул, въехал коленкой Шелтон в бедро и с перепуга создал такую реалистичную иллюзию внушения сна, что сам в нее поверил. — Ладно, вечер не к черту, зато Шелтон нас не спалил. — С чего? Я просто знаю, — сказала Ульрике и зевнула. Ее тоже задело внушением хоть и самым краешком.

Спи. Она мягко опустилась на еловую лежанку и чуть ползла вниз, упираясь лбом в лопатки Марцеля. Ее тепло ощущалось даже сквозь свитер.

И прости, пожалуйста.

За что? Ульрике не ответила. Мысли у нее сонно поплыли. Марцель осторожно улегся и тоже попытался хотя бы задремать. Получалось не слишком хорошо. Ульрике снилось что-то хреновое. Она иногда напрягалась, каменела, потом вдруг Воздух всхлипывало или втягивало воздух со свистом через плотно стиснутые зубы. Костер потрескивал, капала вода снаружи, то ли с деревьев, то ли дождь накрапывал, и пахло дымом и сыростью.

Из глубины пещеры доносились жутковатые звуки, слабое царапание, стук, временами Марсель услышались даже шаги. Он плотно-плотно закрыл глаза и прижал лоб к плечу Шелтона и постарался перелить у лирики немного холодного спокойствия Стратега. После напряжённого, полного эмоциональных потрясений и физических нагрузок дня телепатия выматывала посильнее бега с препятствиями, но зато Ульрике стало потихоньку успокаиваться.

Кажется, Марцель так и заснул, не разрываясь цепки с ней и с напарником. Или, как подсказывал здравый смысл, скорее потерял сознание от переутомления. Около трёх по полуночи, и это Марцель знал совершенно точно, ему приснился сон. Просон, впрочем, он тоже сразу догадался.

Костра никакого не было, зато вокруг лежанки в беспорядке стояли прямо на каменном полу глубокие медные чаши, в которых пылал огонь. Впрочем, кое-что было настоящим, например, шелтон, до боли стискивающие его пальцы, или ульрики, тихо сопящие в спину. Мартель вывернул шею, вглядываясь в узкий проем пещеры, уводящей вглубь горы. Там, в нереально тёмной арке, стояла обнажённая женщина.

Кожа у неё была, как гречишный мёд, а на лицо свешивались перепутанные чёрные волосы. Словно почувствовав взгляд Марцеля, женщина улыбнулась и медленно повела рукой, указывая на пещеру за своей спиной. Один раз, другой, как непонятливому ребёнку. — Да дошло до меня, дошло! — ворчливо отозвался Марцель, сползая обратно на лежанку.

«Утром прогуляюсь». Марцель проснулся. Сильно пахло дымом и немного поджаренным хлебом. Невидимое солнце так ярко сияло, что его настырный свет протискивался даже через ломаную щель прохода в пещеру. Придавливала двойная тяжесть одеял, ласкала щеку мягкость свитера, кашемирово-нежного, пахнущего любимым горьковатым парфюмом Шелтона. «А-а-а, проснулся наконец-то.

Курт, ты был прав. «Не позже девяти, не раньше восьми», — восхищенно протянула уль реки откуда-то справа из слепой зоны. Стратег выркнул. «Я просто слишком хорошо его знаю. Ну, может, хватит меня обсуждать, а?» Марцель, проморгавшись, уселся на примявшейся за ночь щейловой лежанке и с хрустом потянулся. «Подумаешь, проспал. Спокойный сон полезен для психики».

Все, кроме него, уже давно встали и привели себя в порядок. Шелтон задумчиво хрустел под жаристым хлебцем, наблюдая, как Ульрике возится с костерком. Обугленные остатки бревнышек были сдвинуты вглубь пещеры. — У меня в рюкзаке, оказывается, бутерброды завалялись, аж четыре штуки. Но если ты не поторопишься, то и оставшийся один уплывет, — серьезно пообещала Ульрике, не оборачиваясь. — А вы уже три между собой потелили, что ли?

Обиженно вскинулся Марцель, но тут его взгляд упал на чёрный зёв пещеры, уходящей в глубину горы. «А… А у меня ночью было видение…» Шилтон брезгливо сковырнул с хлебца приставший уголёк и поинтересовался. «О чём?» «Видение? Это круто!» вздохнуло Ульрике. Мартель хмыкнул. «Знаете, за что я вас обожаю? Вы не называете меня психом, даже когда я говорю всякое странное!» «Странное?» Ульрике, наконец, соизволила обернуться, хмурая и удивлённая.

— По-твоему, видеть вещи и сны, засыпая в пещере равнёхонько под могилой Манон, это странно? — Ну, ты даёшь, Марцель, это самая нормальная вещь в мире. — Могила прямо над нами? По спине у Марцеля пробежал холодок. — Мне снилась женщина. Она указывала пальцем туда.

Телепат кивнул в сторону узкого конца пещеры. Очень настойчиво показывала. Несколько раз. — Как думаете? Он замялся. Шелтон за предложение послушаться женщину из сна мог и за трещину отвесить. «Я не настаиваю, конечно. В общем, короче, можно мне прогуляться туда? Ну, вглубь пещеры?» «Нет». Шелтон в подобных вопросах был ужасно предсказуем.

«Вместе пойдем». А вот Ульрике вносила элемент хаоса. «Ты не шутишь?» Марцель переполз по лежанке, встал, босиком прошлёпал по пещере и посмотрел у лирики в глаза. Ни тени на смешке, ни во взгляде, ни в мыслях. «Думаешь, там может что-то быть?» «Я тоже думаю, что там может что-то быть», Шилтон разглядывал обгрызенный по краям кусочек хлеба так, как будто хотел прочитать на нём код защитной системы Центрального банка Европейского конгломерата.

«И именно поэтому вам идти не стоит». — Да что там может быть такого? — спылил Марцель. — Змеи? Я кроссовки надену. И вообще, от укуса гадюки не умирают. Сразу. Шванг. Я сказал нет. — Да почему? — Да потому, что вот такая корка, как здесь, могла образоваться только при температуре от тысячи ста градусов и выше, — тряфкнул стратег.

Эта пещера буквально обгорела до кости, до камня. Я полночи ломал голову, пытаясь понять, что могло запечь вот это всё до состояния гладко-эмалевой корки. Здесь преобладают поливошпатовые породы, температура плавления у них ниже, чем у глины кварца, но тем не менее. Вулканическая активность тут в горах нулевая, и я думать не хочу, какая хрень случилась в этой пещере, причём не пару тысяч лет назад, а недавно, так, что на оплавленной и застывшей поверхности не успели появиться царапины, трещины и сколы.

— Шелтон! — Марцель ошалело захлопал глазами. Внутренний стратег был абсолютно спокоен. Орал он для ульрики, чтобы перетянуть её на свою сторону. Не обаянием, так хоть скандалом. Разница между внешним и внутренним ошарашивала. — Ты чего?

Под ноги посмотри, придурок! Это было уже тише, зато от души. Марсель опустил взгляд. Камень под ногами не был идеально гладкий, в выпуклости, плавные углы, впадин и щели. Босые ступни кололи веточки, грязь и сухие сосновые иголки. Но, если присмотреться, сам пол скорее напоминал неровную поверхность валуна за несколько лет, обкатанного морем. — Ты думаешь, это…

— Нет, не думаю. Шелтон прикрыл глаза и вслепую кинул недогрызенный кусочек хлеба в костер. Неприятно запахло горелым. «Я думаю, что вообще не стоило оставаться в этой пещере на ночь. И если уж ничего с нами пока еще не случилось, вдвойне глупо задерживаться здесь дольше необходимого и лисоваться глубже в туннеле». Марцель инстинктивно потянулся к напарнику, и как на стену налетел.

Шелтон определенно до чего-то додумался, но результаты своих размышлений тщательно скрывал. Телепату вяз в верхних, самых быстрых и хаотичных мысленных потоках, о более глубоких и говорить было нечего. Плотные, обжигающе-холодные, царапающие, как вода, перемешанная сколотым льдом. В деле Штайн, астротек тоже что-то прятал, но это было иначе. Марцель вслушивался, вслушивался и никак не мог понять, о чем думает напарник, он злится или боится.

А потом Ульрики поднялась, легкая и светлая, и в три шага пересекла расстояние, отделяющее ее от стратега. — Курт! — окликнула она, присела перед ним на корточки и положила узкую ладонь ему на шею. — Я обещаю, что сейчас с Марцелем ничего не случится. — Ты что-то знаешь?

Да. — Но не скажешь? — Нет. И ты, Курт, уже догадался Почему? Шелтон обернулся к напарнику, а затем вдруг склонился к Уллирике, едва ли не прижимаясь губами к ее уху, и что-то еле слышно прошептал. В мыслях взметнулись холодные потоки, и Марцель различил только «Тебе нужен?». Уллирике механически перебирала волосы у Шелтона на затылке.

Тонкие пальцы, коротко остриженные ногти, плавные движения.

«Нам. Обещаешь, что…».

Пальцы замерли.

«Да. Да.»

Шелтон шумно вздохнул и отстранился. Взгляд у него неприятно застыл. Тогда пойдем вместе. Конечно, стратег был упрямее всех, кого Марцель когда-либо знал, но иногда ему приходилось уступать, как правило, законам физики. То, что идти вместе не получится, стало ясно, когда стенки туннеля сошлись так близко, что даже Марцель с трудом мог проскочить между ними. Ульрике, скинув куртку, еще могла кое-как протиснуться, но не Шелтон.

«Пойдёте дальше вдвоём?» Мартель нервно перебросил фонарик из правой руки в левую и сглотнул. Ага. Туннель шёл вниз под приличным наклоном. Оплавленная поверхность под ногами опасно проскальзывала. Из глубины пещеры веяло слабым ветерком, влажным, ледяным, слегка плесневым, похожим на дыхание умирающего. И от этого кожа у Мартеля становилась неприятно холодный и влажный, и его начинал бить озноб.

Солнце сюда уже не доходило, единственным источником света оставался фонарь.

А если батарейки вдруг сядут?

А если дальше проход сузится еще сильнее? В тон его мыслям поинтересовался Шелтон. Или ты поскользнешься и сломаешь ногу? Как будешь выбираться? — Не поскользнусь. — Я не понимаю, откуда такое упорство, Шванг? Сквозь одежду проступает угольная чернота, обнажаются медленно кости, цепочка с дешевым амулетом плавится, как сырная стружка в духовке, последними сгорают почему-то волосы, такие же ярко-рыжие, как пламя.

Мартель прерывисто вздохнул и крепко сжал фонарь. — И не поймешь. — Шелтон, я быстро, правда. Если задержусь, пнешь меня потом, а если сломаю себе ногу, бросишь подыхать. Договорились. Шелтон равнодушно отвернулся. Ульрики наблюдала за их диалогом молча, и глаза у нее красновато-блестели в темноте, как у птицы.

Марцель хмыкнул, подернул толстовку и гордо проследовал в сужающиеся устья пещеры. И только когда ступил за поворот, понял, что забрал единственный фонарь, и Шелтон остался в полной темноте. В полной темноте, под толщами и толщами скал. «Эй!» Марцель замер, и на него тут же налетела улья реки. Мягко, почти сразу остановившись.

«А тебе там, э-э, нормально? Одному?» Стратег ответил с задержкой, а голос у него звучал гулко. Эхо было виновато. «Разумеется. В отличие от тебя я не ребёнок, Шванг. Возвращайся скорее. И целым». Марцель стиснул зубы и осторожно, мелкими шажками двинулся по туннелю, стараясь действительно не навернуться на скользком камне. Теплые пальцы ульрики жестко впивались в локоть, словно она боялась потеряться.

Но поступь была уверенной, а в мыслях бушевало всепожирающее пламя. Жар, искры, треск камня и стон металла. Туннель постепенно становился уже. Разум, кажется, сосредоточился только на звуках и тактильных ощущениях. Свет от фонаря разливался будто бы в ином пространстве, за туманно-сумеречной пеленой. Марцель видел камень, но не мог осознать, что это камень.

Зато ладони осязали поверхность скалы. Холодная гладкость, плавные углы, водный конденсат точно испаренного больного. Каждая капля подтек, каждая выпуклость и впадинка, все смутно знакомое и понятное. Так маленький ребенок в бреду ощупывает лицо склонившейся над ним матери. Это и было, как во сне, или в невесомости, и чувство и реальности разрасталось в груди, как ядовитая плесень.

Мартель слышал свое дыхание и биение сердца, и сердце Ульрики тоже, и даже ток крови в ее венах. Он слышал тяжелое скрежетание камней, неизмеримой массой давящих на свод пещеры, слышал, как сухие кедровые корни слепо тыкаются в сухом и скудном почвенном слое, как шелестит песок, ссыпаясь от ветра в щели. Слышал, как размеренно дышит Шелтон. По вдоху натрия удара сердца пульс замедленный, ровный, уверенный.

А потом туннель вдруг резко нырнул вниз. Мартель вскрикнул, фонарь покатился куда-то в темноту, жесткая поверхность врезалась в спину, лопатки, локти, затылок. Несколько секунд слепого ужаса, и стало ясно, что падать, в общем-то, некуда.

Мы где?

В пещере. Напряженным голосом откликнулось у лирики. Звук шагов, металлическая дзен, фонарика, задевшего камень. И свет стал ярче.

Марцель, смотри, мы как будто в шатре.

А, по-моему, как в гробу. Она фыркнула. — Моя версия звучит оптимистичнее, не находишь? Марцель потряс головой и, наконец, сел, оглядываясь. Если эта часть пещеры и напоминала шатер, то завалившийся набок, испечренный мелкими и крупными складками, изгрызенный временем до дыр, в каждую из которых могла протиснуться крупная собака. Но при том, что структура скал была ломаной, поверхность даже на взгляд казалась очень гладкой. — Ульрике, здесь ведь то же самое, что было там, да? Оплавленный камень, то есть глина, то есть палевные породы…

Полево… Шпатные… Ну, черт, как это Шелтон запоминает? В общем, ты поняла?

Я тоже не знаю, как называется этот камень, и камень ли это вообще?

Призналась она и провела по скале раскрытой ладонью, собирая в горсть влагу.

Да мне и неинтересно, но оно такое же, как наверху. Тут большой наклон, нам придется постараться, чтобы выбраться.

— Да погоди ты с выбраться, — поморщился Марсель. Одна мысль о подъеме и сердитом Шелтоне вызывала приступ зубной боли. — Если мы пришли, надо сначала осмотреться. Я хочу понять, почему мне приснился тот сон. — Тогда осматривайся, — согласилась Ульрике, пихнула ему фонарь и растянулась на холодном камне, слепо глядя вверх. — А я отдохну.

Сначала Марсель бородил вдоль стен, но безрезультатно. Везде было одно и то же. Гладкий камень, кое-где стеклянные вкрапления, кое-где трещины, но опять-таки со сглаженными краями. Ни загадочных надписей, ни даже гари, хотя ладони от постоянных прикосновений к камню становились коричневыми. Просто грязь. А потом, в углу, под нависающей складкой скалы, что-то блеснуло.

Марцелью сперва показалось, что это очередное кварцевое окошко, только размером побольше, но, присев на корточке, он с удивлением обнаружил во впадинке на полу хаотичную россыпь металлических кругляшей. Один из них был побольше, сантиметра полтора в диаметре, остальные мелкие. Они как будто влипли в поверхность камня. Марцель достал нож и принялся аккуратно выцарапывать кругляши. Поддались они не сразу.

Каждой приходилось долго и упорно поддевать, скрести, выталкивать лезвием, как рычагом. Все выковырять так и не удалось, но те, что отскочили от скалы, Марцель рисовал по карманам. Затем обтер об себя грязные руки и выпрямился. Медленно, но неотвратимо наваливалось ощущение запредельной жути. — Эй, Ульрике, ты как? — Плохо, — послышала издавленная.

Увлеченный поисками, Марцель только сейчас заметил, что дыхание Ульрики сбилось и участилось.

«Я… Я несколько дней провела в маленьком ящике. Было страшно. Уже давно. Эй, эй, только не говори, что у тебя… Что-то типа клаустрофобия. Но я себя контролирую, правда».

Марцель присел рядом с ней. Посиневшие губы, дрожащие веки, тёмный ужас в груди. — Я вижу, как ты контролируешь. Пойдем. — Секундочку. Мартель встал на колени около подозрительного участка пещеры и, подсветив себе фонариком, тщательно вгляделся в оставшиеся металлические кругляши, в трещины и изломы, в странные блестящие участки, подозрительно скользкие на ощупь. — Главное запомнить, а Шелтон уже разберется, что к чему.

Давай живей. Ульрики едва стояла на ногах, и невин на девчачьих ноток в ее голосе поубавилось, сейчас он звучал хрипло, слегка постарушище. «Меня сейчас тошнит, только не на меня!» Раньше Марцеля не представлял, какой это адский труд — тащить полуобморочную девицу на полголовы выше себя по узкому туннелю, в котором и в одиночку-то едва пройдешь. Хорошо еще, что Ульрике сама передвигала ногами, пусть и с горем пополам.

Ей требовалось только опора, а уж плечо телепат был готов подставить всегда. Хребта. Через целую вечность по субъективному времени стены туннеля раздались в стороны, а Шелтон, не спрашивая ни о чем, подхватил ульрики на руки и коротко пообещал «прибью». За что именно, он не уточнил. Вчерашней непогоды и следа не было. Яркое солнце нежилось на кромке восточного хребта, небо точно сияло собственным светом, крустально-голубое, без единого пятнышка облаков.

После дождя запахи и краски стали ярче. Вчера синеватая сосновая хвоя и темно-зеленая еловая оказались пропыленными, выцветшими, как ворс затертого ковра, а сегодня цвета стали сочными, напитанными жизнью и хотелось пить и пить их глазами до бесконечности — пахло озоном, размятой травой, смолой кедров, щекочущей слегка искусственно, сырой низинной почвой, грибницей и мхом.

После визуального и альфакторного голодания в каменных туннелях, у Мартеля даже голова немного закружилась. Он немного отстал от напарника и нагнал его уже у относительно сухого взгорка, куда Шелтон усадил бледную ульрики. «Как вы себя чувствуете?» Шелтон спрашивал, не нуждаясь в ответе. Булавка в рукаве свитера уже была разомкнута и царапала чувствительное запястье, стимулируя пробуждение биокинетических способностей.

Мартель начал машинально расчесывать свою руку, хотя и понимал, что болевые ощущения фантом. «Меня тошнит». Губы Улерики стали сухими и белесыми, как после долгого недуга. «И затылок ломит, и еще ноги покалывает, как будто они онемели. Я не знаю, что…» «Дышите глубже.

Сейчас все должно пройти», — посоветовал Шилтон и незаметно вогнал булавку поглубже под кожу. «Просто дышите». По симптомам похоже на паническую атаку, но у вас ведь не беспричинный страх, да?

Причина есть, была, давно.

Шелтон осторожно положил руку Уллирики на лоб. — Закройте глаза. Мартелю было привычно до теплого, ёкающего чувства в сердце испытывать биокинетические способности напарника на себе, а вот видеть, как он лечит кого-то другого, странно и слегка нелепо. На первый взгляд Шелтон ничего и не делал, так, водил кончиками пальцев по лбу улерики, обрисовывая линию бровей, контур век, рта, больше похоже на ласку.

Но побелевшее лицо постепенно вновь расцветало красками жизни. Возвращался на скулы нежный румянец, темнели губы, дыхание выравнивалось, пусть и медленно. Это были уже несудорожные полувзхлипы-полухрипы, от которых у Марцеля кровь стыла в жилах. Когда Шелтон отстранился, Ульрики инстинктивно потянулась за ним, приподнялась, привалилась к боку, обхватила руками, прижала щекой к плечу, резко выдохнула.

И Шелтон тоже, от неожиданности и вторжения в личное пространство, а потом спросил тихо «Вам лучше?» «Ага», — Ульрики потерла щекой о его плечо и улыбнулась. «Да ты волшебник, Курт!» «Ну да, он волшебник, только злой», — встрял Марцель, подбираясь поближе.

Вид ульрики, обнимающий Шелтона со счастливой улыбкой на устах, почему-то раздражал неимоверно. «Может, наслать такое проклятие, что ни один врач не спасет. Если ты в порядке, то, может, будем собирать вещи и пойдем уже? А то Вальс всю местную полицию на уши поставит». Шелтон проследил за его взглядом и хмыкнул. — Шуанг, а ты ведь ревнуешь. — Что? — Марцель аж задохнулся от возмущения.

Чего тебя-то ревновать? Ульрике разом перестала улыбаться и уставилась на Марцеля с очень обиженным видом. — Вообще-то, дорогой друг, — серьезно произнес Шелтон, старательно глядя в сторону. — Я имел в виду Ульрике. — А-а-а, — запоздало сообразил Марцель. — А-а-а, — сделал он единственно правильный вывод. — Конечно, я ужасно ревную, Ульрике, вот просто лопаюсь от ревности.

И хорош ржать. — Идите, что ли, правда, вещи собирать, — махнула Ульрике рукой, отсмеявшись и, наконец, отлепилась от Шелтона.

А я еще тут поваляюсь. Что-то мне пока не совсем хорошо. Как вспомню ту пещеру, опять тошнит.

Это потому, что ваше физическое состояние тесно связано с эмоциональным, — объяснил Шелтон. Шеллтон поднялся на ноги и небрежно отряхнул иголки и землю с брючин. «Шванг, идем!» Прозвучало это подозрительно похоже на «шванг к ноге», но Марцель почти не обиделся. В кармане у него звенели загадочные металлические кругляши, чьё происхождение мог определить только Шеллтон. «Странные штуки, на монетки не похожи».

Задумавшись, Марцель пропустил момент, когда они вернулись в пещеру. Шеллтон сразу приступил к делу и начал заливать костёр водой из бутылки. Угли фыркали и шипели, зола взмывала душными облачками. Недоеденный бутерброд валялся на смятом флисовом одеяле в двух шагах от кострища. После свежего воздуха снаружи, гарь и пыльный запах пещеры чувствовались гораздо острее. — И как? Оно того стоило.

Что? Марсель на автомате сунулся в мысли напарника, наткнулся на глухую стену раздражения, аж зубы заныли, и пробкой выскочил обратно. Шелтон явно был не в духе. — Ну, там определенно что-то случилось, такие же оплавленные стены, как тут, может, даже сильнее, оттуда еще дырки расходятся в разные стороны, но я не полез, узко, запросто застрять можно.

Шелтон на секунду замер. — Хм, только из-за того, что можно застрять, а так бы полез? — Интересно же, — кивнул Марцель и сдул муравья с бутерброда. После исчитывания болезненных ощущений у лирики, аппетит начисто пропал, но простая логика подсказывала, что перекусить перед долгой обратной дорогой было бы разумно. «Всегда хотел спуститься в заброшенные туннели метро под Шельдорфом.

Говорят, там водятся двухметровые крысы, прикинь?» «О, да, двухметровые крысы как раз в сфере твоих интересов», — саркастично откликнулся Шелтон, вороша мокрой, остывшей углепалкой. — Значит, клаустрофобии у тебя нет, даже в зачаточной степени. — Какая клаустрофобия! — тут заржал уже Марцель, причем с полным правом.

Забыл, что ли? В Кернсберге я по трубам полтора километра прополз, а мучился только отсутствием туалетов, ну и когда пришлось за маренгой шпионить. Я тогда еле-еле поместился в сейф под столом, дышал через трубочку. «Все это прекрасно, Шванг». Не прекращая складывать одеяло и подсохшие за ночь свитера в рюкзак, Шелтон окинул напарника внимательным взглядом. «Но о поразительном бесстрашии, внушающем опасение в твоем психическом здоровье, мы поговорим позже.

Если у тебя самого нет клаустрофобии, то как ты мог не заметить ее проявление у Ульрики?» Кусок хлеба встал у Марцеля поперек горла. «В смысле, как? Ну, может, задумался. «Настолько, что пропустил даже такое яркое явление как паническая атака?», — скептически поинтересовался стратег. — Странно.

Обычно ты дергаешься, как припадочный, когда я начинаю болевую стимуляцию биокинеза, хотя к физиологическим проявлениям телепаты менее чувствительны, чем к психическим. — Твои способности вообще-то работали в пещере? — Да, — рявкнул Марцель, инстинктивно натягивая на себя флисовое одеяло. Желудок скрутило от скверного предчувствия. Происходившее в пещере вспоминалось плохо, урывками.

Вот он идет по узкому туннелю, задевая плечами стены, слушает Шелтона и Ульрике, ощупывает стену, влажность становится все больше, а потом… ну, не знаю, кажется, нет. Марцель очень медленно положил недосвернутое одеяло на пол и сел. Ноги отказывались служить, подло дрожали и подгибались.

Что такое, Шванг? — Голос Шелтона был совершенно спокойным, как океан в штиль. — Просто я тут подумал… — Марцель вспоминал ощущения, которые преследовало его в пещере, легкая дезориентация в пространстве, провалы в памяти, чувство нереальности. — Я тут подумал… Это было очень-очень похоже на то, то, что было, когда появлялись те сгорающие девушки.

Только девушку я внизу так и не увидел. Ульрики помешало. — А чёрт знает! Марсель сгорбился. При мысли о том, что один из сгорающих призраков стоял за плечом всё то время, пока телепат находился внизу, становилось зябко. — Там вообще место хреновое, странное какое-то. Я иногда начинаю думать, что мысли просто так не рассеиваются. «Закон сохранения энергии, понимаешь?

А человеческий разум — это такое море энергии!» Мартель нервно облизнул губы. Взгляд Шелтона, даже через плечо, под аккомпанемент суетливой возни с вещами, был слишком внимательным и цепким, чтобы сохранялось чувство комфорта. «И вот я думаю, куда пропадают мысли, желания и мечты после смерти? Растворяются просто так? Но ведь энергия взрыва или там тепло от костра не уходит в никуда.

Может, мысли впитываются в пространство, в землю там, в стены, если это дом, или в камни, как здесь. И моих способностей не хватает, чтобы расслышать эти остаточные мысли, но я что-то чувствую, как внизу в пещере, или тогда на мосту, когда я в первый раз увидел Увидел, произнести это оказалось сложнее, чем подумать.

Увидел Даниэлу Ройтер. То есть ты полагаешь, что эти твои «призраки» могут оказаться сгущенными мыслями? Шилтон перестал делать вид, что занимается сборами и уселся напротив, поджав под себя ноги. И даже сейчас, в грязном измятом свитере, лохматой со следами сажи на лице, он умудрялся выглядеть холеным, ухоженным, сыном цивилизации в лучшем смысле этого слова. Рассуждения о призраках и прочей мистике настолько диссонировались его образом, что Марцель невольно потянулся к разуму напарника, проверить, не издевается ли он.

Не издевался. Действительно был заинтересован. Марцель поерзал на месте. — Ну, ты же понимаешь, ничего точно сказать нельзя. Я с такими штуками, как здесь, раньше не сталкивался, даже когда у меня способности еще не были частично заблокированы, Хотя я тогда так странно мир воспринимал.

Очень мало чего тогда казалось удивительным. Так что я мог и натолкнуться на нечто подобное, но просто не обратить внимания. Если хочешь, на досуге повспоминаю. Ты же не заставишь меня, нет? Не стоит. Вот в умении чувствовать границы Шелтону отказать было нельзя. Я потом поищу информацию по своим каналам.

Лучше скажи, не было ли еще чего-нибудь необычного в той пещере, кроме блокирования телепатии? Все оплавлено. С облегчением перешел он к более приземленным материям. Даже мысленно возвращаться в те времена, когда между своей личностью и чужими не получалось провести грань, было жутко и тошнотворно. Даже сильнее, чем наверху. Ну, на первый взгляд. Плюс в полу были какие-то странные штуки.

Я их еле выковырял. Некоторые вообще намертво влипли. Марцель торопливо зашарил по карманам в поисках железных кругляшей из пещеры. «Я тебе потом воспоминания скину, ладно? Может, увидишь то, что я пропустил. И вот на эти штучки глянь. Лапу давай». Шелтон подставил ладонь, и Марцель аккуратно пересыпал ему железки. Они были теплые, нагрелись от тела и немного влажные.

«Интересно…», — стратег повертел один из кругляшей, попробовал его на изгиб, даже лизнул. «Очень интересно… Это монеты?» «Нет…», — Шелсон перевернул кругляш и осторожно дотронулся ногтем до бугарка в центре. «Это пуговицы… Думаю, что с джинсовой одежды… Крупные с брюк, мелкие с куртки… Обычно для изготовления пуговиц используется никель, черный никель, медь, бронза, намного реже алюминий или латунь.

У всех этих металлов кроме никеля температура плавления около 1000 градусов по Цельсию или ниже. И вот эти пуговицы шванг сделаны как раз из никеля. На крупной можно разглядеть остатки логотипа. Шелтон мягко провел указательным пальцем по плоской стороне пуговицы. Я бы предположил, что это переплетающиеся буквы «Р» и «С».

Возможно, логотип «Риал Стил». У тебя как-то были джинсы этой фирмы, кстати говоря. Потом еще раз взгляну на фотографии Даниэлы Ройтера и проверю. Но если я правильно помню, она тоже отдавала предпочтение «РС». К сожалению, пуговицы слегка оплавлены, и я могу ошибаться. Но что-то мне подсказывает, что в той пещере погибло именно Даниэлла Ройтер.

«А теперь покажи мне воспоминания, Шванг». И Марцель показал. Пока он справлялся с головной болью после сеанса слива воспоминаний, Шелтон обрабатывал полученную информацию и вслух озвучивал выводы. Те металлические кляксы, скорее всего монетки по десять и пятнадцать центов, они из легкосплавного медного сплава. Кольца, намертво влипшие в камень, монеты в два креда.

Ободок у них мельхиоровый, в центре кольца латунь. Она, похоже, полностью расплавилась, ободок же виден достаточно четко. Из этого следует вывод, монета была подвержена нагреву в температурном диапазоне выше 900, но ниже 1100 градусов. Учитывая состояние медных монет и оплавление палевошпатных пород, я бы предположил температуру в 1050 градусов.

Причем у стен пещеры температура была на 100 градусов выше. — А теперь вопрос, Шванг, что могло вызвать такую температуру? И почему сама пещера нагрелась сильнее, чем-то, что было в ней? — Ты правда спрашиваешь или вслух рассуждаешь? — Спрашиваю. Скупо улыбнулся Шелтон. Марцель растерялся. — Эм, ну, может, кто-то нагревал стенки пещеры, потому что не мог видеть жертву и поджечь сразу ее? В смысле, может, у него был какой-нибудь переносной аппарат, который не пролезал в туннель.

— Объемный, но достаточно легкий, чтобы тащить его по горам весь день, — скептически продолжил стратег. — Нет, Шванг, техника здесь ни при чем, тут замешано нечто принципиально иное. Шилтон прерывисто вздохнул, машинально натягивая рукава до кончиков пальцев, и у Марцеля по спине пробежали мурашки.

Почему-то казалось, что близко, слишком близко стоит что-то невыносимо жуткое. Настолько, что разум отказывается осознать присутствие этого чего-то. Шелтон будто облекал это в слова, а оно ликовало.

Кто-нибудь, уберите от меня мое воображение.

Мартель не мог пошевелиться.

А что тогда?

Полагаю, что мы имеем дело с пирокинетиком, — тихо произнес Шелтон и подобрал с полоуголек, потухший, черный, оставляющий на коже грязные следы. Мне уже приходила в голову такая мысль, когда ты показал мне возгорание самого первого призрака. Конечно, пока никто не описывал случаи столкновения с пирокинезом, даже доктор Леоне. Однако и сочетание биокинеза со стратегией у одного носителя он не встречал до знакомства со мной.

Так что, возможно, все. Раньше я склонялся к версии, что тебе кто-то внушает кошмары Шванг, но эта пещера, он медленно провел угольком по гладкому полу, жирная черная черта, как линия таблицы над итого и пуговицы. Я бы предположил, Шванг, что некто или нечто имеет способность увеличивать кинетическую энергию молекул объекта и провоцировать самовозгорание.

Я не многое могу сказать о пирокинетике или его способностях, «Не хватает информации, но кое-какие выводы у меня есть». Шелтон посмотрел из-под лобья, одновременно будто бы и на напарника, и мимо него. Первое. Наш пиротехник может поджигать лишь те предметы, которые находятся в зоне его видимости.

Второе. Он — местный житель, хорошо знающий тропы, либо телепат, способный выследить жертву по мысленному шуму. Третье. Каждый постулат один штрих угольком, одна вертикальная черточка поджирной линии и того. Он находится в неплохой физической форме. Четвертое. Он обладает атлетическим телосложением, рост ненамного меньше моего или, возможно, даже больше, ширина плечи и грудной клетки больше.

Пятое. С вероятностью 90% убийца-пирокинетик мужчина. Шестое. Процесс воспламенения объекта идет в несколько стадий. На первой, назовем ее условно «цепка», пирокинетик настраивается на объект. Температура при этом повышается не сильно, повышение зависит от теплопроводности объекта.

На второй, активной стадии, идет лавинообразное накопление энергии. При достижении критического порога, объект загорается. После этого происходит спад. Седьмое. Уголек стесался до крошки и Шелтон царапнул ногтем по камню. Вибрирующее ощущение отдалось в костях до самого плеча. Итак, седьмое.

Способности к пирокинезу не безграничны. Температурный порог примерно 1050 градусов, длительность пирокинетического воздействия небольшая. Восьмое. Скорее всего, над огнем, то есть над прямым следствием своих действий, пиротехник власти не имеет и может пострадать сам. Посмотри, в нашем случае оплавлена не только та пещера, где спряталась Даниэла, но и вообще весь отрезок пути вплоть до выхода.

Почти наверняка пирокинетику пришлось спасаться бегством из-за потери контроля над способностями. И, наконец, девятое. После прекращения пирокинетического воздействия, объект остывает на порядке быстрее, чем в естественных условиях шванг. — А это-то почему? — не выдержал Марцель. — Очень просто, иначе бы ты так легко эти пуговицы не отковырял.

Шилтон кисло улыбнулся. — А так, выходит, что камень остыл достаточно быстро, чтобы пуговицы не успели вплавиться в него. Я даже могу предположить, что произошло в этой пещере Шванг. Стратег растерянно потер пальцами щеку, и на коже остался темный угольный след. Где-то на полпути к могиле Манон, Даниэла поняла, что за ней следят. Более того, даже издалека она опознала в преследователе не только знакомого, но и своего будущего убийцу — значит, догадывалась о его способностях еще до похода в горы.

Но сворачивать с тропы было некуда, и Даниэле пришлось подниматься выше и выше. Она знала о существовании пещеры под могилой Манон и решила спрятаться там, преследователь был осведомлен на возможных убежищах не хуже, либо просто чуял свою жертву. Так или иначе, он загнал ее сперва в пещеру, затем еще глубже в туннели и в ту комнату, которую Ульрике обозвала «шатром», но сам протиснуться за ней не смог.

И тогда он начал нагревать камни, метр за метром, пока жар не достиг того помещения, где пряталось Даниэла, а потом способности пирокинетика вышли из-под контроля и ему пришлось спасаться бегством. К сожалению, тогда от Фройляйн-Ройтер уже остались только пуговицы и пара металлических клякс.

Теперь мне нужно узнать только одно, Шванг. Взгляд у Шелтона стал отвратительно холодным, и Мартель с трудом подавил желание отвернуться. От всей этой истории его уже выворачивало. «Я не хочу думать, я не хочу думать, что чувствует человек, когда на него постепенно наползает жар в тысячу градусов, метр за метром, ближе и ближе.

Я не хочу знать, каково это — заживо гореть глубоко в пещере под чьей-то могилой. Я не хочу…» Во рту Марцеля было солоно, а губа соднила. — И что же это? Шелтон оглянулся на светлый проем пещеры. Где-то там, невыносимо далеко, снаружи в трех шагах пели птицы, а на синеватых иголках сосны дрожали капельки вчерашнего дождя, и Ульрике, распластавшись на влажной земле, смотрела в небо широко распахнутыми глазами.

Я должен узнать, ответ на какой вопрос хотела получить Даниэла Ройтер на могиле Манон, и, кажется, догадываюсь, с чего нам надо начать. Сейчас мы возвращаемся домой, Шванг, а ты по дороге подумай, под каким соусом преподнесешь офицеру Герхарду Штернбергу предложение поужинать вместе в пивнушке на площади.

Мечтательная улыбка напарника Марцелю очень не понравилась. Так Шелтон улыбался только тогда, когда предвкушал веселье за его счет. К счастью, большое издевательство над маленьким телепатом не состоялось. А все потому, что вальцы ударились в панику. Марцель подозревал, что если бы задержался с ночевкой в горах только он сам с напарником, то старики бы внимания не обратили на их отсутствие.

Но пропало еще и ульрики. Около восьми утра Вальцам позвонила фрау Кауфер и поинтересовалась, не у них ли её девочка. Гретта сразу же поднялась на второй этаж проверить постояльцев. И, естественно, не обнаружила ни ульрики, ни молодого профессора с помощником. Вот тогда-то она и встревожилась не на шутку. История исчезновения Даниэлы Ройтер до сих пор была на слуху.

А грозу над горами ночью видели все. На то, чтобы поставить на уши службу спасателя и полицию, Вальцам и фрау Кауфер хватило сорока минут. В итоге около трёх пополудни к предгорьям выступила целая делегация из четырёх десятков человек — полиция в лице Герхарда Штернберга, шесть распасателей с поисковыми собаками, егерь, приходящийся Вальцам дальним родственником и некоторое количество добровольцев.

Увидев издалека эту большую и дружную команду во главе с фрау Кауфер, отчаянно прижимающий к себе полупридушенную рыжую кошку, Ульрике побледнело, а мысли у нее наполнились чувством вины. Шелтон же, напротив, повеселел и даже соизволил наклониться к напарнику, чтоб шепнуть «Не упусти шанс, придурок!».

Пока Шелтон профессионально развешивал лапшу по ушам участников спасательной операции, а Ульрике с виноватым видом гладил рыжую кошатину, слушая бурчание Бригитты Кауфер, Марцель, как будто невзначай, откочевал к Герхарду Штернбергу, который маялся бездельем чуть вдалеке от компании. Демонстративно похлопал себя по карманам, растерянно взъерошил и без того пребывающие в полнейшем беспорядке светлые волосы, нервно протер цветные стеклышки очков, и, лишь убедившись, что Герхардт спектакль заметил и проникся сочувствием, шагнул к нему и, беспомощно

моргнув, шепнул «Офицер, а у вас спичек нет, ну или зажигалки? Если я сейчас не закурю, то сдохну». Получилось неожиданно проникновенно. Мартель аж сам себя пожалел. Герхард сморгнул и отмер. — А, да, конечно, я сам не курю, но раз мы собрались в горы… — Врёшь, куришь, но думаешь, что бросил и только балуешься, потому что мать недовольна.

Тьфу, ещё и маменькин сыночек. — Ух, спасибо огромное, я твой, то есть ваш должник. Забирая металлическую зажигалку, Мартель основательно пожал бледную кисть Герхарда и настроился на контакт. Недостротек, кажется, почувствовал легкое вмешательство в свой разум, но не смог понять, что это такое, и Марцель поспешил отвлечь его, заваливая потоком малоинформативной,

но высокоэмоциональной речи. — А вообще, к тебе можно на «ты»? Я этого официоза с профессором Шелтоном наелся, тошнит уже. Прикинь, мы застряли там с ночевкой, гроза, молнии, — Чем костер разжигать, черт знает, на чем спать тоже. А этот… — Шванг, будьте любезны, передайте мне термос, бе! — смешно протянул Марцель, с удовольствием затянулся и посмотрел на Герхарда, слегка прищурившись.

— Ну что, деточка, внимательно слушал? Искренне сочувствовал? Умница! Теперь ты на меня настроен. Попробуй-ка, откажи. — Э-э, обращайтесь как вам угодно. «Тебе!» Марцель попробовал осторожно надавить в перерывах между затяжками, и Герхард поддался неожиданно легко.

«Хорошо, как тебе угодно. Объяснишь, как вашу несвятую троицу раздило застрять на ночь в горах?» Герхард одновременно слушал объяснения Шелтона и пытался вытянуть из Марцеля другую версию произошедшего, чтобы сравнить, и поэтому телепат ограничился туманным «Да — Да так, в грозу попали. А чего все так переволновались? Обычно поиски на третий день начинают.

Да и профессор Шилсон предупреждал, что мы можем подзадержаться. — Не на целую же ночь, — механически возразил Герхард, и потоки его разума всколыхнулись, потревоженные тенью неприятного воспоминания. Марцель едва не задохнулся от накатившей горечи и с запозданием осознал, что это чужое чувство. — Опять Даниэла? — У них с Герхардом была какая-то связь? — Ну, вроде волков с медведями здесь нет, тропы нахоженные, демонстративно пожал плечами мартель.

— Так чего бояться? — Или это из-за погибшей девушки? — Нам с профессором вроде что-то рассказывала фрау Кауфер. Ну, и фрау Гретта упоминала. Гретта Вальц. На долю секунды все эмоции Герхарда перекрыло негодование. — Чёртовы старые сплетницы. Но, внешне, он оставался также спокоен, капельку растерян и намеренно дружелюбен.

Да, у нас были неприятные случаи в горах, поэтому мы сочли нужным перестраховаться. К сожалению, дядя сегодня не здоровится — опять погряз в своем чертовом ботаническом саду — и в качестве представителя полиции отрядили меня. — Мда… — Марцель виновато потупился, по растерянности стряхивая столбик пепла себе на джинсы. Что-то даже стыдно из-за того, что мы всех на уши поставили.

— Слушай, а что, если я тебя в качестве извинения угощу пивом, например? — Хм, только пивнушку ты выбираешь, а то я пока не разобрался, куда здесь лучше ходить. Что здесь есть симпатичного? — Ведьмин котел за монастырем — хорошее местечко. Машинально отозвался Герхард и про себя ругнулся. Ответ прозвучал как согласие.

А-а-а, ну вот и договорились. Мгновенно отреагировал Марцель и крепко пожал ему руку. — Сегодня вечером, ну, к восьми поближе, в этом самом котле. За мой счет. Возразить ничего бедняга Герхарт не успел. Он, похоже, еще и не осознал-то толком во что вляпался. Шелтон же, убедившись, что рыбка наживку заглотила, быстро свернул сеанс массового охмурения, сослался на усталость и целеустремленно зашагал к огням Хаффельберга.

Марцель рванул за ним, едва успев распрощаться со странно беспокойной ульрики. «Как прошло?» Больше для проформы поинтересовался стратег. Марцель с хрустом потянулся. Несмотря на многочасовой спуск и тяжелый рюкзак за спиной, идти было очень легко. На границе восприятия звенели мысленные голоса прохожих. Хаотические детские и старческие мысли, мелодраматические образы в голове домохозяйки, бездумно яркие эмоции в мужской компании, медитирующей на местечковый футбольный матч по кабельному.

Приятно было плавать в этой мешанине, выхватывая кусок то оттуда, то оттуда. Вот до чего доводит изоляция, — подумал он почти ностальгически, а вслух ответил, — все прошло прекрасно. В восемь вечера у нас рандеву с прекрасным пивом, если Герхард меня не обманул.

Ты будешь пива, Шелтон? Я — да, ты — нет. — Жестоко. — А тебе забочься, придурок. — Как же, — фыркнул Марцель и обогнал напарника. — Тогда в душ я тоже первый, в качестве компенсации, — поддразнил он стратега. — А ты ходи, грязный. А я как раз собирался сделать пару звонков. Так что час у тебя есть, — отмахнулся тот, и Марцель сник.

— Вот сволочь, вечно ломаешь мне кайф от праведной мести. «Чего-чего?», — искренне и совершенно беззлобно удивился стратег. Марцель проглотил ругательство и махнул рукой. После ночевки в горах и многочасового перехода простого душа показалось мало. Телепат прикинул оставшееся до назначенной встречи время и наполнил ванну. Прохладную, во избежание недоразумений с давлением.

И весьма предсказуемо в ней задремал. Условленный час давно прошел, а беспокойный Шелтон сперва настырно барабанил в дверь, но, дождавшись недовольного бурчания в ответ, расслабился и пошел занимать хозяйскую ванну. Только напоследок пригрозил, если уснешь и захлебнешься, то искусственное дыхание тебе будет делать вальц. Марцель впечатлился. Домывал голову он в рекордные сроки и очень-очень осторожно.

На ужин в пивнушке Герхард собрался, как на свидание. Марцель, издалека заприметив у дверей знакомую пижонскую рубашку в зелёно-голубую клетку, не удержался от смешка. — Глянь, Шелтон, вот он, твой полицейский. Спорим, он ещё и надушился. — Использовать одеколон, к твоему сведению, не девиация. Цивилизованный поступок цивилизованного человека, — сдержанно ответил стратег и тайком принюхался к вороту своей водолазки.

Марцель сцедил ухмылку в кулак. — А вот носить вечером тёмные очки — безусловно странность. — Думаешь, уел? — оскорбился Телепат за любимую игрушку. — А вот ни черта. Они жёлтые. Жёлтый, светлый цвет. Сечёшь? — Думаю, что так или иначе ты в них навернёшься в темноте, и жизнерадостный цвет стёкол тебя не спасёт.

Поспорим? — коварно предложил Марцель. Стратег глянул на него сверху вниз, выдержал театральную паузу и снисходительно напомнил. — Мы уже почти на месте, придурок. Будь любезен не забывать, что я профессор, а ты мой студент. И твое азартное настроение сейчас, мягко говоря, неуместно. — Э-э, дорогой профессор, вы могли бы, хоть иногда, в качестве исключения, не макать вашего ничтожного студента, э-э, фигурально выражаясь, мордой в лужу.

«Продолжай в том же духе, Шванг», — хмыкнул Шелтон. Марцель хотел придумать в ответ что-нибудь едкое, но до Герхарда и пивнушки оставалось шагов двадцать, и пришлось попридержать коней. «Ведьмин котел» снаружи был стилизован под хижину. Соломенная крыша, грубоватые бревенчатые стены, тяжелые ставни — все искусственно состаренное, словно бы потемневшее от времени и непогоды.

На веранде располагались столики-бочки, рассчитанные на двух-трех человек. Основной же зал был оформлен вполне современно. Керамические пепельницы с логотипами известных пивоваренных компаний, ламинированные страницы тощего меню, две плазменные панели, по одной на курящую и некурящую зону, металлический блестящий бок кофейного автомата за стойкой. Всего антуража только и было, что живописные вязанки сухих трав на стенах, да тяжелые и длинные общие столы, как в старинных трактирах.

Зато посетителей хватало. Свободных мест оставалось немного. Контингент был исключительно мужским, если не считать двух солидного уже возраста разносчиц, обряженных в грязновато-серые, очевидно, ведьминские балахоны. По залу плавали запахи поджаренного мяса, кисловатого пива и почему-то кофе, хотя Марцель не заметил ни одного посетителя, который заказал бы не алкоголь.

Оценив обстановку, Шелтон непринужденно улыбнулся и обратился к Герхарду. — Может, посидим снаружи? Тут слишком шумно. И, увлекая Герхарда к выходу, добавил. — Прошу прощения, что навязался к вам со Шванком в компанию, однако все произошедшее в горах в некотором роде моя вина, значит, извиняться за ложную тревогу должен не Шванк, а я. К слову, раз уж мы так случайно встретились, вы не узнали ничего о подруге моей коллеги? Коллегу зовут Вильгельмина Хоффман, а ее подругу — Регина Фридман», — натужно улыбаясь, закончил за стратега Герхард.

— Да, я ее нашел, но сейчас она в городе не проживает. В виде исключения я могу сообщить вам адрес ее ближайших родственников. Возможно, они помогут в поисках, но я сомневаюсь. — Да-да, люди обычно не любят вмешательство в личную жизнь.

— грустно закивал Шилтон и встрепенулся. — Ох, надеюсь, вы не сочли приглашение Шванка вмешательством вашу жизнь. Честно признаться, нами двигало в тот момент желание извиниться за причиненное беспокойство. Но если вы находите утомительной нашу компанию…» Шелтон посмотрел на Герхарда особенным виноватым взглядом, как будто в ожидании удара. Марцель фыркнул в сторону и невзначай коснулся запястья напарника.

— Тебе только очков не хватает для образа печального умника. Ну кто решится обидеть такую лапочку? Шелтон и бровью не повел, хотя мысли у него сочили иронии. Кто? Непорядочный человек, Шванг, или эгоист, например, ты. Так что все эти трюки с простейшим манипулированием действуют только на эмоциональных и совестливых людей.

Значит, подонки неуязвимы? — А для подонков, Шванг, у меня другие методы. Марцель невольно сглотнул. — Зловеще звучит. Герхард же, видимо, оказался именно порядочным и совестливым человеком по классификации Шелтона и поспешил сгладить неловкий момент. — Нет-нет, что вы, я сам искал возможность выбраться куда-то в последнее время, и ваше предложение пришлось весьма кстати.

А как продвигается исследование? Шелтон оживился. — Как хорошо, что вы спросили. Знаете, материал богатейший, я даже удивляюсь, как вокруг монастыря Святой Клары еще не толкутся целые толпы исследователей. Вот, к примеру, башня колокольни была построена на два с половиной века раньше основного здания, что дает нам основание утверждать.

Разговор об исторических изысканиях наскучил Герхарда уже на седьмой минуте, но тактичность не позволила даже намекнуть на это. Шелтон развлекался, громоздя одну на другую цитаты из научной литературы. Марцель лениво следил за сознанием бедного офицера, и как только замечал, что тот теряет нить разговора, незаметно подавал напарнику сигнал. И Шелтон тут же выдавал коронное «А вы что думаете на этот счет, уважаемый?» И Герхард, судорожно напрягая мозги, вспоминал последнюю услышанную фразу и пытался пересказать ее своими словами.

Было весело, а после четвертого пива стало еще веселее. Шелтон оставался трезв, как стеклышко, но феерически разыгрывал слегка опьяневшего профессора, запинался на особо длинных наукообразных терминах, хмурил брови, смешно шевелил губами, поправлял на переносицы средним пальцем несуществующие очки.

У Герхарда два его параллельных мыслительных потока медленно завивались спиралью. А разговор тем временем незаметно, но неумолимо сворачивал на биографию Даниэлы Ройтер. Началось с мелочи. — Знаете, дорогой друг, я ведь могу называть вас другом, Герхард? — доверительно заглянул в глаза офицеру пьяный Шелтон, и тот растерянно кивнул.

— Так вот, мы нашли тут в горах у-у-у-у-у-у-удивительное место, м-м-ми-ми-мистическое. Могилу ведьмы Манон. Знаете такую? — Ее все знают, — сонно подтвердил Герхарт. — Мы туда в детстве ходили. Часто. Испытания храбрости тип того. — Ах, вот как!

Умно покивал Шелтон. Странно, что туда не ходят туристы толпами. Знаете, это место похоже на языческий алтарь. Мы, обязательно, просто обязательно должны туда вернуться, чего бы это ни стоило. В словах Стратега не было ничего особенного. Сам Мартель не обратил бы на них внимания вовсе, но для Герхарда они прозвучали щелчком взведенного курка.

Оба мыслительных потока за долю секунды стали совершенно идентичными. — одинаковое направление, образы, даже эмоциональная окраска. Марцеля дернуло как электрическим током, и он инстинктивно вцепился в руку напарнику.

Этот парень уже слышал что-то такое, только от другого человека.

Шелтон скосил глаза. — Я в курсе, это цитата из переписки между Анной и Даниэллой. — И? — нетерпеливо переспросил Марцель уже вслух и схлопотал от напарника пинок под столом. И Герхард, как видишь, тоже читал эту переписку. Два варианта. Либо он испытывал глубокие чувства к Даниэле, либо не верил в то, что ее смерть была несчастным случаем.

Если захотите вернуться туда, я мог бы составить вам компанию. — Увлекаетесь мистикой, Герхард? Шелтон глядел на собеседника, сонно улыбаясь. Белая водолазка мягко сияла в полумраке. Простой оптический эффект, отражённый свет, но в сочетании с позой и выражением лица получалась удивительно располагающая и домашняя картинка, а разум стратегов скипал ледяными волнами, и этот контраст бил Марцелю по мозгам сильнее одной единственной выпитой кружки пива.

Нет, но были случаи пропажи людей в горах. — Да-да, Даниэла Ройтер, мне говорили. «Значит, она увлекалась мистикой?» С пьяной настойчивостью поинтересовался Шелтон, и Герхард ответил, неожиданно искренне и прямо. — Увлекалась, сильнее, чем следовало бы.

Она даже вела записи, что-то типа дневника открытий. — Настоящий дух исследователя, уважаю, — серьезно констатировал стратег и сощурился. Но что-то мне подсказывает, что вы ее хобби не разделяли. — Ну, летающие тарелки и оборотни не в моем вкусе, — отшутился Герхард. Чувство вины вновь откликнулось интенсивным всплеском.

Да и традиция, понимаете, маленький городок, очень религиозный, семейные обычаи, идти на службу в полицию. Постепенно Марцель отключился от восприятия речи Герхарда, сосредоточившись на его мыслях. Там, на грани между сознанием и подсознательным, вертелось что-то очень интересное. Рихард, слежка, ревность, любопытство, вина, плотное месиво из образов и обрывков чувств.

Реальность меркла, превращаясь в условный фон. Радио в главном зале кашляя выплевывала грубоватые ретро-баллады, трясали по стенам зеленоватые оцветы, на огромной плазме гоняли мячик две одинаково упорные и неумелые футбольные команды. Стучали кружки по столам, хруст крекеров мешался со смехом, монотонными голосами, и что-то звенело стеклянно, и временами начинал вдруг хвурчать кофейный автомат, блестящая махина, хоронящаяся за стойкой.

А над всем этим парили удушливым смогом примитивные, но глубинные, замешанные на инстинктах чувства и мысли. Ощущение причастности к обществу, к силе, приятное сытость, спутник изобильных и благополучных времен, легкий азарт и предвкушение победы своих, смутная тревога, вызванная темнотой.

Герхард был другим. Чем глубже вглядывался Марцель в его полноценное, не одурманенное телепатическим воздействием сознание, тем больше убеждался, что он устроен интереснее, чем кажется на первый взгляд. Если разум Шелпена напоминал океан, сложную гармонию холодных разнонаправленных потоков, то у Герхарда он скорее походил на два параллельно бегущих ручья, но ручья более глубоких, чем может представить человек.

Поверхностные мысли читались легко, и Марцель словно листал книгу, напечатанную крупным детским шрифтом, однако глубокие слои не были оформлены словесно. Так, как будто бы Герхард не успевал додумывать каждую мысль до конца, только делал наметки и строил цепочки из обрывков. Не удержавшись, Марцель попытался заглянуть глубже. Страшно не хватало тактильного контакта, ощущения были как при никотиновом голодании во время долгого авиаперелета, когда пачка сигарет рядышком, в нагрудном кармане, но закурить совершенно невозможно.

Интуицию дразнил заманчивый привкус тайны. Сейчас Марцель был почти уверен, что у Герхарда есть тузы в рукаве, скелеты в шкафу, но никак не мог до них добраться. В висках уже начало противно покалывать от перенапряжения, и даже Шелтон что-то заметил и шепнул «Шванг, притормози, у тебя сейчас физиономия как при запоре».

Нервно хихикнув, Мартель приглушил телепатию и постарался вновь сосредоточиться на разговоре. И через три дня ее объявили без вести пропавшей. Открыли дело, но ничего так и не сдвинулось с мертвой точки. А вскоре после того, как разбился дядя Рихард, дядя Иоганн настоял на том, чтобы закрыть дело и признать Даниэлу Ройтер погибшей в результате несчастного случая.

Дослушав откровение Герхарда, Шилтон ненадолго замолчал хмуря брови, а потом виновата посмотрел на собеседника. — Герхард, простите, если мой вопрос прозвучит нетактично, но как погиб ваш дядя? — полицейский ответил не сразу. Мартелю даже показалось, что он немного протрезвел. Чувство вины в мыслях вытеснила глухая злость.

В общем-то, это не секрет, — произнес он напряженно, почему-то глядя не на Шелтона, а на Марцеля. В тот день шел сильный дождь. Дядя Рихард не справился с управлением, вылетел с Хаффельштрассе и врезался в дерево. Зарвался бензобак, и когда прибыли пожарные скорые, спасать было уже некого. Шелтон молча выслушал его, а затем подался вперед и накрыл ладонью пальцы Герхарда.

— Сочувствую вашему горю, Герхард, правда, сочувствую. Шелтон почти не лгал и уже не притворялся пьяным. — Когда кто-то отбирает часть твоей семьи, это всегда вызывает горечь и гнев. Я не знаю, каким был Рихард Вебер. — Он был самым лучшим, — перебил его Герхард и тут же виновато уставился в столешницу и отдернул руку.

— Извините. Просто у нас в семье было всего два человека, которые безоговорочно поддерживали мои планы на будущее, в том числе и решение уехать из Хаффельберга. И одним из них был дядя Рихард, хотя кое-что не одобрял и он. В том числе и отношения с Даниэллой Ройтер. Осторожно поинтересовался Шелтон, и Герхард ощетинился. — Кто вам сказал?

Гретта Вальц. Без зазрения совести солгал Шелтон. — Простите, Герхард, я действительно позволил себе лишнее. Действительно, не стоило мне поднимать такую тему. После этого Мартель ожидал чего угодно — скандала, ощутимого похолодания в отношениях. Но Герхард выдохнул длинно и неожиданно мягко ответил — Простите меня, я погорячился.

Просто, знаете, я никак не могу понять, почему они не оставят её в покое. Иногда хочется закричать «Да опомнитесь, люди! Она умерла! — Да, хватит уже! Но всё равно постоянно всплывают какие-то сплетни. Закончил он с непередаваемым отвращением, и в голосе, и в мыслях. Марселю даже показалось, что на лице осела невидимая жирная паутина.

— Сплетни всплывают, говорите? — задумчиво произнес Шелтон и поднял на Герхарда абсолютно трезвый и очень цепкий взгляд. — А может, это происходит потому, что история Даниэла Ройтер еще не закончена. — Что вы имеете в виду? — взглядом Герхарда, кажется, можно было резать сталь. — Я так рассуждаю, — растерянно откликнулся Шелтон, прикрыв глаза и улыбнулся.

— Кажется, я не совсем трезв. После этой ночевки в горах мне постоянно мерещится что-то странное, и там тоже за нами будто кто-то следил. Впрочем, не будем о плохом. «Может, закажем что-нибудь еще, как считаете, Герхард?» Что-нибудь еще затянулось почти до полуночи. До десяти часов сидели в ведьмином котле, потом шатались по окрестностям.

Марцель, уговоривший тайком от напарника две кружки пива, наслаждался блаженной тишиной в голове. Никаких собственных мыслей, только яркие пятна чужих образов, проходящие сквозь сознание, не задерживаясь. Герхард, по его же выражению, «выгуливал хмель», дышал ночной прохладой, невпопад отвечал на хаотические расспросы Шелтона и думал о чем-то своем. Небо над Хаффельбергом было как густые чернила, ни звезды, ни лунного оцвета.

Стих и ветер. Воздух словно сгустился. Иногда Марцеллю чудилось, что за ними кто-то следит из темноты, но всякий раз, когда он оглядывался, поблизости никого не было. Только один раз сверкнули таинственно из подворотни желтые кошачьи глаза. После возвращения к вальцам Шелтон безжалостно протрезвил напарника. Не с помощью биокинеза, а ледяной водой.

Сунул в ванну, как котенка, и включил душ. Марцель конвульсивно дергался, фыркал, отбивался и даже, кажется, пытался телепатически воздействовать на стратега, но быстро пришел в себя и затих. Шелтон в гневе был страшен. «Ну что, теперь ты в состоянии слушать?» Марцель потряс головой и поморщился. В висках застучали маленькие молоточки. Ток-ток-ток-ток-ток-ток-ток-ток.

Типа того. Он облизнул пересохшие губы и виновато уставился на напарника. — Прекрасно, — сухо откликнулся Шелтон. — Тогда слушай и запоминай. Завтра мы едем в Клаусталь. Дорога туда займет полтора часа на экспрессе, соответственно, подъем в шесть утра. Постарайся выспаться. Марцель взвыл.

Ты садист! Ты точно садист! — Как я тебе высплюсь за пять часов?

Как-нибудь, — равнодушно пожал плечами Шелтон, — это твое дело. — Зачем нам вообще туда ехать? — Не кричи, разбудишь Вальцев. Шелтон оглянулся на дверь ванной. В Клаустале живут родители Даниэлы Ройтер, сама она только училась и работала в Шельдорфе, но имущества у нее там не было, только съемная квартира, а настоящий дом находится именно в Клаустале, и мне нужно кое-что оттуда забрать.

— И что же это, — пробурчал Марцель, выбираясь из ванны. Сидеть в мокрой одежде становилось прохладно. — Кое-что, — издевательски безмятежно ответил Шелтон. — Причину, по которой в блоге и других электронных источниках Фройляйн-Ройтер нет ни одной даже скрытой записи о событиях в Хаффельберге. — Иди спать, Марцель. Результаты беседы с Герхардом Штернбергом обсудим завтра.

Завтра началось слишком рано. В шесть утра Марселя растормошили, вздёрнули за шкирку, отправили в ванную, а потом, не позволив даже выкурить дежурную сигарету и нормально зашнуровать кроссовки, выпихнули на улицу. Утренняя послегрозовая свежесть продрала до костей, сильнее, чем контрастный душ. Небо было прозрачно-чистым, акварельным, и мокро блестела розоватая брусчатка, и с деревьев по обочинам противно капало за шиворот.

Шелтон не зря лютовал. На поезд успели едва-едва. — Что, проснулся, наконец? Тогда держи, придурок! — позвал стратег и плюхнул на откидной столик перед Марцелем здоровенный сэндвич с ветчиной и бумажный стаканчик с кофе в коричневатых потёках. — Что-то ты сегодня не особо аккуратный, — хмыкнул телепат и, подумав, добавил. — Спасибо. Шелтон откинулся на сиденье и Паёрзов прикрыл глаза.

Глаза. Быстро меняющийся рисунок теней света, просачивающегося сквозь прикрытые жалюзи, делал его лицо похожим на маску. — У меня хронический недосып. Нельзя постоянно насиловать организм и выезжать на разного рода стимуляторах. А я последние два месяца сплю по четыре часа в день. В среднем. — Ну, спи больше. — Какой ты умный, Шванг. Как я сам до этой мысли не додумался?

Шелтон хмыкнул и, не открывая глаз, натянул повыше вор свитера, почти до самого подбородка. — Отосплюсь, когда закончим это дело. Нужно только потерпеть недели две, а потом в отпуск. Как насчет островов где-нибудь в Тихом океане, а, Шванг? Песок, солнце, волны, красивые аборигенки и никаких компьютеров. Марцель поперхнулся глотком кофе.

Э-э, ты не заболел?

Пока нет. Шелтон потянулся и, наконец, изволил посмотреть на напарника. Глаза у стратега действительно были сонные. — Ладно, в качестве разминки перед визитом к Доминику и Мартине Ройтер обсудим вчерашний разговор с Герхардом Штернбергом. — Твои впечатления, как телепата? Марцель задумчиво распотрошил бутерброд и начал по одному вытаскивать луковые колечки, складывая их на край бумажной тарелки.

Беседа с Герхардом сейчас была как в тумане, последствия двух злосчастных кружек пива, но кое-что продолжало оставаться ясным и незыблемым. — Он что-то скрывает. Более того, сознательно скрывает. Вообще он не такая пустышка, как поначалу кажется. Думаю, полезно было бы его как-нибудь прослушать поглубже, — нехотя признал Марцель. — Я это дело не люблю, но тут оно того стоит, кажется.

И у меня такое же мнение, — кивнул Шелтон. — Его нужно при случае тщательно обработать. Но это крайняя мера. Он и так что-то заподозрил. Возможно, у Герхарда есть какая-либо связь с Нуаштайном, и тогда мы рискуем провалить основное задание, если будем действовать слишком грубо. Но что касается дела Даниэлы Ройтер, то тут прямолинейность играет нам на руку. Герхард явно хочет, чтобы мы продолжили дело, начатое Рихардом Вебером.

В горле резко пересохло. Марцель залпом допил остывший кофе. — Эм, то есть ты хочешь сказать, что Герхард уже в курсе, что мы не просто профессор с придурком-студентом?

В курсе?

Вряд ли, — пожал плечами Шелтон, — но он явно мыслит в верном направлении. Кстати, вчера он упорно притворялся пьяным, сливая нам информацию. — Шелтон, у него и мысли были пьяные. В определенный период наверняка легко согласился стратег, Но только до того, как мы всерьез заговорили о Даниэле Ройтер и Рихарде Вебере. А выводы из разговора меня настораживают, скажем так.

Во-первых, совершенно очевидно, что Герхард пытался сам расследовать убийство Даниэлы Ройтер, а затем и своего дяди. Во-вторых, в процессе расследования он докопался до чего-то, что его напугало. По-настоящему. Так, что заставило отложить расследование, несмотря на острое чувство вины. — В точку! — не выдержал Марцель. — Я как раз хотел сказать. Каждый раз, когда он говорил про ту девчонку или своего дядю, его накрывало.

Только там, кроме вины, есть еще и гнев. Ну, какой-то странный. — Наверняка Герхард злится на себя, — предположил Шелтон. Так что это все логично. Но оставим пока эмоции. Если он стратег, то может вполне успешно их глушить, когда они не являются коренными и стержнеобразующими для его личности. Итак, вернёмся к выводам.

Ты как-то слишком спокойно отреагировал на известие о том, что Рихард Вебер был убит.

У меня скоро кончится запас удивления, дорогой напарник.

А он был убит? — сам подумаешь, Ванг. Часто ли взрываются бензобаки при авариях? — В боевиках? Да чёрта! — радостно воскликнул Марцель, а потом задумался. — Ну, вообще, по жизни я только раза два сам видел такие взрывы. Один раз автобус рванул, когда полетел с обрыва, другой раз внедорожник, который Рен столбом шарахнула. — Случаи, когда ты взрывчатку цеплял, мы не считаем, да?

Не считаем, — спокойно подтвердил Шелтон. Так вот, Шванг, и в автобусе, и в том внедорожнике двигатели работали на дизельном топливе. Если бак полупустой или почти пустой, то это создает благоприятные условия для взрыва. Бензобак, по статистике, взрывается гораздо реже, тем более на новых безопасных машинах вроде Химера и Ричарда Вебера. Он, видишь ли, был пижоном и толк в хороших автомобилях знал.

И вот представь себе ситуацию, Шванг. Поздний вечер, проливной дождь. Рихард, вероятно, додумывается наконец до разгадки и спешит подтвердить свои теории на практике. Он оставляет участок на брата, берет любимую машину из гаража. Да, кстати, вспомни, как говорил о своем дяде Герхарт. Солнце, наконец, поднялось на длине гор и теперь безжалостно слепило глаза.

Но опускать жалюзи и оставаться в молочно-стерильном полумраке пустого вагона не хотелось до скрежета зубовного. На ярком солнце Шелтон хоть немного расцвечивался. В волосах появлялся рыжеватый блеск, тень румянца на скулах, а на монотонно-серой радужке можно было разглядеть зернышки синего цвета. А в тусклом электрическом освещении Шелтон казался больным.

Ну, интересно, хоть на море-то ты загоришь, Белоснежка?

Герхард говорил. — Он был лучшим из нас? — Верно. — Еще называл его любопытным, — послушно припомнил Марцель, ежесть под слишком уж внимательным взглядом напарника. Иногда на Шелтона находило такое вот дрессировочное настроение, и это было даже хуже, чем обычные едкие замечания. Марцель чувствовал себя проштрафившимся учеником в начальной школе. «Или слишком тупым… А еще… Еще…»

Марцель мысленно обругал себя за хреновую память и с натугой выдал «Ну, умным кажется…» «Правильно тебе кажется», — кивнул Шелтон и ковырнул ногтём этикетку на пустом стаканчике. На белой картонной стенке вместо имени клиента, как обычно писали в кофейнях, значилось «Придурок» и стоял дурацкий смайл. Мартель почему-то отчётливо представил себе, как Шелтон подходит к стойке в вагоне ресторана и просит «Кофе для одного сонного придурка, пожалуйста».

«Да-да, двойной сахар, а на молочную пенку не забудьте посыпать шоколад. Он ненавидит сладкое, но ему полезно». «Нет-нет, мне ничего не надо». — Вы так любезны, Фройлейн, благодарю вас. На губы просилась дурацкая улыбка, и прогнать ее не было никаких сил. — А еще он один раз проговорился и сказал «почти такой же зануда, как мой кактусовод».

Ну, под кактусоводом, как, я думаю, понимается Иоганн Вебер. — Тебе видней. Марцель незаметно утянул стаканчик и принялся крутить его, разглядывая на свету коричневатые потеки и размашистые черные буквы, начертанные жирным маркером. — Разумеется. А теперь подумай, станет ли зануда, любопытный, но весьма и весьма умный, обожающий к тому же свою машину, гнать за городом на извилистой трассе с такой скоростью, чтобы от столкновения с деревом потом сдетонировал бензобак? — Ну, вряд ли.

— Я бы расценил вероятность подобного исхода как крайне низкую, — вздохнул Шилтон и украдкой посмотрел на в дальнем конце вагона. Да и потом машина выгорела подчистую, а ведь был проливной дождь. С учетом увиденного в пещере можно сделать только один вывод. Рихарда устранил тот же человек, который убил Даниэлу Ройтер.

И это очень опасный противник. Во-первых, обладающий поистине звериной интуицией. Во-вторых, он легко идет на убийство. И если с приезжей, Даниэлой, он не стал особо церемониться, то устранение Рихарда Вебера обставил как несчастный случай. И, в-третьих, самое плохое, Шванг, что я пока совершенно не представляю, как бороться с пирокинетиком.

Его способности, родственной телекинезу, как у Ирэн, она была совершенно неуправляема. Марцеля пробрала дрожь.

Значит, просто не будем попадаться ему на глаза.

Я очень надеюсь, Шванг, что нам это удастся. Но меня не оставляет мысль, что если Пирокинетик — один из родственников Герхарда? Это объяснило бы и страх, и чувство вины, и то, что Рихард Вебер расследовал смерть Даниэлы, не привлекая официальные власти и не запрашивая помощи с Центра. — Пирокинетик — стратег, — Шелтон зажмурился.

«Знаешь, Ванг, мне слегка не по себе».

«Когда ты говоришь, что тебе не по себе, мы потом оказываемся в глубокой…».

«Вот и поспи пока, наберись сил», — рассмеялся Шелтон, не дослушав. «Для погружения в глубины». Вскоре поезд нырнул в длинный туннель. Когда в окошке вновь показался свет, Шелтон уже дремал, склонив голову на плечо под немыслимым для любого небе у кинетика углом. Марцель скосил на напарника взгляд, несколько секунд понаблюдал за тем, как ровно вздымается у него грудная клетка, а потом на цыпочках прокрался к выходу.

В вагон-ресторан. С перепугу всегда неимоверно хотелось жрать. Через два часа объявили, наконец, станцию Клаусталь. Марцель к тому времени успел нахлебаться кофе по самое «не хочу» и выкурить полпачки. Про запас. Шелтон, поглядев на тащавшие табачные запасы напарника и ряд бумажных стаканчиков, только хмыкнул, «Посадишь себе сердце, лечить не стану». «Я не доживу до того времени, когда проблемы с сердцем, почками и прочими радикулитами будут актуальны», — оскалился Марсель.

— Ну, где там обитают наши ройтеры? — Если моя информация верна, на другом конце города. Идем, Шванг. Говорят, в Клаустале ходят забавные трамваи. По дороге к остановке Шелтон успел рассказать кучу любопытных подробностей про городок. Марцель не особо понимал, зачем ему знать, например, что в Клаустале располагаются два из шести крупнейших исторических музеев в Саксонской зоне, однако послушно мотал новые сведения на ус.

Во время повествования о старинном рыцарском замке, располагающемся прямо за Центральной площадью и парком, подошел трамвайчик, смешной, в красно-белую полоску, как леденец. Народу в нем было немного — пара старушек в шляпках, школьницы, несколько туристов и старичок, бездельно раскатывающий по городу дни напролет.

Марцель ради интереса прослушал всех, но ничего особенного не вытянул, разве что запомнил, что к вечеру по прогнозам ожидается гроза и сделал в памяти заметку спереть у кого-нибудь на всякий случай зонтик. Ройтеры жили на окраине, в окружении запущенных яблоневых садов. Сейчас, В августе был самый плодоносный сезон, и воздух плавился от сладких ароматов. Проходя по узкой дорожке мимо клонящихся к самой земле ветвей, Марцель не удержался и надрал целую сумку каких-то совершенно волшебных яблок — полосатых, душистых, рассыпчатых и одновременно плотных.

Он успел сгрызть парочку, прежде чем Шелтон цыкнул на него и напомнил, что сначала нужно отработать Ройтеров. «Когда мы подойдем к дому, прослушай его», — сухо приказал он. — Если ройтеры дома, будем действовать сразу жестко.

Я усыплю, ты подкорректируешь память. Но лучше бы их не было. Тогда я спокойно пройду в дом, заберу, что нужно, и мы отправимся в кафе обедать и тянуть время до отправления поезда до Хаффельберга. Все ясно? — Ясно, — вздохнул Мартель и с сожалению сунул третье уже надкушенное яблоко обратно в сумку. — Ткни тогда пальцем в нужный дом, ладно? Красную черепицу за ветками видишь? Где? А, понял. Сначала дом показался Марцелю пустым.

Ничего удивительного, ведь время было девять утра, все приличные люди в такой час уже спешат на работу. Но потом телепатический слух уловил нечто вроде неглубокого дыхания, легкое ритмическое колыхание мысленных образов. Они походили на отражение реальности, пляшущие в воздухе пылинки, прохлады и полумрак старого деревянного дома, колючий шерстяной плед под щекой, запах зреющих яблок и уходящего лета.

В эти образы не вплеталось ни единого слова, но чувствовалось, что мысленный поток принадлежит женщине уже в возрасте, очень грустной и привыкшей к своей грусти. — Кажется, фрау Ройтер дома, — неуверенно предположил Марцель. – Но она или спит, или дремлет, или чем-то похожа на ульрики. Закончил он совсем тихо.

Шелтон замедлил шаг. — То есть, похоже. — Думает образами, а не словами. Не так ярко, но все-таки… Нет, скорее всего, она просто спит, — с облегчением выдохнул Марцель, слушавшись в чужие мысли получше. — Издалека непонятно было, а сейчас всплывают обрывки всяких там фраз, ну, стандартный набор. Что-то там про одежду, еще про больные ноги, про сквозняк.

Бытовуха. — Она спит. — Хорошо, — подытожил Шелтон, — значит, обойдёмся малой кровью. Я тихо вскрою дверь, а потом усыплю нашу фрау Ройтер на часок. Надеюсь, у неё не назначен визит гостей на ближайшее время. Замок Шелтону вскрывать не пришлось. Дверь была не заперта. Посреди огромного холла, оформленного в тёплых охряных цветах, дремала пушистая белая кошка с рыжим пятном на спине.

Увидев незваных гостей, она сперва вздыбила шерсть, а потом вдруг замурлыкала и принялась стереться Марцеллю об ноги. Шелтон многозначительно вздернул брови.

Не завидуй так явно, а?

Было бы чему. Тише, Шванг, разбудишь нашу хозяйку. Где она, кстати? — Вон по той лестнице, потом сразу направо. Там, наверное, комната. Будем надеяться, что Герр Ройтер хорошо смазывает дверные петли во всём доме. Временно оставшись в одиночестве, Марцель присел на корточки и принялся теребить кошку. Она была на удивление ласковой, так и норовил ободнуть лобастой головой коленку или подставленную ладонь.

— Ты ещё маленькая, наверное, вот и ластешься, — прошептал телепат, почёсывая замахнатым рыжим ухом. Кошка довольно мурчала и временами пыталась слегка прикусить пальцы. — Скучно тебе со стариками, да? — Наверно, ни верёвочку с бантиком для тебя не сделают, ни мышку из плюша. — А поиграть хочется, да? Кошка укоризненно уставилась на него жёлтыми глазищами, фыркнула и потрустила по лестнице наверх.

Рассудив, что Шелтон уже наверняка справился со своей частью плана, Мартель тоже начал подниматься по ступенькам. Справа от лестницы действительно была комната с большими окнами. Сквозь зелёные шторы сочился рассеянный свет, как сквозь воду в старом пруду. Шелтон сидел на краю дивана, на котором дремала под полосатым коричневым пледом сухонькая женщина с темно-рыжими волосами. — Уже все?

В полголоса спросил Марцель. — Да, — кивнул стратег. — Но у меня тут небольшая нравственная дилемма. Посиди где-нибудь снаружи минут пятнадцать, а еще лучше поищи в доме что-нибудь похожее на комнату Даниэлы. У рейтеров была одна дочь, так что вряд ли они переставляли вещи после ее смерти. Обычно такие люди подолгу лелеют своё горе, глядя на этакий вот памятник погибшему ребёнку.

В общем, иди. — Ну, иду, — покорно согласился обескураженный Марцель. В голове у напарника царил хаос, сложные выкладки с медицинскими терминами наслаивались на предчувствие физической боли и чей-то голос, выговаривающий по-английски со странным акцентом — «Почему нет, если тебе это ничего не стоит? «Не будь таким жадиной, Кона!» Женщина из воспоминаний Шелтона слегка напоминала фрау Ройтер.

Марцель вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь. В память врезался зрительный образ, вереница фотографий на комоде, черно-белых и цветных, вычурных металлических рамках и деревянных, раскрашенных неловкой детской рукой улыбающиеся летучие мыши, глазастые грибы, вытянутые неровные треугольники, слегка напоминающие шляпы, а на всех фотографиях — одна и та же девочка, девушка,

молодая женщина, под руку с такой же женщиной, но только старшей, с испечуренными тонкими морщинками лицом или рядом с высоким и тощим, как жерт, мужчиной.

Ройтеры!

Образ фотографии тянулся из разума Шелтона. Глубже Марцель заглядывать не стал. Он прошел дальше по коридору, свернул за угол и у обитого жёлтым вельветом дивана обнаружил сбежавшую кошку, присел на корточке, потянулся погладить её, и его запоздало накрыло болевыми ощущениями Шелтона. Это было посерьёзнее иголки под ногтем, больше похоже на ожог. Марцель, закусив губу и стараясь отстраниться от чужого восприятия, похлопал себя по карманам и не слишком удивился, обнаружив, что спички куда-то пропали.

Перед глазами так и стояла вереница фотографий. И снова женщина на старом диване, кутающаяся в полосатый плед. Другая, не та, что спала в этом доме. Шелтон появился через четыре минуты. На правой руке у него была шелковая перчатка без пальцев. Марцель быстро отвел глаза в сторону, стараясь не думать и не замечать.

— В конце концов, чужая благотворительность не мое дело. — Ты еще не нашел комнату? Даже холоднее, чем обычно, поинтересовался стратег. Марцель мотнул головой, продолжая тискать разомлевшую кошку. — Естественно. Как я вообще мог подумать о том, чтобы положиться на тебя? — Брось ее и займись делом. Например, прослушай окрестности на предмет незваных гостей.

Мне не нужны проблемы. — Хорошо, хорошо, — вздохнул Марцель, — и вовсе незачем так рычать. Черт, да прослушиваю я, прослушиваю. Ищи то, зачем пришел, и сваливаем отсюда. — Вообще-то, мог бы уже сказать, зачем мы сюда припёрлись, а оцепляться своим биокинезом к любой женщине, которая хоть немного похожа на твою… Шелтон, совершенно нейтральным выражением лица, прицельно пнул напарника по почкам.

Твою мать… Марцель раздраженно спихнул кошку с колен. Она обиженно зыркнула на него и потрусила обратно к лестнице, но вскоре вернулась. Шелтон принялся открывать по одной двери, пока не дошёл до одной, запертой на ключ. Марцель демонстративно уселся на диван, всем своим видом показывая, что помогать не собирается. Через несколько минут замок щелкнул. Ремлющая под диваном кошка выпала на свет Божий и, потянувшись всем телом, прошмыгнула к открытой комнате.

Шелтон, пропустив зверька вперед, вошел следом. Марцель чертыхнулся и вскочил с дивана. «Может, все-таки скажешь, что мы ищем, а?» В комнате грохнул ящик, что-то задребезжало и послышался недовольный кошачий мяф. — Дневник, — ответил Шелтон с запинкой. — Тетрадь, блокнот, ежедневник, что-нибудь, и еще шванг.

Марцель, потирая отбитую поясницу, рискнул подойти ближе и заглянуть в комнату. Шелтон стоял к нему спиной и методично перерывал содержимое ящика старинного комода справа от дверного проема. — Я очень редко позволяю себе приступы такой благотворительности, как сегодня. И в следующий раз, прежде чем ляпнуть что-нибудь своим дурным языком, вспомни, пожалуйста, что я вообще-то пытался выучиться на врача, когда случилось то, что случилось.

Хорошо? Марцель втянул голову в плечи.

Хорошо. Я это… Поищу дневник. А как он может выглядеть?

Как угодно. — пожал плечами стратег. Есть небольшая вероятность, что Даниэлла взяла его с собой в горы, и он сгорел вместе с ней. Но что-то должно остаться — записи, фотографии, заметки на салфетках. И если они есть, то ройтеры сохранили их. Надо просто искать. Комната покойной Даниэллы оказалась на удивление чистой и уютной. Дышало здесь легко и спокойно.

Марцель методично перебирал вещи, пока пушистая кошка отиралась у его ног, и настырное солнце лезло в щелки между узкими планками жалюзи. Не раз он ловил себя на мысли, что это место чем-то напоминает ему то ли храм, то ли древний языческий алтарь в честь полузабытого и потому беспомощного, но все же доброго божества.

На полках застекленного шкафа и в глубоких ящиках комода странным образом соседствовала одежда, игрушки, институтские конспекты, книги в мягких обложках с загнутыми уголками страниц, глиняные фигурки, бусы из перышек и камней, расписные керамические колокольчики, связки сухих трав, пахнущих теперь только пылью, связки фотографий. Шелтон нашел в столе старенький цифровой фотоаппарат с севшими аккумуляторами и попробовал воскресить его через собственный ноут. Марцель, не отвлекаясь от поисков дневника, поинтересовался, как успехи.

«Тут встроенная карта, так что придется раскручивать корпус». Шелтон сдвинул брови. «Жаль, времени мало. Если найдешь что-то интересное, покажи мне. Даже если это что-то, не будет иметь ничего общего с дневником». Следующие полчаса прошли в тишине. Марцель успел перебрать содержимое комода и двух ящиков стола и перешел к нижним полкам. Горка интересных вещей потихоньку росла.

Сперва на покрывали узкой девичьей кровати валялся только магнит с гербом Хаффельберга, потом к нему присоединилась папка уголок с подшивкой к сирокопии газетных статей, несколько связок фотографий. В один момент ладонь кольнула что-то острое, и Мартель с удивлением выудил из стопки разноцветных футболок медную подвеску на цепочке — кошку, свернувшуюся в клубок и оттопырившую хвост. Кончик хвоста был отломан, он-то и поцарапал кожу.

Есть, — сказал вдруг негромко Шелтон, — иди сюда, ты должен это увидеть. Машинально сунув подвеску в карман, Марцель протиснулся между столом и креслом и уселся на поручне, опираясь обеими руками Шелтону на плечи. Экран ноутбука пестрел множеством картинок. Стратег умудрился таки извлечь информацию из карты в неисправном фотоаппарате. — И куда конкретно мне смотреть?

«Сейчас». Шелтон выбрал курсором невзрачный черный прямоугольник. «Это видео. Я сделаю звук погромче, а ты следи». Прямоугольник развернулся на весь экран. Потом изображение дрогнуло, и в кадре появился деревянный мост над речкой в Хаффельберге. Дело происходило, по-видимому, поздним вечером. Естественного освещения еще хватало, чтобы различать очертания предметов, но цвета уже были искажены до неузнаваемости.

Звук шел с жуткими помехами, то ли кто-то шумно дышал в самый микрофон, то ли мешался ветер. Некоторое время ничего не происходило, а потом за кадром вдруг ойкнули и, видимо, уронили фотоаппарат. В кадре мелькнули дома, потом брусчатка, потом опять дома. Незнакомый женский голос восторженно произнес «Анна, Анна, ты видишь ее? Ведь видишь? Нет».

А вот этот голос Марцель узнал.

Даня, пойдем отсюда, ну, пожалуйста.

Ты и правда ее не видишь. Слова едва можно было разобрать, но искреннее удивление чувствовалось очень хорошо. Марцель подался вперед, не обращая внимания на то, что уже практически наваливается на напарника, и тут экран снова стал черным. — Это что, все? — разочарованно протянул телепат, спрыгивая с ручки кресла. — И что это было? Я не понял. Взглядом Шелтона можно было воду морозить, в пустыне, летом.

Мы, очевидно, прослушали фрагмент разговора Даниэлы Ройтер и Анны. Здесь много подобных обрывков. Разные места в Хаффельберге, всегда вечерняя съемка, фото или видео, но диалог есть только в этом фрагменте. Мост, ты видишь ее, тебе это ничего не напоминает, а? Марцель почувствовал лёгкую тошноту и головокружение.

Она ведь не моих призраков имела в виду? — Мне кажется, ты уже знаешь ответ, — мягко произнес Шелтон. — Почти наверняка речь идёт о призраках. Похоже, Даниэла тоже их видела, а Анна нет. В горле у Марцеля пересохло. Он сглотнул и, попятившись, уселся на кровать, сминая покрывало.

Ага. И Анна ещё жива. «А Даниэла…».

«Твои выводы, как всегда, поражают логичностью и оптимизмом», — фыркнул Шелтон и отвёл взгляд от экрана компьютера. «Наши дела не так уж плохи, Шванг. По крайней мере, я нашёл подтверждение своей теории, что не может меня не радовать. А что там у тебя?» «Да хрень всякая». «Как самокритично. Давай сюда, я взгляну». Фотографии и магнит Шелтон отбросил почти сразу, а, А вот подборкой газетных статей заинтересовался.

Наскоро проглядев всю подшивку, он сунул папку в сумку, закрыл крышку ноута и коротко приказал. — Собираемся. Времени до отхода поезда уже мало, а обменять билеты можно только на вечер. Сложи фотографии туда, откуда ты их взял, поправь покрывало на кровати и идем. Да, и вот это все тоже разложи по местам. Выводы я тебе расскажу в поезде.

Как скажешь, — вздохнул Марцель. — Опять на мне вся грязная работа. Помочь распихать этот хлам обратно по ящикам руки отвалятся, да? Уборка под укоризненным взглядом белой кошки заняла семь с половиной минут. Не так уж мало. Зато теперь никто бы сходу не заметил, что помещение обыскивали. Дверь Шелтон запирать не стал, просто прикрыл. Проходя мимо комнаты, где спала фрау Ройтер, Марцель запнулся.

— Слушай, — шепотом окликнул он стратега, — а что ты с ней сделал?

- Убрал кое-что, мешающее жить долго и счастливо, лаконично ответил Шелтон. Я давно не практиковался, а тут удобный образец и прямо под рукой. Жаль, что человеческие чувства не поддаются коррекции так же легко, как и тело. — Ага. Мартеллю в голень ткнулась кошка, и он вздрогнул. В голову пришла жутковатая идея. — Иди вниз один, ладно?

Я тебя догоню. Шилтон удивлённо обернулся. — Уверен? — Я только кое-что узнаю, и всё. Стратег продолжил спускаться по лестнице, а Марцель, потрепав кошку за ухом, проскользнул в комнату и уселся на корточке рядом с диваном, где спала фрау Ройтер. Немного поколебавшись, положил ей руку на лоб и разбудил, одновременно мягко проникая в разум и тумане восприятия.

Привет! — тихо произнес он, когда женщина слепо распахнула светло-зеленые глаза. — Сколько лет твоей кошке? Губы фрау Ройтер едва шевельнулись. — Два года и одиннадцать месяцев.

А как она к тебе попала?

Просто пришла, — Марцель помедлил перед последним вопросом. — А как ее зовут? Женщина устала прикрыла веки. Ответ прозвучал только в мыслях. — Дани. Шилтон поджидал напарников у перекрестка, грея в ладони полосатое яблоко. — Что так долго? — С кошкой прощался, — пробурчал Мартель, поудобнее пристраивая сумку на плече.

После второго перехода сквозь запущенный сад она потяжелела еще на килограмм. — Ты в курсе, что ее зовут Дани, почти как Даниэлу? — Ничего удивительного, — пожал плечами Шелтон. Рейтеры очень тяжело переживали потерю любимой дочери и поэтому назвали домашнего питомца в ее честь. Но сейчас мне интереснее другое. Звонил Блау, расспрашивал о ходе расследования.

Марсель споткнулся на ровном месте. — И что ты ему сказал? — Выдал пару отбракованных версий, как всегда, и намекнул, что, по моему мнению, за Штайном охотится кто-то еще, и у этого кого-то есть информаторы из ближайшего окружения Блау. Нехорошо усмехнулся стратег. — А это-то зачем? — В своё время узнаешь, Шванг, а пока для твоего же блага лучше пребывать в неведении.

Шелтон сверился с часами и запрокинул голову, щурясь на полуденное солнце, пробивающееся сквозь желтеющую листву. — У нас есть час или около того. Вполне можем прогуляться двадцать минут и уже потом торопиться на поезд. Как насчёт кофе? — После звонков Блау нужен не кофе, а чай с ромашкой, — огрызнулся Марцель. «У меня такое чувство, что в итоге они нас все-таки грохнут».

«Обязательно попытается», — многозначительно улыбнулся Шелтон. «Мы еще посмотрим, кто кого». Это не прозвучало, но ощутимо повисло в воздухе. Всю обратную дорогу Мартель бессовестно проспал. Очнулся он только на подъездах к Хафельбергу. Шелтон сидел по обыкновению, уткнувшись в ноут и периодически принимался набивать текстовые сообщения. Заметив, что напарник проснулся, он коротко предупредил «Есть информация, что в ближайшие дни у нас могут возникнуть проблемы.

Старайся по возможности постоянно прослушивать окружающее пространство. Я попробую вытянуть подробности по своим каналам, но надежных источников у меня нет». «Проблемы?» Мартель проморгался и по привычке потянулся за очками щурясь на солнце. Очки обнаружились на коленке у Шелтона. — А какого рода проблемы?

Блау. — А-а-а. Шутить резко расхотелось. — Я удивлен, что это начинается так поздно, — заметил Шелтон, искосы глянув на напарника. — Ты ведь на самом деле не глупый человек, Шванг. Скажи, тебя не настораживает тот факт, что исчезновение Штайна скрывали почти месяц, и что потом Блау предпочел обратиться к наемникам, а не изыскать ресурсы внутри группировки?

Марцель неуютно поёрзал на сиденья. Хотя в вагоне больше никого не было, за исключением спокойно дремлющего семейства в противоположном конце, обсуждать вслух свои подозрения не хотелось. — Ну, мне с самого начала не нравились шельдерские, — признался он наконец. — Они всегда работали очень грязно и всегда привлекали, ну, наших. Ту телепатку, которая пришла за тобой, или там Ирен — это только те, о ком мы знаем, да? Наверняка в штате у них еще куча паранормального народа.

И раз с такими ресурсами нанимают нас для решения всякой внутренней фигни… Вообще, это хреново звучит. Понизив голос, добавил он, руки так и чесались что-нибудь разломать. Душка фиолетовых очков пока держалась, но это явно было ненадолго. Обычно таких наемников потом убирают.

Предположим, мы с тобой уже наработали определенную репутацию, и тихо убрать нас не получится», — спокойно парировал Шелтон. Но в целом верно. Блау не доверяет своему окружению, с одной стороны, с другой — ему нужны люди, от которых потом можно будет избавиться, не ослабляя группировку. И да, касательно побега Штайна… Наверняка сначала было проведено внутреннее расследование, с результатами которого нас не ознакомили, предоставив вместо этого только поверхностные сведения.

И с учетом того, как Блау сегодня заглотил наживку — Шелтон сделал долгую паузу, прикрыв глаза — в общем, у Штайна, скорее всего, есть покровитель в группировке, достаточно влиятельный, чтобы Блау побаивался убирать его открыто. Сложно сказать, играет ли наше расследование этому покровителю на руку или, наоборот, подставляет его.

Мы можем как усилить раскол в группировке, так и укрепить позиции Блау, предоставив результаты независимого расследования, которые однозначно укажут на покровителя Штайна. Либо… На этот раз Марцель не выдержал. — Либо… Ты говори прямо, а не тяни из меня мозги, или хотя бы думай помедленней. — Придурок, — фыркнул Шелтон безлобно. — Либо всю эту кашу заварил сам Штайн, и он гораздо более умен и влиятельен, чем предполагалось.

Но это пока всё уровень домыслов, никаких фактов. Так что не забивай себе голову. Просто имей в виду, если что-то случится, а меня не будет рядом, чтобы разъяснить ситуацию. Марцеля пробрала дрожь.

Э-э, как-то зловеще звучит. Собираешься свалить куда-то?

В моё отсутствие, Шванг, ты имеешь обыкновение вляпываться в такое дерьмо, что мы выбираемся из него месяцами, — сухо ответил Шелтон, глядя в сторону. Океан его разума словно покрылся коркой льда, не пропускающей никого и ничего. Поэтому считай, что я всего-навсего предостерегаю тебя от самостоятельных действий. Это дело гораздо сложнее, чем кажется. Не наломай дров. — Ага, — уныло согласился Марцель.

Душу гладал мерзкий червячок сомнения.

Ну, конечно.

Слушай, мы уже подъезжаем. Я тут пройдусь, покурю, ладно? А потом уже домой и обедать». Шелтон мельком глянул на табло в конце вагона. До прибытия оставалось четыре минуты сорок семь секунд. «Сорок шесть. Сорок пять. Я планировал пообедать у Анны. Подходи туда, как закончишь». Выскочив из поезда, Мартель пошлёпал сразу направо, без тропы, в луга.

После дождей словно началась вторая весна. Заполошно цвели какие-то мелкие невзрачные цветочки, оплетающие взгорки, проталкивались сквозь влажную почву нежные стрелки травы. Выбрав местечко по суше, Марсель растянулся во весь рост, раскинул руки и ноги, как морская звезда на дне. Курить хотелось, но это желание шло не обременительным фоном. Тянуться за спичками и сигаретной пачкой было по-настоящему лень.

Город монотонно гудел вдали. Мысли на таком расстоянии сливались, только иногда Тогда всплесками долетали яркие впечатления. Злость, страсть, страх — три чувства, которые могут поглотить человека полностью. От уходящего поезда слабо веяло сонливостью и ощущением спешки. Надрывно стрекотали цикады, вплетая звук в мелодию, звучащую в чем-то светлом разуме.

И нависало над всем этим нечто смутное, рассеянное, неправильное, как фальшивящая скрипка в слаженном оркестре. Зажмурившись, Марцель постарался сконцентрироваться на неправильной ноте, но источник был слишком далеко, к тому же она словно волнами расходилась, то звучит, то снова умолкает. Все это вызывало неприятные воспоминания.

— Нет, он псих, — пробормотал Марцель, пытаясь поймать за хвосту скользящее ощущение.

Псих, и я таких уже слышал. — Агрессивный, да, но агрессия проявляется только в присутствии….

Воспоминание вспыхнуло так ярко, что Марсель вскочил на ноги одним рывком, голова кружилась. — Ирен, — пробормотал он, покачиваясь из стороны в сторону. — Точно! Прямо как Ирен! У нее тоже начинался психоз, но только когда я был рядом с Шелтоном, и тогда ее можно было услышать километра за три, а обычно простая девчонка. Вот теперь курить захотелось нестерпимо.

Нашарив в карманах спичечный коробок и пачку, Марцель торопливо подпалил сигарету, мысли скакали вразнобой.

Этот псих определенно тот же самый, что был в лесу, и живет он где-то в городе, но слышно его непостоянно.

Образ Ирэн, разгневанный до мельтешащих в воздухе бытовых приборов, словно прожигал сетчатку. Птицы в лугах пели, как за стеклянной стеной.

«Значит, он откликается на раздражитель? А что его раздражает? Может, телепатия?».

Пальцы обожгло. Марцель чертыхнулся и выронил сигарету, догоревшую почти до фильтра, и, подумав, достал еще одну. Телепатия вполне могла спровоцировать обострение у чувствительного психа, особенно если тот сам имел склонность к ней, особые способности. И если задуматься, то вспышки агрессии всегда ощущались, когда Марцель пытался слушать город, и в день приезда на станции, и потом в лесу, и близ дома фрау Кауфер тоже чувствовалось нечто подобное.

Оставаться в полях в одиночестве резко расхотелось. Набив Шилтону сумбурное сообщение с кратким изложением выводов, Марцель начал продираться к дороге. Теперь травы цеплялись за шнурки кроссовок, оплетали щиколотки как живые, не пускали обратно. Поэтому, наткнувшись через некоторое время на тропинку, Марцель не стал искать добра от добра и пошлёпал по ней, хотя она явно уходила к западным окраинам города, а не к центральным улицам.

Постепенно музыка, раньше звучавшая фоном, становилась громче. Марцель, догадываясь, кого встретит за очередным холмом, невольно ускорил шаг. После мысли об агрессивном психе и реагирующем на оставаться в одиночестве не хотелось. Тропа нырнула под сень вековых дубов. Наскоро пригладив волосы по тернёй и спрятав очки с компрометирующим брелоком-черепушкой в карман, Марцель быстрым шагом пересёк рощицу и выскочил к опушке.

Там, между двумя высокими дубами, была перекинута толстенная жерть. С неё свисали качели из толстых верёвок и широкой, потемневшей от времени доски. А на качелях сидела женщина в длинном чёрном платье. Белая косынка, небрежно привязанная к ветке, флажком трепетала на ветру. Тот же ветер колыхал огни на рыжей кудре и теребил страницы книги.

Женщина осторожно придерживала их, сдвигала брови, покусывала губы на особенно тревожных моментах, покачивалась, тихонько отталкиваясь мыском, а в мыслях у нее гремел симфонический оркестр. Некоторое время Мартель просто наблюдал, а потом подкрался поближе и громко поздоровался. — Привет, Рут! Ты ведь та монахиня, да? Она шумно захлопнула книгу и вскочила с качелей стремительно краснее.

Марцель хмыкнул, неторопливо подошел, сдернул косынку с дубовой ветки и, встав на цыпочки, осторожно повязал монахиня на голову. Получилось кривовато. — Вот так вам положено одеваться, когда с посторонними общаетесь. Сестра Рут глядела на него сверху вниз и хлопала глазами как будто вот-вот готова была расплакаться. Надрывно звучало соло на виолончеле.

Эй, ну что такое? — проворчал Марцель и плюхнулся на качеле. Он, в отличие от монахини, едва доставал ногами до земли, поэтому раскачиваться не стал. — Я понимаю, что говорить тебе нельзя, но хоть кивать-то можно? — Ну, если хочешь, чтобы я ушел, врежь вот этой самой книжкой. Давай, прямо по башке. И он зажмурился, втягивая голову в плечи, одновременно стараясь мысленно излучать дружелюбие.

«Я безопасный, я безопасный, я ни черта не странный, просто забавный тип». Карающая книга не спешила опускаться на повинную голову, а вот качели немного просели, принимая тяжесть еще одного тела. Марцель заулыбался, чувствуя себя полным придурком, открыл глаза и подвинулся на край.

Монахиня сидела рядышком, чинно сложив руки на коленях, и щеки у нее алели, как мака, в цвет. Разум ласкала робкая мелодия корильона. Ситуация была прелестная, но что-то мешало просто расслабиться и получать удовольствие от встречи со смешной монахиней и от музыки в ее голове. Странное чувство напряженности, боли, как натянутая до предела струна, которая даже уже и не звенит.

Мартель осторожно потянулся к поющему сознанию, чтобы коснуться этой струны, разобраться, понять, и только через пронзительно долгую секунду до него дошло, что он плотно сидит на крючке чужих желаний и надежд. Я влип, надо линять отсюда, но было уже поздно. Его несло. — Дай-ка попробую угадать, — коварно протянул Марцель, глядя в сторону.

— Ты ведь сюда часто ходишь. «Читаешь?» Монахиня кивнула. «Ага. И читаешь…» Марсель скосил взгляд. «Читаешь любовные романы. Да не шарахайся так, я не ржу. Мне правда интересно». Он заглянул ей в глаза снизу вверх, продолжая улыбаться. «Я вот сюда случайно попал. Шел с поезда, решил погулять.

Ну, слегка заблудился. Во, уже ты смеешься. Правильно. На самом деле не хотелось идти через поле, поэтому я вышел на тропинку. А вообще здесь много народу бывает? Она покачала головой, а потом вдруг нахмурилась, раскрыла книжку и быстро-быстро зашелестела страницами. Нашла нужную и ткнула пальцем с обкусанным ногтем. Вокруг было пустынно, не души, только пели птицы, нараспев прочитал Марцель.

В звучание коррильона постепенно вливался треск кастаньет, диссонируя с основным рисунком мелодии. И это завораживало. В музыке появлялось что-то цыганское, рисковое. — Понятно. Знаешь, может, это не моё дело, конечно, но тогда в монастыре мне показалось, что ты там чужая, Рут. Вроде как сёстры Анхелика и Андреа сами по себе, а ты отдельно.

— Наверное, недавно, ну, это, постриг приняла, или как оно называется. Карельон и Кастаньетты умолкли мгновенно, как отрезало звук, а потом в оглушительном безмолвии чужого разума прорезался слабый росток — скрипка.

Монахиня кивнула, прикусив губу, а потом снова зарылась в книгу, но нужную фразу Марцель услышал до того, как прочитал.

Три года назад графиню постигла ужасное горе.

И поверх этого — яростные вспышки воспоминания. Чистый, высокий голос, колоратурная сопрано, знает не Марцель, и сорвавшиеся в сердцах слова «Чтоб ты сдох, кобель!» Она еще судорожно что-то искала, дергала страницы, едва не выдирая их из переплета, и чувство вины поднималось из глубины души органной подавляющей музыкой и захлёстывала с головой, и мелодия билась в стены монастыря и искала выход.

А потом Марцель решительно накрыл чужую ладонь своей, стараясь концентрироваться на спокойствии и уверенности. — Не обязательно рассказывать все мне, я же просто так спросил. Ну и еще мне кажется, что ты не виновата, и тебе не обязательно постоянно себя наказывать, — громче выговорил он, стараясь подражать обаятельным интонациям Шелтона. Монахиня слушала, замерев, как встревоженная кошка.

И если ты бегаешь из монастыря, чтобы тайком читать любовные романы и слушать птиц, может, в монастыре тебе не место? Может, стоит все-таки рискнуть и махнуть куда-нибудь? Например, в Парижскую консерваторию или в Венскую оперу? Будешь заниматься там музыкой, а? Даже если ты думаешь, что из-за тебя случилось что-то плохое, не обязательно искупать это наказанием. Можно вместо этого принести в мир что-нибудь красивое, понимаешь?

Музыка умолкла. Рутт посмотрела на него зелеными-зелеными, словно у кошки глазами, и кивнула. Марцель почувствовал себя ужасно неловко. — Ладно, — выдохнул он в сторону, — не обращай внимания. Я внушаемый, вот меня и зацепило твое настроение. И не надо так на меня смотреть. Я не ангел, А совсем наоборот — «А, чёрт с ним всем!»

Он подался вперёд, прижал ладони к щекам Рут, выждал мгновение, чтобы та успела всё осознать, и поцеловал её в губы. — Я же вижу, что ты не подходишь этому месту, — сказал не громко, но чётко, едва ли не по слогам, — и это бесит просто неописуемо. Так что мой тебе совет — отправляйся туда, где тебе будет хорошо!»

Марцель выпрямился, сунул руки в карманы и быстро зашагал по тропинке, стараясь не вслушиваться в какафонию звуков захлестнувших разум Рут. Она была шокирована и одновременно счастлива. — Вот ведь дура! Это же было твоё желание, не моё, и твои мысли, я просто высказал их вслух. Сбегая вниз по тропинке и сломя голову, Марцель думал, что не только Шелтон имеет склонность к глупой благотворительности.

— Кстати, о Шелтоне, — пробормотал он, замедляя шаг. Мобильник в карманах отыскался не с первой попытки, зато стратег трубку поднял сразу. — Слушаю. — Буду через полчаса, — выдал главное сразу Марцель. — А ты пока найди мне кое-какую информацию. Кажется, я тут налетел на женщину, которая как-то связана с Рихардом Вебером. — Да?

Ага. Я видел у нее в мыслях его лицо. — Что? Шелтон усмехнулся в трубку. — А это уже интересно. И кто эта женщина? — Рут. Рыжая монахиня, помнишь? — Соберу информацию. Лаконично ответил Шелтон и отключился. Насвистывая, Марцель спустился в город. Вблизи давление сознания психа уже не чувствовалось, его заглушали мысли других людей.

Пару раз по дороге мерещился след знакомых — у Ульрики, у окраины, в саду за высоким зеленым забором, Герхард, ближе к центральным улицам, в доме с большими арочными окнами. Шмыгнула под ногами дружелюбная рыжая кошка, вытерлась от джинсы, оставляя клочки шерсти, мурлыкнула и шмыгнула в подворотню. Солнце палило нещадно, но в ветре чувствовался привкус надвигающихся дождей. В густых яблоневых кронах нет-нет, да и проглядывали желтыми монетками высохшие листья.

«Осень скоро», — Шелтон, как и обещал, дожидался в кафе. Анна, счастливая до умопомрачения в широкой синей юбке и белой блузе, стояла у него за плечом и вроде бы помогала выбирать блюдо из ланч-меню, но на самом деле просто балдела от возможности почти прикоснуться к мечте. Мечта с мнимой сосредоточенностью вела беседу о достоинствах комбинации суп-салат по сравнению с жареным картофелем и не возражала против того, чтобы ей дышали на ухо и или что-то томным голосом.

Входя в кафе, Марцель мстительно громко хлопнул дверью. «О, а вот и вы, Шванг, наконец-то!» — безмятежно откликнулся Шелтон. Анна поспешно выпрямилась, как бы случайно скользнув рукой по его плечу. «Думаю, мы возьмем вторую комбинацию. И еще кофе, пожалуйста», — обратился к ней стратег.

«А вы, Шванг, присаживайтесь». «Угу, как скажете, сэр». Дождавшись, пока Анна упорхнёт на кухню, Шелтон обернулся к напарнику. «Что теперь не так?» «Ты ей позволяешь себя трогать». «Я в свитере, а за шиворот она ко мне не лезет», — сухо заметил стратег. «И глупо было бы отталкивать такой удобный источник информации, Шванг. И, по большому счёту, мои отношения с окружающими не твоё дело».

«Ну да, ну да». Марцель плюхнулся на стул и цапнул салонку. Повертел в руках, сапанул несколько крупинок на ладонь, лизнул машинально и сморщился. — Ты узнал что-нибудь про Руд? Шилтон подпер щеку ладонью. Лиза Ганич — это ее настоящее имя. Семья живет в Хафельберге давно. Отец Лизы имеет польские корни. По личным причинам Лиза ушла в монастырь около трех лет назад, год назад приняла постриг.

По словам Анны, Лиза одно время встречалась с Рихардом Вебером, но что-то не заладилось, и они расстались. Марцель уткнулся лбом в стол и зажмурился. Скатерть пахла земляникой и свежестью. — Знаешь, а она до сих пор его любит, ну, Рут, и уже не считает себя Лизой, даже в мыслях. — Бывает, — равнодушно откликнулся Шелтон. — Полагаешь, что уход Лизы в монастырь связан со смертью Рихарда Вебера? — Ну да, его лицо в ее мыслях, — вздохнул Марцель.

И я так понял, что она пожелала ему смерти в тот вечер, когда он разбился. Ну, что-то такое истерическое, типа, чтоб ты сдох, Хабель. Обычное дело. И почему-то считает, что из-за этого Рихард и умер. — Чувство вины? Самовнушение? — Неа. — Мартель сел и, зеркально повторяя позу Шилтона, подпер щеку.

— Я различаю настоящее и внушенное. Так вот, она знает, что могла убить Рихарда словами, Ну, по желаниям. Это твёрдая уверенность. Другое дело, что Рут в тот раз не хотела на самом деле причинять Рихарду вред и думает, что всё вышло случайно. И ещё Марцель засомневался, следует ли выкладывать напарнику подозрения, но привычка полагаться на возможности стратега победила.

У неё в мыслях огонь был. Может, воспоминания об аварии, может, воображение. — Говоришь, огонь? — Шелтон прикрыл глаза. Прослушай ее, скорее всего, она была свидетелем злополучной аварии. Чего? Твердая уверенность в собственной вине не появляется просто так. Значит, было что-то необычное, что укрепило в Лизе Рут эти мысли.

Например, машина, взорвавшаяся прямо на ходу без видимых причин. Нехорошо улыбнулся стратег. Кто знает, вдруг память монашки хранит лицо пирокинетика. А если нам станет известно его лицо, то мы сможем нанести упреждающий удар. — Кстати, Шванг, — он открыл глаза, — ты давно не видел своих пылающих призраков. Как думаешь, что бы это значило? — Эм… — Марцель растерялся. — Ну, может, что мы на правильном пути?

Хотелось бы верить. — О, Анна, спасибо. После обеда Шелтон ни с того ни с сего погнал Марцеля разбираться с продавцом единственного в городе супермаркета. Допрос походил скорее на разминку, на развлечение, чем на настоящую работу. Шелтон задавал продавцу туманные вопросы, изображая больного праздным любопытством профессора, а Марцель старательно слушал мысли и ассоциации. Уже на улице, получив полную информацию от напарника, Шелтон довольно хмыкнул.

«Прекрасно. Кое-что начинает проясняться». Ночью заглянул в магазин и, покопаясь в журнале заказов на дом. «И что нам это даст?» — угрюмо поинтересовался Марцель. «Тебе знать не надо», — ушел от ответа Шелтон. — Не доверяешь, что ли? — На сей раз Шелтон помедлил, тщательно подбирая слова. — Это тот самый случай, Шванг, когда любая неосторожность может расстроить мои планы.

— Значит, не доверяешь, — насупился Марцель. Взгляд у Шелтона стал холодным. — Если тебе удобнее такое объяснение, да, не доверяю. — И напоминаю, твое беспрекословное подчинение — основа нашего сотрудничества. Так что сегодня ночью, Шванг, я прогуляюсь к хозяину магазина, хочешь ты того или нет. Если боишься, что призраки вернутся, я тебя усыплю, а потом сам разбужу.

— Спасибо, обойдусь. Марцель сунул руки в карманы и, сгорбившись, поплёлся за напарником. В океане разума Шелтона всё же промелькнула одна хорошо читаемая мысль. Деньги. Каким-то боком они были причиной того, что Шелтон тщательно дозировал для напарника информацию по делу Штайна. «Он же ведь не планирует сдать меня потом Шельдерским и слинять с тремя стами миллионами, нет?»

Мысль была мерзкой, но на редкость навязчивой. И от этого мутило.

Ближе к ночи Шелтон действительно ушел. На прощание он подсунул Марцелю подборку газетных сканов из комнаты Даниэлы, бросил нечто вроде «посмотрим, какие выводы из этого сделаешь ты» и закрыл за собой дверь. Марцель тут же распахнул окно и потянулся за сигаретами. Уважать ненависть напарника к прокуренным комнатам отчего-то внезапно расхотелось. А над городом плыла луна, и потусторонний свет превращал облака в черно-серые бумажные аппликации на стеклянном куполе неба.

Монастырь нависал темной громадиной. Если прислушаться, можно было различить отдельные мысленные голоса его обитателей. Один раз даже музыка померещилась, но потом оказалось, что это у кого-то из соседей работает телевизор, настроенный на канал искусства. Может, правда, прослушать Рут? Интересно будет покопаться у нее в голове. После второй сигареты Марцель все же зажег свет и подвинул поближе газетные статьи.

Шелтон, несмотря на его недостатки, никогда не бы давать лишнюю информацию, только то, что однозначно пригодится. И первый же заголовок бил на повал. Вёлк Цейтунг, 6 сентября 1902 года. Линчевание или несчастный случай? Ведьма XX века. Марцель спешно защёлкал выключателями, зажигая все светильники в комнате и впился глазами в блёклый шрифт. Заметка была коротенькой, явно не с первой полосы. Суть её сводилась к тому, что некая Гертруда Эс, жительница Хаффельберга, заживо сгорела в своем магазинчике.

Двери якобы были подперты снаружи, и это указывало на наличие преступного умысла. Магазинчик Гертруды, ранее принадлежавший ее отцу, торговал домашними винами и лечебными травяными чаями по местным традиционным рецептам, как утверждала статья. А сама погибшая якобы была одиозной персоной, носила черные длинные платья, часто одна уходила в лес на прогулку, не посещала церковные службы, поэтому слыла ведьмой.

К месту пожара якобы первыми прибыли офицеры военной полиции Гюстов Цорн и Николас Вебер. Последний выбил дверь, вошел в горящий магазин и вынес Гертруду Эс, однако практически сразу она скончалась от ожогов. Статья заканчивалась предположением, что женщину могли убить из-за подозрений в оккультной деятельности. Бред какой-то.

Марцель отложил газетные вырезки и уставился в окно. Луна уставилась на него. Было тихо. Следующая заметка от 1915 года рассказывала о кошмарном случае. В доме начался пожар. Выбраться сумели все члены семьи, кроме десятилетней девочки-инвалида. Обезумевшая от горя мать вырвалась из рук мужа, бросилась в огонь и сгорела. У нее осталось трое детей, сын четырех лет и две старшие девочки.

Город, в котором произошел несчастный случай, не упоминался в тексте, однако фамилия погибшей показалась знакомой. Хауфер. Это, случайно, не родственница Бригитты? Дальше были подшиты две статьи о крупных пожарах в Хаффельберге. В церкви в 1959 году, во время церемонии крещения девочки, внезапно загорелась одна из церковных пристроек. Огню не позволили перекинуться на исторические здания, но пристройка сгорела полностью.

Второй пожар случился в 1963 году в школе. Погибли две старшеклассницы, оказавшиеся неподалеку от места возгорания. Кто-то даже предполагал, что именно они и устроили пожар. Обе девочки были на дурном счету, говорилось в статье. Подробности не раскрывались. Последняя и самая объемная статья была 1985 года. Она рассказывала о том, как в окрестностях города пропала певица по имени Сирена Нойт, совершавшая свои вторые гастроли по саксонской зоне Евроконгломерата.

Сирена к тому времени обрела уже некоторую популярность и даже получила какую-то местечковую премию, поэтому поиски с участием волонтёров велись в течение трёх месяцев. Однако найти девушку так и не смогли, она как испарилась. Сирена просто вышла в перерыве между номерами подышать свежим воздухом на задний двор концертного зала и исчезла. Причём не было никаких свидетелей, указывающих на то, что девушка выходила через калитку, а перелезть двухметровый забор в сценическом костюме было практически невозможно.

В конце концов, сирену объявили погибшей, сославшись на улику, найденную неким офицером Вебером у реки Туфлю, вероятно принадлежавшую певице. Статья была вырезана из газеты «Хафельберг». «Спокойный городок мы загремели, да», — Марцель почувствовал настоятельную потребность срочно переговорить с напарником.

— Получается, эта Даниэла провела немаленькую такую работу в Хаффельберге и вычислила маньяка-пирокинетика, который охотится за женщинами? Ага. И сама потом повторила путь сирены, пропала без вести, сгорела заживо. Душная, прокуренная комната стала казаться ловушкой. Марцель торопливо натянул свитер, зашнуровал кроссовки и выскочил на улицу, шумно захлопнув за собой дверь.

Сигареты остались в доме, но сейчас это было неважным. Хотелось действовать, как угодно, лишь бы не сидеть на месте, найти Шелтона и вытрясти из него правду, выковырять из норы психоаперокинетика и промыть ему мозги. Стоп! Запоздалое осознание было таким шокирующим, что Марцель застыл как вкопанный прямо посредине площади. Луна стремительно летела к горизонту среди бумажных облаков, то исчезая и погружая город в непроглядную тьму, то вновь озаряя серебряным светом.

Ветер дышал дождем. Но если эти случаи связаны, получается все началось аж в 1902 году, больше ста двадцати лет назад, и сколько же лет тому пирокинетику, или, или у них целая династия убийц? Голова кружилась. На заплетающихся ногах Марцель добрался до края площади и вышел к длинной улице.

Она выводила к деревянному мосту через реку. Тому самому, где телепат оказался в первый вечер в Хафельберге. Было темно, хоть глаз выколи. Некоторое время Марцель стоял, облокотившись на перила, и слушал, как течет река. Луна вышла из-за тучи, и в зыбкой глади воды отразился белый неровный круг. Горло сдавило, как после попытки проглотить слишком большой кусок мороженого. И, оборачиваясь, Марцель уже знал, что увидит.

Точнее, кого. Она была, наверное, очень красивой. Непостоянный лунный свет не позволял различить черты лица. Но пышная копна светлых волос, но гармоничная фигура, но грация кошки-сфинкса, выжидающий наклон головы. Только чрезмерно объемное серебристо-черное платье в блесках выбивалось из общего впечатления утонченности и изысканности.

А еще она молчала, во всех смыслах. Марцель много чего повидал, но сейчас самым сложным на свете поступком казалось разомкнуть губы и хрипло прошептать «Тебя ведь убили, да?». Она вскинула руки, прижала ладони к лицу, только покачнулись крупные браслеты на запястьях и кивнула.

Да, да, да… Во рту у Марцеля пересохло, жуть, невыносимая жуть, как во сне, когда видится, что под одеялом свернулась петлёй ядовитая змея, и нельзя даже пошевелиться, навалилась, сдавила, сломала саму мысль о сопротивлении. Телепатический слух отказал начисто, как после многократных перегрузок. Марцель самому себе напоминал внезапно оглохшего человека, который в отчаянии орёт до сорванного горла, и одновременно теплилась на границе подсознательного понимания, что телепатия никуда не делась. Я сам ее блокирую, сам, сам, надо только постараться пересилить рефлексы и…

Кто тебя убил? Наверное, она очень долго ждала именно этого вопроса. Марцель успел различить сумасшедшую, счастливую улыбку, а потом все потонуло в пламени. Женщина вспыхнула в одно мгновение до кончиков белокурых волос, и ее будто шквальным порывом ветра швырнуло вперед.

Марцель заорал, зажмурился, шарахнулся, ощутил спиной пустоту. Река Хафеля казалась глубокой, глубже, чем можно было предположить. Первые секунды — шок, дезориентация, непонимание, где вверх, где низ, гниловатый привкус воды, резь в легких. Потом руки коснулись чего-то легкого, скользкого.

Последняя вспышка паники едва не свела с ума, но затем наконец-то включились правильные рефлексы. Запрокинуть голову, различить сквозь толщу воды бледное пятно луны и рвануться к нему, загребая руками и ногами, с корнем вырывая водоросли из илистого дна. Всплыть получилось не сразу, мокрая одежда тянула вниз и сковывала движение. Однако погружаться до конца и отталкиваться от дна Марцель побоялся. В таких топких речушках оно бывало коварным, жадным.

Затянет ногу выл и заказывай панихиду. Провал в памяти начисто съел время от той секунды, когда наконец-то удалось урвать глоток воздуха, и до той, когда Мартель повалился набок на берегу, босой, без куртки, выкашливающий кисловатую воду из легких. Голову словно распирало, как футбольный мяч, слишком сильно накачанный воздухом. Горло соднило, а руки дрожали так, что даже не получалось на них опереться.

Когда надрывный кашель наконец унялся, оставив после себя призрачные ощущения тошноты, Мартель перевернулся на спину и распластался на берегу, крепко зажмурившись. Под веками слегка жгло, в следствии плавания под водой с открытыми глазами. Телепатический слух снова улавливал смутные городские сны. Марцель отрешенно перебирал образы и мысли, пока внезапно совсем рядом не ощутил знакомый разум. Уль реки словно соткалась из воздуха, совсем рядом, на мосту. — Эй, там! — послышался неуверенный оклик через секунду. — Марцель, это ты, что ли? — Я…

— прохрепел он и снова закашлялся. Сел со второй попытки, сплюнул куда-то вбок, отер лицо мокрым подолом футболки и повторил уже громче. — Это я, а ты-то здесь откуда? — Гуляла. Ульрики торопливо пробежала по мосту, перемахнула через низкую оградку и в три шага оказалась рядом с Марцелем.

Теплая, встревоженная, в объемном свитере, будто из чужого плеча и зачёсанными в хвост волосами. — А-а-а, вот и я, гулял, а потом искупаться решил, ага, зря. Без тени ирония ответила Ульрике и осторожно протянула руку, касаясь Марцелевой щеки. Прикосновение как огнем обожгло. Марцель не сразу сообразил, что это потому, что он сам продрог до костей.

— Тут грязюка страшная. Марцель истерически хохотнул. Очаг боли в голове от этого словно запульсировал, как отдельное живое существо с собственным сердцем. — Да я уже сам вижу. Надеюсь, у меня никаких проблем с желудком потом не будет? — Я видела, как ты упал, — вдруг перебила его ульрики, и в мыслях у нее смешались в кучу множества чувств — и раздражение, и жалость, и восхищение, и радость, и страх, а образ чего-то невыносимо яркого заслоняла темным, пугающим человекоподобным силуэтом.

— Тебе надо согреться. Идём. Марцель попытался подняться на ноги и вскоре понял, что сам едва может стоять. Видимо, перенапрягся, когда всплывал, или до этого перенервничал. Вдобавок, на каждое резкое движение или даже сказанное слово голова откликалась новым приступом боли, а к горлу подкатывала тошнота.

Ульрике с готовностью подставило плечо, но повисать на ней безвольным мешком было стыдно. Цепляясь за её локоть только для того, чтобы не терять равновесие, Марцель упрямо стиснул зубы и поплёлся вперёд сам, хоть и пошатываясь на ходу. — У меня телефон утонул, кажется, вместе с корткой и ботинки. — Хорошо-то сам жив остался. В голосе Ульрике сквозило странное напряжение.

Ты зачем шарахался? Испугался. — Потому что дурак. Забей, а? Марцель представил, как Мокрый возвращается домой и простонал. «Шелтон меня убьет!» «Завтра!» — с запинкой откликнулась Уллирике. — А сейчас мы идем ко мне. Марцель не возражал. Было слишком хреново. Луна трусливо забилась куда-то под облака, как собака под крыльцо.

Зато подул промозглый ветер с востока. Он забирался под футболку, хлопал широкими штанинами, раздувал искру головной боли в инфернальный пожар. Марцель кривился, морщился и все больше обвисал на Уллирике. Когда показалась калитка фрау Кауфер, он уже едва передвигал ногами. — А твоя бабка не будет возражать? — поинтересовался Марцель, опираясь на забор и тяжело переводя дыхание. Состояние было как при лихорадке. Жар и холод накатывали волнами, а мутило уже постоянно.

— Когда ж меня уже стошнит, а? — Она мне не бабка, — безмятежно ответила Ульрике и добавила. — И она никогда не возражает. Не спрашивай всякие глупости, Марцель. Марсель, лучше скажи мне правду. Зачем ты пошел на мост? Марсель тяжело обернулся, наваливая спиной на забор. Ульвики стояла в двух шагах, на дорожке, скрестив руки на груди и смотрела в сторону.

Света от фонарика над порогом дома хватало только на то, чтобы высветить ее профиль, но выражение лица было не различить. Если бы не телепатия, Марсель никогда не распознал бы за ворчливым тоном вопроса, насколько важен ответ. — Ну, как говорит Шелтон, есть случаи, когда лучше не врать, даже если правду так сразу и не скажешь. — Мне нужно было повидаться кое с кем, срочно, чтобы узнать кое-что.

Ульрикия на мгновение замерла, вся, целиком от кончиков пальцев до самых потаённых мыслей. — И узнал? — Не-а. В последний момент всё наперекосяк пошло, — честно признался Марцель. «Но я окончательно решился на одно дельце». Вспышка чужой радости окатила, как потоком теплой воды. Марцель даже ненадолго забыл, что его вообще-то трясет от холода, тошнит, да и голова по ощущениям похожа на передутый воздушный шар.

«Идем», — улыбнулась Ульрихе сумасшедшая и, ухватив его за руку, потащила к дому. Марцель едва ноги успевал переставлять. «Ты все-таки смелый». — А Шелтон говорит, что я придурок, — наябедничал Марцель. — Кстати, уже давно хочу сказать. У меня такое чувство, что ты в этом замешана поглубже меня. Ну, ты поняла?

Ульрике потянула дверную ручку и обернулась через плечо. Сощурилась. — Нет, — сказала задумчиво. Марцель обрадовался, но рановато. — Наверное, тут твой Шелтон прав. К счастью, ванная комната у фрау Кауфер была не только на втором этаже, но и на первом. Подъем по лестнице Марцель бы не осилил. И даже сейчас ему пришлось употребить весь свой артистизм на то, чтобы убедить Ульрике, что разденется и намылится он без ее неоценимой помощи.

Ульрике явно не поверила, нахмурилась, повздыхала, но вышла в коридор, оставив, правда, дверь приоткрытой. Марцель кое-как стянул с себя мокрые шмотки, затолкал их ногой под шкафчик, пустил из душа воду погорячее и уселся на дне кабинки, уткнувшись лицом в колени. Струи воды барабанили по спине, комнату заволакивало паром. «Надо расспросить завтра Ольги, она точно что-то знает о призраках, может, видела нас с призраком на мосту?» Марцель пытался сосредоточиться, но не получалось.

Головная боль накатывала волнами, да и тошнота никуда не делась. Пока сидишь и пялишься на собственные пятки, вроде ничего, а стоит выпрямиться, или просто рассказать все Шелтону, и пусть он думает. Запрокинув голову, Марцель набрал в рот воды, чтобы вымыть противный привкус речной тины.

Нет, не хочу. Не хочу, чтобы он рылся в жизни ульяки. Моя девочка. Пятки начала покалывать, и Марцель не сразу сообразил, что это просто возвращается чувствительность к закоченевшим конечностям. В кабинке было уже по щиколотку воды, и гелевая мыльница с синими корабликами внутри горда плавала по бурным волнам вокруг стока. Пахла почему-то лимоном и мятой. Марцель услышал тихий мявк и открыл глаза.

Щель между ширмой и стеной просовывала мордочку кошка Сиамка с пронзительно голубыми глазами. Она осторожно трогала лапой воду, фыркала и, кажется, на Марцеля никакого внимания не обращала. «Может, мы все-таки по очереди будем, а?» Кошка удивленно обернулась на него и тоненько мявкнула. Потом тронула напоследок лапой воду и ушла так же беззвучно, как и появилась. Марцель вздохнул и нашарил на дне кабинки мыло. Размокший брусочек, одуряющий пах лимоном, и ни следа мяты. Чудеса!

Через пять минут, с трудом завернув краны и выбравшись из кабинки, Марцель обнаружил, что вещи его пропали. Вместо них появилась банная полотенце кислотно-розового цвета и, И Ульрике эта полотенце, комкающее в руках. — Я думал, ты на кухне возишься, — ляпнул он, по-дурацки улыбаясь. — Вот идиот. Я же ее слышал, но внимания не обратил. — Дай сюда эту тряпку, что ли. Чего смеешься?

Думаю, как все повторяется. Ульрике поднялась и сама накинула полотенце ему на плечи, глядя сверху вниз. Сейчас разница в росте ощущалась болезненно остра, из-за поганого самочувствия и собственной наготы. — Помнишь, как влетела у вальцев в ванную, когда я одевалась? — Я вроде извинился, — хмыкнул Мартель. — Я тоже извинюсь. Потом, — прыснула она, — не бойся, Бритта уже спит.

Пойдем ко мне наверх, я сделала глинтвейн. Выпьешь, а то еще простудишься. Сейчас очень коварная погода. — Ага, а я знаю кое-кого коварнее ее. На Улирике была свободная чёрная футболка и джинсовые шорты. Волосы у неё были распущены и вились от влажности. «На самом деле, ей же ведь не семнадцать на самом деле!» Мартель зажмурился, встал на цыпочки и, цепляясь за плечи Улирики, потянулся к её губам.

Нашёл вслепую, прерывисто выдохнул и только успел распробовать тепло, мягкость и земляничное дыхание, как она его упрямо отстранила. — Сначала тёплое питьё, — сказала упрямо. Голос у неё был хриплым, а глаза чёрными. — А то мне тебя жалко. Да мне самому себя жалко. — А-а-а, — Марцель вздохнул, — аргумент.

Подниматься пришлось аж на третий этаж. С трудом доковыляв до комнаты, Марцель плюхнулся на застеленный диван в разворошённое гнездо из одеял и подушек. Комната оказалась странно пустой. Никакой мебели, кроме спального места, жёлтый торшер в углу, рядом со старинным сундуком, да на широком подоконнике ряд разноцветных свечек, источающих слабый запах сандала и мозжевельника. На полу у дивана стоял поднос, а на нём кувшин и две глиняные кружки. Одну из них Ульрики протянула Марцелю.

— Пей, — сказала негромко, присаживаясь рядом на свободный от диал уголок, там кое-что от головной боли. Марцель осторожно принял глиняную кружку. Она была чуть тёплой, а вот глинтвейн в ней горячим. Пришлось даже дуть на него, чтоб не обжечься. Первый глоток был как мёд, но оставил он горьковато-травяное послевкусие. — Откуда ты знаешь, что у меня болит голова?

Знаю, — улыбнулась Ульрике и, подавшись вперёд, провела рукой по его волосам. — Ты пей и не думай. Зачем ты приехал в этот город, Марцель? — С Шелтоном. — А он зачем? Ульрике подсела ближе, футболка у нее сползала с одного плеча. — Надо было найти кое-кого, — неохотно ответил Марцель, отводя взгляд и глотнул слишком много.

Горло и язык обожгло. — Черт, она же явно дала понять, что сейчас не хочет. Почему тогда? Наклонившись, Ульрике подхватила вторую кружку с пола, пригубила Глинтвейн и только потом негромко произнесла. «А ты не думал, что это была судьба, что тебя здесь кто-то ждет?» «Чего?» Марцель от неожиданности даже рассмеялся. Она улыбнулась и опустила взгляд.

«Забудь».

Глинтвейн допивали в молчании. После первой кружки, как и обещала Ульрике, головная боль начала отступать. Зато навалилась страшная усталость, даже глаза с трудом удавалось держать открытыми. Мартель лениво вслушивался в чужие мысли, завороженные калейдоскопом ярких образов. Дымные костры в пустоте и перезвон, звездное небо со всех сторон, протяжный и заунывный звук песни. Женский голос, мужской голос, снова женский.

А взгляд, как нарочно, постоянно упирался в голое плечо. — И всё-таки ты меня провоцируешь, — проворчал Марцель и составил пустую кружку на пол. Ульрики обернулась, в тёплом сиянии свечей волосы отливали рыжим. — Есть немного, — улыбнулась в сторону. Опрокинуть её после этого на диван было делом принципа. — Зачем ты это делаешь? — Марцель целовал в угол губ, в щёку, в лоб, снова в угол губ, следуя за желаниями Ульрики, яркими вспышками образами, которые она сама пыталась погасить, остудить, спрятать.

Тщетно. И уже не мягкая ироничная симпатия к Марцелю, а некое более глубокое, инстинктивное, непреодолимое чувство захлёстывало ее, и Марцель как со стороны видел себя в ореоле света, упрямым и нежным, с лукавым кошачьим взглядом, которому невозможно отказать.

Но совершенно невозможно не… Вот зачем, а? — Да? Если нет, так скажи нет, и я отстану, я же не идиот, не подросток с гормональным бунтом. Чёрт! Но скажи уже, да или нет? Плечо было солоноватым, но пахло всё той же земляникой и немного дымом.

— Ещё не время, — прошептала Ульрикия, и вдруг обмякла, безвольно растеклась по дивану. Она смотрела на Марцеля и одновременно мимо него, и в ее разуме мелькали странные образы. Розовый дом с красной крышей, раскрашенный фанерный коробок на ладонях у светловолосой и голубоглазой девочки, а другая, такая же, как отражение или близнец, смотрит на нее из окошка игрушечного дома. «Правда, не время, но потом… Я подлила тебе в глинтвейн снотворного», — виновата добавила она.

Марцель замер. «Прости, правда…», — Ульрике прижала горячую ладонь к его щеке. — Зачем? — Этой ночью тебе нельзя показываться на улице. Прости, пожалуйста, я желаю тебе добра. Ульрики не лгала, ни единым словом. Марцель почувствовал, что уже не может даже опираться на руки, и как-то незаметно для себя лег рядом с ней, грея вечно холодной ладони на ее пояснице.

— Я не сказал ничего Шелтону, он будет меня искать. Веки стали свинцово-тяжелыми. — Похоже, правда снотворная, а я не заметил. Найдет сам. Завтра. — Ага, и убьет меня сам. Сказать это вслух уже не было сил.

Всю ночь Марцелю снилось, что он куда-то бежит по бесконечным зеленым коридорам, а за ним кто-то гонится. И если догонит, случится что-то невыразимо жуткое. Иногда, оборачиваясь, Марцель видел женский силуэт, объятой пламенем, иногда гротескную, похожую на пластиковый шаблон, человекоподобную фигуру, от которой летел горячий пепел. В ухе у Марцелла была гарнитура, и голос Шелтона направлял его по лабиринту. Налево, направо, направо, прямо, а потом впереди вдруг оказалась глухая бетонная стена.

Белые граффити, черные граффити, темно-красные подтеки. «Здесь твое место», — шепнул наушник голосом Шелтона и захлебнулся белым шумом. Марцеля вернулся. Волна пламени высотой до неба пожирала зелёный лабиринт. Пробуждение сопровождалось чувством лёгкой тревоги.

Вообще Марцель привык просыпаться в незнакомых местах. Важнее где всегда было как, свободным или связанным, с простреленной ногой или целым, под дулом пистолета очередного киллера или в тепле ласкового женского взгляда. Сейчас обычный слух говорил, что вокруг тихо, только бормочет радио где-то этажом ниже и мурлычет под боком пригревшаяся кошка, телепатический, что вокруг бушует ледяной океан.

Марцель зажмурился еще крепче и попытался как можно естественней закопаться с головой под одеяло. — Я знаю, что ты проснулся, Шванг. Будь так любезен, удели мне пару минут своего драгоценного внимания. — Честное слово, я ненарочно, — невнятно пробурчал Марцель в подушку. «Что ты, ненарочно!» Воцарившаяся после этого вопроса тишина зловеще контрастировала с локальным штормом в телепатическом эфире.

Марцель некоторое время лежал, не шевелясь, но потом не выдержал, сел и решился посмотреть на Шелтона. Стратег сидел на стуле ровно напротив дивана, положив ногу на ногу. Массивные черные ботинки, грубые черные джинсы, прихваченные специально для грязной работы, черная водолазка с высоким воротником и, кажется, легкая небритость. — Черт!

Он, похоже, как ушел вчера вечером, так и не приводил себя в порядок с тех пор. Уже сама эта мысль вызывала панику. — Я ненарочно тебе вчера не позвонил, — придушенно пробормотал Марцель, утыкаясь взглядом в пол. Потемневшие от времени паркеты ссекали трещинки, как паутина морщинок на старушечьем лице. «Я упал в реку, и у меня утонул телефон, и ботинки, и куртка», — холодно продолжил Шелтон.

— Знаю. Я ее нашел. Отложим пока мотивы, по которым ты отправился шляться по городу в три часа ночи, Шуанг. Позволь мне изложить свое видение вчерашних событий. Итак, я вернулся около четырех утра. Спокойно продолжил он, однако металлические нотки в голосе не сулили ничего хорошего. Марцель инстинктивно вжал голову в плечи, и в спальне было пусто.

Более того, явственно ощущался запах дыма, на полу был пепел. — Интересно, что я мог подумать, зная о пирокинетике и предполагая, что твоя персона его уже некоторое время интересует? — А интересует? — ужаснулся Марцель, временно забыв о страхе перед гневом напарника. «С вероятностью в семьдесят три-семьдесят пять процентов», кивнул Шелтон.

Но обуви на пороге не было. Аргумент против теории, что перкинетик сжёг тебя прямо в доме Вальцев. «Телефон у тебя, увы, не отвечал. Я отправился на поиски по городу. Примерно без пятнадцати пять в одной из монастырских пристроек начался пожар. Тушило его полгорода, очаг возгорания удалось ликвидировать вовремя, никто не пострадал. Когда я входил в обгоревшее помещение, то в любую секунду готов был увидеть твой труп-шванг, и, к счастью, не нашел ничего.

Тогда я вернулся домой и попробовал разыскать твой телефон через спутники, пригодился встроенный маячок. Итак, сигнал привел меня к деревянному мосту. Чуть ниже по течению я обнаружил куртку. Было примерно пол девятого утра. И хорошо, что в девять сорок пять к мосту подошла Ульрики и сказала, что ты спишь у нее дома. Шелтон сделал многозначительную паузу. — И что скажешь теперь? — Ну…

В окна ластилось утреннее солнце, на одеялах в изголовье дивана возлежала роскошная сиамская кошка и утробно мурлыкала. — Я догадываюсь, в каком ты был состоянии, когда выбежал из дома, — продолжил Шелтон, когда пауза затянулась. Статьей, видимо, произвели на тебя неизгладимое впечатление.

Я представляю, почему ты пошел именно к мосту. Но как ты умудрился утопить телефон-шванг, и почему не вернулся после этого к вальцам, где я смог бы оказать тебе любую помощь? Марцель открыл рот и тут же его захлопнул. — Если я скажу, что Ульрике приволокла меня к себе домой, а потом накачала снотворным, это ей точно боком выйдет. К тому же она ведь наверняка знала, что сегодня ночью где-то будет пожар, и Шелтон сто процентов решит, что она либо в сговоре с пирокинетиком, либо…

Он зажмурился, прогоняя хреновые мысли. Не помогло. Все равно, что заслоняться школьной тетрадкой от выстрела и снайперской винтовки. Либо она сама пирокинетик. Навязчивые образы огня и костров из памяти Ульрики укладывались в эту теорию слишком уж гладко. — Я увидел там призрака горящей девушки, а потом отключился.

Ну, закричал, наверное, а Ульвике услышала, она же недалеко живёт. Вот, вытащила меня, а потом довела до дома, напоила Глентвейном. А ты знаешь, как меня от этого срубает, вот, — пробубнил Мартель на одной ноте себе под нос, избегая встречаться с напарником глазами. А тот внимательно выслушал и вздохнул. — Ты мне сейчас врёшь, Шванг.

Мартель мгновенно ощутинился. — Ну, вообще-то, ты первый начал, в смысле, скрывать информацию. Что ты откопал сегодня ночью про Ноуэштайна? — Узнаешь своё время, — коротко ответил стратег и сцепил пальцы в замок. — Моя скрытность не причинит нам вреда, в отличие от твоей. — Ага. Только ты начнёшь копать подульрики. «И откуда я это знать могу, а?»

Шелтон дернулся. Все его мысли на целую секунду перекрыло монолитное «как же достал этот идиот», а потом он встал и, прихватив стул, неторопливо направился к двери. «Если тебя что-то не устраивает, Шванг», — произнес негромко, не оборачиваясь, — «то мы можем в любой момент прекратить наше сотрудничество. Паспорт на новое имя, билет в любую точку Евроконгломерата и 126 тысяч на первое время я тебе гарантирую, но выражай свое желание прямо, будь добр.

Не вынуждай меня, жалея твою совесть, первым обрывать контакты. Ты очень любишь позицию жертвы, Шванг, уж мне ли не знать, но уходить со штампом палача на челе и оставлять у себя за спиной мстительного телепата мне совершенно невыгодно. Марселю показалось, что позвоночник у него превратился в пластилин.

— Что он сказал такое? — Ага, — выдохнул Марсель, растекаясь по спинке дивана. В голове появился странный звон. — А может, сразу тогда пристрелишь? Или в реку скинешь? Ну, или под поезд? Ах, да, тебе же это не нужно, можно просто положить руку на лоб и устроить тихий инсульт, да? — Кратц! Стул впечатался в паркет с сухим треском.

Шелтону понадобилось 4 секунды, чтобы преодолеть расстояние от двери до дивана и склониться над застывшим Марцелем. «Значит, инсульт?» Шелтон без улыбки протянул руку и прижал ладонь к щеке Марцеля. «Да, это можно устроить. Хочешь?» «Я…» Марцель зажмурился. Сердце рассыпалось на множество кусочков и колотилось теперь везде. В висках, в жилке на шее, где-то в желудке… Понятно.

Шелтон отстранился. «Я буду ждать тебя на улице, через четыре с половиной минуты». Когда он вышел, Марцель беспомощно сполз с дивана. Совсем. На пол. Только за одеяло успел схватиться. Потревоженная кошка соскочила вниз и принялась тереться по ногам, время от времени начиная пялиться в упор голубыми глазищами.

Его трясло. Конечно, прошло куда больше четырех с половиной минут, когда он смог немного прийти в себя, отпихнуть настырную кошку и подняться на ноги. На ручке дивана оказалась небольшая стопка чистой одежды и кеды, связанные шнурками между собой. — Интересно, кто принёс, Ульрики или Шелтон? Уже на пороге Марцеля тайком-тишком выбирающегося из дома отловила фрау Кауфер, глянула странно и молча сунула бумажный свёрток, за полкилометра распространяющий запах свежей выпечки.

— Спасибо, — сказала тихо и добавила, — будь осторожнее. После выходки Шелтона Марцель даже не смог телепатически отловить причины такого поступка, просто кивнул, мол, спасибо, и опромятью кинулся к калитке. Стратег поджидал его под старой яблоней на границе между садом фрау Кауфер и соседским, слегка сгорбившись, опираясь лопатками на узловатый ствол, наклонив голову.

Издалека, в полу тени, было не разглядеть подробностей. Но, подойдя ближе, Марцель с удивлением увидел в руках у напарника запасную пачку сигарет. Вскрытую. Шелтон растерянно водил фильтром по нижней губе, так же, как иногда стилусом, в забывчивости допоздна заработавшись за ноутбуком. — Ты что, курить начал? — поперхнулся Марцель.

От удивления у него даже паника отступила. — Ничего себе! — Ты не бери мои, если собираешься, они крепкие, лучше с чего помягче начинать. Шелтон рефлекторно прикусил сигарету на мгновение и обернулся. — Что? — недоуменно поинтересовался он, а потом проследил за взглядом напарника, чертыхнулся и переломил сигарету пополам двумя пальцами. — Нет, зачем-то прихватил из дома, а сейчас просто задумался.

Пойдем завтракать, а то у меня со вчерашнего дня ни крошки во рту не было. — неожиданно миролюбиво предложил он. — Пойдем, — согласился Марцель послушно и невольно оглянулся на порог дома фрау Кауфер. Ули реки не было видно. — Я тоже есть хочу. А потом что делать будем? Шелтон отлепился от яблони, сунул сигаретную пачку в карман и неторопливо направился наискосок через площадь.

– Я часа четыре посплю. И так уже злоупотребляю биокинезом. Нельзя так постоянно. А ты пока обработай ту монахиню, Рут. «Постарайся вытащить из нее все воспоминания того дня, когда погиб Рихард Вебер, и, если сможешь, на три дня раньше и на день позже», — подумав, добавил он. Особенно обращая внимание на то, с кем из родственников общался Рихард в день смерти, что говорил при этом, особенно меня интересует упоминание об Иоганне Вебере.

— Подозреваешь его? — насторожился Марцель. Шелтон странно взглянул на напарника и пожал плечами. — Возможно. «Если бы у тебя был любимый младший брат Шванг, и этот брат разбился бы на машине при крайне загадочных обстоятельствах, находясь в шаге от разгадки, ты стал бы признавать произошедшее несчастным случаем, а так и нераскрытое дело класть под сукно?»

«Ну…», Марцель всерьез задумался. Представить абстрактного младшего брата не получалось, в голову все время лез образ самого Шелтона, только не такого, как сейчас, а как восемь лет назад. — нескладного, высокого, слегка сутулого, растерянного и обладающего лишь зачатками нынешнего шарма, уязвимого. — Не знаю, я не следователь, наверное, я бы выпотрошил мозги свидетелям, нашел виновного и… ну, сделал бы что-нибудь.

— Я бы поступил так же, — спокойно кивнул Шелтон и ускорил шаг. А Иоганн Вебер просто самоустранился и занялся цветоводством. На обед была самая обычная лазанья из неприкосновенных запасов морозилки Гретты. Полуфабрикаты в доме Вальцев, где почиталась домашняя еда, явно хранились годами. Шелтон с подозрением присмотрелся к дате изготовления на упаковке, но сказать ничего не успел.

Марцель отобрал у него злосчастную лазанью, вывалил в форму и быстро сунул в духовку. «А если отравишься?» скептически поинтересовался стратег, и тяжело плюхнулся на стул. Подумал и закатал рукава водолазки. Горячая еда испорченной не бывает, — хмыкнул Марцель и уселся на стул напротив. Перебираться из кухонной зоны в гостиную не хотелось совершенно. — И невкусной тоже.

Ты вспомни, какую феерическую хрень мы раньше жрали, ну, при вокзальных кафешках. — Ну да, прямо удивительно, что мы выжили, — Шелтон прикрыл глаза и откинул голову на высокую спинку стула. Шея изогнулась под жутковатым углом. Марцель, хотя и помнил про врождённую гибкость биокинетиков, всё равно поюжился и едва смог удержаться от саркастического вопроса «Ну как, удобно?»

«Так, не будем терять времени. Лучше расскажи, какие ты выводы сделал из вчерашней подборки газетных статей». «А-а-а, ну этому пирокинетику лет сто». Шелтон фыркнул. «Либо способности, как и мания убийства, передаются по наследству. Либо изначально был один преступник, а через некоторое время к делу подключился подражатель. Либо все это просто скопище случайностей. Но такая версия нас не интересует.

Дальше шванг. Ну, сначала он действовал топорно, — вымучил ответ Марцель. — Подпер дверь чем-то там и поджег помещение. На несчастный случай не тянет. Потом начал инсценировать возгорание проводки, шалости школьников и так далее. А сейчас вообще пытается устранять врагов так, чтобы не было даже намёка на пожары. Даниэла пропала в горах, Рихард улетел в кювет. — Как печально! Хороним всем городком, а убийца стоит в первом ряду в чёрной траурной шляпе.

Ну, типа того. — Пойдёт? — спросил он заискивающе. — Пойдёт, — одобрил Шелтон. — Уверни духовку, лазанья подгорит. — Но о главном ты пока молчишь. Как насчёт мотивов? Что объединяет всех жертв, исключая Рихарда Вебера, который вёл расследование и таким образом поставил под угрозу тайну пирокинетика. «А это не твоё дело думать, а, напарник?»

«Ну…» В третий раз протянул Марцель. Прогулялся до духовки, уменьшил температуру, плюхнулся обратно на стул и уставился в потолок. «Чёрт, я не знаю. Они все женщины, вроде все красивые, возраст разный, есть школьницы, есть эта самая Гертруда. — Ты же не намекаешь, что дело в их пристрастиях? Тулгер Труду вроде могли убить из-за каких-то там оккультных увлечений, она же разными подозрительными травками торговала.

Мартель хихикнул. — Интересно, что бы наркополиция у нее нашла? — Не отвлекайся от главного, — недовольно посоветовал Шелтон и даже соизволил выпрямиться и сесть нормально. Взгляд у него был колючим. — Ты прав во всем, кроме одного. Я не намекаю, я говорю прямым текстом. Пирокенетик истребляет ведьм, точнее, тех, кого он считает ведьмами.

Что же касается самого первого побуждения, изначального мотива, думаю, что это месть, Шванг. Помнишь легенду о Манон? — неожиданно спросил он. Марцель поперхнулся. — Которую Ульрике рассказывала? Про ведьму, которую сожгли в деревне завистливая соседка и священник? Ну да. Отчего это ты ее вспомнил? «Легенды, отражения реальной жизни, Шванг», — ответил Шелтон, глядя в сторону.

За окном сияло не по-августовски яркое солнце, кухня была старомодной, опрятной, очень женской и домашней. Шелтон же как будто выпадал из обстановки, неряшливое чернильное пятно на акварельном рисунке. Они говорят на языке метафор. Могли ли в темные века сжечь заживо женщину по лживому навету. Особенно иностранку, да еще и красивую. Конечно, сколько угодно случаев.

В качестве инициаторов обычно выступали либо соседи несчастные, либо чем-то недовольные, либо представители церкви. А теперь вспомни, что говорится о снах дочери Манон. Якобы девочка видела священника, чьи руки были объяты пламенем, и она прокляла его. Ничего не напоминает? «Э-э-э…» Мысль вертелась на языке, но Марцель никак не мог правильно сформулировать ее.

«Тогда родился пирокинетик. Проклятие сбылось? Нет, не то». Но Шелтон, кажется, и не ждал ответа на этот раз. Паранормальные способности часто проявляются именно во время стресса. В полной мере я стал стратегом, когда увидел на асфальте трупы шестерых боевиков из Шельдерской группировки и понял, что вернуться домой уже не смогу.

А что, если Манон была для того священника чем-то большим, чем просто неправильная прихожанка, угроза его власти? Что, если было замешано нечто личное? Что, если сильнейший стресс после того, как дочь Манон прокляла убийц ведьмы, пробудил в мучающемся чувством вины священники неведомый доселе потенциал? Марцель сглотнул. По ощущениям, горло было как наждачка. Он вдруг ярко-ярко, как наяву, представил деревню.

Нет, городок, просто очень маленький, хлипкие дома, где верхние этажи выступают над нижними, смыкаясь аркой над улицей, мусорные ямы, источные канавы, крысы, зловония и болезни, лавка красильщика, лавка мясника — их держат люди нечистые, но городу необходимые, и над всем этим — церковь. Она неказистая, не слишком возвышается над домами, но подавляет их, накрывает, захлёстывает.

Это — центр маленького мирка, а тот, кто держит в руках все ниточки власти в городе, только недавно уничтожил единственную свою слабость, свое искушение, свою ведьму. Но ее дочь вернулась, она ничего не боится, она стоит посреди городской площади, забравшись на крышку колодца и обвиняет — в зависти, в жадность, в подлости.

И никто не смеет прервать эту речь. Люди слушают, люди запоминают, возможно, в следующую секунду они скинут наглую девчонку, повалят на землю, свяжут, а вечером кинут в ту же угольную яму, где сгорела ведьма. Но сейчас все заворожены. Околдованы. Он выходит, нервно оправляя деяние, готовится отдать приказ, но девчонка быстрее.

Кричит «Будь ты проклят!», кричит «Будь проклят всегда, — Да, и дети, и внуки твои до седьмого колена. Детей у него нет. — О, конечно, нет. И зря молодая вдова из крайнего дома опускает глаза и алеет как весенняя роза. Ничего не было. Нет, нет, все порыв, сон, фантазия. Живут. Да мало ли путников проходит через город.

Кто-то останавливался у нее, думает он. Надо узнать позже. А пока, а пока девчонка кричит, ты виновен, ты будешь гореть, ты, она спрыгивает с крышки колодца и бежит по улице, вытирая слезы на бегу, и никто не останавливает ее. Люди шепчутся. А следующим утром церковь, сердце города полыхает. Он не знает, как это получилось, он просто хотел зажечь свечу.

Марцель хрипло выдохнул. Видение было таким ярким и реалистичным, что на мгновение затмило действительность. Может, чужие мысли, но чьи? Было душно до красных точек в глазах. Мартель поднялся рывком, подошел к окну, распахнул его и высунулся по пояс, ловя ртом свежий воздух. Пахло речной тиной, дорожной пылью и еще почему-то кедрами, хотя ветер дул низ гор.

Улица была пустынной, только на углу дома две клуши судачили о пожаре в монастыре, и белобрысый мальчик, то ли сын одной из них, то ли внук, гладил потрёпанную чёрную кошку. И всё. Ни следа посторонних. «Или у меня правда крыша поехала от всей этой хренотени? Что-то случилось?» Шелтон не был обеспокоен, он просто интересовался. Как всегда. «Не-а», — вздохнул Марцель и взгромоздился на подоконник.

Клуши неодобрительно покосились и зашушукались. Марцель радостно улыбнулся им и приветственно помахал рукой. Клуша помоложе неуверенно улыбнулась в ответ, старшая нахмурилась и увлекла ее за угол дома. — Задумался просто. Выключишь тогда лазанью. Кажется, она уже готова. Еще сгорит. — Готова? Надо посмотреть. Рассеянно откликнулся Шелтон и, помедлив, будто собираясь силами, поднялся.

Океан разума был спокоен, полный штиль. — сонная Марьева над ленивой волной. Возвращаясь к пирокинетику. Уже нет сомнений, что твои видения, убийства Даниэла Ройтер и Рихарда Вебера, случаи из газетной подборки и легенда о Манон как-то связаны. Я даже могу предположить, зачем Даниэла в свое время отправилась в горы одна, хотя уже подозревала о существовании пирокинетика и его возможностях.

Вероятно, хотела выманить, подтвердить догадки, и либо переоценила свои силы, либо не получила оговоренной помощи в конце маршрута. Но вот подробности этого дела. По каким признакам отбирает жертв пирокинетик, по формальным, или же его жертвы действительно обладают некими особыми качествами, вроде телепатии, что подтолкнуло Даниэлу начать расследование, видения, схожие с твоими, или чья-то просьба, и так ли случайен в этом контексте наш с тобой приезд в город.

Словно нехотя произнес Шелтон и открыл духовку под пронзительный писк индикатора дверцы. По кухне поплыли запахи плавленого сыра и мясного соуса. Знаешь, Шванг, я давно раздумываю над всем этим и никак не могу отбросить мысль, что слишком уж много удобных случайностей сошлось в одном пространственно-временном промежутке.

Кризис доверия в Шельдерской группировке начался слишком рано, словно кто-то ее подтачивал и изнутри тоже. Контракт нам предложили в тот момент, когда мы не могли отказаться, похоже на наводку, да и Штайн мог сбежать в любой город, но приехал сюда и даже не особенно стал прятаться, наследил в компьютере в полицейском участке, засветился в супермаркете.

Действия настоящего стратега Шванг такими непродуманными быть не могут, либо у Штайна есть мотивы, о которых я еще не знаю. И почему-то мне кажется, что верно последнее, а твое появление, появление телепата, способного видеть образ изгоревших женщин, было просчитано заранее. — Я… Я… — Марцель чувствовал себя так, словно в горле у него застрял теннисный мяч.

— Да что за хрень? Почему я об этих твоих теориях последним узнаю? И что значит, Штайн не стал особенно прятаться? «Ты что, уже нашёл его?» «Я знаю, в каком направлении нужно копать, чтобы достать его за день-два», — спокойно ответил Шелтон, заматывая руки полотенцем. «Чёрт! Горячая!» — «Шванг, подставку принеси.

Крайний шкаф, верхняя полка». — Ага, — как сам Намбул откликнулся Марсель. Подставка, расписная деревяшка, явная самоделка стояла на полке сбоку, и пришлось порыться среди пакетиков, прежде чем достать её. «И почему мы тогда не берем Штайна, а торчим тут и бесим Блау?» Шелтон составил форму с лазаньей на деревяшку, повесил полотенце обратно на крючок, вымыл руки холодной водой и только потом ответил.

«Есть несколько причин. Некоторые из них тебе знать не надо. Пока. А другие… Я жду хода Блау. Любого. Это раз. Я должен узнать, какие цели преследует Нуа Штайн. Это два. Соваться в планы другого стратега, не понимая их полностью, самоубийство. Я не хочу, чтобы нас использовали в тёмную шванг. А ключ к разгадке каким-то образом он соотносится с историей пирогенетика.

Осталось только понять, как именно. Значит, не скажешь. Марцель подцепил кусок лазаньи. От тарелки потянулась тонкая сырная ниточка, как паутина. Шелтон усмехнулся, накрутил её на свою вилку и утащил к себе на тарелку. — Пока нет. — Терпение, Шванг, терпение. И не забудь, тебя еще сегодня ждет работа.

Обижаться на это было глупо, но Марцель все равно обиделся. Шелтон загрузил посуду в машинку, выставил режим и ушел наверх, отсыпаться. Марцель еще некоторое время посидел на кухне, пялись в окно, на клуш кудахчущих о своем, о женском, на ребенка, вычерчивающего прутиком в пыли алфавит, на черную желтоглазую кошку, пригревшуюся на солнышке. Вскоре, со второго этажа, досмотрев очередную серию похождений Доны Симоны и Дона Игнасио, спустилась Гретта.

Марцель выклинчил у нее кружку горячего шоколада, в практике ради покопался в поверхностных мыслях и сбежал на улицу, курить и искать рут. Какая музыка играет для тебя сегодня, а? Рыжая. Перед тем, как идти за четыре километра к секретным качелям рут, Марцель на всякий случай наведался в монастырь. Во дворе отчетливо несло горелым.

Сестра Анхелика подремывала на скамье под деревом, а других монахинь видно не было. — Привет! — широко улыбнулся Марцель, плюхаясь рядом с сестрой Анхеликой. — У вас тут ночью заварушка была, да? — Горело опять, — вздохнула монахиня, глядя в небо, и небо отражалось в ее прозрачных глазах и мыслях, как в спокойном озере. Голубой свет, белесая дымка облаков и бесконечность. «Здесь часто что-то горит, наверное, из-за молний».

«А статистика говорит, что 90% пожаров происходят из-за людей», — наябедничал Марцель, слегка переврав исходную фразу. На самом деле, так говорила не статистика, которой телепат никогда не интересовался, а Шелтон. Сестра Анхелика зябко передернула плечами, кутаясь в черный платок. «Как знать. Вчера к нам кто-то приходил вечером. Я видела его у ворот, но толком не разглядела. «Глаза уже не те».

«Видели?», — Марцель встрепенулся. Замечание Анхелики показалось очень важным, едва ли не той самой недостающей деталью, без которой не работает механизм. Облако задело краем солнечный диск, и тени шарахнулись по земле. «А во сколько?», — он осторожно накрыл рукой сухие пальцы Анхелики, настраиваясь на контакт. Синеватый сумрак, акварельное небо, ворота черные, жутковато.

И прямо под аркой, ближе к правому краю, человек в коричневом плаще и шляпе в стиле итальянских гангстеров. При взгляде на него сердце замирает. Узнавание «почти». Марцель выдохнул сквозь зубы и отодвинулся. Воспоминание было как старый фильм, увиденный сквозь запотевшее стекло. Цвета сохраняются, а форма искажена. Глаза у сестры Анхелики действительно уже никуда не годились.

После вечерней службы. — Это был ваш знакомый? — прямо спросил Марцель, но монахиня только покачнула головой. — Кто знает. Раньше приходил один человек, и часто, но теперь я его только по воскресеньям на службе вижу, и то не всегда. Старость и нерадость. — А где твой друг? — неожиданно спросила она, и Марцель честно ответил.

Спит. Он вчера сюда примчался как укушенный, боялся, что его драгоценная кирпичная готика пострадает, — соврал Марцель. — Теперь вот дрыхнет. А ваши тоже спят после ночного переполоха? — Почти все, — подтвердила монахиня и опять вздохнула. Молодой пастор вот пошел прогуляться по городу, посмотреть на прихожан. Сестра Мартина гуляет у реки, да и сестра Рут ушла.

Она всегда днем уходит. — Вот я и узнал, что хотел. — Ясно. Ну, рад был поболтать. Марцель соскочил в славке и отвесил сестре Анхелике поклон. — Пойду за сигаретами. Надо же мне поторопить молодой организм с утра пораньше. — Да какое уж утро! — рассмеялась монахиня и махнула рукой. — Иди, Марцель, возвращайся только. — А куда я денусь?

Округлил глаза телепат и хмыкнул, а потом спохватился. — Да, кстати, а что за пастор-то? — Совсем еще мальчик, — рассеянно ответила сестра Анхелика. Даша представился — Александр Декстер, а не как по обычаю. — Ну, привыкните, — обудрил её Марцель и подмигнул. — А пару раз назовёте его отцом Александром, и он тоже привыкнет.

Молодёжь надо воспитывать, по себе знаю. Сестра Анхелика рассмеялась. — Ой, ты забавник. Погоди, вот Рут вернётся, то-то я ей расскажу. Повеселеет. — Ага, бывайте. Марсель развернулся на пятках и в припрыжку побежал к воротам, а потом вниз по улице. Выдохся он уже минут через пятнадцать, сказалось вчерашнее купание в реке. Да и дорога к качелям на холме вспоминалась не так хорошо, как хотелось бы.

Поплутав немного по окраинам, Марсель нашел ту самую тропинку через поле и зашагал по ней уже не спеша. Вдали за городом проехал поезд, сияющий металлом змеёныш, скользящий по ниточке рельсов, и на несколько минут замеру платформы. Марцель все инстинктивно ждал, когда же он обовьется кольцом вокруг здания вокзала, но потом поймал себя на этой мысли и фыркнул. А тревожное чувство осталось. Оно немного напоминало комариный укус.

Чем больше думаешь о нем, тем сильнее чешется. Так нарастал и телепатический зуд, свербеж между лопатками, как от пристального взгляда в спину, или красной точки лазерного прицела. Когда окраины Хафельберга остались в двух километрах позади, игнорировать это чувство было уже невозможно. Марцель нервно оглянулся, никого, прислушался, но молчал и город, и телепатический эфир.

Паранойя, — пробормотал Марцель, пиная на ходу камешек на тропе. — Все телепаты страдают паранойей. Через две с половиной минуты он сильно пожалел, что утопил свой мобильник в Хафеле. «Чёрт, Шелтон, ты же меня прибьёшь, если я вернусь ни с чем, да?» Марцель выдохнул медленно и расправил плечи, стараясь выглядеть расслабленным. Первое правило, если заметил слежку, не дай им понять, что ты её заметил.

В конце концов, это и правда может быть паранойя. Шелтон говорил, что на способности Марцеля влияет адреналин. Именно поэтому в стрессовой ситуации телепаты обычно ещё больше себя накручивают. Город, это называлась реакция типа «бей или беги», стоило по-настоящему испугаться, и естественные рамки ограничения слетали ненужной шелухой. Марцель начинал по-настоящему слышать, как в старые времена.

Только что город тихо шуршал на границе сознания, как мышь под полом, сердце колотилось все сильнее, будто в забеге на стометровку. Тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук-тук, и с каждым его сокращением шум становился громче, как будто комкают в кулаке фантик от конфеты, как будто сыпают в деревянную коробку шахматы, как будто неразборчиво бубнит телевизор за стенкой в доме с тонкими перекрытиями.

Далеко впереди звучала музыка, тревожные органные переливы, утробный барабанный рокот и флейта, мелодия кошмара. А позади, отставая на полтора километра, за Марцелем кто-то шел, и его мысли были тусклыми и невзрачными, как блеска ржавой бритвы в мокром песке у моря. — Возвращаться нельзя. Марцель подумал, что так, наверное, чувствовала себя Даниэла Ройтер, когда поднималась выше и выше в горы.

Мелодия захлебнулась. Флейта на мгновение перекрыла остальные инструменты, и Марцеля вдруг озарило. — Кто бы это ни был, он, возможно, не станет нападать на меня в присутствии Рут. И вообще, она наверняка знает кучу коротких троп к городу, значит, выберемся. Марцель стиснул зубы и ускорил шаг. Еще через километр стало ясно, что тот позади догоняет. Солнце спряталось за седое облако, но легче не стало. Футболка стала мокрая от пота. Правда, и музыка Рут звучала ближе.

Кажется, только руку протяни и дотронешься до призрачных инструментов. Шепот ржавого разума за спиной двоился, как в горячке. — Я ведь успею, да? На опушку Марцель выскочил задыхаясь. Рут испуганно отшатнулась, едва не упав с качелей, выронила книжку, и он заполошно вскинул руки. — Спокойно, спокойно, это я, то есть… Рут, тут короткая дорога есть, нужно в город к людям, срочно, и тебе, и мне, за мной кто-то идёт с нехорошими намерениями.

Рут вскрикнула испуганно и тут же зажала себе рот ладонями. В её сознании вспыхнуло что-то, огонь, взрыв, и музыка оборвалась. Марцель на секунду застыл, оглушенный тишиной, а потом нервно обернулся. Преследователь. Преследователи были уже метрах в трехстах.

«Ну что за хрень!» — простонал он и уперся руками в колени, пытаясь выровнять дыхание. «Рут, вспомни, пожалуйста, любая дорога, только не та, по которой я пришел». Монахиня подхватила повязанный на веревку от качелей платок и рванулась к Марцелю, перешагнув через оброненную книгу, ухватила его за руку, сверкнула испуганными кошачьими глазами и потянула куда-то вправо, сперва вдоль опушки, а затем вглубь рощицы.

Едва поспевая за ней, Марцель прислушался. Преследователей было определенно двое. Чем-то вы мне знакомы, ребята. И вы точно не тот псих, к сожалению для вас. За свою панику, за ощущение загнанности и беспомощности и хотелось убить преследователей, медленно и мучительно, а потом положиться на Шелтона. В конце концов, это его работа, последствия разгребать.

Но Рут, рыжую Рут, у которой в голове звучала музыка, подставлять не хотелось. А времени оставалось мало. «Вот чёрт! Бегут, кажется! Рут, прячься! Чёрт, ну быстрее! Давай туда!» И Марцель по-простому отпихнул её стропы к оврагу под защиту густого куста бузины. Эхо двух разумов слышалось теперь совершенно явственно, и это знание одновременно успокаивало и пьянило, как кружка глинтвейна.

Рот кривила злая улыбка. — Не вздумай высовываться, пока я не скажу. Не беги, не кричи, вообще притворись тряпкой, ясно? Монахиня кивнула. Губы у нее дрожали, а лицо было белым-белым. — Ну, вот и молодец. Рут тихо всхлипнула и сползла во вражек. Марцель выпрямился и зашагал обратно по тропе, навстречу преследователям. Они появились спустя полторы минуты. Двое неопределенного возраста мужчин, смутно знакомых по короткому пребыванию на базе шельдерфцев.

Светлые волосы, короткие стрижки, серые глаза. Один в плечатой фермерской рубашке, другой в футболке с фотоаппаратом на шее, как турист. Оба остановились ровно за 20 метров, как будто наткнулись на невидимую стену. Заулыбались одновременно и на показ дружелюбно, но напряженный металлический звон в мыслях только усилился. Преследователи боялись телепата и одновременно были уверены в собственной неуязвимости при условии соблюдения каких-то правил.

Марцель облизнул губы, кишки у него скручивало от нервов. Теоретические расстояния в 20 метров для него критическим не было, хотя быстро взять стоящего по одаль противника под контроль не получилось бы, а тем более двоих. «Интересно, вы у нас киллеры или просто контролёры?» — размышлял он лихорадочно. — Для киллеров тупо сработали, в телепатов надо издалека стрелять.

– Ага, значит, меня убирать не собираются. — Прессуют? — Типа запугать хотят. — Но зачем? Штайна мы ещё не достали. Или тут был информатор, которого мы проглядели, и он доложил о том, что мы маемся дурью. «Чёрт, это Шелтон должен думать, а не я». Марцель глубоко вздохнул, сосредотачиваясь и стараясь прогнать лёгкую панику. От него явно ждали какой-то реакции, и на этой реакции собирались строить дальнейшее поведение.

«Ладно, посмотрим. Надо только спровоцировать, чтобы раскрылись». «Да». «Что же вы меня так пугаете, мальчики? Я же нервный, сорваться могу». Криво улыбнулся Марцель и, сгорбившись, прошёл немного вперёд и в сторону, так, чтобы Рут не оказалась ненароком на линии огня. Преследователи, сохраняя полнейшее спокойствие, отступили назад.

«И кто же вас послал, таких красивых? Молчите!» В ответ снова самоконтроль и ледяное спокойствие. Марцель занервничал всерьёз, хотя доставать оружие или угрожать преследователя не спешили. Голова стала пустой-пустой, как всегда, при полной мобилизации способностей. И в недалёком будущем это обещало адскую мигрень. «Мне что, самому догадаться надо?»

Ещё шире отсклабился Марцель и, откровенно провоцируя агрессию, резко прыгнул вперёд. Мужчины среагировали мгновенно. Турист подался назад первым, за ним с небольшой задержкой отступил и фермер. «Или мозги вам перетряхнуть, чтобы они на место встали, а?» Разозлился он по-настоящему. «Да что же вы такие закрытые, детки?» Или… Марцелю стало смешно. «Или вам кто-то слил дизу про медитации?

Типа, если помедитировать подольше, то телепату зацепиться не за что будет. А молчите и прессуете вы, потому что концентрации у меня нарушаете. Ну, посмотрим, кто у кого концентрации нарушит». Приготовившись упасть на землю за поваленную сосну, Ну, Марцель наотмашь ударил по ним жутковато сюрреалистическим образом, подцепленным из снов ульрики. Гротескная человеческая фигура с искажёнными пропорциями, нависающая над полыхающим городом.

Турист не выдержал. Неуловимым для глаза движением достал из сумки пистолет и наставил его на Марцеля. В мыслях колотилась паническая «не работает, не работает, не работает», но фермера атака явно впечатлило меньше. Он просто увеличил расстояние ещё метра на два, оставив напарника на растерзание телепату. — Значит, главный у нас этот, в рубашке. А второй то ли пушечное мясо, то ли наказание отбывает за провинность.

Слабое звено. — Ага, с глушителем, — радостно констатировал Марцель и уставился туристу прямо в глаза. Тот и бровью не повёл, по-прежнему не понимая, как влип. Фермер отступил ещё на полшага назад, и в голове у него мелькнуло что-то на тему критического расстояния для воздействия и пределы для одновременных воздействий. «Так вы все-таки от Блау?» «Конечно! От кого же еще?»

«Ну, и чем я провинился?» Марцель спрашивал, но уже знал ответ. «Проверка лояльности, для меня, и проверка адекватности». «Господин Шванг, вам следует пройти с нами», — произнес наконец фермер, мгновенно обменявшись взглядами с напарником и подав ему знак выжидать. Не пытайтесь воспользоваться своими возможностями. Ситуация находится полностью под нашим контролем.

Но если вы будете в точности выполнять указания, вам ничего не угрожает. Гер Блау по-прежнему крайне заинтересован в сотрудничестве с вами. Мы просто хотим узнать кое-что о господине-стратеге, так как ход расследования вызывает у Гера Блау вопросы. Выжать из Шелтона информацию, устранить его, забрать телепата с собой. Это промелькнуло в чужом разуме за долю секунды, и этого оказалось достаточно, чтобы Марцель принял решение.

Инстинкты вскинулись на дыбы. Марцель, удерживая взгляд туриста, коротко хмыкнул. — Зря надеешься на правила двадцати метров. Ты уже мой. Убийца на секунду испугался, по-настоящему, да и коты, и пусть сразу задавил этот позорный приступ, но разум дал слабину. Марцель ухватила. Фермер успел что-то понять и попытаться защититься, выхватил пистолет, выстрелил, но турист марионеткой на веревочках шатнулся вбок, закрывая марцеля от пули.

Рефлексы одного боевика сыграли против другого. По белой-белой футболке растеклось красное пятно. Второй выстрел фермер сделать не успел. Турист резко вывернул ему руку с холодной жестокостью человека, терять которому нечего, и всей массой прижал к земле. — А вы, правда, профессионалы, — поморщился Марцель, массируя виски. Ощущение лёгкости и всемогущества пока ещё плескалось в крови, но он знал, что это ненадолго.

Две-три минуты, потом неизбежный приступ мигрени. — О чём ты думаешь, а? — он присел на корточке и заглянул фермеру в лицо. — А-а-а, устойчивость к гипнозу, и напарник, который подстраховывает, правила двадцати метров, медитация. «Поплачьте, ребята, вам слили дизу. И скажите спасибо Блау за хорошую подготовку.

Да, кстати, идея увезти меня куда-то силой или угрозами — фуфло. Телепатые зверьки свободолюбивые, мы куда-то насильно транспортируемся только в виде трупов, ну или под наркотой». «Я запомню», — прохрипел фермер. «Я не позволю», — ласково улыбнулся Марцель и вытянул руки. Одну подсунул под живот туристу, раздирая рану, а другую положил на лоб фермеру.

Ты ведь недолюбливал своего напарника, да? Ого! Даже Блау просил дать тебе другого человечка. И сейчас подставил его. Думал, он умрет один? Не-а. Ты будешь слушать его смерть, — зловеще прошептал Марцель, делая страшные глаза. — Ты ведь убийца, да? А убийца должен знать, что чувствуют люди, когда умирают.

Ага. А пока ты будешь в шоке от избытка впечатлений, я тихонько выпотрошу твои якобы натренированные мозги. И никакая концентрация не поможет. Первые шестнадцать секунд фермер стоически терпел. Потом у него посинели и задрожали губы, потом закатились глаза, стали видны одни белки. А когда турист обмяк, сознание наконец-то не выдержало. «А ты как думал, дружок?»

пробормотал Марцель, машинально вытирая испачканную кровью руку об джинсы. Горло подкатывала тошнота, но сейчас это было нормально. Обычная реакция на слишком глубокое сопереживание чужой смерти. Хотелось болтать безумолку, чтобы заполнить вакуум внутри. И неважно, что один из противников был мёртв, другой в глубоком обмороке, арут могла только сильнее испугаться и натворить глупостей. Умирать очень страшно и очень пусто.

Не волнуйся, в первый раз я тоже отключился, наверное. Воздух звенел от тишины, волнами накатывала головная боль. — Рут! — тихонько окликнул Марцель, подавляя желание сжаться в комок и забиться куда-нибудь в темный угол. Информация, вытащенная из мозгов фермера, словно распирала череп. — Рут! Ты мне нужна! — Да. Подойди, пожалуйста. — Пруд.

Из-за вражка монахиня выползла на четвереньках, но быстро совладала с собой и встала на ноги. Платок так и остался где-то в кустах. Черные от страха глаза, белое лицо. — Ты не бойся, — улыбнулся Марцель и убрал с лица мешающую прядь. Щеку захолодило. На пальцах еще оставалась кровь. Марцель лихорадочно потер лицо по долам футболки, но сделал только хуже. Футболка тоже была перепачкана.

Ну, что ты смотришь так, как на монстра? Они меня убить хотели. То есть, не меня и не сразу убить, но потом задание… Он запнулся и подполз крут, глядя снизу вверх. — Пожалуйста, сходи в город и позови Шелтона. Он дома у Вальцев, на втором этаже. Только никому ничего не говори. — Ой, ты же молчишь. Не зови полицию, в общем.

Иначе нас потом точно устранят. Пожалуйста, Рут! Лиза! Настоящее имя подействовало на нее, как ушат холодной воды. Рут подобрала полое одеяние и опромятью кинулась по тропе. — Не обращайся к посторонним! Найди Шелтона! — крикнул Марцель в догонку и откинулся на траву. Голова у туриста была повернута на бок, и светлые глаза слепо глядели в пространство.

Зрачок, с игольную точку, на губах что-то белое. Смерть стерла с лица напускную холодность, сдернула маску человека без возраста и души. Боевик из шельдерской группировки стал двадцатилетним мальчишкой. Мертвым мальчишкой. — Смотришь? — Марцель протянул руку и положил ладонь ему на шею. Кожа была еще теплая и слегка липкая от пота. — Ну и смотри. Меня даже совесть не мучает.

Как же вы меня напугали, сволочи! Он тыкнул мертвецу в щеку пальцем и рассмеялся. В глазах двоилось. — Шелтон, пожалуйста, приходи быстрее. Время вытягивалось, как тянется липучая смола, запахом кедров с гор, запахом гаря от города, белесовато синим небом, в которое хотелось упасть, с трёхотом и полоумевших цикад, колкостью из сокшей травы под затылком и под ладонями, чувством стянутости на левой щеке и болью, свербящей под черепом.

Хотелось закрыть глаза и раствориться в безмолвии, исчезнуть, но это бы означало остаться одному. Марцель хрипло выдохнул и перевалился навок. Немного впереди, на тропинке, было влажное кровяное пятно. Сейчас вокруг него копошились рыжеватые лесные муравьи. Кто-то кружил у границы, кто-то забирался в самую середину и увязал.

Если прикрыть глаза, это становилось похожим на копошение людей в овощном ряду супермаркетов в день распродажи. Марцель подул, но только зря. Сор взметнулся, а муравьи как суетились, так и продолжали суетиться. Потом от края леса повеяло прохладой. Телепат инстинктивно запрокинул голову, ловя порыв ветра, и только спустя секунд тридцать осознал, что это не физическое ощущение.

Когда Шелтон показался из-за поворота тропы, напряженный, как свернутая пружина, Марцель уже не жалко валялся рядом с трупом, а вполне прилично сидел, привалившись к сосне и покусывая отломанную травинку. — Долго ты, — выдохнул он. Пришлось позаботиться о монахине. У нее случилась истерика. Пожал плечами Шилтон и склонился, разглядывая неудачливых киллеров. — Не переживай, Рут сейчас просто спит в нашей комнате.

О-о-о, знаю этих парней. Тот, что сверху и определенно мертв, Рой. — А второй Хавок? Он жив, я надеюсь? — Должен быть. Поморщился Марселл и сплюнул травинку на землю. Во рту было кисло. Типа в глубокой отключке. Слушай, я тут у него в мозгах покопался.

В общем, какой-то чувак, с которого ты исцеживаешь информацию по текучему положению дел в группировке, стучит на тебя блау. Так что тот почти уверен, что ты работаешь на кого-то левого. Вот, даже послал этих ребят, чтобы они меня разговорили на тему твоей лояльности. — Тебя убрать собирались? Не сейчас. Только я психанул, потому что не разобрался, и вот, видишь… Ну, глупо на самом деле вышло, мы же не нашли ещё Штайна, значит, ты пока в безопасности был, а я всё испортил.

Мартель уставился снизу вверх. Шелтон меланхолично пнул труп и присел рядом с напарником на траву. — Нет. Лучше, конечно, мне было бы просто с ними поговорить, но ничего фатального не произошло. — Эту ситуацию мы можем использовать в своих интересах. Шелтон закатал рука в водолазки и обернулся к напарнику. — Сольешь мне воспоминания Хавака. — Угу.

Марсель прижал расслабленную руку Шелтона ладонью к своей щеке. Информация потекла от кожи к коже, как по невидимым каналам. — А что потом? Я могу подправить ему память или убить. Только скажи. Шелтон облизнул губы, как будто они у него пересохли. — и снова отвернулся. — Подправим память и добавим кое-какие установки.

Сделаешь все в точности по моим указаниям. — Ну что ж, спасибо за щедрый подарочек, Блау, — серьезно добавил он. А Марцелю вдруг стало смешно. Так смешно, как давно уже не было. Отпихнув руку напарника, он повалился на землю, катался и ржал, пока не затошнило. Тогда Шелтон, молча наблюдавший за истерикой, подошел к нему и прикоснулся к колбу. Недолгий приступ дезориентации в пространстве, и дышать стало легче.

— Спасибо, — пробормотал Марцель, — не стоит, тебе еще нужно поработать. Пока Марцель оправлял задравшуюся футболку и шнуровал кроссовки, Шелтон достал из сумки ноут и бутылку ледяной минералки. Компьютер себе, воду Марцелю. Выпей не меньше половины. Потом внушишь Хавоку следующее. Рой, как и подозревали в центре, оказался человеком Стебе. Он планировал забрать всю информацию, а затем передать её Стебе.

Хавок раскрыл его планы. Стрелять Рой начал первым. «А, чуть не забыл». Шелтон, натянув фадолазку на ладонь, подобрал пистолет туриста, вложил в руку мертвецу и, наставив на голень фермера, спустил курок. Это для достоверности. Итак, после этого Хавок вынужден был устранить напарника. Однако свара случилась позднее, а сам разговор со мной прошел хорошо.

Информацию внушишь ему из этого файла, — уточнил Шелтон, развернув к напарнику ноутбук. — О трупе Хавок должен позаботиться сам. С Блау он будет связываться завтра, а в Шельдорф уедет через восемь дней. Это основной слой внушения. На подсознательном сделай установку на убийство Блао двадцать четвертого сентября, если Хавок будет к тому времени жив.

Ни хрена ж себе! — присвистнул Марцель. — И давно ты об этом подумывал? — Девять лет. — нехорошо усмехнулся Шелтон. — Действуй. Я пока кое с кем переговорю и скину на флешку компромат на одного стукача из группировки. Жаль, информатором он был неплохим. Но теперь придется от него избавиться. Руками блау. А потом пойдем покупать тебе новый мобильник.

Хочу желтый, с безрамочным экраном и чтоб заряд держал долго. Подсуетился Марцель и, спихнув труб в сторону, уселся фермеру на грудь, расстегивая по ходу рубашку. — Ага, сейчас будет контакт. — Слушай, голова просто раскалывается. Подлатаешь потом? — Когда завершишь работу, хотя, возможно, тебе лучше будет просто поспать. Шелтон бросил на него взгляд искоса.

Никогда не задумывался о том, почему раньше у тебя не было головных болей после применения способностей. — Нет, — буркнул Марцель, — и вообще, может, они и были. Просто я не помню. Я же себя почти не осознавал, не отделял от других людей. — Прекрасно осознавал, — возразил Шелтон, — только несколько иначе. Головные боли — это твой рефлекс-шванг. Ты сам себя запрограммировал на них.

А вот зачем, подумай. — Не хочу, голова болит. Марцель помолчал. — А ты как думаешь? — Это стоп-сигнал, — спокойно ответил Шелтон. — Ты пока не готов справляться со всем объемом своих возможностей. И как только они выходят за пределы того, что ты можешь контролировать, включается боль. «Всё, больше ничего не говорю. Просто вспомни Ирен, психушку, и сам поймёшь».

Марцель прижал руки к груди фермера, глубоко вздохнул. «Потом вспомню. Ладно, я начинаю. Последи за окрестностями». И провалился в чужой разум. В город они возвращались уже ближе к вечеру. Марцель не только всю минералку вылакал, но и на Шелтона успел наворчать за то, что тот мало воды захватил. Усталость несколько притупила головную боль, но теперь мало того, что в глазах двоилось, так еще и ноги заплетались.

— Я выгляжу пьяным, — пожаловался Марцель, обвисая у напарника на локте. — Уже не в первый раз, так что этим ты никого не удивишь и не шокируешь. — Ну, успокоил. — Тебе нужно обрабатывать рот, — сухо напомнил Шелтон. — Впрочем, ты сегодня в целом хорошо поработал. Судя по всему, Хавок легенду принял полностью, и накладок не будет.

Осталось только проверить завтра, как он справился с трупом. — Как-нибудь справился, профи всё-таки, — угрюмо отозвался Марцель, оглядываясь на витрину кафе Линденов. — Слушай, а купи мне апельсиновый сок, она ведь делает напитки на вынос, жуть как хочется. Шилтон остановился, заглянул в сумку, удостоверился, что взял бумажник с собой и кивнул. — Хорошо, тогда горячий шоколад выпьешь на ночь, а сейчас перед манипуляциями с Рут освежишься соком.

Кстати, можем сегодня взять какую-нибудь еду на дом, раз уж я собираюсь покупать сок на вынос. Честно говоря, не могу смотреть уже на стряпню Гретты. Слишком жирно и плотно. Сознался он неожиданно. А Анна неплохо готовит овощные рагу. — Да бери, что хочешь, — вяло помахал рукой Марцель. При одной мысли об ужине начинала мутить.

Заодно и поболтаешь со своей Анной. А ты уверен, что Рут не проснулась? — Вот и проверишь заодно, — посоветовал Шелтон и слегка подтолкнул напарника в спину. — Иди уже, придурок. — Ты не спеши особо, ладно? Я могу Рут сначала обработать, а потом уже будет и сок, и пиво, и нормальный ужин. — И мне возьми пиццу, а не овощную хрень! — крикнул Марцель, отбежав на безопасное расстояние.

Шелтон предсказуемо сделал вид что ничего не услышал ну и ладно так даже лучше не будешь мешаться разобраться срут хотелось без лишних глаз у вальцев марцелю сперва показалось что шелтон на всякий случай усыпил и хозяев дома, но потом телепат расслышал бормотание телевизора в гостиной и мысленные голоса умиротворенные слегка скучающие и на цыпочках поднимаясь по лестнице

внезапно осознал, что абстрактная радость по поводу отсутствия напарника при разбирательствах с монахиней потихоньку перерастает во вполне конкретную идею. Разумеется, Рут спала на его кровати. Разуть монахиню Шелтон то ли не догадался, то ли поленился, но измазанные землей ботинки порядочно запачкали покрывало. Марцель ощутил мимолетный приступ раздражения. — Да, это кто тут придурок, надо посмотреть.

«Рут, просыпайся!», — он тронул монахиню за плечо, ноль внимания. — А, ладно, попробуем по-другому. От мысленного оклика Рут очнулась сразу. Резко села на кровати, едва не врезавшись в склонившегося над ней марцелялбом, испуганно обернулась к окну, к прикрытой двери, снова к окну. Паника начала подниматься океанской волной с привкусом подступающих слез.

— Эй, тихо, это же я. Марсель постарался улыбнуться дружелюбно и беспомощно. — Ты просто в обморок упала. Давай я помогу тебе дойти до монастыря. А то уже вечер, а у вас вроде в семь какая-то там служба. И вообще, я хотел с тобой поговорить до того, как Шелтон вернется. Скажи, ты испугалась того, что увидела? Рут сцепила руки на коленях и деревянно кивнула.

Марсель почесал в затылке и сел рядом с ней. Все равно покрывало уже грязное. «Знаешь, а это хорошо». Он осторожно подвинулся к ней поближе. Рут старательно глядела в сторону, но хотя бы не шарахалась. «Это даже замечательно, бояться таких вещей. Нормальные люди их боятся. Как там было?» Марцель заглянул ей в лицо, уже без улыбки. «Ты сидела, читала свой романчик, думала о разном.

И вдруг появляюсь я, весь такой не принц на белом коне, а придурок с проблемами. — Мы куда-то бежим, потом нас догоняют два мерзавца с пистолетами, начинают стрелять. — Хе-хе-хе, хорошо, что друг в друга, а не в нас. А потом я делаю с ними что-то жуткое, и они вдруг помирают. — Оба! — слегка приукрасил действительность Марцель. Рут начала потряхивать от нервов, на щеках у нее расцвели красные пятна, как всегда бывает у рыжих и белокожих женщин.

— Так что, конечно, тебе страшно. Ты ведь и меня боишься, наверное. Она так яростно замотала головой, что Марцель на секунду испугался, не отвалится ли, а потом расплакалась. Утешать женщин в слезах Марцель умел. Рут не сопротивлялась. Она позволила и обнять себя, и погладить по рыжим спутанным волосам, и успокоительно, и щекотно подышать на ухо.

Когда истерика сошла на нет, Марцель тихо и просто сказал. Я телепат, я могу убить человека тремя десятками разных способов, даже не глядя на него. Захочу — заставлю спрыгнуть с моста, захочу — вскипячу мозги. «И знаешь что? У меня даже угрызений совести не будет», — соврал Марцель на голубом глазу. Рут замерла настороженным зверьком, несчастная и беспомощная.

Вот это и чудовищно. А ты… Вот дурочка-то, — с нежностью произнес Марцель и поцеловал оставал Рут в висок. — Я знаю, почему ты заперла себя в монастыре. Ведь ты все время думаешь об этом, потому что считаешь, что виновата в смерти Рихарда, но это неправда. Его убил монстр, такой же, как я. Мысленная тишина взорвалась как о фоне иззвуков.

Барабаны, визгливая скрипка и контрабас — все одновременно, все на разные лады. Рут медленно отодвинулась от Мартеля и очень-очень четко подумала. — Это правда? — Клянусь тебе! — серьезно ответил Марцель. — И у меня свои счеты с тем монстром. Так что рано или поздно я до него доберусь. У него вырвался нервный смешок. — Ну, или он до меня.

Неважно. Запомни это хорошо, Рут, ладно? Шелтон хочет, чтобы я стер тебе память. А я не буду. Знаешь, почему? — Убьешь? — подумала она, но вслух изобразила непонимание. И пожала плечами. Марцель хохотнул. — Дурочка, при чем здесь убийство? Нет, я хочу, чтобы ты помнила, потому что это поможет тебе сбежать из города.

Марцель поднялся и подошел крут вплотную, заключая ее лицо в свои ладони, заставляя смотреть только на него. Она дышала тяжело. — Знаешь, что тебя держит тут? То, что ты считаешь себя чудовищем. А зря, потому что это не так. А если ты будешь помнить о том, какие чудовища на самом деле, может, и догадаешься сбежать однажды отсюда в консерваторию. Неловко пошутил Марцель и расплылся в дурашливой улыбке.

И вот, кстати. Я не особо разбираюсь в религии, но, наверное, если тебе даны какие-то таланты, то зарывать их в землю — грех. Ну, я не имею в виду телепатию или ещё какую-нибудь потустороннюю хрень. Но музыка — это же прекрасно. В общем, помни обо всем, думай и решай, — посоветовал Марцель и отступил на шаг, держа рот за руку. — Пойдем, провожу тебя до монастыря, пока Шелтон не вернулся.

Всю недолгую дорогу до монастырских ворот монахиня о чем-то напряженно размышляла. Марцель не подслушивал, почему-то хотелось оставить ей хоть немного уединения. Небо медленно разгоралось закатом, с улицы, с восточного края площади неторопливо выходил Шелтон, нагруженный коробками с едой, на вынос из кафе Линденом и с кем-то говорил по телефону. — Ну, мне пора, — торопливо распрощался Марцельс Монахиней.

Беги, а то еще тебя увидят в моей хреновой компании. Улыбнулся он и, не дожидаясь ответа, развернулся и побежал навстречу Шелтону, крича на ходу нарочито-дурашливо — Ты купил мне мобильник? Желтый, с большим экраном. Завидев напарника, Шелтон быстро закончил разговор, но ответить соизволил, только приблизившись на расстояние в 10 шагов. — Нет. Закажем вечером через интернет-магазин.

Завтра с утра курьер доставит. Все равно в Хафельберге выбор маленький, ничего желтого нет. — А ты уже закончил с сестрой Рут, как я вижу? Он выразительно оглянулся на темную громаду монастыря, где в воротах застыла простоволосая монахиня в запачканном землей платье. — Ага, — безмятежно согласился Мартин. Марцель. Только я не стирал ей память. — Понятно, — кивнул Шелтон, ничуть не удивившись. — Не боишься, что она пойдет в полицию?

Герхарду? Со своим-то чувством вины за смерть человека из его семьи? Не-а, — замотал головой Марцель. — Да и вообще, она не собиралась нас выдавать. Я ей намекнул, что собираюсь прижать убийцу Рихарда Вебера. И все. Она на крючке. — Это аргумент, — согласился стратег. Но все же приглядывай за ней хотя бы неделю. Монахиня не совсем обычная женщина. Вдруг она решит покаяться.

— Она не настоящая монахиня, — выркнул Марцель. — Это просто ее самонаказание. Он запнулся. Шелтон, как всегда, понимал оговорки даже слишком хорошо. — О, да. А самонаказание ты знаешь не понаслышке. Впрочем, вернемся к Рихарду Веберу и его убийству. — Ты просмотрел воспоминания, Рут? Марцель почувствовал себя полным идиотом.

Вся радость от правильного поступка слетела как пух саду Ванчика от порыва ветра. — Э-э-э-э… — Шелтон даже взглядом не удостоил напарника. — Я так и знал. На днях обязательно считаешь память. Это важно, Шванг — с нажимом произнес он и смягчился. — А сейчас все же пойдем и поужинаем. Как твоя голова? — Ну, болит. Отставая на полшага, Марцель поплёлся за стратегом.

От коробок в пакете пахло запечённой брокколи и, удивительно, любимой пиццей с пепперони и грибами. На дне болтыхалась пластмассовая бутылочка с апельсиновым соком. — Огни Хаффельберга, — сказал вдруг Шелтон, и Марцель встрепенулся. — А? — Ничего. Просто мне вдруг подумалось, что это символичное название. В доме у Вальцев свет горел только в гостиной.

Занавески были красные, и поэтому казалось, что там пожар. Курт Шелтон искренне полагал, что привычку делать фатальные ошибки он оставил далеко в прошлом, целых два года назад, там же, где похоронил Кона Маккену. Эта иллюзия выстояла достаточно долго, чтобы он вновь обрел самоуверенность, утерянную после того, как по его же осторожности жизнь разлетелась на осколки.

Но сейчас, глядя на выбеленное до полного обесцвечивание здание психиатрической клиники, на тонкую нить электрошоковой защиты поверху металлического забора, на ярко-алую герань в северном окошке пропускного пункта, он понимает, что снова ошибся. И теперь не сможет разрешить ситуацию, пожертвовав только собой. «Надо было лучше приглядывать за Ирен», — думает он. И еще думает, что Марцеля следовало осадить в самом начале, и не позволить зайти так далеко, чтобы для Ирэна это стало невыносимым.

И что не стоило уезжать к доктору Леоне, не распутав чудовищный узел отношений. И что на подготовку отходного пути потребуется как минимум сорок восемь часов, и Марцель может не выдержать. И что логика подсказывает, что на предателей полагаться нельзя, они обязательно предают вновь. И что правильный выход из этого лабиринта только один. А еще Шелтон чувствует себя мерзавцем, потому что он готов наплевать на правильный выход и сделать так, как хочется.

А хочется ему сесть в машину, позвонить Ирене и предложить ей уехать из Кёнингена прямо сейчас и забыть о психиатрической клинике на окраине города навсегда. Номер Ирены начинается с двух шестерок. Трубку она всегда берет после шестого гудка, и в этом постоянстве есть что-то медитативное. — Конн, боженьки, как я рада, что ты вернулся.

Где ты? Скажи, я сейчас подъеду. Я так тебя люблю, что хочется весь город по кирпичику разнести. Голос у нее подевчачий и звонкий. И самое смешное, что она не врет. — Я тоже тебя люблю, — мягко отвечает Шелтон. На плечи словно опускается что-то теплое и воздушное, медленно обволакивающее все тело. И душная, душащая, на языке появляется привкус манго.

Не надо приезжать никуда, я на машине. Сейчас собираюсь на Гернштрассе, хочу заказать что-нибудь на дом из китайского ресторана. Самое интересное, что он тоже не врет, ни слова. Такие вот странные отношения. Круто, и… Шилтон почти наяву видит, как Ирэн, подкинув телефон, с восторгом переворачивается в воздухе, а вокруг парят горшки с цветами, подушки, стаканы или шельдерские боевики, в зависимости от того, где она находится в данный момент.

«Я хочу курицу в кисло-сладком!» «Прекрасно. Я запомню», — улыбается Шелтон. Следующая фраза дается ему с трудом, но сказать ее необходимо. Это последний шанс решить все без жертв. «Что возьмем шванку?» На том конце трубки грохот. Судя по звуку, упало что-то вроде гардероба или комода или еще чего-нибудь деревянного и массивного.

— Э-э-э… — тянет Ирэн, и голос у нее становится растерянным. — Знаешь, а он сбежал куда-то, но ушел в загул. Недели уже не возвращался. Я думаю, что он и не вернется. Тогда, помнишь, на месяц убежал и сказал, что в следующий раз вообще пошлет нас, если мы… — Врет. Шелтон отводит трубку от уха и медленно выдыхает.

«Земля уходит из-под ног, мысли путаются, а психиатрическая клиника нависает над ним под сюрреалистическим углом. Ещё немного, и она завалится, погребёт его под собой». «Хорошо», — говорит наконец Шелтон, и в голове поселяется лёгкий звон. «Решение принято. Обсудим это при личной встрече». Нормально завести автомобиль получается только со второго раза. Новенький белый индига кашляет, как 20-летняя развалюха, а потом дергается с места и тут же глохнет.

Шелтон обещал Ирен приехать через час, но почему-то кружит и кружит по городу. Движение в Кёнингене не сказать, чтобы особенно активное, но весьма нервное. Цветофоров хватает. Китайских ресторанов десятка три, но хороши из них только два заведения — Цинь в центре и гнездо Цапли в начале Гернштрассе. Логично было бы позвонить в гнездо и заказать доставку, но он едет в Цинь и терпеливо ждёт, пока черноглазые официанты упакуют коробки на вынос.

Обратно он тащится со скоростью черепахи. Бернштрассе упирается в лихорадочно пламенеющий закат. Лифт в доме Шелтон тоже игнорирует, но замечает это лишь на четырнадцатом этаже, открывая ключом дверь своей квартиры. Провернуть его в замке он успевает только раз, потом дверь распахивается сама.

Ирен стоит на пороге, и вокруг неё летают туфли, шарфики, духи, расчески и его, Шелтона, осеннее пальто. Ирен бросается ему на шею, коробки с китайской едой взмывают в воздух, а потолок становится опасно близким. Кон, миленький, хорошенький мой, котеночек. Каждая пауза, поцелуи, прикосновения, ласка. Пиджак и ботинки Шелтона торжественно уплывают куда-то вглубь квартиры, и там невидимые с грохотом падают на пол.

«Как же я соскучилась!» Эффектно расправив рукава, улетает на лестничную клетку рубашка. Шелтон не выдерживает и всё же смеётся. «Подожди, Ирэн, хорошая, сладкая…» Губы у Ирэн с привкусом манго, и она любит эти дурацкие обращения, и оторваться от неё действительно невозможно, несмотря на то, что решение уже принято.

— Нет, правда, подожди, — задыхается Шелтон и всё же с трудом отстраняется. — Поставь меня на пол. Сначала я иду в душ, потом всё остальное. Тридцать пять часов даже без перемены рубашки — это не гигиенично, в конце концов? — Ага, — со всей серьёзностью отвечает Ирэн. Хмурится. Они опускаются на пол вдвоём синхронно.

Рядом точно по кругу выстраиваются флаконы с духами, шарфики Ирен в широкой синей юбке и совершенно прозрачном шифоновом топике стоит, скромно опустив голову и сложив руки, как школьница. Коротко стриженные угольно-черные пряди волос топорщатся во все стороны. Она немного похожа на встрепанную ворону или на дикобраза после спячки. Но губы тщательно подкрашены, а ресницы подведены.

Ждала, готовилась. Шелтон думает, что женщины тратят удивительно много времени, чтобы выглядеть небрежно. Ещё думает, что Ирен идёт синяя юбка, и ещё, что без юбки было бы даже лучше, и ещё, что Манго ему нравится, и ещё, что врач сказал, что Марсель не приходил в себя уже двое суток, и сердцебиение у него замедлено почти до критической отметки.

Шелтон сглатывает и говорит, как насчёт ужина со свечами в честь возвращения. Ирэн, па и девочка, щурится. «Как насчет совместного душа?» Собирая раскиданные по квартире вещи, пиджак, ботинки, носки, ремень, Шелтон останавливается у запертой комнаты. На двери табличка, явно упертая с технической будки. Осторожно, высокое напряжение. Ирэн тут же льнет, кошкой, теплая, гибкая, ласковая.

Давно он ушел? Шелтон не оборачивается, боится, что глаза не соврут. — Ну да, говорю же с неделю. Вещи свои забрал, очки там, кое-что из одежды, наличные деньги. Ирен тихонько вдыхает и трется щекой о голое плечо Шелтона. — Миленький, ну пойдем в душ, что ты опять про него думаешь? Взрослый уже мальчик, погуляет и вернется.

Это взрослый мальчик в устах Ирен звучит особенно смешно. Ей исполнилось восемнадцать в позапрошлом месяце. Марселя через две недели вроде бы исполняется двадцать семь, но рядом с ней он действительно иногда кажется ребенком. Ирэн избалована до крайности, до полного отсутствия комплексов, до холодной циничности в сочетании с опьяняющей жаждой удовольствий, и это все было бы отталкивающим, если бы она не умела так любить, действительно без остатка, боготворя до болезненной зависимости.

Когда Шелтон смотрит в ее глаза, черные и блестящие, он видит в них только себя, всегда. Ирэн видит в Шелтоне идеал. Ей не кажется ни странным, ни смешным, что в его девятнадцать лет у него была только одна женщина, и опыт этот оказался не самым удачным.

Она просто учит его тому, что знает сама, и у нее, с тринадцати лет не знавшей отказа ни в чем, получается удивлять его каждый раз. Ирен восхищается чувствительностью Шелтона и потихоньку открывает ему тайну, что его особенность — не только повод носить одежду из самой нежной ткани и перчатки, шарахаться от прикосновений, но и неисчерпаемый источник удовольствия. От поцелуев, касаний вскользь, от самого дыхания, холодный воздух по коже, теплый воздух по коже.

Ирен люто, до закипающей крови ненавидит нахального телепата, который живет в их квартире, их с Шелтоном, как считает она. Ее бесит все, от легкой инфантильности до беспордонной привычки влезать в голову в самый интимный момент с дурацкими советами «Эй, Шелтон же сейчас не это хочет, я слышу, подсказать что?»

Но больше всего она ненавидит его за то, что Марцель — неотъемлемая часть жизни Шелтона, семья, как он однажды сказал, А семью надо беречь. И в ответ на самые невообразимые выходки, стратег только смеется и говорит Ирене «Эй, относись полегче, это же шванг». Самое смешное, что сам шванг Ирена обожает, ведь она делает Шелтона счастливым. Вода в душевой кабинке течет вниз, вверх, во все стороны, летают зубные щетки и коробочки с кремом, банка геля для душа извергает разноцветные пузырьки.

Ирену же так хорошо, что она просто не может контролировать телекинез. Шелтону так хорошо, что он не может контролировать мысли. «Предательство входит в привычку», — думает он. «Если она предала, предаст и снова». И еще он думает, то, что он собирается сделать, тоже предательство.

Потом, позже, через пять или шесть часов, когда от китайской еды остались одни воспоминания, ужасно хочется спать, подушки раскиданы по всей спальне, а по потолку разбегаются серебристые звёздочки от ночника. На ночнике настояла Ирэн, она не любит полной темноты. Шелтон осторожно сползает с кровати, кутаясь в батистовую простыню.

Всё, что нужно сделать, четыре звонка нужным людям, заказ на минивэн, индиго слишком приметное и не слишком удобно, заказ на доставку медоборудования в уединённый коттедж на расстоянии двухсот пятидесяти километров от Кёнингена, — цепочка переводов денежных средств со счета на счет через офшоры, а затем покупка билетов на беспосадочный перелет в итальянскую зону Евроконгломерата, две недели спустя. И кое-что нужно сделать прямо сейчас.

Швейная игла находится в верхнем ящике стола и открыть его бесшумно не получается.

«Кон».

Ирен приподнимается на локте и сонно щурится в темноту. Простыня Шелтона норовит улететь куда-то под потолок хоть там зависнуть. — Поспи, — тихо советует Шелтон, снова забираясь на кровать и склоняясь над Ирэн. Она тянется к его губам. Привкус манго все еще слабо ощущается. — Я немного поработаю и тоже лягу, правда. У меня дела. — Оставь дела на завтра.

Не уходи. Глаза Ирэн в темноте совсем черные, и в них отражаются серебряные звезды с потолка, летающие по кругу простыня и Шелтон. Он ловит себя на том, что снова и снова тянется за прикосновениями — шея, ключица, грудь — и понимает, что если не решиться сейчас, то из Кёнингена они уедут с Ирэн вместе, а останется здесь другой. И Шелтон решается.

Загнать себе иглу под ноготь — уже привычное действие, но сейчас Шелтону от чего-то почти не больно. «Спи», — повторяет он, и склоняется, чтобы прикоснуться к ее губам. Убивать в поцелуи ему еще не приходилось, как и настолько тщательно программировать биокинез. Сон, четырнадцать часов, эндорфины, инсульт и мгновенная смерть.

Завтра в шесть часов пополудни. Мы все обсудим завтра. Хорошо, — улыбается сквозь поцелуй Ирен. Простыня медленно планирует с потолка. Шелтон прижимается лбом к щеке Ирен, а потом ложится рядом. Навснич. Осторожно дотрагивается кончиками пальцев до собственного лица, крылья носа, веки, и кладет на лоб раскрытую ладонь.

Шелтону интересно, можно ли задать такую же биокинетическую программу, как Ирен, но для себя, или же инстинкт самосохранения в последний момент возьмет вверх. И целую минуту не может думать больше ни о чем. Ирен засыпает. На завтра после трех часов дня минивэн подгоняют на стоянку рядом с домом.

Врачи в психиатрической клинике Кёнингена очень понятливы. Особенно хорошо они знакомы с языком денег. В конце концов, не первый год здесь работают с особыми клиентами, о которых никто и никогда не должен узнать. «Да, да, мы помним пациента, которого привезла Мин Ирен. Очень странный человек. Мы не смогли определить его возраст, однако Фройлейн Мин заявила его как совершеннолетнего.

Пациента доставили в состояние наркотического опьянения. Нет, у него нет отдельной палаты. Он лежит в общей, правда, там в основном овощи, если вы понимаете, о чем я». «Конечно, я понимаю», — думает Шелтон, — «еще бы не понимал». А вот вы не понимаете, герр Доктор. И еще думает, что Марселя в его текущем состоянии нельзя было забирать в пустоту.

Для таких сложных биокинетических воздействий Шелтон слишком неопытен, значит, нужна дополнительная стандартная терапия, а на обеспечение всех необходимых условий так ушло времени по минимуму. И еще думает, что доктор Леоне увидит его раньше, чем рассчитывал. И ещё, что скрыться из города будет несколько проблематично, если один из контактов подведёт. И, что это ещё один повод ненавидеть Шельдорфских.

Это они сделали из Ирэн чудовище. Это они избаловали её, превратив в убийцу в 12 лет, научили решать свои проблемы радикально и мстить с запредельной жестокостью. О, это Шелтон не забудет. Он не забудет, как увидел Марцеля в палате. — крайняя степень истощения, предкоматозное состояние, бред. Как пытался разбудить его, но биокинез давал осечку за осечкой, и даже иголка под ногтем не помогала.

И первую фразу Марцеля после пробуждения — мутные голубые глаза, пергаментная кожа и улыбка. — Ты всё-таки передумал. Я знал это, а она не верила, представляешь? «Она сказала, что ты никогда…» Через восемь с половиной часов Марцель попросит его остановиться на скоростной у заправки и купить сигарет.

Любых. «Там санитар был, заядлый курильщик, — извиняющимся тоном скажет он. — Ну, я его всё время слушал, потому что…» Её сечётся. «В общем, я, кажется, подцепил у него вредную привычку». Шелтон кивнёт и свернёт к заправке. Марцель будет курить так, словно делал это всю жизнь, жадно, небрежно, но пальцы будут плохо слушаться его, и Шелтону придется самому подносить для него сигарету к губам.

И Марцель спросит, глядя светлеющими глазами, — А Ирен? Шелтон пожмет плечами, Марцель поймет. И потом он спросит, — Ты думаешь, это я виноват? Шелтон захочет сказать «нет», но не сможет, вместо этого он почему-то ответит деревянным голосом, чувствуя, что горло сдавливает.

«Ты должен был вести себя осторожнее, должен был слушаться меня во всем», — повиснет жуткая пауза. Через миллион лет Марцель тихо пообещает «Я буду».

И никогда не нарушит обещания.