Огни Хафельберга

Глава первая. Психи

Шум, грязь и толкотня на вокзале — привилегии мегаполисов, а в провинциальных городках станции будто вылизанные и совершенно пустые. Когда скоростной поезд исчезает в горном туннеле и стихают предупредительные гудки, то в первые минуты кажется, что ты просто оглох, особенно душными августовскими вечерами, когда ни птиц, ни цикад уже не слышно.

Марцель Шванг подобные места ненавидел, целиком, начиная с архаичных пластиковых табличек на станции Хаффельберг, саксонская зона Европейского конгломерата, и заканчивая местными жителями, с их неизменными благостными улыбками и полным неумением развлекаться. Обычному человеку здесь просто скучно, но телепату вроде Шванка тошно.

Такие городки одинаково сонные и кукольные. Они оживают раз в году, в пик туристического сезона, и вся инфраструктура заточена под короткий период бодрствования. Стандартный набор достопримечательностей — умеренно старинная школа, ратуша, какая-нибудь церквушка, один круглосуточный магазинчик на парковке, два-три занюханных супермаркета.

Но зато много пекарен, кондитерских, кофеен, пабов, швейных отелье и сапожных мастерских, лавочек, торгующих выпечкой и колбасками по якобы уникальным местным рецептам, старушек с кружевами, бесталанных художников, ошивающихся на сувенирном ряду вдоль главной улицы. И дети, одеты так ярко, что режут глаза, но зато все взрослые, серые, как и их мысли. Хаффельбергу полагалось быть таким же. Скучным, а не настороженно замерзшим, кислым и дерущим горло, как сухая придорожная пыль.

Марцель раскашлялся и зашарил по карманам в поисках спичек и сигарет. — Нет, Шванг. Курт Шелдон безжалостно пихнул ему в руки чемодан. — Дымить будешь потом. — Сволочь. Между прочим, я в поезде тоже терпел. Кто-то взял места в вагоне для некурящих. Нарочно издевается, что ли? — Ну да, потом, конечно.

Куда спешишь? — Боишься не добежать до сортира? Шелтон и бровью не повёл. — Ящерица хладнокровная, херов стратег. — Не огрызайся, гроза идёт. Хочешь потом шлёпать два километра под дождём? — Нет, — неохотно согласился Марцель. — Тогда сам неси свой багаж, педант-хренант, — добавил совсем тихо. Шелтон хмыкнул и перехватил в левую руку двадцатикилограммовый так, будто тот ничего не весил.

«Догоняй, Неженка! И, кстати, тут куда больше твоих вещей, чем моих». С востока дул влажный и теплый ветер. Небо там было истинно черное. Солнце уже наполовину скатилось за горизонт, за самую линию рельсов, упирающихся прямо в горы. Хафельберг, игрушечные домики среди сочной зелени, рассеченные на два квартала мутной лентой реки, перемигивался издали фонарями, как многоглазые чудовища, вывалившие пыльный язык дороги до самой станции.

«Я не хочу, чтобы меня сожрали», — пробормотал Марцель. Но Шелтон, бесчувственная тварь, не собирался нянчиться с капризным телепатом, спрыгнул с платформы и уверенно направился к окраинам, прямо в пасть к монстру. Марцель выругался в последний раз и побежал догонять напарника.

Проблемы начались сразу. Во-первых, в Хаффельберге не было ни единой таблички с названием улиц, а захватить с вокзала карту Шелтон не догадался. Во-вторых, к половине девятого вечера местные уже попрятались по домам, даже дорогу спросить не у кого. Марцель смутно ощущал бубнёж мысленных голосов, но метров на триста вокруг ни припозднившегося гуляки, ни даже завалящей старушки с пуделем на вечернем променаде.

— Ну и где нам искать эту твою гостиницу? — Где-то здесь, — равнодушно пожал плечами Шелтон. Она должна быть сразу за центральной площадью, напротив монастыря. Только что-то я не вижу ни монастыря, ни чего-то хоть отдалённо похожего на гостиницу. Может, мы вообще не туда приехали, а? — Не кипятись, — Шелтон вынул из кармана записную книжку в чёрной коже и быстро пролистал до нужной Улица Дука, 4.

Гостиница «Огни Хаффельберга». Контактное лицо — Хармут Вальц. — Найдём. Надо только поинтересоваться у местных жителей. — У кого-кого? — Не перебивай меня. Сдержанно попросил Шелтон, аккуратно закрыл книжку, застегнул ремешок на кнопку замок на обложке и неторопливо убрал обратно в карман.

— Лучше поищи кого-нибудь на улице. — Будем спрашивать у прохожих дорогу до гостиницы. Не стучаться же во все двери подряд в надежде, что одна из них окажется именно той, которая нам нужна. — Почему нет? — осклабился Марцель. — Забыл. Мы же блаженные идиоты из какого-то там университета, приехали изучать монастырь святой Клары, историю, архитектуру и бла-бла-бла.

Млуждание по городку в поисках гостиницы вполне в образ впишется, не? «Нет», — также спокойно ответил Шелтон и мягко напомнил. — Гроза. — Сволочь. — Да-да, я помню. — Ищи, Шванг. Когда Шелтон говорил таким терпеливым тоном, спорить категорически не рекомендовалось, и поэтому Марцель смирился и закрыл глаза, впуская в себя мысли города.

Выдохнул. Вдохнул. Сосредоточился. Мысленный бубнёж превратился в голдёж. Некоторое время Марцель старательно вслушивался, пытаясь выцепить что-нибудь полезное, но потом скривился. — Бесполезно. Ты прикинь, они правда все по домам сидят. Придётся стучаться.

А, да, только в крайний дом не лезь, и вон в тот. В тех хоромах живёт мэр, а там — Марцель ткнул пальцем в чистенький и тихий с виду коттедж сумасшедшая старуха с тремя десятками кошек. — Спасибо за предупреждение, — хмыкнул Шелтон. — Даже не знаю, кто страшнее, мэр или кошки. Ладно, жди здесь, я поспрашиваю.

А то у тебя вид, хм, неконтактный, э-э-э, фиолетовые очки, шванг и рваная футболка с черепами, не думаю, что здешние благовоспитанные фрау это оценит. Шелтон расчесал пальцами растрепавшиеся волосы и медленно направился к ближайшему дому. И не торопится даже. Наверное, кто-то другой заливал пять минут назад про грозу, нет? Марцель воровато оглянулся и выудил из кармана сигареты со спичками.

На один заход времени должно было хватить, зато руки может перестали бы наконец трястись. Телепатия — зло. О, постоянные нервные срывы, нестабильная психика, социофобия в дикой смеси с зависимостью от общения, а в перспективе ещё и какая-нибудь дрянь, вроде паранойи, шизофрении или маразма. Специальных исследований на эту тему, разумеется, никто не проводил.

Наука вообще отрицала существование экстрасенсорики. Но те немногие телепаты, о которых Мартель знал, заканчивали жизнь именно в психушке. И, к сожалению, он не имел никаких оснований считать себя счастливым исключением. Чиркнула спичка по коробку, раз, другой, сломалась, полетела на брусчатку. Следующая оказалась непрочнее.

Поджечь сигарету получилось только с пятого раза. Но даже сам процесс порчи спичек был этаким медитативно успокаивающим, а после первой порции никотина стало совсем хорошо, и Марцель временно перестал ненавидеть весь мир. Пышные кусты гортензии вдоль оградки скрывали Шелтона от взгляда с площади, однако слушать разговор это нисколько не мешало.

«Добрый вечер».

«Вам кого?» Из домика выглянули только после четвертого звонка. Судя по голосу, женщина, причём не молодая». Марцель прислушался к мысленному фону. «Да, не молодая, полная, робкая, хроническая домохозяйка, в жизни ни одного дня не работавшая». «Добрый вечер, фрау». Бархатный глубокий баритон Шелтона словно давил на специальные центры в мозгу, вызывая подсознательное доверие.

Интонации успешного психиатра или священника, принимающего исповедь. — Простите за беспокойство, но мы с другом заблудились. Вы не подскажете, как пройти к гостинице «Огни Хаффельберга»? — Куда-куда? — озадаченно прокудахтала женщина. — Клуша. — Определился про себя типажом Марцель и нервно затянулся.

Пепел с наполовину истлевшей сигареты осыпался на футболку. — Не знаю никакой гостиницы. Огни какие-то. — Святая матерь, отродясь, у нас такого не бывало. — Ну как же! — так же мягко, но уже с нажимом продолжил Шелтон. — Гостиница «Огни Хаффельберга». Мы связывались с ее хозяином только сегодня утром, с Гером… с Гером Вальцем.

— А-а-а! — вздохнула Клуша с облегчением. — Вальцев у нас два, один вон в пекарне работает, — а другой комнат издает на втором этаже. Вам, наверное, он и нужен, да? Шелтон замешкался с ответом. — Вероятно. Как нам его найти? — А вы ступайте к монастырю, потом повернитесь, чтоб площадь слева осталась, прямо в дом к вальцу и уткнетесь, — добродушно объяснила она. — Только это…

Он спит уже, наверное. — Делать нечего, придется его разбудить. У нас оплачены комнаты, — вежливо ответил Шелтон. — Благодарю за помощь. Доброй ночи, фрау. — Доброй ночи, — растерянно отозвалась она.

А вы откуда будете? Туристы? Вам, наверное, надо будет завтра город показать, — добавила вдруг кокетливо. Марцеля чуть не стошнило. Она что, с Шелтоном заигрывает? — Это старая курица. Он прислушался. Хуже, не заигрывает, планирует подсунуть ему свою дочь. На вторую сигарету ушло еще четыре спички.

Мы из Шельдорфского университета, с кафедры средневековой архитектуры. Речь Шелтона оставалась такой же вежливой и убийственно-обаятельной. Изучаем религиозные постройки, возведенные в период правления Карла Градостроителя. — Ваш монастырь Святой Клары — очень интересный образец. Однако, разрешите откланяться, меня ждет друг. — Ну, в добрый час, — расстроенно вздохнула Клуша, — если что понадобится, обращайтесь.

— Непременно. Спасибо, фрау. Надо же, ни один нерв не дрогнул. Марцель вздохнул и потушил сигарету о ботинок. «Всё же Шелтон есть Шелтон», — подслушивал. — Угу.

— Что скажешь? — У неё артрит, дочка засиделась в девках и имеются виды на тебя распрекрасного. — Я не о том, — отмахнулся Шелтон и наклонился за чемоданом. На поддёвку ноль внимания. — Ты хоть понял, что нас надули с гостиницей? — А… Нет. Марцель почувствовал себя полным идиотом и понял, что тремя сигаретами за сегодняшний вечер он не ограничится. «У-у-у, мы что, будем на улице ночевать?»

Шелтон внимательно огляделся. Плотные ряды игрушечных домиков, пышная зелень, вянущие цветы, грозовая туча на полнеба, с запада подсвеченная алым. Увидев то, что искал, он тронул Марцеля за плечо. — Нет, всё не так плохо. Вон та громадина, видимо, и есть монастырь. Напротив него некий Герр Вальц сдаёт комнаты на верхних этажах и гордо называет это гостиницей.

— Интересно, он налоги платит как с гостиницы или не только туристов дурит, но и государства? — Не перебивай, я же просил. Шелтон не стал повышать голос, он просто забрал напарника сигарету, уронил ее на брусчатку и медленно раздавил. Видимо, нам придется делить кухню и ванную с хозяевами дома. В лучшем случае, только кухню. А значит, придется и много общаться.

Одним словом, Шванг, веди себя прилично. И помни, что сейчас ты по документам студент, я твой научный руководитель. И единственное, на чем ты можешь быть помешан, это старинная архитектуры. Понял? Никаких внезапных истерик, приступов немотивированного бешенства или капризов, никаких указаний на твой настоящий возраст или разудалое трущобное прошлое. Частный дом не гостиница, особенно в провинции.

На нас будут смотреть. Нас будут слушать. Все ясно. Марцель к концу монолога уже балансировал на грани того самого немотивированного бешенства. — Инструктаж закончен, господин научный руководитель? — протянул он елейно. — Или еще будут указания, сэр? — Вот примерно так себя и веди, — невозмутимо кивнул Шелтон и поудобнее перехватил чемодан.

Затем подумал, поднял раздавленную сигарету и донес до ближайшей мусорки. — Не отставай, Шванг, и побудь пай мальчиком хотя бы немного. Доводить Шелтона было бесполезно. Марцель кровожадно подумал, не стоит ли помучить его сегодня ночью насланными кошмарами, но потом великодушно решил простить. За те полчаса, пока Шелтон обаял толстую фрау и проводил инструктаж, успело стемнеть окончательно.

Воздух стал холодным и влажным, кажется, даже футболка отсырела. Шаги по брусчатке отдавались гулким мэхам в тишине, а кроме них ни шороха, ни шелеста. Даже ветер трусливо затих. Далеко на востоке беззвучно вспыхивали молнии, ветвистые, острые, белые в синеву. Ясно, почему местные предпочитали в такое время сидеть по домам. И тем удивительнее, что Герр Вальц открыл дверь почти сразу.

«А, вы из университета, да? Проходите, проходите, — засуетился он, — мы с женой как раз для вас ужин оставили. Двухразовое питание включено, да? Мы и так договаривались. У меня все записано. Абсолютно все. Завтрак и ужин. Одна комната, две кровати.

Вид на монастырь, да? Шелтон, нисколько не смущаясь, быстро подстроился под манеры Вальца и также затороторил в ответ что-то про долгую дорогу, местные красоты и удивительный архитектурный ансамбль. Общение с людьми — прерогативы стратега. Телепат, ищейка и живое оружие. Поэтому Мартель ограничился невнятным «добрый вечер» и дальше в разговор уже не вмешивался, молча наблюдая за напарником.

Шелтона сейчас действительно можно было принять за младшего профессора из университета. Чёрные джинсы, серая водолазка, скромная неброска. На сей раз любимые перчатки с отрезанными пальцами и тяжёлые кольца остались лежать на самом дне чемодана. С провинциалами лучше выглядеть скучным, так легче завоевать доверие. Темнокаштановые волосы слегка вились, они были растрепаны ровно настолько, чтобы это выглядело неформально, непринужденно, а не по-разгильдяйски.

Улыбались губы, улыбались глаза, и лишь телепат, пожалуй, мог догадаться, что все улыбки вранье. «Он ведь людей любит еще меньше, чем я». С фамилией и удостоверения Шелтон мудрить не стал, оставил обычную, зато к возрасту для солидности приписал семь лет. Рост и серьезный взгляд, конечно, играли ему на руку, но все же в тридцати трехлетнего профессора легче верить, чем в двадцати шестилетнего.

Марцелю, наоборот, пришлось помолодеть. На свои реальные тридцать четыре он никак не тянул. Тощий, вёрткий, мелкий, как будто вся жизненная сила ушла в телепатические способности. Поэтому то, что ассистента сыграет именно он, даже не обсуждалось.

Так и появился на свет божий некто Марцель Шванг, 22 лет от роду, студент с факультета средневековой архитектуры, белобрысый фрик, сюрреалистический и аккуратный мкаре, в круглых очках, с цветными стёклами и врезанных джинсах. Шелтон на очки косился неодобрительно. Марцель утешал себя мыслью, что новенькие так или иначе будут привлекать внимание в провинции, с очками или без. «Значит, у нас будут соседи?»

Шелтон — милый парень. По голосу никогда не поймешь, что он вот-вот готов открутить собеседнику голову. Марцель задумался и временно отключился от реальности, но судя по тому, что стратег начал проявлять недовольство, Квартирный хозяин уже не в первый раз за разговор подкладывал свинью. — Соседи — самое то для пары наемников, прибывших в город инкогнито. — Да-да, — хевнул Швальц, он так ничего и не заметил.

По правде сказать, там уже живут. Но она в отъезде, будет через денечек-другой, да. Комнаты в разных концах коридора, но ванная общая. Это ничего, да? — Идиот, правильно говорил кто-то там по ящику, если голова похожа на картофелину, то и вместо мозгов — картошка. — М-м-м, ничего. Шелтон колебался только секунду, но Марселю этого хватило, чтобы понять, у Вальца потом будут проблемы.

— Можно получить ключ? Мы бы хотели поужинать в комнате. Понимаете, долгая дорога, две пересадки. — Да-да, как пожелаете, — услужливо закивал головой Вальц. — Только ключей нет, на двери изнутри задвижка. — А в ваше отсутствие мы с Гретой наверх ни ногой, да. — Не извольте беспокоиться.

Марцель подумал, что в благодарность этому чудесному старичку нужно оставить какой-нибудь сюрприз, что-то вроде повторяющихся снов про надвигающийся поезд или атомную войну. — Неизволим, — любезно улыбнул сестротек. — Вы нас проводите к номеру? — Конечно! О чём речь? Идёмте, идёмте! Выделенная комната, похоже, когда-то давно была детской.

Поспешный косметический ремонт не смог окончательно стереть все следы. Ночники в виде полумесяцев, сказочные резные ставни на окне, дешёвая картинка в голубой рамке, две хохочущие ведьмы бегут за руки среди подсолнухов. — У вас здесь мило, — дипломатично прокомментировал Шелтон, разглядывая скромную обстановку. Лицо у него закаменело. Марцель проследил за его взглядом и проглотил смешок.

Длинноногий стратег не помещался на кровати даже по самым грубым прикидкам, разве что согнувшись. — Благодарю за помощь. Ужин оставьте вот здесь, на столе. Полагаю, мы можем уже воспользоваться ванной? — Да-да. С трудом выпроводив надоедливого хозяина из комнаты, Шелтон дождался, пока проскрепят ступени лестницы и хлопнет дверь внизу, и только потом коротко спросил.

И как? — Хочу курить, жрать, в душ и спать, — сообщил Марцель, покачнулся на пятках и рухнул спиной на кровать. Она жалобно крякнула, но выдержала. — Можно в любом порядке, но сначала курить. Спасибо, что поинтересовался, ты просто душка. — Я не о том. Стратег стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди и пристально смотрел на Марцеля.

— Вальц, ты же его слушал. Я видел, как ты специально дотронулся до его запястья, когда передавал удостоверение. И жене его подал руку и помог встать с кресла. А о галантности за тобой я раньше что-то не замечал. — Всё-то ты знаешь, — вздохнул он напоказ и перевернулся на бок, кутаясь в плотное покрывало. — Нет, они не имеют отношения к нашему должнику.

Хартмут Вальц и Гретта Вальц не являются Ноуаштайном, никогда не видели его лица и не знают ни одного человека с такой фамилией или именем. — Глухо, — скрипнула вторая кровать. Похоже, Шелтон Несгибаемый все же решил присесть и не корчить из себя статую. Что ж, отрицательный результат — тоже результат. В конце концов, я не ждал, что мы сразу по прибытии в город найдем человека, который обул шельдерскую группу на триста миллионов чистыми.

— Кстати, Шванг, насчет сигарет, ты ничего не ронял на площади случайно? — Я? — Марцель подскочил как ужаленный. — Ты на что намекаешь? Стратег ничего не ответил, разлёгся на своей кровати, заложив ногу на ногу. За окном как назлогра мыхнуло, уже совсем близко.

Небеса были истинно чёрными. Марцель торопливо зашарил по карманам, нашёл спички. Один, два, три коробка, но единственная, последняя пачка сигарет как испарилась. «Где?», — угрюмо уставился он на Шелтона. Стратег ни на секунду не задумался. — На краю площади, около дома старухи-кошатницы.

Сволочь, — констатировал Марцель, — видел, но не сказал. А если я сейчас не успею до грозы сбегать? — Значит, я проведу с тобой одну счастливую ночь, не задыхаясь от табачного дыма. И в любом случае успею первым спокойно вымыться, пока ты будешь носиться за сигаретами. Дружелюбно улыбнулся в потолок Шелтон. Удачи, Шванг, хорошей тебе прогулки перед сном. Марцель хотел пафосно пообещать страшную месть в ближайшем будущем, но тут опять громыхнуло, и угрозы пришлось отложить.

Появился риск остаться без сигарет до завтрашнего дня, если не поспешить сейчас, а ведь наверняка еще придется тратить время, выпрашивая у хозяина ключи от входной двери. Обошлось. Хафельберг был настолько провинциальным городком, что двери на ночь здесь, как выяснилось, не закрывали принципиально. На улице Марцель не сразу сориентировался, куда надо бежать, было темно, фонари не горели, только небо иногда подсвечивало дорогу беззвучными вспышками.

Спасла положение очередная ветвистая молния, ударившая прямо в ратушный шпиль. Тут же вспомнилось, что кошачий дом стоял наискосок от ратуши, на противоположном конце площади. Дальше стало полегче. Сигареты, тем более свои, любимые, Марцель мог отыскать и в полной темноте, по одному запаху.

А если подсвечивать себе зажженной спичкой, то вообще расплюнуть. — Есть! — азартно вскинул руку Марцель, заметив на брусчатке белую картонку с синим принтом. — Я такой везучий, что сам себе завидую. — Ну-ка, идите ко мне, мои хорошие. Один вид смятой пачки подействовал успокаивающе.

Даже расхотелось идти и бить Шелтону морду. Всё равно не допрыгнешь. — Лучше вместо этого здесь покурю. Без идиотских нотаций. С удовольствием загубив четыре спички, Марсель наконец затянулся. Гроза, погремев немного над головой, свалила куда-то к югу. Небо на севере постепенно светлело, кое-где, в разрыв туч проглядывали звезды. Яркие. Провинция, возвышенность, никаких тебе задымлений, как в мегаполисе.

Сунув руки в карманы, телепат покружил сначала по площади, а потом выбрел на боковую улицу. Не особо стараясь запоминать дорогу. Легче потом вернуться, ориентируясь на мысленный шепот Шелтона, чем сейчас забивать себе мозги. Улица вполне предсказуемо вывела к речке, рассекающий Хаффельберг пополам. На тот берег тянулся узкий пешеходный мост, деревянный, к удивлению Марцеля.

За день перила нагрелись, и теперь сидеть на них было сплошным удовольствием, даже несмотря на то, что от воды слегка несло загнивающей тиной. И за свежими впечатлениями телепат не сразу заметил, что на мосту он не один. — Добрый вечер, фрау. Вежливо здороваться с туманным женским силуэтом было глупо, но молчать ещё хуже. Незнакомка взмахнула рукой, словно в знак приветствия. Марцель заулыбался и спрыгнул с перил обратно на мост, отводя в сторону руку с зажжённой сигаретой.

Шелтон ведь спросил, вести себя с местными, как поймальчик. И только спустя долгие, бесконечно долгие три секунды накатило осознание. Марцель только видел эту женщину. Не чувствовал, не слышал. Сигарета, разбрасывая красноватые искры, стукнула о перила и полетела в воду.

Дрожащими руками Марцель полез за спичками. Чиркнул осторожно, стараясь зажечь огонек с первого раза. Близко, очень близко, в шагах в пяти действительно стояла молодая женщина. Ржеволосая, в джинсах и клетчатой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Незнакомка приветливо улыбнулась Марселю, уголки губ у него едва-едва дернулись в ответные улыбки, сердце зачастило, как сумасшедшее, и вдруг закричало беззвучно.

Рот ее был раскрыт, точно криком его раздирало изнутри, глаза превратились в узкие щелки, лоб испещрили морщины, кожа смялась, словно бумажная. А потом девушка подняла руки и вспыхнула, как спичка, ярким, пронзительно-оранжевым пламенем. Марцель стоял в четырех шагах от нее и видел все — проступающую сквозь одежду угольную черноту, обнажающиеся медленно кости, цепочку с каким-то дешевым амулетом, плавящуюся как сырная стружка в духовке.

Последними сгорели почему-то волосы, такие же ярко-рыжие как пламя. Марцель сухо сглотнул и отступил назад, и почти сразу шагнул вперед, желание убедиться в том, что это померещилась, почудилась, приглючилась, возобладала над иррациональным страхом перед смертью.

На том месте, где стояла сгоревшая девушка, не осталось ничего. Марцель на коленках прополз полмаста, ощупывая каждый миллиметр деревянного настила. Ни опаленного пятна, ни спекшихся металлических фрагментов от сгоревшей молнии или пуговиц, ни даже искры, только воздух был горьким от запаха гари. Догадка, мгновенная и обезоруживающе ужасная, прошила разум.

Самый, самый, самый жуткий кошмар всех телепатов. «Шелтон», — простонал Марцель, с трудом поднимаясь на подкибающихся ногах. «Шелтон, я свихнулся, я все-таки свихнулся». Обратный путь оказался адом. Марцель никак не мог сосредоточиться на реальном мире.

Все вокруг превратилось в сумасшедшую какофонию разрозненных монологов, мужских и женских, детского невнятного попискивания и старческого бормотания, как если бы телепат продирался сквозь густую толпу, в которой каждый бы внил себе под нос скверно заученный отрывок из газетной статьи. А важен был только один голос Шелтона, холодный, безвкусный, спасительный, как глоток воды, когда просыпаешься с пересохшим горлом от ночного кошмара.

Марцель шел на голос, как лиса по кроличьему следу. «Дойти, дойти, дойти!» Лестницу на второй этаж он, кажется, преодолел ползком, по крайней мере, в комнату точно ввалился на четвереньках. Шелтон, видавший и не такое, глянул поверх ноутбука и опять углубился в расчеты. «Встань и отряхнись!

Почему в таком виде? Я же говорил, что надо вести себя незаметно. Марцель зажмурился, под черепом сцепились рогами два желания, убить и сдохнуть, и медленно пополз вперед. Нашел Шелтона на ощупь, уткнулся лбом в колено и только потом вытолкнул из себя оправдание. — Никто не видел. Правда. — Почему ты в таком виде, — повторил стратег.

Клавиши ритмично щелкали, что-то потрескивало, и Марцель представлял, что это на него сыплются электрические искры. Шварк, шварк, шварк, шванг, шванг, шванг. Сейчас от искр загорятся волосы, и он вспыхнет, как та женщина на мосту. — Не знаю, наверное, падал или бежал напрямую через полисадники.

Я не видел ничего, Шелтон, Шелтон, только голоса в голове были, и всякие мысли шебуршащие. Шелтон, я с ума сошел!

Пожаловался Марцель, кусая губы. Отчаянно хотелось курить. — С ума сошел! — ровным голосом переспросил стратег. Щелкнула крышка ноута. — Это серьезно. Сиди так и не двигайся, я тебя посмотрю. Накатило облегчение. Курт Шелтон не только стратег, чистый, логичный, архисложный разум, хотя и этого хватает, чтобы по нему истекали слюнями все шелдерские службы безопасности и мафиозные группировки вместе взятые.

Он еще и биокинетик. Дурацкое название Марцелю не нравится. Старомодный «целитель» звучит лучше и ярче отражает его сущность. Оператор биологических единиц, механик живых организмов. Он может диагностировать любую физическую неполадку в человеческом теле, идентифицировать ее и устранить.

Ну, почти любую. Психические отклонения вылечить нельзя, но можно хотя бы их обнаружить. «Спасибо», — прошептал Марцель непослушными губами. «Спасибо, спасибо, спасибо!» «Помолчи», — сказал же, — «сиди спокойно». В голосе Шелтона прорезалось раздражение. Марселя без всякой телепатии понимал, почему. Биокинез требовал болевой стимуляции.

Хочешь посмотреть, что там внутри, под человеческой шкуркой, воткни себе иголку в плечо или ущипни кожу до синяка. Для лечения приходилось искать стимул посерьезнее, поэтому Шелтон знал наизусть все легкодоступные болевые точки. Хорошо еще, что чувствительность у биокинетиков была завышена до предела и обычно удавалось отделываться одними неприятными ощущениями, избегая серьёзных травм. Но даже боль Шелтон ненавидел люто, поэтому свои способности скрывал со всей изворотливостью стратега.

Знал о них, наверное, только Марцель. Только он имел право замирать настороженно, пока тёплые пальцы силой давили на виски, осторожно массировали кожу головы, поглаживали лицо, а исключительный разум Шелтона анализировал состояние чужого рассудка. Через некоторое время стратег загадочных мыкнул и откинул крышку ноута.

Опять застучали клавиши. Щелк, щелк, щелк. Шванг, шванг, шванг. Псих? И как я? В пределах нормы. Ровно ответил Шелтон. Напуган до истерики, но никаких значительных отклонений. Выспишься, перекусишь, выкуришь сигарету и будешь в порядке. Ложная тревога, Шванг. У меня один вопрос.

Что спровоцировало этот приступ?

Там девушка сгорела. Заживо.

О-о-о! Шелтон даже не потрудился достоверно изобразить удивление. — Надеюсь, ты хорошо спрятал труп? Нам еще тут работать. — Придурок! Марцель сердито боднул лбом коленку Шелтона. — Это Это не я сделал. Да? Значит, у нас конкуренты? Вот теперь стратег заинтересовался. И хватит об меня биться, а то правда что-нибудь повредишь у себя в голове.

Марцель послушно замер. Открывать глаза пока не хотелось. Слишком приятно было просто сидеть и слушать Шелтона. Не разум, сложнейший механизм. Даже Марцелю, Телепату, невозможно осознать процессы, которые происходили внутри него. Учисления, схемы, логические цепочки, слишком запутанные, чтобы их понимать.

Рассудок не справляется и пасует, а какофония отдельных мыслей сливается в ровный прохладный гул, и слушать его можно бесконечно, как бесконечно смотрят на волны, вновь и вновь набегающие на берег, на трепещущее пламя. Пламя. Марцель очнулся от полутранса. Шелтон все еще терпеливо ждал продолжения рассказа. На мосту я увидел девушку, только увидел, мысленного шепота у нее не было, вообще никакого.

Знаешь, люди попадаются разные, кто-то думает тише, кто-то громче, у кого-то в мыслях ни слова, а одни картинки или вообще какая-нибудь хаотическая мешанина ассоциаций образов, которые прочитать невозможно. Но тут было вообще глухо, ни единого звука, как будто это была не живая девушка, а какая-то коллограмма. Марцель нервно потер виски, подумал о сигаретах и вспомнил, что, кажется, уронил пачку на мосту.

Раньше эта мысль ввергла бы его в панику, но сейчас было слишком хорошо. Я посветил спичкой, хотел разобраться, откуда эта девчонка взялась, а она вдруг разинула рот, как будто заорала, только без звука. А потом вспыхнула как-то спичка. И сгорела. Вот. — Интересно. — протянул Шелтон, откинулся на спинку стула и заложил руки за голову.

Экран ноута сиротливо светился в темноте. То зеленоватый, то кислотно-голубой. — Это всё? — Ну, да. Я пошарил на месте. Следов возгорания нет, но пахнет дымом и… Марцель помялся, но потом вспомнил, что напарнику лучше сразу говорить всю правду. И болью. Я раньше думал, что все эти россказни про то, что мысли оседают на месте преступления, полная хрень, а теперь сомневаюсь.

Некоторое время Шелтон разглядывал темноту за окном, подозрительно щурясь. — Забудь об этом, — решил он наконец. — Возможно, ты просто словил чей-нибудь сон. Такое ведь уже было? — Ну, было, — неохотно осознался Марцель, — но во сне. А тут я точно не спал.

Все случается в первый раз. — Ну, Шелтон… — Успокойся, — с нажимом повторил стратег, стуча по клавишам. — Физически ты здоров. Эмоциональный дискомфорт пройдет, как только ты перекроешь неприятные воспоминания чем-нибудь рутинным. Сходи в душ, конфетку сгрызи, что ты там обычно делаешь? Давай, иди, не мешай мне работать. Покури, что ли? Ах, да, ты же сигареты посеял.

«Мстительная мразь», — с удовольствием констатировал Марцель. Ну и сиди со своим компом, зрение испортишь. Как испорчу, так и починю. Ответить на это было нечего. В ванной Марцель чувствовал себя неловко. Не потому, что чужое место. Своего дома у телепата вообще не было, к гостиницам он привык. А потому, что до жути не хотелось оставаться одному.

Но просить Шелтона подежурить за занавеской, пока Марцель.

Будет плескаться… нет, убьет же, причем в буквальном смысле.

Шелтон терпел выходки телепата, потому что тот был ему выгоден. Но если недостатки перевесили бы возможные плюсы, избавился бы в тот же день. Может, действительно бы убил, но, скорее всего, просто уехал без предупреждения. А это тоже смерть, только отсроченная. Телепат в одиночку, без тщательных расчетов стратега через пару месяцев вляпается либо в мафию, либо в спецслужбы, а там ему быстро перепишут личность или отправят в утиль.

В лучшем случае протянет два-три года, прячась по норам, а потом тихо свихнется. А Шелтон запросто выживет и без напарника. И что за шлак лезет сегодня в голову? Наверное, посторонним в это верилось с трудом, но Марцель был человеком болезненно аккуратным. Иногда до смешного доходило, как сейчас вот. Сначала прибрался в ванной, расставил банки и тюбики на полке по цвету и размеру, ровно повесил полотенце, настроил воду до совершенной температуры и только потом стал раздеваться сам.

Носки, джинсы, футболка, белье, всё сложено в идеальную стопку, на самом верху, как вишенка на торте очки, металлическая оправа под серебро, фиолетовые стекла, на душке брелок с пиратской эмблемой.

Без одежды и побрякушек телепат чувствовал себя беззащитным, только он и чужие мысли вокруг, и даже за много-много лет не удалось привыкнуть к тому, что эти другие его не слышат, только он их, а значит, бояться нечего. «Всё будет хорошо», — бормотал Марцель, намыливая голову по второму разу. Горячие струи воды били по спине, в ушах звенело.

Шелсон потом станет ругаться, что кретин едва не довёл себя до теплового удара, но сейчас Марцелю было всё равно, лишь бы заглушить тревогу.

«Всё будет хорошо, хорошо, хорошо».

Гроза тоже гремела, даже по ратушному шпилю молния шарахнула. И что? В итоге прошла мимо. Может, и с этими глюками про горящую девушку будет так же? Подумаешь, вдруг правда словил чей-то кошмарный сон. Марцель замер, мыло щипало глаза. — Нет, — тихо сказал он, — ни хрена это был не сон.

В этом-то и проблема. Пока Марцель отмывался до скрипа и подсушивал волосы полотенцем, Шелтон успел не только доделать работу, но и уснуть. Свет в комнате не горел, кроме ночника над кроватью телепата фантасмагорического и сине-фиолетового месяца в желтых звездах. Окна были распахнуты настежь, и занавески мерно колыхались. По черному экрану ноута бежала строка с лаконичным напоминанием.

«Пожрать не забудь, кретин!» Марцель хмыкнул. Ужинать, тем более остывшим овощным рагу с жирными с ордельками он не собирался, но раз уж Шелтон соизволил напомнить… Сидя с тарелкой на подоконнике и глядя на темную громадину монастыря, подсвеченную бледным серпом луны, Марцель отчего-то не мог избавиться от мысли, что произошедшее с ним сегодня будет еще долго аукаться.

И бежать некуда. Они уже взяли задание на возврат долга Шельдорфской группе, а значит, придется поработать с этим городом. Шпиль ратуши, стены монастыря, неровная брусчатка, деревянный мост и шесть с половиной тысяч жителей, шесть с половиной тысяч тайн, из которых нужна только одна. Но для того, чтобы выцепить ее, придется пропустить через себя их все.

А то невыносимое «нечто», которое приветливо взмахнуло Марцель рукой на мосту, будет стоять за плечом постоянно. И смотреть. Думать об этом было жутко. Не думать невозможно. Марцель аккуратно составил пустую тарелку на стол, тщательно закрыл ставни, проверил задвижку на двери, оттягивая момент решения. Вздохнул, помялся, присел на пол у кровати Шелтона.

«Ты спишь?» Ноль внимания. Тональность мыслей даже не поменялась. Те же сложные логические цепочки, как всегда, но сейчас глубже, под пышным слоем невнятных образов и видений. Шилтон совершенно точно спал, он не пошевелился даже тогда, когда Марцель осторожно отогнул край его одеяла и пощекотал ногтем басую пятку. Телепатический контакт, как и биокинез, тоже легче всего поддерживать через прикосновения.

Я просто немного настроюсь на твои мысли, придурок, — и пойду спать к себе, — пробормотал Марцель. — Постарайся утром меня не убить. Нервно выдохнул и прижался щекой к костлявой лодыжке Шелтона. Прохладный шепот поднялся выше, выше, под самый потолок тесной комнатушки и рухнул на Марцеля. Тот прерывисто вздохнул, едва не захлебнувшись чужими с нами, и позволил увлечь себя на глубину.

Курту Шелтону кошмары не снились никогда. Марселю Шванку с недавних пор тоже. — Шванк, ты мелкая, трусливая, эгоистичная дрянь! Шелтон никогда не повышал голоса, но когда он говорил так, телепат непросто проснулся, его буквально вышвырнул из сна инстинкт самосохранения.

— Не знаю за что, но извиняюсь, не кричи только, — пролепетал Марцель, но тут осознал, что происходит, и, глотая убийственно-неуместный смех, начал быстро-быстро сползать с постели задом наперед, стараясь держать Шелтона в поле зрения. — Да не кипятись ты так! Подумаешь, занесло меня не туда во сне. Ты же не будешь убивать своего единственного и неповторимого напарника за то, что он случайно отлежал тебе коленку.

— Случайно, я подчеркиваю. Знаешь, что такое случайно? Это, типа, ненарочно, без преступного умысла. Марцель действительно не помнил, как его угораздило во сне перебраться с пола к Шелтону на кровать и там свернуться клубком, невинно обнимая чужую ногу. Впрочем, стратега вряд ли волновали какие бы то ни было объяснения.

Он многое спускал на тормозах, но неприкосновенность личного пространства хранил свято. Сначала Марцеля это забавляло. «Надо же, и у хладнокровных сволочей бывают навязчивые идеи». И он специально доводил напарника. Но потом Шелтон как-то обронил, что биокинетики в принципе чужих прикосновений не выносят, даже случайных. Чувствительность кожи слишком высокая, всё тело как оголённый нерв, и это с ума сводит и тому подобное.

Сумасшествие телепаты сам боялся до подгибающихся коленок, поэтому с тех пор старался лишний раз Шелтона не беспокоить и не ржать над его правилами предосторожности. Всегда ходить в одежде с длинными рукавами, носить с собой перчатки, держаться холодно и безукоризненно вежливо, чтобы собеседник не вздумал сокращать дистанцию, аккуратно выбирать девушек для компании.

Проблема была в том, что Марцель правила не то, чтобы не любил. Он про них просто не помнил. Иногда это выходило боком им обоим. Как сейчас.

«Шванг! Хочешь, я завтрак приготовлю?» — заговорщически предложил Марцель, понизив голос, как дилер на темной улице. — Мне все равно за сигаретами надо в магазин бежать. Я могу и тебе что-нибудь купить. Успокоительное, например. Тут он все-таки заржал, и это оказался уже перебор. У стратега и так редко бывало хорошее настроение по утрам, потому что идеальные мозги начинали работать не сразу, а только после чашки приторно-сладкого кофе.

— А-а-а! Только не ногами! Приложиться спиной Оппол оказалось неприятно, но терпимо. Видимо, цели прикончить напарника у стратега всё-таки не было. — Никогда больше так не делай, — скучным голосом произнёс Шелтон, слегка надавливая босой ступнёй на горло Марцеллю. Тот и не пытался пошевелиться. Трагично распластался по ковру, раскинув руки в стороны и беззвучно хохотал.

Дергаться было бесполезно. Во-первых, Шелтон все равно был сильнее и тяжелее почти в два раза, во-вторых, ему требовалось срочно спустить пар. — Каюсь. Заблуждался. Ошибался. Кстати, у тебя простыня на тогу похожа, только надо ее не так просто через плечо перекидывать, а закалывать чем-то. Тебе идет.

Хватит ржать. — Ну, я серьёзно, прям оратор! Ступня надавила на горло сильнее, и Марцель поперхнулся. — Не, тиран, тиран-оратор, тиранозавр! — Хватит, я сказал, — повторил Шелтон угрожающе. Марцель изобразил смертные судороги. Замер, закатил глаза, подумал и ещё вывалил язык на сторону.

Шелтон сдался. «Ты неисправим. Исчезни с глаз моих!» «Слушаюсь и повинуюсь!» радостно осклабился Марцель, мгновенно оживая. «Я за сигаретами. Тебе что купить?» «Ничего». «Ага, понял. А кроме сыра и крекеров?» «Исчезни, я сказал!» «Ну, экзотические фрукты вряд ли будут завозить в местный супермаркет.

Кстати, а можно ли считать папаю чем-то экзотическим?» Ее ж везде навалом. А ты знаешь, что если на дынном дереве растут только цветочки с пестиками, то она называется не папайя, а мамайя. Эй, ты слушаешь? У-у-у, да ну тебя, зануда. Шелтон, как был, в тоге из простыни, босой и лохматой перебрался за письменный стол, включил ноут и воткнул в уши наушники.

Ушел в глухую оборону. В таком положении ему не был страшен даже приступ хорошего настроения у напарника. А утро, как нарочно, выдалось такое замечательное, что приступ того самого хорошего настроения грозил затянуться на несколько часов. Марсель распахнул ставни и высунулся наружу, перегибаясь далеко за подоконник.

Расцвело только недавно, и воздух еще не успел прогреться. Он был свежим, сочным, как арбуз из холодильника. Хотелось жадно вдыхать полной грудью и смаковать каждый вдох. Прущатка мокро блестела, то ли роса выпала, то ли ночью тучи все же зацепили краешком город. Солнце пряталось где-то за темной громадиной монастыря, и казалось, что свет льется не из конкретного места, а отовсюду с неба, на аккуратные черепичные крыши, ухоженные сады, на площадь и зеленоватую ленту реки.

Хафельберг неторопливо просыпался. У детей пока не закончились каникулы, а старшее поколение работало больше в охотку. Никаких тебе скучных офисов или фабрик, у каждого своё любимое дело или семейный бизнес. Поэтому, наверное, ощущение от утра было воскресное, а не понедельничное.

Или даже праздничное. Так ясно ощущалось в городском шуме ожидание подарков. Марцель счастливо жмурился, вслушиваясь в мысленный гомон. Трудолюбивые фрау уже готовили завтрак, напивая себе под нос. Ленивые досматривали последние, самые сладкие сны. Пожилые, но все еще бодрые герры сообща выгуливали вдоль речки своих мопсов, спаниелей и пуделей. Монахини пололи грядки на огороде за монастырем. Старуха из углового дома созывала гортанным голосом бесчисленных кошек.

Жизнь текла так, словно времени впереди оставалось даже слишком много. Внизу по улице пробежали на перегонки две девчонки, совсем мелкие, лет по восемь. За ними неспеша следовали мамаши, бурно обсуждая какого-то Густава и его гулящую дочь. Марцель торопливо юркнул обратно в комнату. Еще не хватало в первый день засветиться перед местными фрау чуть ли не голышом.

Они бы вряд ли оценили вид по достоинству. Вот если бы Шелтон так в окошке показался. Зависливо пыхтя, Марцель влез во вчерашние джинсы и футболку, перевесил брелок-черепушку с фиолетовых очков на шизофренические желтые, глянул на свое отражение в металлической крышке ноута и заскрепел зубами. Волосы, так и не высушенные вчера до конца, стояли дыбом. «Сволочи!

Все кругом сволочи! Все меня ненавидят!» Марцель с руганью полез в чемодан за феном и щеткой. Даже собственные волосы! И те сволочи! Шелтон, кажется, наметание телепата из ванной в комнату и обратно внимания не обращал. Но когда тот привел наконец порядок в свое каре, напялил очки, зашнуровал кроссовки и собрался выходить, негромко напомнил, не снимая наушников. — Мою кредитку возьми! Твоя пустая была, придурок!

Мартель пробурчал нечто среднее между благодарностью и нецензурщиной, схватил карточку и смылся из комнаты, пока еще чего-нибудь ласковое не услышал вдогонку. А на улице оказалось даже лучше, чем виделось из окна. Утренний холодок пощипывал голые руки, прогоняя остатки сонливости. Хотелось бежать в припрыжку, напрямик через чужие клумбы и ухоженные палисадники, разгоняя вездесущих кошек и перекормленных голубей.

Марсель даже рискнул и свернул к речке, к злополучному мосту, но в ярком солнечном свете вчерашний кошмар действительно казался глюком, чужим сном. Единственное, что напоминало о нем, промокшая от росы сигаретная пачка и народное пятно на деревянном настиле, издалека бросающееся в глаза. Воровато оглянувшись, Марцель поднял ее, донес до урны и выбросил.

Обычно его одержимость аккуратностью распространялась только наличное имущество и временное жилище, но в этом кукольном городке царила такая чистота, что нарушать её было почти болезненно. К тому же Шелтон просил не выделяться. Бесшабашно весёлое настроение куда-то сдулось. Марцель немного побродил вокруг моста, а потом прислушался к городу и отыскал супермаркет. Народу там толкалось немного.

Несколько тощих и одинаково сонных домохозяек закупались диетическими хлопьями для завтрака, кофе из цикория и молоком с полпроцентной жирностью. Мальчишка уныло набирал в корзинку собачьи консервы. У стенда с косметическими средствами задумчиво изучала состав шампуня долговязая девушка в мешковатом черном свитере и узких джинсах. Мысли у нее были неразборчивые. Картинки, звуки, смутные образы, ни намека на сформировавшуюся речь.

Марцель заинтересованно прислушался. Такой тип сознания встречался достаточно редко, в основном у маленьких детей, а годам к десяти уже почти все начинали думать хотя бы обрывочными фразами. Исключение составляли психи, латентные телепаты и особо талантливые художники. Марцель задумался, к какому типу относится незнакомка и слегка отвлекся от реальности.

«Привет! Ты приезжий?» Он даже не сразу сообразил, что обращаются именно к нему, причем не кто-то, а та самая странная девушка. Речь у нее не предварялась мысленным формулированием будущей фразы. Один-ноль в пользу версии о латентной телепатке. «Тип-то-о, а ты местная?», — дружелюбно оскалился Марцель и, задрав голову, с любопытством уставился на незнакомку.

Черты лица у нее были резкие, по ассоциации с хищной птицей. Истребиный нос, четко обозначенные скулы, узкие губы. Глаза темно-кари, почти в черноту, и сонные. Обычно женщин такие черты не красят, но это была молоденькая свеженькая, лет 17, не больше, не складная еще, не сформировавшаяся, на исходе подросткового бунта, нарочито в мужской одежде, но зато с куцей-косичкой.

«Смешная». «Ага, местная. Клёвые очки», — похвалила она, заложила руки за спину и покачнулась на пятках. «Я вообще клёвый», — доверительно сообщил Марцель. Марцель. Вижу. Я. Ульрике. Шва. Марцель. В последний момент телепат почему-то исправился. Своё настоящее имя он светить не любил, но тут как током дёрнуло.

Не подходит для общения с этой девчонкой прозвище, ставшее с подачи стратега фамилией. Приятно было познакомиться, Марцель. А сыр здесь не покупай. Он горький. Глубокомысленно посоветовала Ульрике. До встречи. — Ну да, до встречи. Запоздала пробормотал Марцель, пытаясь решить про себя головоломку. Девчонка случайно ляпнула про сыр или словила его мысли.

— Она что ли правда из наших? Марцель уставился ей в спину. Телепатка шла к кассам между рядами с бокалей, слегка раскинув руки, словно балансируя на невидимом канате. В разрыве между стойками она попала в пятно солнечного света, темно-русые волосы вспыхнули рыжим, и Марцеля Я пробрала от жуткого ощущения дежавю, девушка, рыжие волосы, огонь.

Сразу стало неуютно. Бродить по магазину, придирчиво выбирая продукты, Марцелю расхотелось. Он торопливо покидал в корзину острые крекеры, оливки, что-то сладкое, ненадолго завис над холодильником с нарезками, но глянул на даты и передумал брать сыр. На кассе, естественно, оказалось, что любимых сигарет Марцеля тут отродясь не водилось. Пришлось брать какую-то дешевую отраву.

На заправке посмотрите, там выбор больше, — добродушно посоветовал сердобольный кассир. Марцель, конечно, покивал и благодарно поулыбался, но тащиться на другой конец города ему пока не хотелось. — Ничего, потерпит Шелтон Денек и ментоловые вонючки. На обратном пути Марцель опять заметил краем глаза ульрики. Она сидела на корточках на мосту и методично ковыряла ногтем деревянной настил.

Волосы у нее были уже распущены, и на Солнце отдавали ржавчиной.

Завтракать пришлось в компании Вальца и его жёнушки. В этом оказались и свои плюсы. Шелтона обеспечили и любимым пресным сыром, и сносным даже на придирчивый вкус кофе, а Марцелю по первой же просьбе испекли оладьи. Гретта, в отличие от мужа, радовалась постояльцам не только из-за того, что с них можно было содрать деньги. Ей отчаянно хотелось общения. Взрослые дети давным-давно переехали в город и звонили раз в год в лучшем случае, а сама она мегаполисов боялась, до паралича посреди оживленной столичной улицы.

Минусов было два. Во-первых, не получилось совместить ежеутренний инструктаж от Шелтона с завтраком, во-вторых, пришлось поддерживать идиотский разговор и отвечать на дотошные расспросы. Мартель откровенно скучал и не стеснялся обогащать свою легенду бредовыми подробностями, игнорируя предупреждающие взгляды стратега.

— Значит, вы изучаете архитектуру? Ой, как здорово! Наш младшенький тоже хотел, но пошел на экономику, да, Хартмут? Фрау Гретта подперла щеку рукой и приготовилась внимать. — Я воспитывался как раз в приюте при таком монастыре, вот поэтому и решил потом изучать кирпичную готику, печально поддакнул Марцель.

Шелпан поперхнулся глотком кофе. — Ох, а ваши родители, — взволнованно выдохнула Гретта. Морщинистые щеки раскраснелись от переживаний. — Никогда их не видел, — с видом поймальчика опустил глаза Марцель. — Если верить генкарте, один из них был британцем, поэтому для меня так много значит опека профессора Шелтона.

Он мне отца заменил, — трагически прошептал телепат. Гретта сочувственно шмыгнула носом, Вальц заерзал на месте. Шелтон невероятно медленно открыл сахарницу и подложил себе в кофе еще четыре ложки сахара, сыпая его в чашку аккуратной тонкой струйкой. Направление кирпичной готики в архитектуре изучено вдоль и поперек. Безмятежно улыбаясь, стратег попытался вернуть разговор в относительно безопасное русло.

Поэтому в своей работе мы хотели бы сделать упор на историческую перспективу и и роль монастыря святой Клары в жизни города. К слову, кому, по вашему мнению, лучше всего обратиться с расспросами на эту тему? Шелтон, само воплощение вежливой заинтересованности, повернулся к хозяевам дома. Растаявшая от внимания молодого и красивого профессора, Гретта набрала воздуху, чтобы выложить все, что знает, но муженек ее опередил.

— Но экскурсиями у нас отдельный человек занимается. Хитро сощурился он, и мысли у него наполнились кисловато тянущим желанием подзаработать. У Мартеляш скулы свело от злости. — Герр Шнайдер сильно обидится, если я у него бизнес буду перебивать, да, не по-соседски это, но если нужно, адресок я подкину, Герр Шнайдер все расскажет, да, и цены у него умеренные.

И мне он потом процент с прибыли отстегнет. Это осталось невысказанным, но буквально повисло в воздухе. Никакой телепатии не надо, чтоб догадаться. Кстати, о телепатии. Марцель под столом ущипнул себя за локоть, дождался, пока глаза станут влажными, и потелячье уставился на Гретту.

Женщина и так была уже на крючке, понадобился лишь небольшой толчок, чтоб установить контакт. А когда люди начинают кому-то сочувствовать, то открываются достаточно сильно. Шелтон, глянув на напарника, мгновенно сообразил, что к чему.

Откровенно говоря, нам требуется не столько обзорная экскурсия, сколько беседы с местными экспертами, с теми, кто разбирается в истории города, кто знаком с большинством его жителей, может, старожилы или те, кто в силу своей профессии часто имеет дело с людьми. «Вы можете посоветовать кого-нибудь?» Ну… Гретта всё ещё колебалась, опасаясь мужненного недовольства, но мысли её ничего не связывало. Марцель едва сдерживал сытую улыбку, пролистывая этот виртуальный каталог с именами, адресами, короткими и точными характеристиками.

«Я даже не знаю…» Интенсивность мысленного потока усилилась. Полезла куча посторонней информации. Случайные воспоминания об упомянутых людях, размышления самой Греты, каждый вечер глядящий на монастырь из окна спальни, страх перед бранью вальца. Марцель проглотил рвущиеся на язык ругательства. Голова становилась похожа на ведро, в которое пытались перелить воду из целой бочки.

И был только один способ не расплескать такой массив информации. Стараясь не разрывать контакт с Гретой, Марцель уронил вилку под стол, ойкнул, полез за ней, как будто бы случайно оперся на бок Шелтона и незаметно задрал край водолазки, прижимая раскрытую ладонь к голой коже. На секунду все сложные, безупречно логичные мысленные построения стратега перекрыла одна мысль — холодные руки, боже мой, какие холодные — а потом Марцель вывалил ему в голову то, что успел вытянуть из Гретты и разорвал оба контакта.

Тут же появилось ощущение, что вот-вот из носа кровь пойдёт. Такой металлический запах и мерзкое чувство, будто кто-то мозги через трубочку вытягивает.

— Спасибо за помощь, непременно обратимся за экскурсией к вашему другу, Гервальц, — донёсся до него глухой голос напарника. Марцель вяло вспомнил, что он вообще-то за вилкой наклонился и сидеть под столом глупо. Через пару минут должно было полегчать, но сейчас… — Шванг, с вами все в порядке? — Ага, — Марцель проглотил смешок, — я тут, э-э-э, таракана увидел, вот и завис. Уже вылезаю.

Таракана? Волна ужаса, накатившая от Греты, отозвалась в мозгах неприятной щекоткой. — Может, с улицы забежал, — мирно предположил Шелтон. — Мы, пожалуй, пойдем. Благодарю за завтрак, это было замечательно. «Да-да, обалдеть просто», — энергично поддакнул Марцель. «Фрау Гретта, вы просто волшебница. Кстати, таракан убежал под буфет».

Фрау залилась краской до ушей. В столовую Марцель покидал с чувством глубокого удовлетворения, хотя голова трещала, как с похмелья, а в лестнице теперь по ощущениям было не 30 ступенек, а 130. «Может, обезболивающий выпьешь», — предложил Шелтон. Телепат, постановая, распластался на кровати, прижав к животу подушку. «Ня, это вредно. Сейчас пройдет, забей».

Он еще немного поюрзал и замер. «Ну как? Что-нибудь полезное есть?» «Да. В план придется вносить коррективы». «Даже так?» Мартель перевернулся на бок и заинтересованно уставился на стратега. «И что теперь делаем?» «Идём в монастырь», — сообщил Шелтон и машинально погладил ноут. Я околебался, думая, с чего начать поиски Ноуаштайна.

Лучшим и самым простым вариантом представлялся просмотр записей в регистрационной базе полицейского отделения, потому что все вновь прибывшие либо вернувшиеся в город обязаны становиться на учёт. Точнее, не обязаны, но так будет меньше всего проблем с медицинской страховкой в случае неприятностей. К тому же это естественно, два исследователя прибывают в город, наводят связи с полицией, тебе было бы несложно усыпить на пару минут дежурного, а я быстро скопировал бы базу к себе.

Но одна мысль фрау Гретты заставила меня передумать. — И какая? — Священник из церкви при монастыре Святой Клары собирается уехать в столицу. У него обнаружили рак, а больницы должного уровня в Хафельберге нет. На замену отцу Петеру приедет некий Александр Декстер, который первое время не будет знать своих прихожан.

Понятно. А зачем нам священник? Думаешь, Штайн станет ходить на проповеди? Разум Шелтона сейчас был похож на океан во время шторма. На первый взгляд чистый хаос, но на самом деле все подчинено строгим законам физики. Противоборство течений и воздушных потоков. Идеальная симфония. Ну, а Штайн был религиозным фанатиком. В Шельдорфе он каждое воскресенье посещал храм и часто разговаривал по душам со священниками, рассказывал о своих намерениях, о том, что тревожило его, так в конце концов и вышли на его след.

— Штайн возвращается к своим корням, в Хафельберг, и собирается там залечь на год-другой, — процитировал по памяти Марцель и поморщился. — Твою ж мать, на какой хрени прокалываются люди? Он бы еще адрес этому своему священнику оставил.

Он — верующий человек. Шилтон поднялся и натянул рукава водолазки до самых пальцев. А для верующего сама мысль о нарушении тайны и исповеди — нонсенс. «Невозможно, потому что невозможно» — вот и вся логика. И знаешь, что самое интересное, Шванг? Такие люди будут снова и снова наступать на те же грабли. Впрочем, у меня есть еще одно объяснение для такой глупой ошибки Штайна, но о нем я пока умолчу.

У Марцеля от азарта зачесались ладони. Головная боль отступила на второй план и стала совсем-совсем неважной. Ты тут сказал, что мы идем в монастырь, а при нем действующая церковь, единственная на всю округу. Думаешь, что Штайн побежит на исповедь, как только приедет? «Кто знает», — пожал плечами Шилтон, убрал за ухо непослушную вьющуюся прядь и шагнул к двери.

— Поднимайся, Шванг, и постарайся за время прогулки прийти в себя. Твои способности при общении со священником нам очень понадобятся. Монастырь Святой Клары вблизи выглядел угнетающе. Марцель почти физически ощущал на себе давление. Можно было сколько угодно убеждать себя, что во всем виновата готическая архитектура, сама идея которой заключалась чтобы человек почувствовал себя мелкой букашкой перед чем-то грандиозным и ощутил благоговейный трепет.

Но приятней от этого не становилось. И вообще, для ущемления самооценки хватало и дыл Де Шелтона, которым он едва доставал до плеча. «Мрачное тут все какое-то», — недовольно пробурчал Марцель, разглядывая монастырь сквозь желтые стекла очков. «Фу, а разве кирпичи не должны быть красные?»

Сам монастырь и большинство прилегающих построек, строили из глазурованного кирпича, — пояснил Шелтон, разглядывая центральные ворота и слегка щурясь от солнца. — А он чёрный. — Шванг, ты не смотрел свою легенду? — Смотрел. Местами. — А что, там и про кирпич было? — Было, — вздохнул стратег и даже не стал читать нотации. — Эй, вот только без этого.

Что, так и пойдёшь в монастырь сигаретой? — А нельзя? — искренне удивился Марцель. От ментола слегка щекотало горло, но после утренней встряски курить хотелось просто до боли. — Тогда подожди минут пятнадцать. Я же сдохну, если не… — Да-да, знаю. Догоняй. Глядя, как напарник неспешно направляется к воротам, Марцель меланхолично раздумывал, почему тот, вопреки своим привычкам, задержался, чтобы переодеться во все светлое — белая водолазка, жемчужно-серые брюки.

Образ на солнце получался сияющий, только нимба не хватало. Да, надо полагать, монашки будут в восторге. Сигарета догорела почти до фильтра. Марцель хотел, как обычно, бросить ее на землю и растереть ногой, но заметил, что на другом конце улицы сидят на лавочке три престарелые фрау из той болтливой породы, которой лучше не попадаться на язык.

Пришлось прогуляться до урны. Фрау приветливо заулыбались. Марцель вяло помахал рукой и побежал за напарником. — Нет, тут свихнуться можно. Никакой свободы. А Шилтон, судя по течению его мыслей, уже успел пройти вглубь монастыря и даже выбрать первую жертву своего обаяния.

Раньше работал в Британском университете, позже перевелся в Саксонскую зону, чтобы лучше изучить кирпичную готику раннего периода. Монастырь Святой Клары был основан в первой половине тринадцатого века, это типичная постройка того времени. Но, к сожалению, до наших дней дошло мало образцов, сохранившихся в таком прекрасном состоянии. У вас еще и кирпич глазурованный, а считалось, что этот элемент появился немного позднее.

Мы с моим помощником очень интересуемся. А вот и он, к слову, сестра Анхелика. Я вас познакомлю сейчас. «Очень способные и скромные юноши. Не смотрите на внешность, это всего лишь подростковый бунт. Шванг, идите сюда, я здесь». «Скромные юноши…», Марцель мысленно взвыл от восторга и, опустив очи долу, поплелся к напарнику.

«Да, да, очень скромный, особенно по сравнению с самим Шелтоном, у которого стыд и совесть отсутствуют в принципе». «Добрый день, фрау», — вежливо поздоровался Телепат. Подозревая, что вялые интонации напоминают скорее не о скромности, а о слабоумии. «Простите, профессор, я хотел сделать пару фотографий снаружи и немного отстал». «Ничего, я все понимаю. Юношеский энтузиазм», — отеческий улыбнулся Шелтон.

Зрачки у него неприятно сузились. Наверное, не стоило врать про фотографии, если аппаратуры никакой у Марцелля явно с собой нет. Ну, можно же подумать, что он делает снимки на телефон. Шванг, это не фрау, это сестра Анхелико, она монахиня и смотрительница здешнего музея. Сестра Анхелико, познакомьтесь, это Марцель Шванг, один из лучших моих студентов, а ныне еще и ассистент.

Очень горжусь им, надо сказать. Хотя гордыня, наверное, грех. Непринужденно рассмеялся Шелтон. Белозубый, домашний, солнечный, с непослушной прядью, все время выскальзывающий из-за уха, он то и дело поправлял ее, сквозь проводя пальцами от уголка глаза к виску. Монахиня следила за Шелтоном и ласково улыбалась, прикрыв морщинистые веки. Кожа у нее была словно пергаментная, желтоватая и хрупкая на вид, сплошь в пигментных пятнах.

Руки тонкие, такие птичьи косточки, как у марцеля, а глаза, голубые, удивительно ясные. Мысли у сестры Анхелики текли спокойно, точно ложились ровные стежки на полотно для вышивания. Одно к другому, привычно и размеренно. Радость от приезда нежданных визитёров из города, наслаждение тёплой и ясной погодой, память о том, что нужно подрезать какие-то там кусты в саду, а тонким флёром поверх всего размышлений о Шелтоне.

— Ах, как похож на него! — так же смеется негодник. — А он, поди, уже состарился или вовсе умер? — Боже святый, храни всех нас, дай здоровья этому мальчику. Марцель поспешно вынырнул, отодвигая мысли монахини на периферию сознания неразборчивым шепотом. Почему-то подслушивать чужие молитвы было неловко, даже такие незамысловатые.

К тому же, вряд ли эта птичка божья может знать что-то о таком мерзавце, как Штайн. Между тем, Шеллтон не терял времени зря. «Значит, с материалами из коллекции-музея мы можем ознакомиться в любое время?» «Очень хорошо», — нахмурился он, словно припоминая. «Наверное, перед началом работы нам следует хотя бы засвидетельствовать почтение отцу Петеру, так?»

Все-таки это он в свое время провел огромную работу по систематизации фондов. От монахини пахнула грустью, кисловато обреченной, застарелой. — Он редко сейчас может разговаривать с прихожанами, — вздохнула женщина, машинально оглаживая кончиками пальцев крупные агатовые четки на запястье. — Не по слабости душевной, а из-за телесного недуга. Я могу узнать, выйдет ли он сейчас к вам, но надежды немного.

— Понимаю, — Шелтон скорбно наклонил голову, — не смею требовать большего, но я был бы очень счастлив иметь возможность хотя бы взглянуть на этого удивительного человека по крупицам собравшего историю монастыря. Сестра Анхелика еще раз вздохнула и начала медленно перебирать черные бусины. Щелк, щелк, щелк.

Мартель хотела уже было вмешаться, но тут она решилась. — Подождите здесь, пожалуйста. Я проведу и отца Петера, и тогда позову вас, если он может сегодня подняться с постели, — добавила монахиня совсем тихо. — В конце концов, может, разговор с новыми людьми облегчит его страдание? Это безыскусно простое страдание острым камешком прокатилось по нервам Марцеля.

Курить захотелось просто нестерпимо, не потому что организм просил никотиновой добавки, из-за привычки не думать за сигаретой, просто чувствовать. Шванг, не надо настолько открыто плевать на правила, там была табличка «не курить». Шелтон, конечно, был дико умным, но некоторые вещи не понимал в упор. Никто не увидит.

Одна сломанная спичка, вторая, третья, наконец, вспыхнула ярким огоньком. Марцель покачал немного зажжённые сигареты и оттягиваю удовольствие. — Монашек тут на целый монастырь, человек пятнадцать. Они сейчас делами заняты. Это сестра Анхелика уже слишком старая, чтобы выполнять серьёзную работу. Вот она и дежурит у главных ворот. Так что забей. У меня всё под контролем.

Шелтон, а мне ведь придётся читать этого больного, да? — Ответ очевиден. «Не делай такие жалобные глаза!» Стратег, не слишком доверяющий мнению Марцеля, бдительно разглядывал окна монастыря и арки выходов, словно искал затаившихся монахинь. «Сначала я, конечно, попробую расспросить его по-своему, но шансы на полный удовлетворяющий моим интересам ответ оцениваю крайне низкие.

Тебе же потом будет хуже. Придется затирать лишние воспоминания в случае неудачи. — Переживу, — буркнул Марцель. Открыто демонстрировать перед Шелтоном слабость и нервозность не хотелось, но дрожащие пальцы выдавали его с головой. — В крайнем случае, ты ведь меня подлечишь. — Если ты заработаешь инсульт, конечно. Для всего остального, Шванг, есть аптека и обезболивающие.

Запрокинув голову, Марцель выпустил безупречно голубое небо облачко ментолового дыма. Тишина. Не было слышно ни цикад, ни птиц, одних, потому что еще утро, а других из-за того, что осень на носу. Вчерашняя не случившаяся гроза не считалась, она сошла бы разве что за последний привет уходящего лета. Через неделю-другую синоптики грозились такими дождями, что проселочные дороги должны были бы превратиться в сплошную грязь.

Вот бы закончить дела пораньше и свалить отсюда быстрей. Искусанные губы горячо пульсировали. Дымок почти не холодил. Марцель прикрыл глаза. Тихий шепот монашеских голосов зудел где-то на окраине сознания. Телепат чутко прислушивался, и когда один из них начал приближаться, быстро затушил сигарету окрай пачки и спрятал в карман джинсов.

— От тебя пахнет. Шелтон не упрекал, он просто ставил его в известность. — Я конфеткой зажую. Отмахнулся Марцель, запустил руку в другой карман и нашарил горсть дежурных карамелек. «Хочешь? Есть яблоко, апельсин и мёд с имбирем». Он предлагал просто так, по привычке, но Шелтон почему-то без раздумий взял яблочную конфету и зашуршал фантиком.

Марцель тоже подумывал закусить такой, но теперь из чувства противоречия выбрал имбирную. Сестра Анхелика явно шла быстрее, чем позволяло состояние ее старческих суставов и легких. По ступенькам она вообще спускалась боком, рванными шажками, похожие на маленькую черную птицу. Когда она добралась до Шелтена с Марцелем, то уже начала слегка задыхаться и прихрамывать. Но улыбка ее не оставляла сомнений в исходе дела.

Отец Петр поговорит с вами, — просто сказала монахиня. Черное одеяние слегка замялось, но она, похоже, этого даже не заметила. — Знаете, ему было так одиноко в последние дни. Думаю, свежие впечатления пойдут ему на пользу. Надо же, такой молодой, а так тяжело болеет, — горестно вздохнула она. Марцель едва удержался от смешка.

Молодому, судя по ее воспоминаниям, было далеко за шестьдесят. — На следующей неделе за ним приедут и увезут в Рейнбах. Бог даст, вылечит, и тогда к весне он уже вернется. Немного восстановив дыхание, монахиня подняла на Шелтона глаза, голубые и чистые, как августовское небо. Идите за мной, я вас провожу. Только хочу предупредить сразу.

На некоторых сестрах наших лежит обет молчания. Не стоит заговаривать с ними. Приветствовать вас они могут только кивком или улыбкой. Если нужно будет что-то узнать, то спрашивайте меня. — Хорошо, — понятливо кивнул Шелтон, — сестра Анхелика, а вам обеты не запрещают опираться на руку мужчины при ходьбе? Я вижу, что идти вам трудно, вы немного припадаете на левую ногу, могу я немного помочь? Если, разумеется, это не идет вразрез с вашими правилами.

И, — у Марцеля чуть глаза на лоб не полезли, — протянул ей руку, явно предлагая помощь, причем рукава водолазки у Шелтона были немного закатаны. — Ох, очень любезно с вашей стороны, — улыбнулась старушка и тяжело оперлась на подставленную руку стратега, крепко переплетая свои сухонькие мозолистые пальцы с его.

— Я, наверное, слишком поспешила, когда возвращалась, а годы-то уже не те. — Понимаю. Голос Шелтона даже не дрогнул, хотя по коже пробежали мурашки, а мысль буквально заклинила на желание отдернуть руку и натянуть рукав мягкой шелковистой водолазки до самых пальцев.

«Но у всех нас есть свои слабости, и только от силы характера зависит, может ли человек с ними бороться или же станет им потакать, если речь, разумеется, не идет о здоровье, как в вашем случае», — добавил он после едва заметной паузы. Марцель только зубы стиснул. Да уж, после такого представления не вышло бы прикрыться телепатическими заморочками и увильнуть от прослушивания больного человека. Умная сволочь, он бы еще додумался своей умной башкой до того, чтобы понять, у нас с ним слабости разного порядка.

Идти пришлось далеко, сначала через колоннаду, к одной из боковых лестниц, затем на второй этаж, по сумрачному коридору. Марцель в лёгкой футболке зябко ёжился и жалел, что не захватил с собой толстовку, потом почему-то опять вниз. Отец Петр сидел в кресле в какой-то холодной, тёмной, полуподвальной комнатушке, и он не просто болел, он умирал.

«У него мигрени», — тихо пояснила сестра Анхелика. Мысли её были пропитаны уже не тоской, скорбью. Свет, жара, шум — всё мешает. Мы нарочно подготовили старую келью. Здесь ничего не беспокоит. Марцель прерывисто выдохнул, максимально отключаясь от контакта. — Шелтон, тварь, будешь мне должен.

Но в одном стратег был прав. Телепаты такого уровня, как Марцель, должны уметь делать свою работу и через не хочу, и через тошнит. А Шелтон мягко и ненавязчиво выставил сестру Анхелику под благородным предлогом что-то вроде «вам лучше подождать на солнце, здесь слишком холодно, о, не беспокойтесь, мы не будем слишком навязчивыми». Начало разговора с отцом Петером Мартель пропустил, стараясь пересилить себя и вновь прислушаться телепатически.

А когда подключился, то стратег заканчивал проникновенный спич про исследование периода зарождения кирпичной готики в саксонской зоне. Священник внимал благосклонно, даже мучительные раздумья о скорой смерти отступили. Стратег договорил и выразительно замолчал, удерживая его взгляд. — Мне очень приятно, что такие, такие достойные молодые люди интересуются историей нашего монастыря, — произнес отец Петр наконец.

Говорил он с трудом, спотыкаясь на словах. Ему трудно было сосредоточиться на устной речи. Мысли у него напоминали вязкую резиновую массу. С каждым новым приступом боли они вновь и вновь откатывались к неизлечимому недугу, к страху перед операцией и к этому судорожному «Господи, за что?

Я не готов, мне еще рано!» «У нас вообще бывает мало гостей. Даже туристы заглядывают редко, редко!» Это прискорбно, будто бы в растерянности вздохнул Шелтон и опустился в проваленное кресло. Теперь он не нависал над священником со всей высоты своего завидного роста, а смотрел снизу вверх. — Вы не возражаете?

Мы с самого утра на ногах. — Ноги. Может ходить. А я никогда уже не встану. Опухоль давит на мозг. Они мне все врали. Точно врали. А сердце? — Да-да-да, анестезия. Многие умирают во время операции. Как страшно! Нет, присядьте.

А вы, юноша? — Куда? — хотел скептически поинтересоваться Марцель, потому что оба сидения были заняты. Но вместо этого обошел кресло Шилтона и встал за ним, облокачиваясь на спинку. — Да я постою, нет проблем. Спасибо. Так было поближе к Шелтону и к его успокоительно-безмятежному разуму. И без того уже казалось, что эта тугая боль, мерно выгрызающая череп изнутри, принадлежит не сморщенному, посеревшему от недуга человеку в кресле напротив, а ему, Марцелю.

И именно он должен лечь через две недели на стерильный операционный стол. А потом придет врач и вскроет череп, чтобы вырезать смертоносный, отравляющие тело на рост. — Почему, почему, почему я отказался от боли утоляющих? Один укол — и никаких страданий. Это гордость, гордыня, грех, грех, расплата за грех.

За что, о господи! Марцель сглотнул, тошнота подступала к горлу. — Скажите, отец Петр, а в Хаффельберге всегда так мало туристов? Никто не приезжал сюда в последний месяц. Герр Вальц говорит, что комнаты у него простаивают. — Может, приезжал, может, нет. Ничего не помню. Лица все одинаковые.

Кто это? Девушка или юноша смотрит на меня. Глаза сияют, и сияние белое кругом. Ангел ли пришел меня забрать? Скорей бы уже. Да, с каждым годом все меньше, у нас нет ничего, кроме монастыря, и даже наши молодые уезжают в большие города и не возвращаются, да, не возвращаются.

Шелтон обернулся к Мартелю, он только головой мотнул, уста. Поверхностные мысли у священника были целиком заняты болезнью. Стратег на секунду опустил ресницы, обдумывая дальнейшие действия, а потом решился. — Что ж, благодарю за беседу. Не смею вам больше докучать, — сказал он, поднялся с кресла и засунул правую руку в задний карман, нащупывая визитку.

— Вот, возьмите, пожалуйста. Мне бы очень хотелось поговорить с вами еще раз, если получится. С этими словами Шелтон вложил карточку в скрюченные пальцы священника и накрыл его ладонь своей. В ту же секунду руку Марцеля прострелила резкая боль, до самого локтя, и телепат даже не сразу сообразил, что она принадлежит Шелтону, а когда понял, сразу увидел загнанную под ноготь булавку, средний палец левой руки, самый исколотый из всех.

Отец Петр несколько секунд сидел без движения, а потом медленно-медленно откинулся в кресле. Мысленный фон его выровнялся, сгладился, подернулся дымкой. — Ты его усыпил? — догадался Марцель. Грызущая боль в голове исчезла. Во сне священник не думал о ней и переставал автоматически транслировать на окружающих.

— Да, — коротко ответил Шилтон и осторожно вытянул иголку из-под ногти и сунул палец в рот, чтобы остановить кровотечение. — Усыпление — твоя работа. Биокинетика тут справляется хуже телепатии. «Но я посчитал, что тебе не стоит распылять силы перед глубоким прослушиванием», — невнятно добавил он, посасывая ранку. Выглядел жест одновременно и смешно, и непристойно, и настолько неуместно в стенах монастыря, насколько это вообще возможно.

«А обязательно? Я про глубокое прослушивание». Марцель уже прекрасно понимал все сам, но хотелось потянуть время. «Работай, Шванг! Глубокое прослушивание, полное погружение в память и личность другого человека под гипнозом или во сне, когда сознание отключается. Это само по себе было не слишком приятно, всё равно, что по локоть залезть в чужие внутренности.

О том, на что будет похоже взаимодействие с разумом медленно и гадко умирающего человека, Марцель старался не думать. У Шилтона тоже работка не сахар, он стеснул зубы. Иголки вон под ногти пихать приходится. — Шванг, мне не нужен напарник, на которого я не могу положиться. Или ты начинаешь прослушивание, или следующую работу ищешь сам и выполняешь в одиночку.

На мгновение Марцеля прошила таким ужасом, что даже ноги ослабели, но только на мгновение, следом пришла полная сосредоточенность. — Да подумаешь, первый раз, что ли? Марцеля взгромоздился на подлокотник кресла отца Петера и опёрся на спинку, прижимая голову священника к своей груди. Минута или две ушли на то, чтобы войти в один ритм дыхания с объектом.

Жёсткий воротничок Сутаны мешал, и пришлось расстегнуть его, чтобы прижать ладоник голой кожи, влажной и прохладной на ощупь. Шёпот чужих мыслей становился громче и громче, Марцель чувствовал себя ребёнком, склонившимся над бурлящим котлом с тягучей смолой. Нырять туда не хотелось, но нужно было. Или следующую работу ты ищешь сам.

Марцель отпустил себя и упал. Черная смола оказалась горькой. — Отче, на мне грех, взял я непринадлежащее мне. — Дозволено ли человеку наказывать другого человека и зло искоренять, или суд — дело Всевышнего? — Соблазн, такой соблазн. Он меня мучает, ведьма должна сгореть!»

Марцеля выбросила из транса так резко, что все тело свели судороги. Позвоночник выгнула дугой, еще немного и переломится. Длилось это недолго, секунду или две, а потом мышцы стали как желе. Пять чувств медленно возвращались, одно за другим.

Сначала осезание, холод шершавых каменных плит стёртого пола, живое тепло под затылком, слух, собственное надрывное дыхание и сердцебиение, метрономом стучащие в висках, потом обоняние, прелый запах сырости, горькие лекарства, дорогой ненавязчивый парфюм, океан и песок, вкус, остаточная медовая сладость конфеты, холодок сигаретного ментола и ещё что-то солоновато-металлическое, и, наконец, зрение. Высокий каменный потолок, нестерпимо яркое пятно окна, картонно-четкий силуэт священника в кресле, будто вырезанный и наклеенный на реальность.

Шелтон сидел рядом с Марцелем. Левую руку он подсунул ему под голову, правую положил на лоб. «Физически ты абсолютно здоров». «Что? Серьезно?» — хмыкнул Марцель, закрывая глаза. Сразу полегчало. Дурнота и боль еще бродили по венам тяжелым эхом, но можно было сосредоточиться и отличать свои ощущения от чужих.

«Меня тошнит». «Удобство, кажется, там, в конце коридора». Шелтон невозмутимо помог телепату сесть. «Проводить?» «Морально тошнит». «А, понимаю». «Ни черта ты не понимаешь». Слух Марцеллета, конечно, не сказал, но подумал. Не в первый раз уже подумал, если быть честным хотя бы с самим собой.

Даже сейчас, когда телепатия ослабла почти до полной глухоты, как слабеет слух после рок-концертов, разум Шелтона все равно ощущался холодным, спокойным и бесконечно сложным. Простые человеческие эмоции вязли где-то на самой поверхности, в ровном и плотном потоке логических цепочек. Иногда у Марцеля появлялось чувство, что задеть стратега эмоционально так же сложно, как пробить с ноги футбольным мечом реку до самого дна.

Законы физики, то, что легче воды, сразу выталкивается. Именно поэтому Шелтон смог стать для телепата абсолютной точкой опоры. И именно поэтому он был не в состоянии осознать какой это кошмар, слить разум с сознанием медленно умирающего человека, принять его кошмары, пропустить их сквозь себя, забывая о том, что у него нет выхода, не у тебя.

Хуже, чем самому получить смертельный диагноз и только на операционном столе узнать, что он был ошибочным. Хуже потому, что кроме колоссального облегчения появляется еще мерзкое ощущение напоминания, для кого-то другого эти чувства были не понарошку. «Сводит с ума!» Что-нибудь полезное обнаружил? Спокойно поинтересовался Шелтон, когда Марцель наконец открыл глаза.

Точнее, лишь внешне спокойно. Руки, поддерживающие телепата, были напряжены. Ах, да, прикосновения, ага, только вот облом, лиц он правда не запоминает, вообще, последние месяца два как в тумане, а дальше нам и смотреть не нужно, да? Марцель на пробу пошевелил ногой. Мышцы уже слушались вполне нормально.

Затем попробовал встать, немного водило голову, но это скорее относилось к самовнушению, чем к физиологии. Шелдтон отступил на шаг, на вид невозмутимо, как всегда, но рукава сразу натянул до самых пальцев. — Смысла нет. Крайняя дата возвращения Штайна в Хаффельберг — тридцать четыре дня назад, после его исчезновения из Шелдорфа. — Ага, — повторил Марцель уже задумчиво.

Значит, еще кое-что отсеивается. Там была, похожая по описанию девушка, чуть пораньше. Она зашла, поздоровалась со священником и вышла. Но Штайн ведь парень, да? Ладно, забудь. В общем, новых прихожан в храме Отец Петр не помнит. Если кто-то и заявлялся на проповеди, то отсиживался на задних скамейках и одевался неприметно. Но есть кое-какие любопытные воспоминания. Об исповеди.

Некий человек, вроде молодой, дважды приходил и говорил с отцом Петром. В первый раз спросил о том, можно ли украсть у вора и будет ли это грехом. Во второй жаловался на какое-то искушение. «То, что мне не принадлежит, я хочу отдать во искупление нуждающимся, но это соблазн, такой соблазн, он меня мучает», — по памяти процитировал Марцель. Странная такая речь, слегка театральная, на публику, как говорится. И знаешь что? Его голос отец Петр раньше никогда не слышал, или слышал настолько давно, что успел забыть». — Интересно…

— мыкнул Шелтон, поднялся с пола и подошел к священнику. Застегнул ему воротничок, чинно уложил руки на подлокотники, потом подумал немного и подтянул повыше зеленый плед, накрывая старика до плеч. Вероятность шесть к одному, что это не совпадение, а след. В разговорах с шельдорфским священником Штайн тоже часто упоминал искупление, ошибку, украденные у вора.

Очевидно, организация привязала Ноа Штайна недостаточно крепко. «Ну, стопроцентно надёжных поводков в принципе не бывает», — насупился Марцель. Слово «привязывать» ему не нравилось в принципе, кому бы оно ни относилось, даже если и к Штайну. Было в этом слове что-то такое обречённое, гадкое, как в неизлечимой болезни. И вообще, чем может зацепить средней руки мафиозная группировка неженатого молодого мужчину, у которого нет ни родственников, ни сколько-нибудь значимого имущества, ни даже хобби.

Ну, кошка была, как он запросто удрал вместе со своей кошкой или пристроил ее в приют для животных, кто знает. — Амбициями, Шванг, — усмехнулся Шелтон, скрещивая руки на груди. — Амбициями и возможностью быстро заработать деньги. Есть еще адреналиновые маньяки, но Штайн к ним явно не относится.

— Ты достаточно оправился от прослушивания. — Угу, — механически кивнул Марцель, и только потом до него дошло. — Что, тебе его голос дать послушать из воспоминаний? Прямо сейчас, да? Даже при одной мысли об этом заломило виски. Телепат уставился вниз и сморгнул. Каменный пол был истечен трещинами, как морщинами, в них набилась буроватая грязь и испеклась, зацементировалась, и отчего-то Марцель очень ясно представил себе, какое будет чувство, если ковырнуть эту грязь ногтем.

— Не мои воспоминания. — Чьи? — Было бы неплохо, — подтвердил Шелтон, игнорируя намек. Перед уходом из организации, но Аштайн хорошо затер все следы. Осталось только несколько личных фотографий плохого качества и словесные описания. Но если внешность изменить достаточно просто, то голос практически невозможно.

По крайней мере, быстро. «Ну, ладно. Только учти, я потом часов шесть-восемь буду никакой», честно предупредил Марцель. Трещины в камне дергались, как паучьи лапки. Жутковатая оптическая иллюзия из-за неровного освещения. «Мне и так сейчас паршиво. А уж после второй перекачки за день… Но потом я и забыть могу, ты прав. Чужие воспоминания долго в голове у меня не задерживаются.

— Поэтому я и прошу передать сейчас, — повторил Шелтон и протянул руку. — Давай. И, к слову, Шванг… Голос его смягчился, стал обволакивающим, провоцирующим на доверие, словно Марцель был одной из жертв обаяния, а не напарником. — Я понимаю, что тебе трудно. Потерпи немного, а во второй половине дня будешь свободен. Если хочешь, можем вместе прогуляться по окрестностям, ведь, так или иначе, нам надо осмотреться.

Но сейчас еще поработай. У нас были уже до этого масштабные дела, но не на триста миллионов. Думаю, тебе не надо объяснять, что начнется, если мы с тобой провалимся. Марцель вспомнил формулировку в конце листа с заданием «Доставить живым, передать экзекуторам организации» и поежился.

Шелдорфская группа была средней только в масштабах европейского конгломерата, Но у нее хватило власти, чтобы перекрыть беглецу-предателю выезда из саксонской зоны, влияния, чтобы даже осторожный Курт Шелтон счел за благо согласиться с выгодным предложением о поимке одного человека, и денег, чтобы гонорар за эту сделку сгладил неприятные воспоминания о прежних столкновениях с шельдерфцами. «Мне уже жалко этого Штайна», — вздохнул Марцель, цепляясь за ладонь Шелтона и настраиваясь на передачу.

— Мне тоже. — Прозвучало это искренне. — Да? — удивился Телепат. — А почему? — Считай это цеховой солидарностью. — Я почти уверен в том, что Штайн — стратег. — Ну, в досье ничего такого не было. — Досье вообще составлено в крайне лаконичной манере, — хмыкнул Шелтон.

Но кем еще мог быть молодой, якобы выпускник математического факультета, состоявший при группе консультантом? «Любовником любовницы босса?» «Очень смешно! Давай, Шванг, время!» Шелтон слегка сжал пальцы. Марцель длинно выдохнул, сконцентрировался на нужных воспоминаниях и рывком установил канал. Удерживать его долго не получилось, усталость сказалась, но основные сведения передать удалось.

«Всё!» Марцель сморгнул, ресницы слиплись от слез. Вообще лицо было мокрым, словно он километров шесть без остановки. Уши, как ватой, заложило, и опять мерещился запах крови. Те же ощущения, что и утром, плюс паршивое настроение после прослушивания священника. «Я выжат. Что хочешь со мной делай. Больше сегодня ничего не смогу. Ну, может, вечером, если поем нормально и посплю часок».

«Хорошо», — ободряюще улыбнулся Шелтон. Руку Марцеля, мелко подрагивающую и мокрую, что он отпускать не спешил. — Ты молодец. Если хочешь, можешь послушать меня немного. Тебя же это успокаивает. Марцель уставился на него снизу вверх. Шелтон был… обычным таким Шелтоном. Умные серые глаза, ни грана тепла, полуулыбка, волосы в легком беспорядке.

— Не, не надо. Спасибо, конечно, но я сейчас как глухой. С ожилением отказался Марцель, размышляя на не слишком весёлые темы. Как всегда, заманчивые предложения тогда появлялись, когда принять их ну никак невозможно. Или Шелтон специально подгадал и заботу проявил вроде как, и себя обезопасил, потому что напарник всё равно откажется. И вообще, мне хочется побыть одному, совсем одному, понимаешь? Сестра Ангелика говорила, что в монастыре есть смотровая площадка, очень красивый вид на город и окрестности.

Улыбка обозначилась явственнее. Могу проводить тебя, а потом спущусь один и закончу дела здесь. Я сам дойду. Ты объясни только как. Что там Шелтон говорил об удобствах? В конце коридора? Ох-о-о! Вернешься на ту же лестницу, по которой мы добрались сюда.

Поднимешься вверх до упора, попадешь в колокольню. Мимо не пройдешь. Колокольная башня старше всех остальных монастырских построек и сделано совсем в другом стиле. Серый такой камень, грубый. Как увидишь, сразу поймешь. — Ну и чудненько, спасибо, — криво улыбнулся Марцель. — Оставляю здесь все на тебя. Заглянешь за мной, когда надумаешь отчалить. Он развернулся и поплелся к выходу из комнаты.

Дверь показалась отлитой из свинца. Шванг. — А! На что-то более осмысленное мозгов уже не хватило. — Ты ничего не забыл? — Не-а, — буркнул он и протиснулся в коридор. За спиной послышались торопливые шаги, а потом Марцеля придержали за плечо и сунули что-то в задний карман джинсов. — Твои очки и сигареты упали, когда ты свалился с кресла Петера. Даже прожженный параноик не смог бы различить в голосе стратега и тени иронии.

— Давай, иди. Марцеля разобрал смех. «Профессор Шелтон, вы мне заменили отца!» Трагичности определенно не хватало, но Марцель списал упадок актерских способностей на усталость. «Ну что ты, Шванг, мог бы не благодарить!» И закрыл дверь. «Сволочь!» Марцель потоптался немного на месте и потащился по коридору дальше, искренне надеясь, что никому из монашек не придет сейчас в голову прогуляться.

Но в меняемого он сейчас наверняка был похож меньше всего. И потащился по коридору дальше, искренне надеясь, что никому из монашек не придет сейчас в голову прогуляться. Но в меняемого он сейчас наверняка был похож меньше всего. Удобства оказались весьма условными. Средневековое такое понятие комфорте, суровое.

Никаких разделительных мужских-женских кабинок, одна тесная комнатушка с неустойчивым толчком за деревянной дверцей и с массивной раковиной под узким высоким окошком, где включался свет Марцель так и не нашел, поэтому умываться пришлось в загадочном полумраке. Вода, кажется, была ржавой, по крайней мере, железом она воняла ужасно. — Пить или не пить, вот в чем вопрос, — задумчиво процитировал Марцель нечто смутно-классическое.

Подозрительная вода бодро журчала в раковине. — Не, потерплю лучше. Если Шелтону придется меня от отравления лечить, он не вылечит, а лучше убьет. В темноте рожа, отражённая в зеркале, была потусторонне бледной. Марцель тщательно пригладил волосы, поскрёб подбородок, как там не пробивается уже щетина, и напялил очки. Отражение обрело более-менее приличный вид. Риск напугать встречных монашек до седых волос немного снизился.

Ну и славно промурлыкал Марцель себе под нос. Просто замечательно. До смотровой площадки он добрался без приключений. Так, поплутал немного по лестницам, но колокольню все же нашел, благо добросердечные монахини развесили везде указатели. Видимо, потому что местечко было одной из ключевых точек туристического интереса, наряду с хиленьким здешним музеем. Поднимался по ступенькам Марцель без особого энтузиазма, наоборот, даже обругал бездушного гада Шелтона, пославшего его на такую верхотуру с головной болью.

Но когда вышел на саму площадку, обомлел. Колокольная башня парила над Хаффельбергом. Готика, стремление ввысь, да, теперь я понимаю. Взгляд терялся в пространстве. Город, распахнутый в небо, горизонт в зыбкой августовской дымке, воздуха так много, что он комом в легких застревает.

Мурашки по коже, блики на черепице, сине-зеленое, кирпичное, зеленое, прозрачно-голубое. Марцель перегнулся через Балюстраду, высунулся далеко, цепляясь ступнями за столбики и рискуя сорваться, и жадно пил впечатление.

Вся панорама, целиком, не распадающаяся на неважные детали, только невесомая тишина, только ощущение прохлады, высоты, неярких солнечных бликов и вянущей зелени далеко внизу, а удеальные и тактильные впечатления, впервые за много-много дней, чистые, не искаженные призмой чужого восприятия, свои собственные. Лишь когда запястье начало сводить от напряжения, инстинкт самосохранения взял свое. Марцель отклонился назад, осторожно высвободил онемевшие ступни из промежутков между столбиками балюстрады, ноги ощущались как что-то искусственное вроде протеза, и распластался на каменном полу.

Кажется чистым, условно. Солнечные блики щекотали ресницы. Было слишком хорошо, чтобы думать про всякую там идиотскую бытовуху. Камни холодили спину. Если перекатишься направо, то сможешь дотронуться до грубых веревок, ограждающих колокол, если потянешься налево, коснешься нагретой солнцем балюстрады.

Можно бы, но лень. Мартель просто лежал, навзничай, дышал, всем телом впитывая ощущение одиночества и запасаясь им впрок. Постепенно отслаивались и уходили в небытие, принадлежащие кому-то другому чувства и воспоминания. Болезнь и боль, страх перед смертью скорый, неотвратимый, чудовищный. Желейная слабость в дряблых мышцах, горечь во рту, мерзнущие ноги, негнущиеся пальцы, марива перед глазами.

Чужое, не его. Марцель, не поднимая век, уперся кулаками над головой, согнул ноги в коленях и медленно выгнулся, отчетливо чувствуя, как напрягаются мышцы. Секунду или две привыкал к новым ощущениям, затем начал осторожно переступать руками и ногами, выгибая позвоночник все сильнее. Нашел свой предел и опять растянулся на полу морской звездой.

Тело ныло, но приятно. В нем была жизнь. Глубоко вздохнув, Марцель открыл глаза. Да, и по росту, и по силе, и даже гибкости ему до того же Шелтона, как ползком до Шельдорфа. Тощий, костлявый. Марцель неосознанно задрал футболку и провел кончиками пальцев от низа живота вверх, до края ребер, потом еще вверх, машинально считая косточки. Ага, и пресловутых кубиков тоже нет, в отличие от Шелтона.

Еще часа три назад физическое превосходство стратега ощутимо давило на Марцеля. А теперь чистый кайф накатывал от одного осознания. Молодое, здоровое, «Моё тело». Ошмётки мыслей священника плавали на поверхности сознания, но уже не пугали. Марцель лениво перебирал их, придирчиво вдумывался, не окажется ли что-нибудь полезным для поисков Штайна.

Особенно интересной казалась одна «Ведьма должна сгореть». Она напоминала обрывок речи злодея из блокбастера. Интонации, тембр, всё такое насквозь показушное, пафосное, безумная, Марцель бы выкинул её из головы, если б не привязавшийся к ней странный набор сопроводительных эмоций и картинок. Темнота исповедальняя, растерянность, страх, стиснутые судорожно пальцы, прищемлённая бусинами чёток кожи на ладони.

— Это было на самом деле? — пробормотал Марцель. — Старик это действительно слышал? — Вот засада, а! Значит, где-то в округе живёт буйно помешанный с идеей фикс на Инквизиции и ведьмах, а мне тут просвечивать каждого второго. Ну, зашибись! — Ты с кем разговариваешь? — Сам с собой. Машинально и честно отозвался Марсель и подскочил.

Шелтон, ты уже закончил, что ли? Побочные размышления о ведьмах и Инквизиции благополучно отдрифовали в глубины подсознания. — Да. Самодовольная голова Шелтона торчала из люка в полу, словно существовала отдельно от тела. Подняться по лестнице до конца стратег не соизволил. — Идём, Шванг. Сестра Анхелика, этот кладезь полезной информации, посоветовала мне одну кофейню в первом переулке от главной площади.

Говорят, там кормят неплохо. Перекусим, а потом прогуляемся по городу. Будем лечить твои больные мозги. — Они неизлечимы, — фыркнул Марцель, поднимаясь на ноги и отряхиваясь. — Смирись. Ты связался с психом. — С инфантильным психом. Ага. А мороженое в твоей кофейне подают? А сладкие булочки? Хватит кривляться, Шванг. Ты же не идиот на самом деле.

Да, разумеется, подают. Притихший было в полдень город, после обеда стал немного оживать. Около трёх закрылись немногие официальные учреждения, мэрия, полицейская станция, почта. Зато в пивнушках и кафе начал собираться народ. Причём в каждом заведении публика была своя, особенная, точно объединенное чем-то невидимым. Сосватанная монахиня-изобегаловка оказалась насквозь семейной, даже с отдельным детским меню, что для Хафельберга было редкостью.

Сами дети к величайшему облегчению Марцеля пока отсутствовали. Всё остальное — вычурную деревянную мебель, белые круженые занавески на окнах и такие же скатерти, искусственные пионы в вазах и прондительные лирические баллады, исторгаемые хриплым музыкальным автоматом — можно было и потерпеть. А развешанные по стенам лаковые миниатюры, женские портреты, то ли старинные, то ли стилизованные под старину, ему даже понравились.

Ну-с, что заказывать будем? — поинтересовался он, потирая руки, и тут же сам отобрал у Шелтона меню. — Дай сюда, я сам посмотрю. Ты вечно какую-то хрень выбираешь. — У-у-у, скукота какая. Мне пиццу с пепперони. — Обойдёшься, — полголоса парировал Шелтон и обернулся к официантке, обворожительно улыбаясь. — Пожалуйста, для меня крем-суп с шампиньонами и салат номер три, а для этого молодого человека бифштекс, двойную порцию овощей на гарнир и морковно-сельдерейный фреш. На десерт два кофе и…

А вот что бы порекомендовали вы? Официантка, полноватая молодая женщина, залилась помидорным румянцем. — Ну, парфе очень вкусное. Попробуйте. — Ой, оно к кофе не пойдет.

Она смущенно прижала к необъятной груди блокнот для заказов, словно закрываясь от Шелтона. — Ищу ягодный пирог, ничего? Мы с мамой его только час назад выпекли. Он остыть не успел, наверное. — Тогда ищу ягодный пирог. Две… Стратег наткнулся на красноречивый взгляд Марцелля и невозмутимо поправился. То есть, три порции. Концентрация обаяния Шелтона превысила опасный порог, и у девицы скоропостижно наступило отравление мозга эндорфинами.

Марцеллю стало противно, и он отвернулся. «Через две минуточки принесу…» Томно вздохнула официантка и забрала у стратега меню. «Если что-нибудь еще будет нужно, обращайтесь». «Непременно», — вежливо уверил ее Шелтон, — «большое спасибо». «Ага, конечно», — пробурчал Мартель, когда официантка, покачивая пышными бедрами, уплыла в подсобные помещения.

«И зачем тебе эта белобрысая фрау? Фу, страшная». «Для тебя все страшные, у кого рост больше ста шестидесяти», — мыкнул Шелтон. — Зато ты отвлёкся на неё и не стал оспаривать мой заказ. — А что с ним? — А-а-а, — Марцель покрутил в памяти диалог и уронил голову на стол. — О, сволочь! Зачем мне овощи? Я что, кролик? И от сельдерея меня тошнит.

Хочу пиццу. Стратег нытьё проигнорировал и полез в сумку за ноутом. — Ну да, идеальный мозг без работы жить не может. — Шванг, я как врач говорю. С такими нагрузками тебе надо не пиццу трескать, а нормально, сбалансированно питаться. Врач, ага, ты даже до бакалавра не дотянул, отучился два года. Формально. Все, что необходимо, я из программы взять успел.

И кто бы говорил, кстати. Марцель ухмыльнулся в столешницу. Ага, достал таки. Где-то глубоко в подсознании Шелтон все же был уязвлен отсутствием официального диплома. Неплохо разбираться в медицине, экономике и политике, быть специалистом в столь разных областях, как огнестрельное оружие и биржевые махинации — это одно, а вот иметь официальное подтверждение собственных заслуг — совершенно другое. Фу, нашёл, к чему придраться.

Я и в школе-то не учился, — невинно произнёс Марцель и шаркнул ногой под столом. — Ну, кажется. Не помню. У меня воспоминания начинаются с четырнадцати лет примерно. Сельдерей, к слову, благотворно влияет на память. — Да ну тебя, — обиделся Мартель. — А такое хорошее настроение было, а? — Что там со Штайном? Нарыл чего-нибудь? — Да, зацепки есть. Но уже сейчас ясно, что быстро мы его не найдем, — ответил стратег после секундной запинки.

Видимо, проверял, не подслушивает ли кто. Но нет. Белобрыса и официантка бесследно исчезла в подсобных помещениях, а её мамаша, ещё более объёмная, раз выглянув в зал, больше не появлялась. Если судить по воспоминаниям священника, то здешний храм Штайн или человек, похожий на Штайна, посещает нерегулярно. Он приходил трижды. Один раз на проповедь и дважды добивался личной беседы с отцом Петером.

Значит, смысла нет караулить в церкви на воскресной проповеди и просвечивать потихоньку всех прихожан. «Ну да», — скривился Марцель и отлип от стола. Да и вообще, слушать людей подряд сплошняком нерационально. Это какой же предлог нужен, чтобы всех незаметно перещупать? Я в прямом смысле говорю. В общем, в шуме мысленных голосов Штайн попросту утонет.

К тому же, наверняка у него будет в голове примерно то же самое, что и у остальных. Ну, молитвы всякие, грехи, отбивная на ужин, птички за окном и прочее. А чтобы прослушать человека поглубже, нужен тактильный контакт. И за час-полтора проповеди я, ну, никак всех не перетрогаю. Соседей прослушаю, в лучшем случае. — Согласен. Трудности со сплошной прослушкой есть, но они преодолимы. — кивнул стратег, поглядывая на монитор.

Я бы позаботился об их устранении, если был бы уверен, что Штайн наверняка появится в храме. Но гарантировать это нельзя. А значит, трудоемкая и опасная операция может стать просто потерей времени. А потому действовать будем осторожно. Из подсобки выплыла белобрысая официантка с нагруженным подносом, и Шелтон осёкся. Марцель злорадно отметил про себя, что теперь блузка у неё была расстёгнута ещё на две пуговицы, и декольте стало практически неприличным, с шестым-то размером бюста.

«Эй, тебя всерьёз планируют совратить!», — свистящим шёпотом окликнул телепат напарника. «Твои способности уже восстановились?», — мгновенно отреагировал Шелтон также в полголоса. — Да тут и без телепатии, всё ясно. Ха! Да ты понюхай, как она надушилась! Мартель хихикнул. — Как тебе её духи, а?

Не в моём вкусе. Ещё тише ответил Шелтон, но тут официантка подошла на опасно-близкую дистанцию, и он, мгновенно согнав с лица недовольную гримасу, дружелюбно улыбнулся. — Ваш заказ! — трепеща ресницами вздохнула жертва обаяния. — Суп, бифштекс с гарниром, фрэш, кофе позже принести, да? И, не дожидаясь кивка, Шелтона смущённо добавила. — Вот ещё за счёт заведения, второй морковно-сельдерейный фрэш и чесночные сухарики к супу.

Мартель подавился хохотом и притворился, что кашляет в бумажную салфетку. На лице у стратега ни одна чёрточка не дрогнула. — О, какой приятный сюрприз! — ответил он все с той же чарующей улыбкой. — Благодарю вас, Фройляйн. — Анна! Просто Анна! — жарко зарделась официантка и опустила взгляд.

Спасибо, Анна. К слову, я Шелтон, профессор Шелтон, а это мой лучший студент Марцель Шванг. Улыбка стратега стала еще шире. Не смотрите на его манеры. На самом деле он очень интеллигентный юноша. Просто застеснялся, видимо. У Марцеля началась истерика. На кашель это уже при всем желании не тянуло, но одурманенная Шелтоном Анна только благосклонно кивнула.

«Рада приветствовать вас в нашем городе, профессор Гершван», ответила она мечтательно. «Если что-то понадобится, ну, не только насчёт совета по заказу, я к вашим услугам, ну, подсказать, куда сходить и всё такое». Она окончательно смутилась и умолкла. — Непременно обратимся к вам. Кофе, пожалуйста, принесите через полчаса. — Хорошо.

Зовите, если что. Несмотря на внешнюю глуповатость, намек ей эта Анна ловила с полуслова. Шелтон проводил ее задумчивым взглядом, а потом обернулся к бессовестно ржущему напарнику. — Весело? А кому, думаешь, придется пить это? И многозначительно отодвинул бокал с фрешем от себя. — Тебе! — простонал Марцель, утирая злосчастной салфеткой выступившие слезы. — И не смотри так на меня, я от двух порций лопну, а тебе витамины тоже полезны.

— У-у-у, какие сухарики острые. Слушай, она точно пытается отвадить от тебя других поклонниц? Или любит поцелуи со вкусом чеснока? — Возможно, — усмехнулся Шелтон и выхватил один сухарик из вазы. «Хм, а фрэш с ними хорошо идёт. Шванг, ты лучше ешь, а не смотри мне в рот. Нам завтра много работать, ты должен быть в адекватном состоянии.

Наголодный желудок способностей восстанавливается медленнее». Мартель хотел огрызнуться, но прислушался, и понял, что телепатическая глухота пока никуда не делась. Даже Анну он воспринимал исключительно глазами и ушами, и от этого было неуютно. «Ну ладно, уговорил», — проворчал он и взял в руки нож с вилкой. «Так какие у нас планы?»

«В первую очередь мы навестим полицейский участок. Это наиболее перспективный путь на данный момент». Шелтон пустил глаза, разглядывая что-то на экране ноута. Ещё перед приездом я кое-что проверил. В полиции тут работают два человека, инспектор Йоган Вебер и младший офицер Герхард Штернберг. Вчера я пробил их данные по налоговой базе, и в списках представленных государственным наградом тоже кое-что любопытное нашлось.

Семьи Вебер и Штернберг проживают в одном доме в Хаффельберге, так что наши полицейские совершенно точно родственники. Видимо, престарелый дядюшка и его юный, но поддающий надежды племянник. Вебер по молодости служил в армии и был в составе миротворческого контингента Еврокона во время вооруженного конфликта в Северной Африке. Имеет несколько наград. Судя по фотографиям и подробностям биографии, человек суровый, но очень и очень пожилой уже.

А Герхарду Штернбергу всего 22 года. Фотографии отсутствуют, но есть упоминания о его участии в школьных олимпиадах по истории и географии. После школы он окончил курсы по программированию, уехал в ближайший большой город и некоторое время Шелтон прокрутил информацию на экране скроллером, И некоторое время работал клерком в банке, если судить по его единственному резюме на горячих вакансиях.

Но что-то у него там не заладилось, и вскоре он вернулся. Так что, скорее всего, Герхард Штернберг, хоть по должности и офицер, но фактически секретарша в брюк. И именно он, наверняка, занимается всеми базами данных Хаффельберга. Вот его мы и расспросим на предмет недавно прибывших и вновь вернувшихся. А после визита в полицейский участок прогуляемся по окрестностям. — О, как романтично! — фыркнул Марцелли, едва бифштексом не подавился.

— Мне фотоаппарат взять, а корзинку для пикника? — Возьми. Без тени иронии кивнул стратег. — Для отвода глаз. Нам много придется сходить. Будем осматривать заброшенные дома в окрестностях городка. Беглец запросто может устроиться в одном из них. Еще полезно будет наведаться в городской архив и узнать, какие родственники были у Ноуэштайна в этом городе. Сомнительно, что он будет у них скрываться, но все же.

Кстати, в сводной базе данных по Европейскому конгломерату существует только один Ноуэштайн. И родственников у него, что любопытно, нет. «Что, вообще?» — скинулся Марцель. «Он прям как я. Или думаешь, у него псевдоним?» «Возможно». Вновь согласился Шелтон, но уже неохотно. «Но тогда у нас прибавляется проблем. Потому что если это так, то он может осознавать себя не Нуаштайном, а каким-нибудь Рихардом Ноттом, или как там его настоящее имя.

Значит, прослушивать придется глубже. — Вот засада, — вздохнул Марцель. После обработки священника о новом глубоком прослушивании думать не хотелось. — Ты не подумай, я справлюсь. Просто хотелось бы пореже прибегать к крайним методам. «Именно над этим я сейчас и работаю», — улыбнулся Шелтон и отхлебнул из бокала через край, игнорируя жизнерадостно торчащую из оранжево-зелёной гущи соломинку.

— Можешь расслабиться на сегодня. Я был серьёзен, когда говорил, что тебе нужно отдохнуть. — Уже отдыхаю, — невнятно ответил Марцель и в один укус прикончил бифштекс. — Слушай, а если он правда стратег? Тогда у меня есть клёвая идея. Другие стратеги ведь похожи на тебя. Шелтон задумался, а потом пожал плечами и вернулся к работе.

«Честно говоря, не знаю. Я понял, что ты имеешь в виду. Похоже ли, мы звучим телепатически. Но это вопрос сложный. Мы с тобой встречали слишком мало стратегов для того, чтобы собрать достаточную базу для исследования. А научных трудов на эту тему, разумеется, не было. Но давай попробуем разобраться. Ты помнишь доктора Амаргия? — Смутно, — честно признался Марцель, — такая блондинка из британской зоны.

— Да. А Джильда Леоне, глава Международного института психиатрии? — Уже совсем робко предположил он. — Ты еще лет семь назад к этому старикану мотался, чтобы добыть информацию о стратегах, кажется. Извини, я тот период совсем не помню. Сам знаешь, почему. — Да, — кивнул Шелтон и медленно провёл указательным пальцем вдоль брови, одновременно отводя упавшую на лоб прядь.

Марцель знал этот жест, значит, стратег размышляет. Именно как стратег, а не как обычный человек. — Как по-твоему, мы схожи мыслям, доктор Амарги, Джильда и я? — Ну… Под задумчивое настроение Марцель быстро прибрал с тарелки остатки овощей, даже ненавистную морковь и зелёную фасоль.

«Знаешь, ты явно круче них, как стратег, у тебя больше этих, как их, мысленных потоков, то есть ты одновременно можешь думать про несколько вопросов, и не только прямыми логическими цепочками, а вширь еще что ли…» «Я выстраиваю модель», — негромко поправил Шелтон и подпер щеку ладонью. «А кроме комплиментов можешь сказать что-нибудь?» «Иди ты», — попытался обидеться Марцель, но не вышло. «Нет, ничего конкретного.

Хотя, погоди, есть такое ощущение прохлады. С тобой точно и с Амарги вроде было, но я ее плохо помню». «Значит, высматривай еще и эту прохладу», — невозмутимо подытожил Шелтон. «Вдруг действительно попадешь на стратега. А сейчас помолчи, Анна возвращается с кофе». Мартель послушно заткнулся. После сытной еды его разморило.

Расхотелось не то, что спорить, а даже двигаться. Пока Анна расставляла на столе чашки с кофе, десерта и собирала грязную посуду, напрополуя флиртуя с Шелтоном, телепат сонно разглядывал противоположную стену с портретами. Картинки были разные, большие и маленькие, черно-белые и цветные, в дорогих каменных рамках и в простом дереве. Висели они плотно, от самого потолка и почти до пола, Только ближе к стойке их было меньше.

Марцель насчитал штук двести. Издалека лица выглядели почти одинаково, но подходить и разглядывать их он ленился. Шелтон проследил за взглядом напарника и равнодушно отвернулся обратно к Анне. «Скажите, пожалуйста…» Краем сознания уловил Марцель смысл его фразы. «Откуда все эти портреты?» «О, ну тут давняя история…» С удовольствием откликнулась Анна. Наверное, трудно поверить, но дело нашей семьи, имеется в виду ресторанному бизнесу, уже две сотни лет исполнилось.

Сначала у моего пра-пра-пра, в общем, у моего дальнего предка был обычный трактир. Назывался он «Первая красавица». Ну, а тогда обычно украшали интерьеры в соответствии с названием. Кабанья голова, значит, внутри должен быть щит с головой животного. Ундина, соответственно, Ундину рисовали на вывеске или прямо на стене в зале, а мой пращур вывесил за стойкой портреты жены и дочерей.

Вон они, прямо по центру, четыре лаковых миниатюры. — Под стеклом? — Да-да. Анна поудобнее перехватила тяжелый поднос грязной посуды и продолжила. Так вот, один из посетителей, достаточно богатый человек, обиделся на то, что первыми красавицами назвали наших родственниц и заказал маленький портрет своей сестры.

Вон он, в голубой раме. Портрет тоже повесили. Так была заложена традиция. Ну, а в прошлом веке ежегодно стали избирать первую красавицу Хаффельберга, и ее портрет обязательно вешали тут же на стену. Но, конечно, любой посетитель может оставить изображение своей родственницы-красавицы. Два условия. Во-первых, действительно красивая девушка, во-вторых, «Портрет должен быть выполнен в старинном стиле, либо лаковая миниатюра, либо масло, основа деревянная.

Очень рекомендую внимательно осмотреть все экспонаты. Девушка, правда, очень симпатичная». И она смущенно зардилась. «А ваш портрет там есть?» Дальше пошел чистый флирт. Шелтон развлекался, оттачивая навыки, Фройлейн млела от внимания. Марцель заскучал и отвлекся. Что-то среди этих портретов неумолимо притягивало его внимание.

Какое-то яркое пятно, которое видно боковым зрением, а глянешь в упор, пропадает. Некоторое время Марцель разглядывал портреты, а потом потихоньку сполз на стуле, откинул голову на спинку и задремал. А что, сон тоже неплохо восстанавливает телепатию.

У каждого свои кошмары. У кого-то они повторяются регулярно, кому-то требуется спусковой крючок, стресс или травма. Навязчивые или забывающиеся к утру, одинаковые вплоть до мельчайших деталей или вариативные. Нет человека свободного от кошмаров. У Марцеля они тоже были. Ему снился невыразимый ужас в пустоте. Начинались такие сны по-разному.

Чаще всего Марцель толкался где-нибудь в людном месте, шел через толпу на площади, скандировал речевки в гуще фанатов на футбольном матче, сидел в центре зала в переполненном кинотеатре и в какой-то момент понимал, что не слышит мысли окружающих. Накатывал ужас, по спине щекотно стекал холодный пот, руки становились непослушными, а ноги подгибались. Потом вдруг отключался звук, и люди начинали двигаться в ускоренном темпе, как в черно-белых немых комедиях.

И стоило только Марцелю подумать об этом, как и зрение начинало исчезать. Картинка выцветала, очертания размывались, пока не оставался только белый-белый свет вокруг. Ощущение, будто лежишь навзничь на чем-то твердом. И почему-то боль, тупая, ноющая, кольцом охватывающая запястья. Марцель, беззвучно подвывая, жадно втягивал воздух, стараясь почувствовать хотя бы запахи.

Кафель, до скрипа вымытой хлоркой, что-то химически неопределённое, металл и, кажется, кровь. Потом от шеи начинало разливаться онемение, и тело становилось лёгким-лёгким, бесчувственным, и в этой бесчувственности растворялись запахи. От Марцеля оставалось только самосознание, способность мыслить, чистый разум, зависший во вселенской пустоте. Это было мучительно, хуже, чем проснуться заживо погребённым на десять метров под землёй, хуже, чем очнуться от наркоза с ампутированными руками, хуже, безнадёжнее.

Марцель звал, едва не вывихивая мозги. Ну кто-нибудь, ну хоть кто-то, ну приди, ну просто будь, всё равно где, но чтобы я знал, что ты есть. А потом вдруг появлялось ощущение присутствия — голодного, заинтересованного, чужого.

Захлебнувшись кашлем, Марцель сполз со стула, врезался лбом в столешницу и только тогда, кажется, окончательно проснулся. Тонкая футболка была мокрая от пота. На периферии сознания слышался едва различимый шепот мысленных голосов. — Выспался, — ровно поинтересовался Шелфен откуда-то сверху. — Ты, извини, я тебя пнул легонько, а то пить кофе под аккомпанемент жалобных стонов не очень-то приятно.

«Ха-ха», — благодарно прохрепел Марцель, разлепляя глаза. В зале царил мягкий полумрак, разгоняемый приглушенным, желтоватым светом бумажных ламп. Пахло чем-то изумительно вкусным, кажется свежеиспеченным хлебом, кофе и корицей. Шея болела, затекла от сна в неудобном положении. «Что так грустно? Кошмар приснился». Марцель прижался щекой к холодной ножке стола и прислушался к своим ощущениям.

— Ещё я курить хочу и есть. Здесь можно курить? — Конечно, нет. Ты что? — хмыкнул Шелтон и громко позвал. — Анна, а можно нам пепельницу? В порядке исключения. — И ещё вашего с мамой чудесного пирога. Тут же раздалось торопливое «да-да, сейчас». Марсель хихикнул.

Судя по мысленному шёпоту, что она стояла тут же, в дверях кухни, из-под тишка любовалась на профиль Шелтона, и возможности приблизиться к кумиру и поболтать с ним немного радовалась как манни небесной. И готова была воспользоваться любым предлогом. Марцель как раз собрался с мыслями и выбрался из-под стола, когда она появилась с куском пирога на блюде в одной руке и глиняной пепельницей в другой. Распущенные белокурые волосы велись и кукольно отблёскивали в электрическом свете.

Поверх блуза был накинут полупрозрачный шелковый платок, нежно-голубой с синеватыми разводами. — Ты сейчас похожа на диснеевскую принцессу, — ляпнул Марцель. Ему было хорошо, и поэтому очень хотелось осчастливить кого-нибудь еще. Вот просто так, задаром. Анна покраснела. — А разве она раньше не была похожа на принцессу? — коварно подлил масло в Шелтон нарочно глядя только в экран ноутбука.

Румянец Анны сделался чахоточным. «Не знаю. Я тогда на ходу засыпал. А, кто выпил мой кофе? Шелтон! Убью, сволочь!» Остаток фразы из-за Анны пришлось проглотить и выкрутиться. «Профессор Шелтон, это как-то непорядочно». «Ничего, Шванг. В качестве извинения я уже заплатил за обед», Улыбнулся Шелтон для Анны, Марцеллю же достался предупредительный пинок под столом.

«Если хотите, закажу еще». «Хочу. Пахнет вкусно». «У вас вообще все здесь обалденно вкусное». Шелтон так явно давил на Аннин инстинкт размножения, что Марцеллю не оставалось ничего иного, как надавить на другой, более сильный, материнский.

Иногда широко распахнутые ярко-голубые глаза, трогательные веснушки на носу и идеально ровная, как у девочек-подростков в каре оказывали более убойное влияние на неустойчивую психику, чем все уловки матерого ловеласа. — Ага, особенно если ты телепат. — Спасибо. Анна засияла, как весеннее солнышко, искренне польщенное простым комплиментом. — Я сейчас сделаю. Вам черный и без сахара? — С молоком и с сахаром, пожалуйста.

Марцель склонил голову на бок, так, чтобы брелок черепушка на душке очков как бы невзначай черканул по плечу. От Анны повеяло умилением, почти физически ощутимым, как тёплый ветер или запах ванили. — Ну, если можно. — Конечно, можно. Через пять минут будет, — пообещала Анна и поплыла на кухню. И тут же долетел обрывок мысли, смутной, но счастливой. — Боже, как хорошо!

Сегодня такие милые клиенты, и фрау Кауфер не пришла. Так тихо. Он такой милый, милый, милый. Боже, пошли мне мужа, как профессор Шелтон. Марцель едва не поперхнулся пирогом. — Что? — коротко поинтересовался напарник, не отвлекаясь от щелкания клавишами. — Она за тебя замуж хочет. Несколько приукрасил Марцель правду. Шелтон на секунду сбился с ритма и несколько раз с Чувством нажал дилит.

— Сочувствую ей. — Хе-хе. Судя по твоей зашкаливающей наглости, телепатия уже в норме. С изысканной издёвкой поинтересовался стратег. Марцельс кис. — Неа. Так, обрывки, временами вообще какие-то пятна глухоты наплывают. До завтрашнего утра я в пролёте точно. Ну, и что-то серьёзное лучше дня два не делать.

Он грустно откусил от пирога, едва не сломал зуб по вишнёвую косточку и жалобно чертыхнулся. — О, невезуха! Пожалел бы меня кто-нибудь, что ли? Который час, кстати? — Половина восьмого. Разжалобить Шелтона было нереально. Легче укоризненным взглядом выманить на свет божий затерянный где-то в комнате непарный носок. И кафе уже час как закрыто, но для нас Анна сделала исключение.

— И еще. Пока ты спал, мы немного поболтали, и она подкинула интересную информацию. Да такую, что одна из абсолютно бесперспективных версий стала очень даже перспективной, но всё по порядку. Итак, Штайну ведь нужно чем-то питаться, так? Ну, логично. Не отстреливает же он зайцев в окрестных лесах. Вот-вот. Доставка здесь не работает.

Значит, у него два варианта. Либо он закупается провиантом в Хафельберге, либо ездит раз в неделю, раз в две недели, раз в месяц, в конце концов, в соседний большой город. Так вот, сведения о продуктовых магазинах в Хафельберге раньше у меня не было. Исходя из размеров города и населения в 6000 человек, я предполагал, что тут несколько супермаркетов и мелких точек, специализирующихся конкретно на овощах или, к примеру, на рыбе. Мартель задумался.

«Знаешь, а я тут не видел никаких овощных магазинчиков, пока сигареты искал. Хотя, по логике, они должны быть, Везде же есть. Но не в Хаффельберге. Шелтон склонил взгляд на дверь в кухню, но Анны нигде не было видно. Выяснилось, что раньше супермаркетов было несколько, но владелец сети посчитал, что и одного на весь город хватит. Поэтому остальные прикрыли год назад.

Кафе и баров в Хаффельберге достаточно, здесь принято обедать на людях хотя бы пару раз в неделю, а в идеале вообще всегда. «Да». «Так что у каждого заведения свой постоянный контингент. Беглецу там показываться не с руки. Он ведь понимает, что Шельдорфская группа пошлет за ним людей». «Угу», — поддакнул Марцель. Про странные рассуждения Шелтон усыпляли как хорошее снотворное. «Понял, к чему ты ведешь.

Если Штайн будет закупаться провизией в Хаффельберге, то у него один вариант — супермаркет». «Именно», — кивнул Шелтон. Второй вариант — поездки за продуктами в соседний город. Маловероятен. Во-первых, Штайн со своим поспешным бегством вряд ли успел обзавестись машиной, во-вторых, редко ездить на поезде в соседний город за продуктами, значит, таскать большие сумки — это неудобно и привлекает внимание.

Или можно ездить через день, но так как пассажиропоток из Хаффельберга микроскопический, то это гарантированный способ засветиться перед преследователями. «Если Штайн стратег, он не будет так глупо подставляться и, скорее всего, пойдет по самому простому и безопасному пути — супермаркет. А работают там, по словам Анны, только двое — управляющий и его сын. За кассой они сидят по очереди. Можно допросить обоих.

Вполне вероятно, что, раз туристов сейчас в городе нет, продавцы запомнили странного чужака». «Ага. Меня», — ухмыльнулся Мартель, — «я как раз там утром сигареты покупал». — Ах, да, я же курить хотел, — спохватился он и через полминуты расстроенно протянул. — О-о-о, четыре штуки осталось. Этого даже на вечер не хватит. Да еще ментоловая гадость. Шелтон, а сходи со мной к заправке.

Там нормальный табак есть. Сам знаешь, если не могу курить, подыхаю. — Сходим, — кивнул Шелтон, — как только допьешь кофе и доешь пирог. Как я понимаю, против идеи допросить работников в супермаркете ты не возражаешь. — Не-а. Я вообще не думаю, — серьезно признался Марцель. — Решение у нас принимаешь ты, я тупо следую. Ну, сегодня точно. У меня мозги выдохлись.

Потом Анна принесла кофе. Как ни странно, после него спать захотелось даже больше. Шелтон, заметив, что напарник начинает задремывать, быстро расплатился, распрощался и потянул его к выходу, напоследок пообещав Анне, что обязательно зайдет снова. А на улице было свежо, сумеречно и пели птицы. Точнее пела одна сумасшедшая птица, где-то у реки. Долгие трели и щелчки, звук чистый, звонкий, от которого веет детством и неясными воспоминаниями о счастье.

Марцель остановился посреди дороги и запрокинул голову к небу. Слегка влажноватый, совершенно особенный вечерний ветер шевелил волосы, оглаживал щеки. Если закрыть глаза, то появлялось ощущение, что стоишь на морском берегу. Сам воздух сейчас казался нежным, лиловато-серо-синим, невероятный, неописуемый оттенок, который бывает у неба сразу после заката, спокойствие и умиротворение.

Где-то вдалеке визгливо залаяла собака. Женщина гортанно прикрикнула на нее, и Марцель разом выбила из романтически возвышенного состояния. Это он называл про себя приложить мордой об реальность. — Идёшь. С лёгким смешком Шелтон подтолкнул его в спину. — Я уж думал, заснёшь опять, на ходу, и не дойдёшь за сигаретами.

— У меня автопилот, — авторитетно заявил Марцель. — Сигареты я могу добыть даже во сне. Кстати, а где тут та самая заправка с круглосуточным магазином? — Спроси у своего автопилота. — Он навигатором не оснащён, — выкрутился Марцель. В таком случае, это, вероятно, устаревшая модель, которая, на полном серьёзе задумался Шелтон и спохватился.

Так, не заговаривай меня. У нас час на все прогулки сигареты, потом ты пьёшь на ночь что-нибудь сладкое, вроде какао или молока с мёдом для мозгов, как ты и сам говорить любишь, и ложишься спать, чтобы к утру способности уже полностью восстановились. — А ты? — А я ещё поработаю. Кстати, заправка в той стороне. Мысли о работающем Шелтоне всегда умиротворяли. Марцель довольно хмыкнул и потопал в указанном направлении, не особенно заботясь о том, следует ли за ним стратег.

А что? У него ноги длинные, захочет догонит. Сейчас, когда не было слышно мысли города, он вовсе не казался голодным чудовищем. Обычный, тихий, провинциальный, скучный. Шесть тысяч жителей это только звучит солидно, а на самом деле тысячи семей, да еще многие только зарегистрированы здесь, а живут где-нибудь в мегаполисе. Учатся, работают, пытаются взять эту жизнь за горло и вытрясти из нее все, что можно.

А остаются только безнадежно пожилые уже, совсем еще дети или неудачники, привыкшие довольствоваться малым. Ну, с точки зрения гордых сынов мегаполиса, разумеется. Чем ближе к ночи, тем становилось зябче. Марцель ежился в своей влажной футболке, и все ускорял шаг, а недавней сонливости и след простыл. Путь до заправки был запутанный. Хорошо еще, что на другой берег реки идти не пришлось.

Чем дальше от центра, тем больше город становился похож на огромный сад с мощенными булыжниками-дорожками. Дома терялись среди деревьев, клумб, живых изгородей и лужаек. Окна почти везде горели желтым уютным светом, кое-где отбрасывал цветные блики на стекло телевизор. Некоторые горожане уже спали. До марца ли временами долетали обрывки бессвязных мыслей и образов, чаще всего старческих или младенческих.

Он так сосредоточился на этих неясных шепотах, тренируя непослушную после срыва телепатию, что не заметил, когда и откуда выскочила на дорогу здоровенная черная кошатина и бросилась ему под ноги. Под аккомпанемент чудовищного мрау Марцель полетел на булыжную мостовую, обдирая колени и локти. С трудом встав на четвереньки, он помотал головой. В голове после экстремальной акробатики звенело. А наглая зверюга, причиной вина всему, уселась, обернув хвостом лапы и обиженно светя желтыми глазищами.

— Убью! — хрипло посулил Марцель. — Мрррр! — саркастически ответила кошка и, мазанув ему по носу кончиком пушистого хвоста, неторопливо направилась к узенькой боковой улочке между двумя участками, соединявшей две параллельные аллеи. Марцель понял, что если сейчас не догонит эту наглую морду и хотя бы не шуганет ее, то до самого утра будет чувствовать себя последним лузером.

Кошка нервно дернула хвостом и засеминила шустрее. Поспешно вскочив на ноги, Мартель помчался за ней, глотая зловещий хохот. Охотничий азарт накачивал кровь адреналином. Хорошо еще, что Шелтон отстал, а то завел бы сейчас пластинку «Поймальчик, поймальчик, внимание, привлекать нельзя». Почуяв опасность, кошатина драпанула по дорожке уже со всех лап.

Но примерно на полпути встала, как вкопанная, выгнула спину колесом, распушила шерсть и зашипела, а потом вдруг сиганула куда-то под забор. Марцель на всякий случай замедлил шаг, затем и остановился. На дорожке под тенистой аркой, образованной сросшимися кронами двух старых яблонь, кто-то сидел. — Эй! — неуверенно окликнул телепат. — Вы в порядке?

Человек, а с десяти шагов уже стало ясно, что это не собака или какая-нибудь там гора мусора, неряшливо сваленная между участками, зашевелился и обернулся к Марцелю. Бледное лицо светилось в темноте белесым пятном. Еще можно было различить кисти рук и пышные светлые волосы, но темная одежда полностью сливалась с окружающим пространством. «М-м-м, вам нужна помощь?»

Человек торопливо кивнул. Раз, другой, и, тяжело перевалившись, медленно пополз к Марцелю на четвереньках. Тот сглотнул, пытаясь побороть необъяснимый приступ ужаса, и шагнул навстречу. Через две секунды стало ясно, что на дорожке молодая женщина с распущенными волосами, а через три она вспыхнула.

Короткие языки пламени высветили склоненные ветви яблонь, зеленый деревянный забор, серые плиты дорожки, искаженное криком женское лицо, старомодное черное платье, кожа на руках у незнакомки трескалась от жара и в трещины проглядывала что-то багровое, жуткое, все сильнее пахло дымом и в горле першило. Марцель попятился. Женщина отчаянно протянула руку, разевая обугленный рот. В фильмах ужасов к потусторонней хрени нельзя поворачиваться спиной, всплыло в голове подцепленное из какого-то блога.

Марцель развернулся и рванул к основной дороге, слепожмурясь и каждую секунду рискуя налететь животом на низенькую деревянную оградку с заостренными пиками. Пронесло. Он выскочил на открытое пространство, успел сделать несколько шагов на заплетающихся ногах, а потом его поймали. Сгребли в охапку, уткнули лицом в плечо. Марцель проглотил рвущийся с языка крик и задышал часто-часто.

В ушах звенело от облегчения. Горьковатый парфюм Шелтона он не мог не узнать. — Что случилось? — с прохладцей в голосе поинтересовался стратег. — Эй, хватит за меня цепляться, синяки останутся. Шванг! — Кошка! — Понятно, кошка. И с каких пор у тебя айлурафобия? — Айлу-чего? Мартель нервно хохотнул и рискнул открыть глаза.

Сумка Шелтона с бесценным ноутом валялась на дороге. Дома в глубине садов рассеивали полумрак мягким жёлтым светом из окон. Где-то тявкала собака. Стратег, с выражением бесконечного смирения на лице, поглаживал Марцеля по голове. — Айлурофобия — боязнь кошек. И когда ты её приобрёл? — Вот прямо сейчас, — огрызнулся Марцель. В нём боролись два желания — снова зажмуриться или, наоборот, осмотреться получше, чтобы ничто потустороннее и жуткое внезапно не подкралось со спины.

— Шелтон, ты не думай, я не спятил. Но там опять была женщина. Она горела. — Та же самая? — спокойно осведомился стратег, будто речь о погоде шла или о билетах в Шельдорф. — Не, кажется, другая. Та была рыжая в современной одежде, а эта в черном платье и блондинка.

Шелтон, клянусь тебе, она была там! — Марцель запрокинул лицо, жадно ловя взгляд напарника. — Я даже дым чувствовал, такой мерзкий, как отпаленные шерсти и горелые яичницы одновременно, а она ползла ко мне и ползла. — Яичница, — смертельно-серьезно уточнил Шелтон. Марцель похлопал глазами, беззвучно разевая рот, а потом заржал.

Животный ужас поджал хвост и отступил куда-то вглубь подсознания. Не исчез совсем, просто свернулся клубком и задремал до поры до времени. — Нет, женщина. Шелтон, она там правда была. Честно. — Ясно, — все так же серьезно кивнул стратег. — Жди здесь, я посмотрю. Ты вообще откуда выскочил? Из сада? — Там дорожка. Отсюда не видно, ближе подойти надо.

Ладно. И где конкретно? — Под яблонями. Там два дерева ветками сцепились, как шатер. — Хорошо. Шилтон расщедрился на ободряющую улыбку. Охраняй пока тот мой ноут, а я гляну, что к чему. Хлопнул напоследок напарника по плечу и бесстрашно направился в жуткую, жуткую, жуткую аллейку между двумя садами. А Марцель уже и сам не знал, чего хочет больше, чтобы Шелтон увидел эту горящую женщину или чтобы он ничего не нашел.

Сумку с ноутом телепат все-таки подобрал. Подумал, что если галлюцинация появится снова, то так удобнее будет от нее отмахиваться. Ветер усилился, стало холоднее раза в два. Небо залила чернильная синева, только на западе еще горела красновата-золотистая полоска. Чёрная кошатина выскользнула из кустов на дорогу и, чутко поводя ушами, направилась к Марцелю.

Остановилась в двух шагах и виновата вылупилась жёлтыми глазищами. Телепат дёрнул плечом и демонстративно отвернулся. Кошка, пушистой тенью, скользнула к ногам и принялась тереться об них, выгибая спину и утробно урча. Марцель вздохнул и уселся на корточке.

Мстительно пинать животное уже расхотелось, а захотелось наоборот, сграбастать на колени и загладить до полного расслабления. И себя, и её. Вот Дурында, пробормотал он, почёсывая кошатину за ухом. Та довольно склоняла голову на бок, подставляясь под ласковые пальцы поудобнее. Ты же и сама чуть не облысела там, и меня подставила. И надо было тогда подножку делать, а… Кошка ткнулась в ладонь влажным носом. Так вот о какой кошке речь шла, — прозвучала совсем рядом задумчивая.

— А ещё, незаметнее, ты не мог подкрасться? — полголоса проворчал Марцелли, уставился на напарника снизу вверх. — И как, есть что-нибудь? — Действительно, сильно пахнет горелым, — уверенно констатировал он. — Не скажу точно, горелой плотью или просто каким-то мусором, но дым есть. Следов огня нет, никаких женщин, мужчин или детей тоже. Что бы ты ни увидел, оно уже ушло, — шванг.

Сердце в груди трепыхнулось, как в романах с мягкими обложками. — Ты… Так ты мне веришь? — Да, — коротко ответил стратег. — Но сейчас это неважно. Завтра сольешь мне воспоминания, и я попробую их проанализировать на досуге. А сейчас поднимайся и пойдем за сигаретами. Полагаю, после такого стресса тебе тех четырех и до магазина не хватит, не то что на вечер.

Шилтон, разумеется, оказался прав. Ментоловые вонючки Марцель истребил прямо на ходу, а пустую пачку выбросил в урну на заправке. Кошка так и увязалась за ним. Шелтона она почему-то высокомерно игнорировала, а вот к телепату ластилась, как к старому другу, даже в магазин попыталась зайти вместе с ним. Подрюмывающий в кресле продавец косился на нее подозрительно, но замечания не делал, только спросил. — А это, случайно, не фрау Кауфер, кошка?

Что-то чумазая она. «Да, искупать бы её». Кошка выразительно чихнула, а потом начала рьяно вылизывать лапу, точно поняла каждое слово. — Не знаю, — честно ответил Марцель. — М-м-м, а можно мне сразу два блока, вон те, зелёные? — Эх, молодёжь, — вздохнул продавец и, кряхтя, выбрался из низкого кресла. — Лучше б трубку завёл. Вот трубка — это культура, а сигареты — так, баловство.

Марцель собирался едко возразить, что пока трубку набьешь и раскуришь, можно скончаться от невроза, но кошка, предупреждающая, потерлась об ноги, и он смолчал. Вести вежливую дискуссию сейчас никаких сил не было, а хамить местным Шелтон настрого запретил. Домой? В комнаты Гера Вальца они возвращались кружной дорогой. Марцель не хотел идти опять мимо той страшной аллеи, а стратег не стал настаивать.

Кошка проводила их почти до самого конца, только на углу площади шмыгнула в сад, мяукнув на прощание. Дома же было темно. Видимо, Вальц уже лег спать. Ужин его заботливая жёнушка оставила в холодильнике, проинформировав квартирантов об этом умилительно сюсюкающей запиской на обеденном столе. Шелтон сбагрил Марцелю сумку и блоки сигарет, велел занести вещи в комнату и идти в душ, а сам остался на кухне, варить какао.

«Я сам, это же мне нужно, а не тебе!» — запротестовал был и телепат, но напарник флегматично пожал плечами. «Как хочешь, но если опять она убежит и зальет плиту, отмывать тоже будешь сам». И все возражения у Марцеля отпали. В комнате он стащил с себя грязные вещи, педантично разложил их на две стопки на столе и сразу достал чистую футболку, чтобы не бродить после душа в грязном.

Провозился довольно долго. Шелтон, судя по звукам, успел сварить обещанное какао и перемыть посуду. Одеваться было лень, поэтому в ванную Марцель так и пошлёпал ногишом, только полотенце на плечи накинул. Глаза от сонливости уже закрывались, от усталости кружилась голова, да и телепатия до сих пор барахлила. И только этим можно было оправдать то, что он не заметил, в душе уже кто-то есть. Высокая, костлявая и совершенно голая девушка стояла к нему спиной и выкручивала мокрые волосы над раковиной.

«Еще один призрак?» — успел панически подумать Марцель, холодея, прежде чем она заметила его, обернулась и гибко отпрянула, одновременно прикрываясь руками. Особенно шокированной или напуганной незнакомка, впрочем, не выглядела, скорее уж заинтересованной. «Я случайно, извините, дверь не закрыта была», — затороторил Марцель, и пулей вылетел из ванной, одновременно заворачиваясь в полотенце.

Оно так и норовило сползти или раскрыться, точно обладало собственной и весьма злокозненной волей. За дверью ненадолго замерли, а потом завозились с удвоенной силой. — Марцель? — полуутвердительно, полувопросительно произнесла девушка, выглядывая из ванной уже в великоватом мужском халате. — Ух, и правда ты! Я не узнала сначала без очков, ну, твоих, клёвых.

Он пригляделся повнимательнее и глазам не поверил. — Девчонка из магазина. — Улики? А ты-то что здесь делаешь? — Живу, — коротко ответила она, как словно более естественной вещи и быть не могло. Потеребила пояс халата, зыркнула на свободолюбивое полотенце, выгнула брови. — Кто тут кого домогается, интересно, — засопел Марцель, укутываясь понадежнее.

— Что, всегда? — Нет, — мыкнула Улирики, расчесывая пальцами мокрые волосы. Глаза у нее из-за темноты были совершенно черные и блестели, как у какого-нибудь мелкого лесного зверька. Я просто сейчас с Бригитой поссорилась, она моя родственница, я у неё живу. Ну, вы слышали, наверное, Бригитта Кауфер, у неё ещё тридцать кошек, её все знают. Ну и когда мы в ссоре, я иду снимать комнаты у Гера Вальца.

Ему без разницы, обычно их сдавать больше некому. Кстати, у тебя полотенце сбоку раскрылось, я всё вижу. Спокойной ночи. И, безмятежно макнув рукой, она прошествовала по коридору, распространяя тёплые запахи ванильного геля для душа и яблочного шампуня. Ну, или наоборот. Марцель проводил её осоловелым взглядом, прошёл в ванную и тщательно закрылся на задвижку, даже подёргал на всякий случай, открывается ли, нет.

Стрессов на сегодняшний день ему и так хватило с избытком. На рассказ об эксцентричной девушке-соседке Шелтон отреагировал на удивление спокойно. Сказал только «Интересно», и сунул в руку засыпающему на ходу Марцелю кружку с какао. Дальнейшие попытки вернуться к разговору о бульрике потерпели сокрушительное поражение.

На красочное описание домогательств Шелтон отреагировал без всякого сочувствия, наоборот, сухо заметил — совращение несовершеннолетних, двадцать лет тюремного заключения либо химическая кастрация, а потом и вовсе уткнулся в ноутбук со словами «не мешай мне зарабатывать наши деньги». Деньги были весомым аргументом, пришлось замолчать. Грустно дохлебав какао, Марцель составил грязную кружку на пол и зарылся под одеяло. Было тепло, лениво, томительно и пусто. Обычное дело после нервного срыва.

У Баюкивала постепенно разноголосится чужих мыслей. Совсем близко шелестел холодным океаном разум Шелтона, котировки и графики, методичная обработка воспоминаний священника и биржевые схемы, легкая усталость и два ощутимая тревога, как лимонная кислинка на языке. Чуть дальше и глуше пели тропическими птицами сны ульрики, цветные, фантасмагорически яркие.

Еле слышно, почти на грани возможности телепатического слуха, царапался тоскливый ночной кошмар Гера Вальца, состряпанный заботливым Марцелем еще накануне. Мысли путались, логические цепочки рассыпались, чуждые образы мягко укутывали сознание. Марцель засыпал. — Как хорошо, что ты пришел, как хорошо, хорошо, хорошо, что ты пришел, наконец, да, да.

Не уходи, нет, просто дослушай, я прошу. Завтракали все впятером. Ульрики проснулась на рассвете и напекла каких-то изумительных блинчиков с начинкой из ягод и творога. Запах разбудил сначала вечно голодного Мартеля, потом любопытную фрау Гретту и Вальца. Заработавшийся почти до утра Шелтон проснулся самым последним. Сонно щурясь, одергивая на ходу мятую коричневую водолазку, он спустился в столовую, когда Ульрике уже начала со значением коситься на телепата.

«Доброе утро», — обаятельно улыбнулся стратег, усаживаясь рядом с Марцелем. «И приятного аппетита всем». «Если не ошибаюсь, за это чудо надо поблагодарить вас, Фройлейн». Она прыснула. Да, просто ульрики. А ты Курт, ага? Профессор Шелтон. Так привычнее.

Его трудно было сбить с толку. Ульрики, впрочем, тоже. Ну, профессор, это ведь не твое на самом деле. И фамилия слишком британская для небританцев. Мне больше нравится Курт. Она задумчиво расковыряла свой блин вилкой, нашла в творожной начинке ягоду и переложила ее на край тарелки. — Хорошее имя, сильное. Кстати, а почему Курт, если Конрад?

Просто так нравится или причина есть? — Что еще ты успел ей выболтать, кретин? Мысль Шелтона была такой резкой и злой, что у Марцеля кусок встал поперек горла. Это даже на обычное хреновое утреннее настроение не тянуло. — Стоит тебя выпустить из поля зрения, как ты начинаешь все портить. «Следи за языком, бесполезная, болтливая, тупая тварь!»

Марцель почувствовал, как кровь от лица отливает. Шелтон продолжал улыбаться, но его разум ощетинился такими острыми ледяными иглами, что даже дышать стало больно. «Мне не нужен напарник, на которого я не могу положиться!» Давление стало невыносимым. Уже не заботясь о том, что подумают Вальц и Ульрике, Марцель вскочил из-за стола и, ухватив Шелтона за руку, потащил в коридор, а там пихнул к стене, упираясь ему рукой в грудь и прошипел, захлебывая словами.

— Шелтон, чем хочешь, клянусь, это совпадение, я не говорил ей ничего, это Гретта про тебя уже сказала, сосед Курт Шелтон, молодой профессор, а так никто не знает ничего, ни что ты имя менял, ни откуда ты, я же не дурак совсем, ну правда, успокойся уже. Мартель осёкся, груди колотило, воздуха не хватало.

Не дави на меня, я после вчерашнего весь как со снятой кожей. Это типа специфика телепатов. Ты же знаешь. Ты же сам объяснял мне, ну… Стратег на секунду прикрыл глаза. Ледяные иглы стали будто бы внутрь втягиваться. Обжигающий холод постепенно сменялся привычной успокоительной прохладой. Марцель перевел дыхание. Злился Шелтон редко, но каждый раз это было почти невыносимо.

— Хорошо… — тихо произнес он, глядя в сторону на дверь кухни в конце коридора. Видимо, это действительно совпадение. — Прости. Ты можешь прослушать ее и узнать, почему она это говорила? Ее слова звучали как намек. — Не могу, — честно сознался Марцель. — Она картинками думает, и звуками, и образами, такой типичный творческий фрик.

Могу залезть поглубже, конечно, но это бесполезно будет, скорее всего. Вряд ли она из тех, кто за тобой охотится. Хорошо следы замели. Сократили имя, взяли фамилию его бабки и прибавили к возрасту несколько лет. И вот никто уже не может связать Курта Шелтона с канадским студентом Конрадом, который вполне официально сдох в Шельдорфе. И семью его никто не найдет. Никаких связей, никаких рычагов давления. Все, что теперь действительно важно, содержимое головы Шелтона. Остальное, начиная с любимых мягких водолазок, заканчивая ноутбуком и даже им, мартелем, легко можно отбросить, если прижмёт.

Идеальная схема. — Верю, — коротко произнёс стратег. — Возвращаемся тогда. И сделай что-нибудь со своим лицом, Шванг, иначе они подумают, что я тебя здесь пытал. — А ты пытал, — он кисло улыбнулся. — Ну ладно, как скажете, сэр.

Так-то лучше. Шелтон вернулся на кухню первым. Марцель заскочил наверх и ополоснул лицо холодной водой. Оттон на смертельно бледную рожу и впрямь смотреть было тошно. Когда он спустился, то Гретта с мужем уже, видимо, получили свою порцию лапши на уши от стратега и потому о причинах странного поведения Марцеля спрашивать не стали. Ульрике в просторной мужской рубашке и джинсовых шортах по-прежнему сидела, поджав под себя одну ногу и продолжала методично потрошить свои блины, выкладывая ягоды редком по краю тарелки.

Скопилось уже прилично. «А, так вот, про Курта и Конрада». Невозмутимо продолжила она, точно специально дождавшись Марцелля. «Я тут подумала, что Конрад тебе больше подходит. Знаешь, что это означает? Смелое решение. Ты человек, способный на невероятные поступки Курт Шелтон. Но, с другой стороны, такое значительное имя нужно еще заслужить, я так думаю».

Она запихнула блин в рот целиком и потянулась за стаканом с молоком. «У тебя великое будущее, похоже. Ну, если потянешь его». Воздух точно уплотнился резко и начал завязать в горле на вдохе. «Что она несет?» «Не стоит судить о характере, по внешности и имени», — мягко рассмеялся Шелтон, покачивая вилку в пальцах. «Вот взять, к примеру, шванка.

Кроме прямой интерпретации слова, вернее, термина, «Короткая шутка или назидательная история? Есть еще значение, неустойчивый». «Сих, что ли?» — пробубнила Уйрики с набитым ртом. Гретта взглянула на нее с неодобрением. «Хм…» — интеллигентно кашлянул Шелтон. «Так вот, значит, она неустойчивый. Но более надежного человека в моей группе просто нет. Шванг, несмотря на юный возраст, проявляет большой интерес к науке.

Он очень усидчив, и, думаю, в конце концов пойдет по моим стопам в преподавание. Он с безупречно изображенной гордостью посмотрел на Марцеля. «Ну…» Ульрики провела по краю стакана, собирая белые капельки и облизнула палец. «Я бы не сказала, что это его имя. И Марцель тоже. Хотя она чуть получше, поближе к истине».

Молча сидеть, изображая пай мальчика и гордость университета стало совсем невозможно. Какой такой истине? А, одно из толкований, тот, кто посвящен богу войны, Марсу. Боец, воин. Ульрики быстро-быстро наколола на вилку ягоды из начинки, лежавшие на краю опустевшей тарелки. Ммм, люблю самое вкусное оставлять на десерт. Бойцом меня еще никто не называл. Интересно, а есть имя, которое переводится как истеричка?

«Мне бы подошло». «Ну, ты просто ходячая энциклопедия, — хмыкнул он, — где учишься, кстати? — Нигде. Книжки читаю, всякие интересные. Говорю с людьми и с книжками». Ульрики была сосредоточена на еде и напряжённой атмосферы вокруг вообще не замечала. В мыслях у неё мелькали сюрреалистические, но объёмные и яркие образы.

Ночь, костры, хоровод, глиняные маски, вытоптанная земля под босыми ногами, огонь, крики, дым, гроза, молнии, вспыхивающие ежесекундно, струи воды, темно-красные и густые, небо, словно в разводах голубой золотисто-розовой акварели, намокшие от росы подол, прилипший к коленкам, долина чаша, сплошь в дурманных синих цветах, пустой амбар, окошко под самой крышей, солнце, что льется сквозь

него медом и рассыпаются блики тончайшими пластинками янтаря, и отполированные временем доски пола источают тепло, и на тёплых досках сидит в позе лотоса Шелтон, полностью обнажённый, на ногах у него ноутбук, и край упирается в живот, а по чёрному экрану бегут зелёные столбики цифр. Мартель поперхнулся глотком молока и закашлялся. Ульрике улыбнулась, точно знала.

Глаза у неё блестели. — Ты странная. — Есть немного. «Я говорила, что у тебя очки клёвые?» «Ага». «Только вчера они вроде жёлтые были, а сегодня синие». «Ну, у меня их несколько», — деликатно напомнил о своём существовании Шелтон. «Спасибо за завтрак и интересную лекцию Ульрике». «Знал бы он, в каком виде она его представляет».

«Да пустяки, всегда обращайтесь». Ульрики перегнулась через стол, поймала руку Шелтона и крепко ее пожала. Улыбка у него застыла. «Кстати, Корт, ты вроде говорил, что вы хотите город посмотреть. Можно с вами? Я много чего могу интересного про округу рассказать. Про людей, такого, чего в справочниках нет». Шелтон уже открыл рот, чтобы вежливо отказаться, но тут Марцеля как током дернуло.

У девчонки в голове зажглась первая с момента знакомства словесно оформленная мысль, четкая и уверенная. — Хорошая, хочу помочь. — Да, — выпалил Марцель и с сумасшедшими глазами обернулся к Шелтону. — Так лучше будет, да? Стратегу хватило полсекунды, чтобы сориентироваться. — Благодарю, ваше любезное предложение весьма кстати.

Шванг, кажется, в вашем багаже был термос. Непринужденно осведомился он и, немного помедлив, как в раздумьях, сам же себе и ответил. Да, конечно, был. «Фрау Гретта, вы не возражаете, если мы себе сделаем кофе в дорогу?» «Можно будет пикник устроить», — азартно подхватила Уйрике и почему-то подмигнула Марцеллю. В её мыслях промелькнула картинка, он в смирительной рубашке лежит на целом ворохе алых лепестков и сладко жмурится.

«Я сейчас сэндвичи сделаю, можно?» Фрау Гретта, кажется, была так счастлива, что недолгая размолвка между гостями благополучно разрешилась, что готова была позволить всё. «Да, миленькая моя, давай помогу. Кстати, а этот рецепт блинчиков случайно не Бригитты? Её. Хотите, запишу». Пока женщины сюсюкались, обмениваясь рецептами и комплиментами, Шилтон с Марцелем поднялись наверх в комнату. В чемодане, на удивление, впрямь обнаружился термос.

Небольшой, на два стакана, но это было лучше, чем ничего. Оставалось разыскать ветровку на случай, если опять станет холодно, сумку и… «Чёрт! Я же тебе хотел слить воспоминания о тех глюках, то есть призраках, ну, обогненных девушках!» Марцель окончательно запутался, как называть свои загадочные видения, и вопросительно уставился на Шилтона. Тот пожал плечами.

«Поступай, как знаешь. Если думаешь, что твои способности уже в норме, давай. Но потом нижался на головную боль и опять наклонился над чемоданом. Вспомнилась вдруг очень ярко та первая девушка на мосту в преддверии грозы. Стало зябко и жутко, совершенно иррациональное чувство, а потому неодолимое. Куцых, птичьих мозгов телепата явно не хватало на то, чтобы понять, с чем он столкнулся.

Можно было только видеть и чувствовать, не анализируя, Нечто необъяснимое, запредельно чуждое, дымное, яркое и реальное, не имеющее права на существование, настигающее внезапно то, от чего не скрыться, неизбежное. Для телепата слишком сложно, но стратег мог бы разобраться, если бы захотел. Марцель сглотнул и сделал шаг к напарнику. — Посмотри, пожалуйста, я сам, наверное, не справлюсь.

Голос куда-то делся, горло соднило. — Я пытаюсь все это задвинуть подальше, не думать и не вспоминать. Но вчера, когда увидел Ульрики в ванной, то снова, ну, накатило. Я даже не понял сначала, что это живая девчонка. — Тогда сливай мне воспоминания, — кивнул стратег, не оборачиваясь. Солнце пятнами ложилось на коричневую водолазку, превращая ее в какой-то чудной камуфляж или в змеиную шкуру.

Марцель видел как-то питонов в зоопарке. Они точно также умели замирать неподвижно, притворяясь безвредными поваленными деревьями. Интересно, какие мысли у змей? Марцель переступил с ноги на ногу, сосредотачиваясь на нужных воспоминаниях, подошел вплотную к Шелтону, задрал ему водолазку почти до лопаток и положил на спину руки, стараясь поплотнее прижать от кончиков пальцев до локтя и разом вывалил в чужой разум свои воспоминания.

Головная боль навалилась так резко и сильно, что к горлу подступила тошнота, руки задрожали от напряжения, и Марцель едва не свалился на напарника, в последний момент успел прянуть в сторону и рухнуть на пол. Слишком быстро перекинул. Хотелось зажмуриться, но от приступа головной боли это никогда не помогало.

Не рассчитал после вчерашнего. Ээээ, Шелтон? Тот почему-то замер над чемоданом в крайне неудобной позе и даже не пытался одёрнуть задранную водолазку. Боже! Шелтон с видимым усилием заставил себя подняться и сесть на кровать. Лицо у него стало бледным, глаза почернели от расширенных зрачков, губы подрагивали. Шванг, ты мне слил всё, вместе с эмоциями.

Я как будто за одну секунду пережил, перечувствовал. Такого раньше не было, это странно. Несомненный плюс, я теперь хорошо понимаю, что ты ощутил и почему потом вёл себя неадекватно. С каждым словом голос его креп, а тон становился увереннее, чужие и навязанные эмоции словно тонули в ледяной воде, рациональные, отстранённые рассуждения, цепочки размышлений.

Так, первый и самый главный вывод, ты больше один никуда не ходишь, особенно это касается мостов, тёмных переулков и всего такого в том же духе. — И, Шванг, успокой мой смятенный разум, ты действительно погнался за котом по уединенной аллее, чтобы отомстить ему за то, что ты сам же на него и налетел? И это после того, как накануне ты видел то, что едва не свело тебя с ума? — Ну, да, — согласился Марсель меланхолично.

— Да я бы и сейчас побежал, наверное, потому что кошка.

Сейчас его мысль занимала другое. Неужели он смог не просто передать Шелтону мысли и чувства, а сумел, наконец, хоть разок затуманить ему мозги, как обычным смертным. «Ух, буду гордиться собой аж до вечера!» «В таком случае ты неисправимый идиот!» Шелтон не был бы Шелтоном, если бы не умел разбивать сладостные мечты одной фразой. «А ты скучный!»

обиженно буркнул Марцель, утыкаясь лицом в колени. «Предлагаешь мне за тобой хвостом ходить? Сам первый рехнешься, между прочим!» Голова болела, но терпимо. Первый, самый острый приступ закончился, теперь оставалось только подождать полчаса, чтоб окончательно прийти в норму. «Ты сам-то не понимаешь, зачем это нужно!» Шелтон длинно вздохнул и нарочито утомленным жестом прижал ко лбу ладонь, точно изображая кого-то.

«Ну что же, позволь разъяснить доходчиво, чем бы ни были Все эти видения, галлюцинациями, результатом гипнотического внушения или даже призраками с того света, являлись они лишь тогда, когда ты был один. И более того, только в темноте. Больше информации пока нет. Значит, единственный пока способ оградить тебя от дальнейших стрессов, не оставлять в одиночестве.

Так что завязывай с блужданиями по городу в поисках сигарет и с охотой на кошек по темным улочкам. Если запланируешь пройтись где-то вдали от скопления людей. Сообщи мне. А лучше и не ходи никуда. Будь подле меня. Он что, серьезно? Но я думал, что ты… Никаких «но», Шванг. Мы приехали сюда работать. Не распыляйся по пустякам. Появятся новые факты, сообщи.

Шелтон поднялся и одернул, наконец, водолазку. Безупречный океан разума подернулся рябью, точно стратег пытался что-то скрыть там, в глубине своих мыслей. «Но лучше давай сделаем так, чтобы они не появлялись. Для этого тебе нужно всего лишь некоторое время не вести себя по-идиотски. Заметь, я не прошу невозможного». Стратег невозмутимо захлопнул ноут и аккуратно сложил его в сумку.

«Не навсегда. Побудь умницей хотя бы до тех пор, пока мы не уедем отсюда». На душе у Марцеля стало мерзко. Шелтон даже не попытался разобраться в том, откуда взялись эти сгорающие девушки. Он просто ограничил свободу передвижений напарника, да к тому же по башке настучал за глупое поведение. — А купаться вместе не будем? Вдруг из унитаза тоже вылезет призрак? — обиженно огрызнулся телепат. — Если что, я и спинку могу тебе помылить, если на табуретку встану.

— Надеюсь, до этого не дойдет. Шелтон только плечами пожал. — И шванг, это, конечно, не мое дело, но ты опять забыл сигареты. «А зачем напомнил, раз не твоё?», — огрызнулся Марцель, запихивая смятую пачку в задний карман. «Нытьё потом слушать не хочу, идиот!», — сказал, как отрезал. У Лирики на кухне строгало бутерброды, напивая что-то под нос.

В голове у неё крутились одновременно обрывки из последнего клипа модного бойсбенда в апокалиптическом антураже и идиллические пасторали. Жуткая межанина. По скромному мнению Марцеля долго на такое смотреть невозможно, мозги ломит. У тех, кто обладает хоть зачаточными способностями к телепатии. Шилтон, с позволения Гретты, запустил старенькую фырчащую кофеварку, чтобы наполнить термос для пикника. Судя по пропорциям кофе и сахара, питье должно было получиться невыносимо крепкое и сладкое.

Ага, как раз на его извращенный вкус. А Марцель плюхнулся на стул, стоящий задом наперед, сложил руки на спинки, уткнулся в них подбородком и начал пялиться на загорелые ноги Ульдрике и прикидывать, сколько же ей на самом деле лет, если она сама за себя платит, снимая жилье. Расчеты не клеились, с ее внешностью и манерами не вязались, что-то выпадало из образа, то ли взгляды, то ли отдельные фрагменты мыслей.

«Ладно, детектив из меня хреновый», — признал он наконец. «Может, обсудим потом это с Шелтоном или нет?», — подумал и тут же выкинул лишние мысли из головы. В конце концов, ноги у Улерики были действительно красивые. С высоты птичьего полёта Хафельберг был бы похож на раковину виноградной улитки.

В самом центре площадь Святой Клары с примыкающим к ней монастырём и уже дальше раскручивается широкая спираль. Дома, сады, скверы и улицы. Зелень, разноцветные черепичатые крыши, старинные здания официальных учреждений и особняки на окраинах, только стилизованные под старину. Трещина реки рассекала Хафельберг пополам и в западной окраины раздваивалась, там же начиналась хаотическая россыпь разрозненных коттеджей.

Начать прогулку решили именно оттуда. Мартель шагал, полуприкрыв глаза и пропускал через себя сонно-летнее настроение города, стараясь не вслушиваться в каждый шепоток по отдельности. Немного впереди, метрах в четырех, шли рядышком Шелтон с Ульрике и разговаривали о чем-то страшно заумном. Так казалось со стороны. На самом же деле, Шелтон пытался вытянуть из Ульрике хоть какие-то достоверные биографические данные, а она гнала откровенную пургу, по уши занятая своими мыслями.

— То есть, вы согласны, что иметь желание — свойство именно живого, разумного? — Ну да, конечно. Жмурясь на солнце, Ульрике заложила руки за голову и поднялась на цыпочки, потягиваясь на ходу. Сумка с бутербродами мотнулась и шлепнула ее по ногам. — Мертвецы ничего не хотят. — То есть, желания умирают вместе с человеком?

«Кстати, Ульрике, вы никогда не планировали поступать на философский факультет? Или, может, вы уже там отучились?» Как бы между делом поинтересовался Шелтон, но Ульрике вопрос проигнорировала, ответив только на первую часть фразы. «Не-не, не умирают. Желания-то как раз живут. Ну вот, хоть этот город возьми. Смотри, Курт!» — позвала она и крутанулась на мысочках, вытянув руки в стороны и слегка запрокинув голову.

Волосы взметнулись рыжеватой волной. Однажды некий человек захотел, чтобы здесь жили люди. И вот он давно умер, а его желание стало городом. «Интересное суждение для ваших лет. Глубокое, я бы сказал. Сколько вам лет, вы говорите?» Голос Шелтона истекал мёдом. «А-ха!» Не моргнув глазом, проглотила Оль реки комплимент.

«Ты тоже ничего так для двадцатилетнего мальчика». Марцель хихикнул и пожалел, что со спины не может увидеть выражение лица напарника. — Мне тридцать четыре, Ульрике, вы немного ошиблись. — Да? — искренне удивилась она и даже забежала вперед, чтобы вдумчиво глядеть стратега. — У-у-у, тогда ты неплохо сохранился, старичок, смазливая такая физиономия. — Спасибо.

Но Марцель симпатичнее, я от него вообще тащусь, педантично уточнила Ульрике и тут же подотстала, чтобы поравняться с телепатом. — Слушай, не хочешь бутерброд? — Да не, я не голодный пока. — Что ж, неудивительно, что вам интереснее с Марцелем, ведь он фактически ваш ровесник, — слегка повысил голос Шелтон, пытаясь снова привлечь к себе внимание Ульрике. — Так сколько вам полных лет?

Тщетно. Снаксшибательное обаяние стратега на сей раз не сработало. — Мы не ровесники. Солнечно улыбнулась Ульрике, и в голове у нее пели охотничьи и стремительно неслись по рваным облакам всадники на огромных косматых волках. «О, смотри, Курт, и Мартель тоже. Вон станция. Там раньше было кладбище. А потом проложили железную дорогу. И теперь поезда ездят прямо по костям. Ту-у-у».

И, раскинув руки в стороны, как птица крылья, Ульрики побежала к платформе. «Железная дорога, построенная на кладбище». Шелтон скептически выгнул бровь. — Шванг, ты и правда думаешь, что эта прогулка будет нам полезна? В такой компании? — Не знаю, — честно сознался Марцель и отвернулся. Солнце сквозь фиолетовые стекла очков казалось багряным. Разноцветные мысли-ульрики плясали на окоеме сознания.

Вдалеке, едва различимым шумом, зудело что-то угрюмое, давящее, болезненно-беспокойное.

— Считай, что у меня был приступ интуитивного озарения.

— Интуитивного?

— А, это теперь так называется? Мерзко усмехнулся стратег.

— Что? — Тщательно скрываемая от самого себя, извращенная с сексуальным подтекстом тяга к несовершеннолетнему лицу противоположного пола.

Тщательно чего? Да иди ты, она взрослая. Это просто зависть, слышишь? Я ей больше нравлюсь, а ты в игноре, в полном пролете.

— Мяч у ворот!

— Пас! Аут!

— Не шипи, лучше двигай ногами побыстрее. Назло Шелтону, Мартель догнал Ульрики бегом и приобнял ее за плечи. Она не стала дергаться или вздрагивать. Наоборот, подалась к нему, словно только этого и ждала.

Что, говоришь, было раньше на месте железной дороги? — шепнул Мартель на ухо девчонки. — Вот ведь длиннющая, и откуда рост берется? Мне что, на цыпочки вставать теперь все время? «Кладбище, видишь?», — откликнулась она и провела пальцем по воздуху, словно скользя вдоль невидимого контура. — Вот отсюда досюда. Здоровенное кладбище с кучей мертвецов, от окраины леса до гор.

В двадцать третьем году кладбище закрыли, а в сорок втором, перед четвертым Евроконгрессом, перевезли самые красивые памятники на восток от Хаффельберга, а тут все разровняли бульдозерами и протянули рельсы. Вон тот домик, видишь? «Примерно на километр в сторону от туннеля, на склоне горы». «За деревьями?», — Марцель сощурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, но до туннеля было как минимум километров шесть. Слишком большое расстояние даже для телепата, что уж о глазах говорить.

«Нет». «Там кто-нибудь живет или дом пустует?» «Ну-ка, ну-ка, не подойдет ли эта милая избушка на отшибе для нашего Штайна?» Он попытался прислушаться телепатически, но к горлу подступила тошнота, последствия того, что утром пришлось излишне поднапрячься и слить разом кучу воспоминаний. Из-за этого не иначе мерещилась всякая гадость, как в первый день, дурацкое, навязчивое чувство взгляда в спину, глухая застарелая ненависть, тянущее ожидание предвкушения, как будто злой ребенок ждет подарка.

Марцель рефлекторно сжал пальцы, стискивая плечо ульрике. — Живет. И давно. Это дом кладбищенского сторожа. Она мельком оглянулась, потемневшие глаза, сумбур в мыслях. Огонь, много огня, чьи-то жадные руки с растопыренными пальцами, раззявленные рты, птица в вечернем небе, распростершая крылья над миром.

Самый настоящий, оставшийся еще с тех времен. Он деревянный, в него четыре раза попадала молния, пожар Я начинался, но сторож успевал потушить пламя. Ему, в смысле сторожу, говорят лет триста, его зовут Цорн и он очень, очень плохой человек, чужих не любит.

Раньше в полиции работал, — добавила Ульрике совсем буднично. — Лучше не ходите к нему, он может и из ружья пальнуть. — Сумасшедший совсем! При слове «сумасшедший» Марцелю заранее сделалось дурно, но, оглянувшись на неторопливо приближающегося Шелтона, он вспомнил о работе и попытался вытянуть побольше сведений. — А этот Цорн один живет? У него нет наследничков там, племянников или внуков?

Нет. Ноздри у Ульрики гневно раздувались, словно к Цорну у нее были глубоко личные счеты. — Он последний из рода. У него отец священником был, Цорн тоже в семинарию пошёл сначала, а потом вдруг подался в полицию. — Ты много знаешь про местных, — коварно похвалил Ульрики Марцель. — А про другие дома можешь чего-нибудь рассказать? — Да расплюнуть, — выркнула она.

Ткни пальцем только. Про любой дом прям рассказать можешь. — Про любой из 1238 домов Хафельберга, — на полном серьёзе уточнила Ульрики. — Поспорим? — Давай. А на что? «Ясен пень, что на желание…» «Ну, пойдёт… Шелтон… э, я хотел сказать, профессор Шелтон. Разобьёте?» «Конечно!»

дипломатично улыбнулся стратег. Неодобрением от него веяло так же явно, как холодом с распахнутой морозилки. «Шванг, вы не посвятите меня в суть спора?» После объяснений Шелтон немного оттаял. Видимо, посчитал, что так или иначе польза будет, а уж с нежелательными последствиями опрометчивого спора, Марцель, если что, справится и сам. «И куда теперь?» — поинтересовался стратег, когда рукопожатие было торжественно разбито.

Ульрике облизнула пересохшие губы. «За солнцем, конечно. Вот так, по часовой стрелке обойдем город. Кстати, вы знаете, что улицы в Хаффельберге закручены против осалонь. Это очень, очень плохая примета». Вопреки скептическому отношению Шелтона, из «Ульрики» вышел замечательный экскурсовод. Иногда её заносило, и рассказ об очередном доме превращался в краткое изложение сюжета бразильского сериала.

Кто, когда, на ком женился, сколько было детей, внуков и правнуков, где работал троюродный племянник хозяина и сколько раз писали на них жалобу соседи. Марцель вслушивался в истории с удовольствием. Пил их, как чистый крепкий кофе, закусывая в охотку сигаретным дымом. Но частенько приходилось толкать Шелтона локтем в бок и шептать «Так, это она врет». Врала уйрики вдохновенные со смаком, сочиняя на ходу, и тут же начиная верить в свои выдумки.

Если бы не телепатия, отличить ложь от правды было бы невозможно. Разве что Шелтон смог бы сделать это, сопоставив факты, но информации валилось столько, что рациональнее было сразу отделять зерна от плевел, а не насиловать идеальный мозг стратега идеальным же враньем. Со временем Марцелю начало казаться, что Хаффельберг населён сплошь стариками и многодетными семьями.

Почти в каждом домике либо доживала свой век в тепле и спокойствии престарелая пара, либо располагалось родовое гнездо, этакое обширное на три-четыре поколения с малолетними отпрысками в количестве не менее пяти штук. И тем удивительнее было, что одиноких мужчин в интервале от 20 до 40 лет, стабильно отсутствовавших в городе последние три года, набралось от силы с полдесятка. — Ну, есть что-нибудь? — сонно поинтересовался Марцель, когда Удрике ускакала дальше по тропе искать местечко для пикника.

— Надеюсь, ты все запомнил, потому что у меня в голове что-то не задерживается ничего. — Это потому что у тебя мозг, как большой локатор. — Собирать информацию можно, а хранить негде, — мгновенно отреагировал Шелтон. — Ты меня сейчас похвалил или поругал? «Я пошутил, Шванг», — смертельно серьезно ответил он, — «вынужден признать, что интуиция тебя не подвела.

Ульрики действительно рассказала немало интересного. Я бы посоветовал тебе запомнить четыре фамилии — Майнхарт, Бекенбауер, Хайнце и Линден». «А что с ними?» Марцель снял очки и педантично протер фиолетовые стеклышки краем футболки. «Линдон. Вроде знакомая фамилия». «Это фамилия Анны. Помнишь кафе, где мы вчера обедали?»

Шелтон машинально огладил сумку с ноутбуком, тем же жестом, каким Марцель проводил пальцами по кромке сигаретной пачки. «Так вот, оно принадлежит Линдонам. Анна — младшая дочь в семье. Старший брат учится на экономиста, предположительно в Харбине. И знаешь, что мне кажется странным, Шванг?» Марцель прислушался к мыслям Стратега и фыркнул. Ответ, как будто нарочно, по плавкам плясал в холодном потоке логических заключений.

Старший, говоришь? А этой Ане уже тридцать точно есть, значит, ее братцу… — Тридцать три ему, — я уточнил. — Хм… И что такой здоровенный лоб делает в университете? — Спроси у своей ульрики. Шелтон откинул со лба вьющуюся каштановую прядь и усмехнулся. А я, как выпадет возможность, обязательно проверю, есть ли в университете студент по имени Томас Линдон.

Что же до остальных? Пожалуй, легче всего будет проверить Юргена Беккенбауэра. Если верить Ульрике, последние два года он провел на лечении в больнице Шельдорфа. Ммм, какое совпадение. Конфетка просто. Не перебивай. Два года он провел в Шельдорфе, однако три недели назад вернулся. Совершенно официально. Большую часть времени он сидит дома, только один раз выбрался в церковь на воскресную службу.

«Опа!» Мартель оживился, сонливость как рукой сняло. «Перспективный, навестим его?» «Разумеется», — тонко улыбнулся Шелтон, — «Бекенбауры живут в старинном красивом особняке, грех не попроситься к ним и не расспросить об истории и архитектуре». Удерике вынырнуло из кустов у подножья ближайшего холма, приглашающая махнула рукой и опять скрылась в буйной зелени.

«Кажется, нас зовут». Радостно оскалился Марцель и припустил к холму, набегу, крикнув через плечо, «Надеюсь, бутерброды у нее в сумке в кашу не превратились. Э-э-э». Марцель чуть не опрокинулся на спину, когда что-то неожиданно дернуло его за шиворот. «Не ходи в одиночку», — холодно заметил Шелтон, не выпуская футболку напарника.

Марцель рванулся еще разок по инерции и послушно замер. — Ты куда сейчас побежал? — Ульрики из виду скрылась, я бы в два счета отстал. Там шиповник, мне тяжело будет лезть через колючки на пролом. — Хочешь словить очередную галлюцинацию? — Сейчас день вроде. — слабо пискнул Марцель. У Шелтона хватка была железная, а глаза злые. — И ты же меня сразу догнал, чего теперь нудишь?

Дело не в том, что я сделал. Шелтон отступил с явной неохотой, разжимая пальцы. В мыслях у него чётким рефреном повторялась мысль, что, будь его воля, Марцель бы давно на шлейке ходил. А в том, что ты сам не думаешь, опять действуешь бездумно. Мы ведь вроде сошлись на том, что огненные девушки появляются только тогда, когда рядом с тобой никого нет. Марцель скис. Зануда. Ого!

Так почему ты радостно ломишься в кусты один? Когда Шелтон начинал читать морали, правильная линия поведение была только одна. — Понял, проникся, осознал, учел на будущее, — протараторил Марцель себе под нос, тщательно излучая в пространство чистое раскаяние. — То-то же. Пока они припирались, Ульрики успела расчистить место для пикника на пологом, залитом солнцем склоне холма, разложить на траве плед и вывалить из сумки сэндвичи.

У Марцеля при виде еды желудок аж подвело. Терпение на то, чтобы дождаться, пока Шелтон достанет термос разольёт кофе по пластиковым стаканчикам, естественно, не хватило. — Да ладно, стащенный втихую кусок всегда вкуснее съеденного вовремя. — М-м-м, слушай, а сколько мы бродили? — Час-два.

Марцель с наслаждением впился в сэндвич. Ржаной хлеб, чеддер и бекон показались пищей богов. — У Финя все нофи бафят. — Четыре с половиной часа, — ответил Шелтон, усаживаясь на плед аккурат между Марцелем и Ульреки. «Вам надо заниматься спортом, Шванг, тогда столь короткая прогулка не будет вызывать у вас недомогания». Ульрики хихикнула. «Недомогания?

Это как-то по-женски звучит. Курц, сделай мне кофейку». «Прошу, Фройлейн», — стратег протянул ей исходящий кофейным паром стаканчик. «Шванг, вам надо?» «Давай сюда, не тормоз… То есть, я был бы благодарен, профессор, если бы вы налили кофе и мне. Делая глоток, Улирики как-то странно хрюкнула и чуть не подавилась. Шелтон предпочел на этом внимание не заострять.

— К слову, Улирики, вы начали говорить о том особняке с колоннами. Стало быть, сейчас он уже не жилой? Вместо этого поинтересовался он ровно. — Ого! — кивнула она. — Там пожар был. Шелтон покопался в сумке с ноутом, выудил со дна два пакетика с сахаром и скеп-кофе и оба высыпал в свой стаканчик. — Видимо, в Хаффельберге пожары — нередкое дело.

Ульрике, уже надкусившая, было сандвич, прерывисто выдохнула и отложила его. — Ага, случается. В принципе, если так подумать, то каждый третий дом у нас хоть разок, но горел. Глаза у нее не просто потемнели, черными сделались, как головешки. Мысли наполнились такой жуткой какофонией звуков. Крики, смех, выстрелы, собачий вой, что Марцелю захотелось зажать уши.

Останавливало его только то, что это было бы бесполезно. — Вот у Гера Вальца, всего месяц назад вдруг загорелся шкаф на кухне. Решили, что проводка виновата. Бедная Грета, она перепугалась жутко. Мы с ней едва успели огнетушители с подвала достать. Шилтон совершенно явно хотел что-то спросить, но вдруг Брюк вздрогнул и начал торопливо подниматься на ноги.

Потом вылодил из кармана брюк телефон, посмотрел на экран и нахмурился. — Шванг, Ульдрике, подождите немного. Это по работе я должен ответить. — По работе. Марцель вспомнил киллеров из Шелдерской группы. Абсолютно безэмоциональных ребят с жуткими пустыми глазами, и кусок хлеба встал у него поперек горла как сухой картон. — Да-да, — донесся из кустов удаляющийся голос Шелдер.

Конечно, я могу говорить Герблау. Работа идет прекрасно, мы делаем большие успехи. Но хотел бы обратить ваше внимание на то, что в городе мы находимся меньше сорока восьми часов. Да? Могу вечером прислать вам свои наработки. Что? Нет-нет, мы прекрасно справляемся сами. Мартель медленно откинулся на траву и уставился в зеленовато-голубое августовское небо.

Сердце глухо тумкало в груди, с каждым ударом кажется разрастаясь больше и больше, еще немного, и оно заполнит все тело. — Тяжелая у вас работа. Ему даже не сразу стало ясно, что это Ульрике говорит. — Типа того. Она перекатилась по пледу и нависла над Марцелем, уперев руки в землю по обе стороны от его головы. — Все будет хорошо, — сказала она тихо.

Я обещаю. — Справляемся сами, ага. Молодец, Шелтон. Он, даже такой идиот, как я, догадается, что если в Хафельберг приедут новые помощники, то нас потом прикопают, чем бы задание ни кончилось. Она осторожно опустилась на землю и прижала щекой к плечу Марцеля. Он инстинктивно повернулся, невесомо прикасаясь губами к пылающему лбу улерике, обнял ее одной рукой, притягивая к себе плотно-плотно и зажмурился.

Когда Шелтон вернулся, то так и застал их, дремлющими в обнимку. Марцель почти сразу почувствовал его присутствие. Холодный океан мыслей бурлил, словно где-то на дне включился гигантский механизм, как в джакузи. Безмятежно улыбнувшись сонно-щурящейся парочке, Шелтон сел на плед и, как ни в чем не бывало, потянулся за своим стаканчиком с уже остывающим кофе. Сделал глоток, другой и, словно в задумчивости, положил руку на лоб Марцелю.

«У нас проблемы, Шванг». Разум Шелтона равнодушно просчитывал варианты. Вот, шелдорфцы всё же присылаются к глядатеев. Секретность операции летит к чертям, работоспособность Марцеля снижается из-за постоянного травмирующего фактора, недовольный хозяин даёт сигнал к устранению напарников. Шелдорфцы приезжают, но тайно. Марцель, конечно, их замечает, и дела скатываются к первому сценарию.

Блау не доверяет Шелдону и действительно хочет прислать контролёров. Блау доверяет, но хочет простимулировать скорость расследования. В группировке идёт внутренняя борьба, и Блау думает, что Шелтон может работать на конкурентов. Борьба действительно идёт, и Шелтона пытаются подставить те, кто хочет ослабить Блау. «У нас проблемы, но я выторговал отсрочку на неделю. Работать придётся очень быстро. Если через семь дней не предоставим ощутимые результаты, то в Хаффельберг нагрянут люди Блау».

«Значит, неделя…», — сонно пробормотал Марцель, глядя в небо. Зеленоватая морская синева быстро затягивалась облаками, перистыми, полупрозрачными, как будто с той стороны небесного стекла кто-то дышал на него, и дыхание оседало изморозью. — Мы успеем? — говорив вслух, она спит, крепко, как ребенок. Как в насмешку, Ульрике беспокойно завозилась во сне и стиснула пальцами плечо Марцеля.

— Что-нибудь успеем, — тихо, едва слышно произнес Шелтон, и, морщись, залпом выпил остывший кофе. Пока я отошлю им пустышку с дезинформацией. Не хотелось бы сливать свои наработки так рано. Через неделю нужно либо достать Штайна, либо скомпилировать из маловероятных версий что-нибудь правдоподобное. Хочешь оставить Штайна себе? Возможно.

Хватит лыбиться, Шванг. Лучше буди свою милую чокнутую подружку и продолжим пикник. Я пока получил информацию только о 163 домах. Маловато для статистики. Марцель посочувствовал Ульрике, но всё же растолкал её. — Семь дней, семь дней, а за полтора дня мы почти ничего не раскопали. Резко расхотелось жалеть себя и беречь телепатию. — Что там хотел Шелтон, прослушать полицейских из участка? Сразу двоих? — Да не вопрос.

Но человек предполагает, а проведение располагает. После неурочного дневного сна Ульрике стала неразговорчивой, задумчивой. Она постоянно косилась на Марцеля, и то старалась оказаться поближе к нему, то наоборот шарахалась, и мысли у нее в этот момент становились неразборчивыми, быстрыми, как видео, записанное клочками и включенное на ускоренную промотку.

А иногда вдруг загоралась какой-нибудь дурной идеей. «Давайте заглянем за тот холм, постучимся в тот дом и попросим воды, а то кофе надоел. Поиграем в салочки, а то холодно». А давайте… Дело кончилось тем, что она завела всю компанию к подножью гор, туда, где начинался редкий лесок. У опушки вымахали густые высокие заросли ежевики. Ульрики замерла, как-то по-звериному принюхалась к воздуху и, бросив сумку, умчалась, свопляя «Я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-ядки».

«Придуривается», — устало пояснил Марцель, когда Шелтон уставился ей в спину, явно удерживаясь от того, чтобы у виска покрутить. «Наверное, в туалет захотела». А сказать стесняется. «По крайней мере, мысли о туалете у нее есть. А ежевики нет». «Слушай, вот теперь мне кажется, что мы зря тратим время. Целый день прошел.

А Блау дал нам только неделю. — Страшновато как-то, если честно. Шелтон, прищурившись, обернулся к западу на город. Огромное рыжее солнце сползало к горизонту раскаленной монетой, четкий круг заседой пати на облаков. — Не так уж зря. Тебе нужно было отдохнуть и развлечься. К тому же мы собрали достаточной информации о домах из пригорода. Вечером я пробью подозреваемых по своим базам, а завтра продолжим работу в полицейском участке.

— Хорошо, — согласился Марцель покорно. — Слушай, раз уж мы остановились, я покурю, пока Оль реки не вернется. А потом домой, ладно? — Как раз к ужину успеем, — кивнул Шелтон и вытащил ноут из сумки. — Иди, а я начну кое-что забивать в базу. — Шванг, ты хотя бы против ветра не становись, чтобы на меня не дымить. — А откуда я знаю, куда тут ветер дует?

Я что, флюгер? Марцель потряс около уха коробком со спичками. — Пойду на опушку, ягодок пощиплю. Эй, не надо ржать только! Я по-настоящему за ягодами. Ежевикош в августе воспевает. Закурив, Марцель поплёлся к зарослям. На самом деле, никаких ягод и не хотелось, но дым Шелтон и правда не выносил. У кромки леса мысли Ульрики слышались чётче, но они были тревожными, вязкими, как ночной кошмар во время болезни, совсем не такими, как четверть часа назад.

Вспышки в темноте, яркие образы полуразрушенной церкви и женский силуэт на фоне чернильно-синего ночного неба, угрюмые обормотания, то стихающие, то становящиеся громче, где-то рядом еще бродили отзвуки прежних мыслей, ярких, хоть и немного грустных, но они почти полностью перекрывались новыми.

Чудно. С другой стороны, улерикия с самого начала была странная. Мартель не стал подходить ближе, чтобы не концентрироваться на неприятных картинках и улёгся с сигаретой на траву рядом с ежевичником. Ягоды почему-то пока созрели не до конца. На каждой грозди попадалась одна, от силы две спелая. Ежевичная кислинка причудливо смешивалась с привкусом табачного дыма и почему-то отдавала металлом.

Быстро темнело, словно кто-то жадно вытягивал свет, как яблочный сок через соломинку. Шелтон так и остался сидеть на холме, пристроив ноутбук на колени. Марсель периодически оглядывался на напарника, потихоньку отползая дальше и дальше вдоль ежевичника. Ульрике постепенно углублялась в лес, мысли ее с каждой минутой становились неразборчивее и затихали. И в один ослепительно-кошмарный момент Марцель осознал что-то болезненное, жуткое, вязкое, принадлежит не ей.

Посторонний человек следил за Ульрике. Сигарета, как живая, вывернулась из пальцев и упала прямо на джинсы. Марцель, обжигаясь, торопливо стряхнул ее на землю, вдавил в почву голой ладонью и едва ли не на четвереньках ломанулся в кусты. Опомнился, скочил на ноги, цепляясь за колючие плетья, крикнул во весь голос «Ульрике, возвращайся!», и в то же мгновение нахлынули две волны, почти одновременно — ослепительная злость и удушающий страх.

Марцель зажмурился, покачнулся, полностью дезориентированный Где земля? Где небо? Где Шелтон? А потом вслепую шагнул вперед. И еще, и еще, и еще. Расцарапанные руки и плечи зудели, но это ощущение словно принадлежало кому-то другому.

Почва под ногами была мягкой, влажной после вчерашнего дождя. Она спала под мышечным одеялом перегнивающих листьев и сухих веточек. Запах у нее был кисловатый и древесный. И Марцеллю почему-то отчетливо представлялись белесые нити грибниц. Тянущиеся глубоко под лесом от края до края. Мысли Ульрики подернулись рябью как отражение на воде и исчезли. Марцель с размаху налетел плечом на тоненькую рябинку, едва не свалился, потом выругался, потряс головой и огляделся.

Где бы он ни находился, а пушку отсюда не было видно. Тот, кто напугал Ульрики, бродил поблизости, метрах в ста-ста двадцати. Марцель пытался прислушаться к его мыслям, чтобы понять, с кем имеет дело, но не мог себя заставить сделать это. Чувствительность намертво заблокировала отвращение из категории чего-то физиологического. Для телепата больной разум, как полусгнивший труп, съеденный червями, с червями в глазницах и на языке.

Даже смотреть на него невозможно, а подойти, а коснуться рукой, а… Горлу Марцеля подкатила тошнота. Невыносимо. Почти как с отцом Петером, только в сто раз хуже, потому что болезней телесных Марцель боялся куда меньше душевных. Телепату безумием заразиться легче, чем каким-нибудь гриппом.

И Шелтон, если это случится, даже помочь не сможет. «Не слышу…», — Марцель глубоко и часто задышал, глотая ртом холодный сыроватый воздух, отчаянно не хватало сигарет. «Ничего не слышу, не хочу…». Сколько спичек впустую сломалось и упало вниз, на мягкую, кисло-пахнущую землю Марцель не запомнил. Дым обжег легкие и привычно выгнал из головы дурную муть.

Телепатия приглохла, но обычный слух обострился. Метрах в тридцати раздавалась тихая, потерянная мяуканье кошки. И ничего больше. Ни криков у лирики, ни мыслей. — Так! — нарочно вслух и громко произнес Марцель, выпрямляя спину. С одной стороны, это хорошо, что нет криков, значит, никто ее не мучает, а с другой — черт, а вдруг ее убили!

Стало совсем мерзко. Марцель тоскливо оглянулся. Сгущающийся мрак, лиловатое небо в промежутках между древесными кронами, черные неподвижные ветки. Воображение отчетливо дорисовало девичий силуэт в полутьме, вспыхивающий жизнерадостно оранжевым огнем. Где-то вдалеке затрещали ветки, и Марцель уже совсем было довел себя до ручки, когда услышал встревоженный оклик. — Шванг! Твою мать, да где ты?

Из горла с мешок вырвался. — Это как надо было Шелтона перепугать, чтобы он сам за меня испугался? — Я тут! — откликнулся он хрипло, откашлялся, попробовал крикнуть громче. — Тут! — Ура! — раздалось совсем близко, и Марцель подпрыгнул на месте. В шагах в четырех у куста светились желтые кошачьи глаза. «Кис-кис?»

неуверенно спросил Марцель, на всякий случай готовясь зажмуриться, чтобы не увидеть случайно какую-нибудь потустороннюю хрень. «Мрау!» — печально согласилась кошка и прищурилась. Интонации показались Марцелю отдаленно знакомыми. «Ты, случайно, не кошак из подворотня?» — подозрительно осведомился он.

«Мрау!» Загадочно ответила кошка и, медленно повернувшись, удалилась в кусты. Первым порывом было рвануть за ней, но Марцель представил, что на это скажет Шилтон и только покрепче ухватился за бедную рябинку. — Шванг! Голос хоть подай! — Я тебе что, собака? — Спасибо, Шванг. Я уже рядом. Не сходи с места. Марцель чертыхнулся и с раздражением дернул за рябиновую гроздь. Маленькая ягодка смялась, сок брызнул на пальцы.

Марцель облизнул. Горько. — Ты далеко еще? — Уже тут. Шелтон неожиданно вынырнул из кустов. Равнюхонько напротив тех, куда шмыгнула кошка. Дорогу себе он подсвечивал экраном мобильника. — Ты в порядке? — Ага. Марцель уже нарочно сорвал ягоду рябины и сунул в рот, испытывая от неприятного острого вкуса какое-то мазохистское удовольствие.

Ты не видел Ульрики? Сначала я ее слышал, но вдруг словил волну какого-то психа, сорвался и… Ну ты понял. — Шелтон… Он замялся. — Понимаешь, этот псих ведь за ней следил, а она думала, думала и вдруг перестала. Ну, и я не могу просто так вот сейчас уйти и бросить ее. — Да, — сухо ответил Шелтон, — позже расскажешь, где Где ты в последний раз слышал ульрики? Ты поможешь найти ее? Не кричи, идиот! Голосом Шелтона можно было воду замораживать.

Конечно, помогу. Если мы вернемся одни, а ульрики пострадают, угадай, кого обвинят. Мы ведь уходили вместе. Конечно, я помогу. Так где ты ее потерял? Марцель попытался вспомнить и неуверенно ткнул рукой вправо. Кажется, там.

Хорошо. Иди за мной след в след, не отставай. «Можешь прислушиваться сейчас телепатически? Или твой псих рядом?» Шелтон говорил отрывисто, без эмоций, и это странным образом успокаивало. «Ты уверен, что он следил именно за ней, а не просто прогуливался рядом? Или тебя искал?» «Нет», — мотнул головой Мартель. Подумал, снял очки, сложил в карман. И так было уже слишком темно и без фиолетовых стекол.

«Просто он был рядом с ней, а когда я ее окликнул, то среагировал на имя. И, наверное, показался ей. И тогда Ульрике пропало. Да. Плохо. Впрочем, будем надеяться на лучшее. Поисками Шелтон занимался точно так же, как и любым другим делом. Педантично, аккуратно, неторопливо и очень эффективно.

Он сопоставил направление, в котором слышались мысли Ульрики у опушки, с тем, какое запомнил Марцель, когда слышал ее в последний раз, прикинул что-то по поводу рельефа, сверился с навигатором на мобильнике и вполне уверенно зашагал вперед, осторожно отводя ветки, чтобы они не хлестнули по лицу. Вскоре условная тропинка между деревьями уткнулась во враг. — Слышишь тут чего-нибудь? — спросил Шелтон, замерев у обрыва. — Неа. Марсель виновато втянул голову в плечи и на всякий случай крикнул негромко — Ульрике, ты тут? На секунду ему показалось, что пришел слабый мысленный отклик, но только на секунду.

— Придётся лезть, — резюмировал Шелтон. От него ощутимо фонило разочарование. — Тут постоишь или со мной спустишься? Марцель представил, как останется наедине с перспективой словить дивный пылающий глюк в женском обличье, и изябко обхватил себя руками. — Спущусь. Может, мне спичкой подсветить, а то ещё навернёмся?

Спичкой бесполезно. Вот зажигалку бы, — отмахнулся Шелтон и вдруг застыл. «Так, погоди-ка, у меня же салфетки есть!» Он отломил ветку, быстро очистил её от листьев и намотал на один конец бумажку. «Это типа факел?» «Это типа фигня», — без намёка на иронию ответил Шелтон. «Поджигай! Долго оно не прогорит, но хотя смотрим, склон». Первая спичка сломалась и улетела в лесную подстилку, а вот вторая загорелась с первого чирка.

Импровизированный факел заниматься никак не хотел, но потом запылал. Шелтон, придерживаясь за траву, перегнулся и подсветил склон. Я так и знал. У Марцеля внутри все оборвалось. — Видишь ее? — Вижу ногу. Надеюсь, она лежит неотдельно от ульярки. — Сволочь ты! — Да, да, конечно.

Факел потух. Шелтон бросил его на землю и тщательно затер ногой. — Давай спускаться. Я запомнил дорогу, так что просто держись за меня. — Что, прям за тебя? — Да. За руку, что ли? — не поверил Мартель. — Чтоб не дотрога, Шелтон, и позволил себя коснуться. Да к тому же без коварных, далеко идущих планов по перевоспитанию напарника. — А за что еще? — опасно ласково поинтересовался Шелтон.

Не дури, Шванг. У меня с координацией все в порядке, в отличие от некоторых. И угадай, кто будет возиться с твоими переломами, если ты покатишься по склону в темноте. — У нас слишком мало времени, чтобы его тратить на лечение. Это осталось невысказанным, но повисло в воздухе. Спускались, наверное, минут пятнадцать, а когда были уже на полпути вниз, Марцель вдруг отчетливо услышал мысли Ульрики, странные, тихие, но определенные мысли человека, пребывающего в сознании.

Ульрики словно думала синхронно с окружающим миром. Ее разум был наполнен шелестом ветра в листве, хрустом веток под ботинками у Шелтона и сосредоточенным пыхтением Марцеля, отчаянно пытающегося не навернуться со склона. «Слышу её…» Почему-то общаться с Шелтоном вслух сейчас казалось опасным. «Хорошо, значит, она живая… Ульрике…», — хрипло позвал её Марцель.

Неожиданно она завозилась и, кажется, села. Мысли стали чётче, отделившись от естественного фона. «Я тут…» У неё голос был не лучше, сорванный, как от долгого крика, хотя Марцель запомнил только один вопль. — Ульрике, вы в порядке, можете идти, — поинтересовался Шелтон участливо. — Как вы оказались во враге? — Не помню. — Врет.

Вы не видели ничего подозрительного, странного человека, например? Продолжая расспрашивать, Шелтон умудрился не только спуститься, но и провести Марцеля. — Нет. — Опять врет. Так что произошло? — Меня… Меня привела сюда кошка. — Правда. — Нет. Полуправда. — Ульрике, так ты себе ничего не сломала?

Вроде нет. Голос у нее стал снова жизнерадостным, но мысли выдавали напряжение. Теперь он раздавался ближе, как будто Ульрике встало. Послышался характерный звук, как будто отряхивая что-то с плотной джинсы. — Ребята, а как мы выбираться будем? Склоны здесь, ого-го! — Ай, не лапай меня! Курт, как не стыдно! Ульрике глупо хихикнуло.

Простите! — невозмутимо откликнулся Шелтон, умудрившийся всего за несколько секунд провести полную биокинетическую диагностику состояния девчонки. Марцель в очередной раз, ловив непередаваемые ощущения отводкнутой под ноготь иголки, сдавленно чертыхнулся. — Я не заметил вас в темноте. Рад, что с вами всё в порядке, Ульрике. Что же до обратного пути? Через шестьдесят метров этот овраг станет более пологим, и мы легко сможем выбраться.

Правда, и выйдем из леса с противоположной стороны — железнодорожной станции, так что нам придется делать крюк, чтобы вернуться в Хаффельберг. — Надеюсь, фрау Гретта нам что-нибудь на ужин оставит. Беспокойно вздохнула Ульрике, и на долю секунды мысли ее заслонил образ огромного, подпирающего небо хребтом разъяренного чудовища, слепленного из волчьих голов. Заслонил и растаял, оставив после себя холодную испарину на лбу и заположно колотящееся сердце.

Зашуршали листья. Ульрики, похоже, шагнула в сторону Марцеля. «Я голодная, ужас, ой, а я свою сумку забыла на опушке». Не переставая трещать, как сорока, Ульрики вслепую нашла руку Марцеля и крепко сжала. Он инстинктивно оглянулся и вздрогнул. На какое-то мгновение ему показалось, что глаза у девушке отсвечивают из желто-зеленым, и он не сразу сообразил, что это ее самовосприятие наложилось на его зрение.

— Я взял вашу сумку, Ульрике, — сказал Шелтон. — Следуйте за мной, пожалуйста. Шванг, и вы тоже. Я подсвечу дорогу телефоном. До гостиницы Вальца они добрались уже глубоко за полночь. Хозяева давно спали. Ужин в пластиковых контейнерах стоял в холодильнике. Едва переступив порог, Ульрике нахально заявила, что в и умчалась на второй этаж.

На спине на футболке у нее налипли прелые листья, а ноги были все изодраны ежевикой. Хуже даже, чем у телепата, вслепую продиравшегося через колючие плетья. Руку Марцеля Ульрики не выпускала до самого дома.

Львиная доля ночью ушла на то, чтобы обработать царапины. Шелтон, также изрядно пострадавший от колючих плетей ежевики, наотрез отказался лечить Марцеля и вместо этого вручил ему аптечку Вальца, сухо заметив, надеюсь, это послужит тебе уроком и укрепит твой самоконтроль. Как связанный самоконтроль, пластыри и перекись водорода, Марцель упорно отказывался понимать и поэтому нарочно возился с аптечкой громко, мешая напарнику спать.

Конечно, усыпить себя для биокинетика раз плюнуть, но не тогда, когда рядом телепат. Вскоре противостояние перешло с исключительно физического на сверхчеловеческий уровень, и, конечно, Марцель одержался крушительную победу. Поэтому на утро Шелтон был еще мрачнее обычного, так что даже фрау Гретта заподозрила что-то неладное и не стала навязывать ему беседу за завтраком. Ульрики своей комнаты даже не высовывалась.

Наверное, она гуляет или к Бригите вернулась, чтобы помириться.

Искоса поглядывая на хмурого Шелтона, предположила Гретта, когда Марцель поинтересовался, часто ли такое бывает.

Бригита ведь всегда переживает очень, когда они ссорятся. Но первая никогда этого не признает.

Гордая. Она вздохнула. — Вот бедная девочка у нас и пережидает, пока Бригита остынет, а потом уже извиняется. Марцель не стал разочаровывать старушку и сообщать ей о том, что Ульврике никуда не ушла и уходить не собирается, а вчера за целый день у нее не промелькнула ни единой мысли о фрау Кауфер. И все же, чего она там сидит? Может, устала после вчерашнего? Откровенно говоря, Марцелли сам задремывал на ходу.

Вероятно, оттого, что день выдался пасмурный, хмурый, ощутимо похолодало, и даже воздух, кажется, пропитался влагой. Хотелось надеть толстый свитер с высоким горлом, засесть в каком-нибудь переполненном кафе в самом темном углу, закрыть глаза и слушать мысленный шепот города, согревая ладони на чашке с горячим шоколадом. К сожалению, шоколада не было, только мерзкий Шелтонов кофе, который кроме него самого и пить-то никто не мог.

«Фрау Грете, а вы не знаете, случайно, кто такой Герхард Штернберг?» — поинтересовался Шелтон, воспользовавшись паузой, и сделал знак Марцелю готовиться считывать. В прошлый раз это прокатило, но сейчас телепат обломался. Мысли Греты были заняты семейными проблемами Ульрики.

Штернберг? Хм…

Штернберги живут в доме у моста, кажется, а Герхард… Герхард… — рассеянно пробормотала она — кажется, он в полиции работает. А почему вы спрашиваете? — Дважды слышал вчера это имя, вот и заинтересовался. Дружелюбно улыбнулся Шелтон и встал из-за стола. — Благодарю за завтрак, фрау Грета. «Нам, пожалуй, пора приниматься за работу.

Для фотосъемки день, увы, не очень хороший, но мы хотя бы посмотрим архивные записи. Шванг, вы не закончили?» Сказано это было таким тоном, что Марцель, потянувшийся сделать еще один бутерброд, поспешно вскочил. «Ага, уже все, профессор, вот переоденусь только и спущусь, а то холодно что-то» и демонстративно похлопал себя по голым плечам. Фрау Гретта сочувственно цокнула языком, прищурилась и уохнула.

— Боже святый! Да у тебя же все руки в пластырях, а я и не заметила сослепу! Она торопливо достала из кармана платья очки в широкой пластиковой оправе и напялила их на нос. — Боже! — повторила изумленно. — Марцель, простите, что спрашиваю, но вы вчера к Бригитте не заглядывали?

Нет, — слегка пришибленно ответил Марцель, старательно отгоняя навязчивый поток мыслей. — Кошки, злобные твари, порвали мальчика-бедняжку симпатичного. Потравить бы их всех мышьяком. Вкусные блинчики у Бриты, конечно. Попробую рецепт. Зайти бы к ней, но кошки-кошки-кошки… Кошек фрау Гретта, похоже, боялась панически. — А что же тогда?

Шванг — неловкий юноша, книжный, я бы сказал, — спокойно вмешался Шелтон. Он явно получал удовольствие, развешивая лапшу по ушам старой женщины. Вчера у оврага он оступился и случайно свалился в ежевичник, но не волнуйтесь, сегодня я присмотрю за ним и на шаг его от себя не отпущу. И Марцелю достался преисполненный заботы взгляд. Ещё одна такая выходка, и царапины будут заживать месяц, Шванг.

Марцель сглотнул. О, да, Шелтон легко мог это обеспечить. Что, правда, так злиться на то, что я ночью сделал, или за то, что поцарапался из-за меня в ежевичнике, или за то, что я вообще за ульрики рванул. Для чужаков Шелтон выглядел доброжелательным, понимающим, заботливым, умным, ироничным, искренне заботящимся о непутевом спутнике, каким был на самом деле тайно за семью печатями.

Множество мысленных потоков накладывались друг на друга, и в итоге разум-стратега звучал гармоничным, но неразложимым на отдельные звуки шумом штормящего океана. Выцепить из этого массива отдельную эмоцию, чувство, проливающее свет на мотивацию, все равно, что найти оброненное в океанскую пучину золотое кольцо. То есть, можно, конечно, но удача нужна невероятная. Шванг.

«Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э».

Улыбка застыла как наклейное. — Я сегодня буду паинькой, профессор, обещаю. — Очень продуктивно поработаем, га… Гарантирую. Гретта смотрела на них обоих с умилением и не подозревала, что у Марцеля коленки подгибаются. Когда настало время выходить, начал накрапывать мелкий-мелкий дождик, больше похожий на водяную взвесь. Хаффельберг накрыла густым белым туманом, особенно плотным у реки.

От сырости одежда казалась тяжелее, сигареты подло гасли, кожа становилась влажной и холодной, как лягушки и постоянно хотелось кашлять. Марцель угрюмо шаркал по брусчатке, сунув руки в карманы и натянув горловину свитера по самые уши. Жизнерадостно желтые очки, специально выбранные, чтобы сделать мир более солнечным, сделали туман химически нездоровым, похожим на выхлоп аварийной станции из фильма ужасов. Брелок черепушка болтался на дужке и периодически чиркал по царапине на щеке.

Это раздражало ужасно, но без своих финтифлюшек Марцель чувствовал себя неуверенно, особенно после вчерашнего.

Тот псих, я его уже где-то слышал, жадное болезненное внимание, ненависть, город… Хаффельберг многоголосо.

Шелестел где-то на периферии восприятия, но прислушиваться к нему не хотелось.

Я боюсь, что не смогу услышать, или я боюсь, что услышу.

Шванг, стой, мы пришли. Полицейский участок располагался на практически лысом участке земли. Никаких буйных зарослей и одичалых садов, к которым Марцель уже привык в Хаффельберге. Только ровный желтоватый газон и чахлые цинии в пластиковом вазоне у двери. На стоянке две машины под навесом, побитый служебный минивэн и чья-то личная легковушка «Астрель» пижонского белого цвета. Само здание было двухэтажным, с огромными окнами, с горбатой крышей и высланной бордовой черепицей, с лаконично-синей табличкой «Полиция» на фасаде, словом, совершенно обычным по мнению Марцеля.

Намётанным взглядом он быстро выцепил крыло, отведённое под камеры, приземистую пристройку с глухими стенами. Вряд ли она хоть раз использовалась по назначению. Марцель на секунду замер у мемориального камня, Рихард Вебер трагически погиб при исполнении, тра-та-та, и поспешил за напарником, уже открывающим дверь полицейского участка.

Звякнули ветряные колокольчики. «Добрый день, есть здесь кто-нибудь?» Шелтон заглянул внутрь, но никого не обнаружил. Марцель хмыкнул. В здании определенно был человек, но принимать посетителей он не имел, ну, совершенно никакого желания. Его больше интересовал вопрос, как незаметно смыться с работы и накопать в лесу хорошей земли для пересадки какого-то чертового цветка.

«Жарко», — громко подумал Шелтон, — и с ним сложно было не согласиться. Кто-то поставил кондиционер на обогрев, на температуру градусов в 28, поэтому в помещении стояла страшная духота и влажность, то ли из-за погоды, то ли из-за целой армии комнатных растений, заполонивших всю левую половину комнаты.

Шутковатые монстеры с темными глянцевыми листьями, диффенбахии, цветущие калы, на стене две отдельные полки, отведенные под фиалки и под кактусы, папоротник, ярко-малиновые цикламены и, разумеется, фикус, ухоженный в здоровенной катке, приютившийся у самой стойки регистрации. Стены были бледно-розовыми, жалюзи коричневыми, кресла для посетителей мягкими. Всё похоже скорее на домашнее, чем на казённое. На стенде за стеклом вместо традиционного «Разыскивается» висело объявление о ярмарке на городской площади в следующие выходные.

За стойкой на стене висел приклеенный календарь с восточными драконами и большой плакат с улыбающимся полицейским в полном обмундировании и слоганом «Полиция саксонской зоны — лучшая полиция европейского конгломерата». — Добрый день, чем я могу помочь? Вы, наверное, туристы? — дружелюбно поинтересовался низкий мужской голос. Марцель инстинктивно потянулся навстречу мыслям незнакомца и вздрогнул, разом осознав три вещи.

Во-первых, младший офицер Герхард Штернберг, а это был именно он, сумел подойти совершенно незаметно, даже для Шелтона. Во-вторых, входя в комнату, Герхард еще не знал, кто его ждет, и думал исключительно о пересадке Диффенбахии переростка. Но одного взгляда ему хватило, чтобы проанализировать курсирующие по городу слухи и сопоставить их с визитерами. И, задавая вопрос, он уже знал, кто перед ним, вспомнил и имена, и цель прибытия в Хаффельберг, частью мнимую, из легенды, а не настоящую.

Да и откуда бы ему знать о настоящих целях? В третьих, и в главных, Герхард Штернберг был стратегом. Хреновеньким, всего-то с двумя параллельными потоками мышления, похожими на чахлые рукава унылой равнинной речушки. Но все же сейчас, на расстоянии нескольких метров, Марцель отчетливо чувствовал легкую водяную прохладу, исходящую от чужого разума.

Очень похоже на Шелтона, только в разы, нет, на порядок слабее. Мы из Шельдерского университета, с кафедры средневековой архитектуры, изучаем религиозные постройки, возведенные в период правления Карла Градостроителя. Шелтон заметил, что Марцель забеспокоился, но сам не отреагировал ни жестом, ни словом, продолжая излагать легенду по схеме. «У меня возникло небольшое затруднение, и я, право, не знаю, к кому обратиться.

Моя коллега Вильгельмина Хофман, профессор из нашего университета, очень хорошая женщина, честное слово, просила меня передать письмо одной своей подруге, проживающей в Хафельберге. Её фамилия Фишер, кажется, или Фридман, а зовут или Регина, или Кристо, что-то в этом роде. Видите, вот здесь на конверте очень неразборчивый почерк. Ну, знаете, про нас с профессору всегда говорят, как курица лапой пишет.

Да-да, возьмите письмо, взгляните на конверт. Так вот, по указанному адресу проживает другая семья. Вельгельмине я дозвониться не могу уже третий день, а наше пребывание в Хафельберге, увы, ограничено. Словом, не могли бы помочь нам разыскать подругу моей коллеги? Я, разумеется, не прошу вас о разглашении каких-то конфиденциальных сведений, но не могли бы вы проверить

регистрационные карточки и хотя бы выяснить, проживает ли в Хаффельберге женщина по имени Фишер или Фридман? Шелтон говорил сбивчиво, морщил лоб, нервно откидывал свиска, мешающую прятку, заламывал пальцы, заглядывал Герхарду в глаза и то преисполнялся уверенностью, то робко потуплялся. Словом, вел себя как вылитый среднестатистический молодой профессор из солидного университета.

Уже достаточно наглый, чтобы думать, что к нему будет особый подход, но еще слишком робкий, чтобы эти мысли воплощать на практике, и поэтому отчаянно стесняющийся. — Хм, но это нарушение служебных инструкций. Понимаете, моя коллега Вильгельмина очень хотела… — Фишер, Фишер, не знаю никакой Фишер, но инструкция. — Пожалуйста, просто посмотрите, есть ли здесь такая женщина и всё.

Понимаете, мне очень неловко будет перед Вильгельминой. Минут через пять ритуальных плясок Герхард рискнул пойти на небольшое служебное преступление, включил компьютер и открыл базу. Шелтон отступил на несколько шагов, готовясь подать сигнал напарнику и выбирая оптимальный момент, чтобы усыпить офицера. Но тут Марцель отвлекся от мыслей Герхарда и, наконец, удосужился взглянуть на него самого.

Секунды хватило, чтобы оценить, вспомнить и подытожить. — А-а-а, Шелтон, он же почти как тот чувак из рекламы про секси-трусы. Марцель встал на цыпочки и еле слышно зашептал в ухо Шелтону, по мере возможностей дублируя слова телепатии. — Что за чушь? Слова Шелтона даже не слышались, угадывались по губам и по течению мыслей. — Ну, я видел недавно, — поспешил уточнить Марсель, увидел, какое направление приняли мысли напарника и ужаснулся.

— Не-не, ты чего, я порно без девочек не смотрю, там был канал про моду, из бесплатного пакета в гостинице. — А-а-а, — Шелтон мгновенно сообразил и успокоился. Но в мыслях у него по-прежнему сквозило ревнивое недовольство, Словно его раздражал сам факт, что ему может быть что-то неизвестно о напарнике. Манекенщик, работающий на показе нижнего белья.

Да, по типажу похож. Шванг. Давай. Что давать, пояснять не было необходимости. Марцель, который с самой первой минуты скрупулезно настраивался на разум Герхарда, нанес один точный и сильный удар, замыкая все мыслительные потоки в один — спать. Ровно через три секунды тело Герхарда Штернберга мешком повалилась на пол. — О, черт, почему я не такой?

Уже вслух посетовал Марцель, присаживаясь рядом с офицером на корточке и разглядывая его лицо. Тонкий породистый нос, порочно яркие губы, густые светлые ресницы, слегка отливающие рыжим. — Он, наверное, ростом, как ты. — Ниже. Всего метр девяносто два. Лаконично возразил стратег, усаживаясь за компьютер и быстро подключая к нему флешку с программой взломщиком. — Камер нет, прослушки нет, я уже проверил, но работаем осторожно, Шванг.

Следи, чтобы наш герой не проснулся или кто-нибудь не заглянул с улицы. — Ага, я тебе скажу, если что. Тут на шесть с половиной минут работы, — педантично уточнил Шелтон. — Защита от копирования крайне примитивная, — сказал человек, который взломал четырнадцать хорошо защищенных баз в трех странах, включая базу налоговой, таможни и Министерство иностранных дел, чтобы стереть информацию о своём существовании.

Шелтон завёл руки за голову и с хрустом потянулся. Мысли его покрылись рябью беспокойства. — Не ёрничай. Нужда заставит, и не такое сделаешь. И не отвлекайся, если этот офицер проснётся. — Не проснётся, обещаю. Хочешь, вообще не проснётся? — Я могу устроить. Мрачно пошутил Марцель, положил руку Герхарду на лоб и поморщился.

Кожа была слегка липкая от испарины и прохладной. — Вот ведь рептилия! Мартель невольно задумался, для кого Герхард ставил кондиционер на самую высокую температуру. Действительно ли создавал для своих цветочков эффект парника или сам грелся? — Четыре минуты, Шванг. Проверь улицу. — Ага, — Мартель прислушался, стараясь не отпускать спящий разум Герхарда.

Нет, никого. Какой дурак высунется из дома в такой мерзкий денёк? Шелтон хмыкнул. — Дурак, у которого есть дела вне дома. — Понятно. А что будем делать потом, когда… Чёрт! Герхард Штернберг вдруг пошевелился. Марцель поспешно нырнул в его сознание, прислушался и успокоился. Провинциальный офицер с лицом избалованной модели по-прежнему пребывал в беспамятстве, а дёрнулся рефлекторно.

На самом деле его состояние лишь со стороны походило на сон. Физиологически Герхард бодрствовал. Частота сердцебиения и мозговая активность оставались на прежнем уровне, даже глаза были открыты. Но разум, зацикленный на одной и той же мысли, не фиксировал ничего из происходящего. Реальность проходила сквозь Герхарда, не задевая его как радиоволна через обычного человека. Вроде бы она и есть, но совершенно неощутимая. Теоретически после пробуждения должны были остаться только воспоминания о чувстве беспомощности или о хаотических цветных пятнах, словом то, что вполне можно принять за сон.

Марцель покосился на Герхарда, поежился и закрыл ему веки. Видеть застывшие, как стеклянные, глаза было жутковато. — Долго еще? — Полторы минуты, плюс минута, чтобы почистить следы. Шелтон глубоко вздохнул и оттянул горловину водолазки.

Тебе прям очень-очень жарко, — сочувственно поинтересовался Марцель. Ему самому плюс 28 на градуснике и сильная влажность в комнате особых неудобств не доставляли, холод он переносил куда хуже. Душно, ткань цепляется за кожу, неприятно, мешается средоточиться. Неожиданно искренне пожаловался Шелтон. Марцель рискнул прислушаться к нему и едва не выпустил Герхарда.

Водолазка, слегка липнущая к телу из-за испарины, по ощущениям напарника была как грубая и мокрая насквозь мешковина. «Больше никогда не стану покупать вещи с таким высоким содержанием шерсти, или нужно надевать под них что-то шелковистое. — Шванг, готово. По моему сигналу разбудишь его. Шелтон встал из-за стола, убрал флешку в сумку и поставил стул в такое же положение, как раньше.

Затем вышел из-за стойки, хладнокровно перешагнув через распластавшегося на полу Герхарда, отыскал в глубине комнатных джунглей брызгалку для полива растений и вернулся. — Готов, — уточнил он, откручивая с бутылки распылитель. Марцель хихикнул, представив, что будет дальше. «Ага», Шелтон мерзко улыбнулся, «будь дей», и медленно перевернул бутылку над физиономией бедняги Герхарда.

Несколько секунд ничего не происходило, вода булькала в горлышке, стекала по лицу и шее, пропитывала роскошную блондинистую шевелюру, а Марцель давился смехом. А потом Герхард вдруг раскрыл рот, хлебнул, от неожиданности раскашлился и рывком сел. — Э-э, спокойно, дружок, — успокоил его Марцель и придержал за плечи, не давая вскочить и треснуться лбом о стойку. — Ты как, в норме? — Не-е-е, не знаю, — ошарашенно пробормотал Герхарт.

Зрачки у него были широкие, как у пьяного, серые глаза стали черными. Дышал он часто, но поверхностно. — Что… что со мной случилось? — Это мы у вас хотели бы спросить… задумчиво сочурил глаза Шелтон, отошел к стойке и поставил на нее опустевшую бутылку. Вы включили базу и, видимо, начали искать, а потом внезапно вы упали со стула.

Мы с Шванком… к слову, это мой студент, очень способный юноша, интересуется кирпичной готикой… вы себя хорошо чувствуете? — Я странно себя чувствую… — признался Герхард и медленно встал, опираясь на руку Марцеля. — Голова немного кружится. — Может, стоит обратиться в больницу? Шелтон мгновенно оказался рядом, будто бы помогая идти, но при этом виртуозно избегая прикосновений. — У вас часто такое бывает?

Признаться, у меня самого сейчас голова кружится. Здесь очень душно.

Что со мной происходит? Я, правда, упал в обморок. Чёртов дед с чёртовыми цветами, ненавижу, ненавижу, ненавижу.

А, да, — растерянно ответил Герхард и облокотился на стойку. Теперь, выпрямившись, он возвышался над Марцелем на полторы головы точно. Синяя полицейская жилетка замялась, а рубашка выскочила из-под ремня брюк. Вид у Герхарда был самый, что ни на есть расхристанный. — Очень душно. Дома у нас еще хуже, поверьте. Вся семья проклинает день и час, когда старик подписался на чудесные комнатные растения.

— Простите, — попросительно изогнул бровь Шилтон, безупречно изображая недоумение. — Что? — сначала не понял намека Герхард, а потом прокрутил в памяти последние свои реплики и по-детски непосредственно сморщил нос. — Я про дядю говорю, про Иоганна Вебера, он тоже работает в полиции, можно сказать, что у нас это семейное.

Раньше еще Герцорн работал, но он уже лет двадцать как на пенсии. — Династия полицейских, как интересно! — с энтузиазмом отозвался Шилтон, опираясь на стойку рядом с офицером. — А вы всегда хотели работать в полиции или пошли по стопам деда по настоянию семьи? — Прошу прощения, мне что-то нехорошо. — нагло соврал Герхард, слишком резво для больного отступая к компьютеру.

Марцель заинтересованно вытянул шею, прислушиваясь к двум параллельным мысленным потокам. На первом Герхард пытался проанализировать случившееся, но память выдавала ему только ощущение духоты, полета в невесомости и цветных пятен. А на втором крутились какие-то ужасно неприятные воспоминания, в которых доминировал образ невысокой, полноватой женщины лет пятидесяти, одетой в темно-красный деловой костюм. «М-м-м, я обязательно помогу найти подругу вашей коллеги.

«Но не могли бы вы зайти позже?», — попросил Герхард с официально нейтральными интонациями. Марцарю на секунду даже стало его жалко — мокрый, с липнущими колбу волосами, взбившейся одежде, наедине с незнакомыми и слишком уж навязчивыми посетителями. Но сочувствие испарилось сразу же после всплывшей у Герхарда мысли о белобрысом фрике с очками, как у Гея. — Ай-яй-яй, как предвзято!

На себя бы посмотрел, дружочек. С такой смазливой физиономией в гей-бар не то, что пустят, а с улицы силком затащат. Им можно подумать, что это что-то плохое. Герхард, будто почувствовав, оглянулся на Марцеля. Тот жизнерадостно оскалился и мысленно продемонстрировал ему оттопыренный средний палец. Слишком ярко представил, задействуя телепатию. И Герхард потерянно моргнул, пытаясь избавиться от непонятно откуда появившегося зрительного образа, и отвернулся.

«Да-да, конечно, мы зайдем в другое время», — кивнул между тем Шелтон. Обмен взглядами между Марцелем и Герхардом он заметил, но расшифровать не сумел, поэтому оставил без замечаний. «Может, я оставлю заявление или что-то вроде того?» «Да. Запишите здесь данные на женщину, которую вы ищете. Вот тут, в блокноте у телефона».

Герхард был уже готов на всё, чтобы выпроводить надоедливых визитёров. Ему с каждой секундой становилось всё хуже. Не физически, но морально. Словно два потока мыслей одинаково неприятной направленности резонировали друг с другом, и чувство дискомфорта нарастало в геометрической прогрессии. «И свои данные оставьте. Я приложу визитку». Шелтон Белозуба, как кинозвезда, улыбнулся и сунул карточку между страницами блокнота.

«Большое спасибо вам за помощь, офицер… эээ…» Он скосил взгляд на Бейджик. — Офицер Штернберг! — поспешно откликнулся Герхард. — Простите, я ведь не представился раньше. — О, это у меня ужасная память, — повинился Шелтон. — Не помню. Может, вы и представлялись. — Вот я закончил. Еще раз прошу прощения за то, что оторвал вас от дел, офицер Штернберг.

На самой двери Марцель обернулся и послал Герхарду приторную кокетливую улыбку, нарочно, чтоб позлить, и на улице попросил Шелтона. — Узнай потом, что случилось пару лет назад с этим Герхардом на первой работе, а? Он работал в Голден Сити, если я правильно запомнил. Там еще какая-то баба была замешана. — Зачем тебе? — Хочу позлорадствовать.

Он мне не понравился. Честно сознался Марцель, обвел взглядом ближние дома, утопающие в тумане, и добавил. — Кстати, он стратег. Шелтон остановился, словно налетел на невидимую кирпичную стенку. — И ты говоришь это только сейчас? — очень-очень спокойно спросил он, и только тогда шагнул к напарнику, нагоняя. Получилось угрожающее. Мартель виновато вжал голову в плечи и ускорил шаг. Подошвы кроссовок зашаркали по асфальту, как будто ноги стали тяжелее килограммов на десять.

— Ну и что? Мы там работали! — буркнул он, стараясь смотреть не на напарника, а на кусты шиповника, растущие вдоль дороги. Кроме кустов, собственно, ничего видно и не было. Ближний ряд домов утопал в тумане, небо стало однотонно серым, такого же унылого цвета, как дорога. Я не могу отвлекаться на всякие свои мысли, когда кого-то держу. И вообще, чего ты так забеспокоился?

Он слабый стратег, всего два потока. Вряд ли он нас раскроет. Ну, он умнее обычных людей. И все. — Ещё же ведь опыт нужен, а какой опыт у офицера полиции, который все два года службы занимался разведением комнатных растений? — Ты действительно идиот, — сухо констатировал Шелтон, без труда нагоняя Марцеля. — Я тебе говорил, что Штайн вполне может быть стратегом.

Вероятность этого, по моим оценкам, очень велика. — Ну и? — Штернберг точно не Штайн, я тебе гарантирую. Профессор Джиль де Леоне полагал, что сверхспособности могут быть привязаны к генам и передаваться по наследству. То есть это не единичная мутация. Возможно, подчеркиваю возможно, идёт накопление признака. Скорее всего телепатия, стратегия или биокинез признаки рецессивны, но… Ты что замер? Марцель прокрутил в голове монолог Шелтона, подумал секунды две и выдал «Тогда я детей точно не заведу».

— А ты что, планировал? — несколько удивлённо отозвался Шелтон. — Ага, — растерянно кивнул Марцель, чувствуя себя слишком расстроенным, чтобы врать. — Думал, хорошо бы девочки получились, потому что с моим ростом у парня точно проблемы будут и комплексы всякие.

Только если он в мамочку пойдёт, а она высокая окажется, а я на высоких не западаю. — Э-э, ты чего? На какую-то долю секунды разум у Шелтона стал девственно чистым. Кажется, это у обычных людей называлось «шок». — Ты это серьёзно? — Ну да, — грустно вздохнул Марцель, снял очки и протёр стёкла рукавом свитера.

— А теперь планы к чёрту летят. Ладно, забей. Я очень-очень теоретически рассуждаю. Какие дети при нашей жизни? — Да, конечно, — кивнул Шилтон и нервно сжал край сумки с ноутом. Небывалое проявление эмоциональности. Океан разума штормила. — Слушай, Шванг, — обратился Шелтон как-то слишком осторожно, — получается, ты свою телепатию, кхм, не очень любишь?

Почему не люблю? Марцель искренне удивился и даже полез проверять. Не шутит, не издевается. — Я от нее тащусь. Наверное, если у меня отобрать телепатию, я просто разбегусь и шваргнусь головой в стенку, ну или таблеток наглотаюсь. Но это, понимаешь, такая штука, которую никому не пожелаешь. Есть она, всё, без неё уже не можешь, кранты.

Нет её, живёшь в сто тысяч раз счастливее. Иди сюда и давай лапу, я тебе образ скину, что ли, чтоб понятней было. На душе у Марцеля стало погано подстать сегодняшней погоде, хотя причин вроде и не было. — Нет, спасибо. Шилтон рефлекторно отступил в сторону, и мысли у него стали совершенно нечитаемыми. Слишком много потоков текло одновременно. Я примерно понял. Давай лучше вернемся к теме разговора.

Так вот, профессор Леоне считает, что экстрасенсорные способности могут передаваться по наследству. А если Герхард Штернберг — стратег, значит, его кровные родственники также могут быть стратегами. А-а-а! Мартель радостно выбросил из головы размышление о телепатии. Да меня дошло, кажется. «Предлагаешь проверить всяких там братьев этого смазливого типа?» Герхард Штернберг, единственный ребенок в семье, задумчиво откликнулся Шелтон.

Но не мешает обратить внимание на родственные связи с Веберами, например. Штайн может приходиться Герхарду дальним родственникам. «Может, я прослушаю этого Герхарда?» «Сколько энтузиазма!» — усмехнулся Шелтон. «Прослушаешь. Но в следующий раз. Сейчас возвращаться нельзя. Себя. Слишком подозрительно, если он дважды за день в нашем присутствии потеряет сознание. Даже простой человек заподозрил бы что-нибудь, а уж стратег, пусть и слабый.

Да и вообще, еще два-три обморока в твоем присутствии и поползут нежелательные слухи. Я знаю, что изменение памяти тебе дается нелегко, но в следующий раз с одной прослушкой мы уже не обойдемся. Ну, черт возьми! Марцель Хмур опнул вордюр. Заболела нога, и на душе стало вдвойне поганее прежнего. «Ага, Шелтон осторожный, Шелтон предусмотрительный, идиот.

Не ему придется мозги выворачивать с риском свихнуться». «Но это позже. Пока расслабься», — посоветовал Шелтон, заметив, что напарник приуныл. «Сейчас мы идем в монастырь Шванг. Для поддержания легенды. Я там буду якобы работать с архивами, а на самом деле начну просматривать полицейскую базу данных. — А мне что делать? — заинтересовался Марцель. Перспективы провести несколько часов, наблюдая за работающим Шелтоном, не особенно вдохновляло.

— Что угодно, но в пределах моей видимости. — Или, если захочешь, поболтай с кем-нибудь из монахинь. — пожал плечами стратег. — Я пока не хочу отпускать тебя далеко. — Из-за глюков? — сообразил Марцель. — Да ну, уже второй день идёт, а от них ни слуху, ни духу. «Может, не проявится больше?» «Я бы не стал так рисковать, но дело твое».

Шелтон равнодушно посмотрел на напарника, но океан его мысли подёрнулся рябью тревоги. «Если по дурости забредёшь в какой-нибудь уединённый коридор, а там наткнёшься на очередную сгорающую девушку, сочувствия от меня не жди». В переводе с шелтоновского языка на человеческий это означало «Увидишь призрак, получишь в дополнение экстрессу три часа нотаций». Марцель обиженно фыркнул. — Да вообще не факт, что они появятся, если я один останусь.

— Пока две закономерности, которые мы смогли вывести — это темное время суток и отсутствие свидетелей. — Ладно, ладно, я понял, — поднял руки Марцель, сдаваясь. — Не нуди. Посижу с тобой, будет совсем скучно, так посплю. — Конечно, если монахи не позволят. Возможно, и для тебя найдется работа. Шелтон как в воду глядел. К архивам монастыря, касающимся первых этапов строительства его допустили, пусть и со скрипом.

Строго говоря, там и изучать-то было нечего. Два письма на латыни, несколько чертежей и рисунков. Всё было ужасно старое, рассыпающееся даже от неловкого вздоха и поэтому лежало под толстым стеклом в музее. Сестра Анхелика, заведующая музеем, провела Шелтона в зал, выдала стул и большую тетрадь для записей. Фотографировать источники запрещалось. Выдала и сама уселась на табуретку, благожелательно наблюдая за молодым профессором.

Это, разумеется, Шелтона категорически не устраивало. Поэтому Марцелю пришлось отвлекать монахиню всеми возможными способами, чтобы дать напарнику возможность поработать и одновременно поддержать легенду. К счастью, через час или около того сестра Анхелика решила, что профессор Шелтон не нуждается в постоянном присмотре и позволила Марцелю выманить себя наружу.

Пользуясь расположением старой монахини, он сначала развел ее на приглашение в трапезную, потом на кружку очень вкусного травяного чая, а затем и на душевный разговор, вскоре свернувший на оврике.

А я ведь помню, как она появилась здесь.

Сестра Анхелика пригубила чай из своей чашки, расписанной мелкими голубыми цветочками, и улыбнулась.

Дело было три года назад. Я как раз гуляла по Центральной площади. Была ярмарка, только не для туристов, а наша, и люди вокруг бродили только знакомые — Анна Линден, Майнхарды.

С младшенькими, Штраубе, еще Гюнтеры тогда с детьми гуляли. Офицер Вебер, конечно, за порядком присматривал. Торговые ряды, маленькие такие, всего десяток ларечков, и все друг друга тоже знают. Только вот Хайнсы новенькие были, и вот двое из Тюрберга приехали.

И все ходят, прицениваются только, потому что раннее.

Утро и солнышко светит, а всем погулять охота. И вдруг в конце улицы той, которая выходит на дорогу к станции, появляется она — Ульрике, такая тоненькая, в черном плащике, с одним рюкзачком, выходит на середину площади, прямо в гущу ярмарки и громко так спрашивает, аж на всю площадь. — Кто здесь знает, где живёт Бригитта Кауфер? А я тогда ближе всех стояла. Возьми да и скажи ей, я, мол, знаю.

И что? Марцель подался вперёд, жадно впитывая воспоминания и впечатления. Ульрики трёхлетней давности почти не отличалась от Ульрики нынешней, разве что была менее загорелой. В памяти сестры Анхелики Ульрики смотрела на город удивлённо и с лёгкой обидой, словно жила здесь когда-то давно и теперь никак не могла узнать вроде бы знакомые с детства улочки. Но голос, сами модуляции речи были точь-в-точь такими же, как и сейчас.

— Я её и провела к дому фрау Кауфер, — вздохнула монахиня. — Фрау Кауфер, помнится, тогда совсем плоха стала. Соседки её звали, прости Господи, Старой Стервозиной.

Она каждый божий день скандалы закатывала. Мне тоже открывать не хотела. Ругалась все из-за двери. Потом, правда, вышла. А как увидела Ульрики на пороге, так и сразу переменилась в лице и притихла. Ульрики тогда заулыбалась и говорит «Давно не виделись, Брита, совсем ты старенькая стала». А та в слезы.

Обнялись они, а я потихоньку и ушла, потому что лишняя там была совсем. С тех пор ульрике у Бригитты Кауфер живет. Она ей то ли родная внучка, то ли троюродная, никто не знает, в общем, а сама фрау Кауфер не говорит. Но я-то помню, какая она в молодости была, ну, вылитая ульрике, только Бригитта черненькая, а эта вишь посветлей, волосы у нее рыжеватые, а на лицо похожи, да.

И сестра Анхелика погрузилась в воспоминания. Мысли её текли ровно и спокойно. Марцелю тоже стало спокойно. Тревоги словно остались далеко, за каменными стенами монастыря. И что-то подсказывало, что, вздумая он сейчас прогуляться по тёмным коридорам, ничего опасного бы ему не встретилось.

Без десяти семь зазвонил большой колокол, и сестра Анхелика спохватилась, что пора идти к вечерней службе, и музей уже час как должен быть закрыт, а молодой профессор так и корпит до сих пор над древними источниками. Марцель клятвенно заверила её, что сию секунду же пойдёт и выведет Шелтона из монастыря, а дверь музея закроет на ключ, который аккуратненько спрячет под коврик. «Да-а-а», задумчиво взвесив в руке отданной сестрой Анхеликой под честное слово ключик, протянул Марцель.

«Интересно, эта жизнь в безопасной провинции так развращает. Я ведь могу оказаться опасным преступником. «Собственно, я он и есть». Соблазну строить что-нибудь этакое только потому, что доверчиво подставили открытую спину, несколько секунд боролся с искренней симпатией к старой монахине. В итоге Мартель ограничился тем, что сделал слепок с ключа в хлебном мякише, чтобы потом заказать дубликат, и на том успокоился.

Шелтон на заявление, что пора бы и честь знать, отреагировал на удивление благожелательно, и даже побаловал напарника байкой по пути к дому Вальцев. — Я нашёл историю твоего Герхарда Штернберга, — сообщил он, когда Марцель, едва успев до закрытия, отдал слепок с ключа в мастерскую на углу, попутно промыв мастеру мозги от излишней подозрительности. Это оказалось несложно. Он умудрился засветиться пару лет назад в газете, правда под инициалами, не под полным именем и фамилией, но там была фотография с заретушированными глазами, так что, думаю, это он.

И ты был прав, там действительно замешана баба, одна немолодая стерва из правления банка Голден Сити. Мысли у стратега подернулись рябью брезгливости. «И что же там случилось?» Марцель любопытно подался к напарнику, но вычленить хоть что-то понятное из нескольких смысловых потоков не смог.

«Ну, не тяни резину». Если сказать совсем коротко и просто, она его домогалась. Цинично усмехнулся Шелтон. Глаза у него оставались такие же добрые-добрые, как во время разговора с сестрой Анхеликой, и от этого сочетания у Марцеля в мозгах всегда короткое замыкание случалось. Сначала ненавязчиво предлагала вместе ужинать. Герхард сперва отказывался, а потом пошел на маленькую уступку.

Так эта дамочка его попыталась сначала напоить, а потом зажала в коридоре, угрожая, что если бедняга Герхард ей не ответит взаимностью, то в тот же день вылетит из банка с волчьим билетом. Герхард то ли не сразу опомнился, то ли нарочно позволил дамочке себя немного потискать, а затем пошёл и написал заявление в полицию. В ходе дела всплыли другие фигуранты, тоже молодые симпатичные клерки, которых дамочка набирала себе в гарем.

По решению суда она выплатила жертвам солидную компенсацию. Правда, после этого скандала Герхард всё равно не смог оставаться в банке, уволился через два месяца и вернулся в родной город, где с тех пор и работает в полиции. — Да уж, точно бедняга. Интересно, у него травма на всю жизнь случайно не осталась? На месте Герхарда я бы обеспечил ей такие ночные кошмары, что она б зареклась приставать к своим подчиненным, — мрачно посулил Марцель.

— У тебя несколько больше возможностей, чем у обычного человека, — пожал плечами Шелтон. — Мне гораздо ближе другой вариант — использовать дамочку, держа её на коротком поводке, а потом, когда она себя исчерпает, слить на неё компромат. Правда, есть одна загвоздка. — Какая? Мартель не удержался и положил пальцы Шелтону на сгиб локтя, чтобы яснее слышать мысли.

— Она наверняка бы попыталась распустить руки. А я не выношу, когда меня трогает, — задумчиво ответил Шелтон, глядя на аллеющий горизонт. — Поэтому, наверное, я бы просто подстроил для неё несчастный случай. Марцель поспешно одернул пальцы, разрывая прикосновения. — Ты серьезно? — Я всегда серьезен, — шванг. С достоинством откликнулся он.

Особенность характера? Ему было весело, хотя торжественное выражение лица говорило об обратном. — Вот что хочешь, могу поставить, — пронеслось в голове. — Но сейчас меня накололи. Правда, в чем состоял прикол, ответить Марцель затруднялся. Кафе Линденов оказалось уже закрытым, вполне ожидаемо. Классический саксонский ужин от добродушной Гретты стал слабым утешением, поэтому решено было заскочить на заправку, круглосуточный магазин и хотя бы купить мороженого на десерт.

Прогулка затянулась, и в итоге домой получилось вернуться только около десяти часов. Вальцы, естественно, уже спали. Ульрики куда-то запропастилась. Марцель даже специально подошел и подергал дверь в ее комнату. Шелтон, наскоро перекусив, опять засел за работу. На сей раз полез проверять свои вложения. Под окном орали коты, перепутав август с мартом.

Марцель поглядел-поглядел на светящийся экран Шелтонова ноута, на сгущающиеся в темном небе тяжелые, явно грозовые тучи, послушал кошачьи вопли и полез в аптечку за берушами. Проснулся он от полнейшей, оглушающей тишины. Бируши были ни при чем. Они уже давно вывалились, закатились под шею и теперь только мешали спать.

Но даже и с заткнутыми ушами обычно что-то слышно. Ток крови, собственное сердцебиение. Сейчас же Марцель не слышал ничего. Даже чужих мыслей. Как будто телепатия отключилась. А еще все тело было в холодной испарине.

Кошмар приснился, наверное.

Сонно выпростав руку из-под одеяла, Марцель вслепую нащупал шнурок ночника, дернул и только потом открыл глаза по привычке Щурись. Свет был неестественно тусклым, лиловатым, он словно шарахался от предметов, окруженных сюрреалистически густыми угловатыми тенями, но кое-что Марцель разглядел сразу. На краю его кровати сидела женщина в старомодной шляпке.

— Ульрике? — беззвучно выдохнул Марцель, уже зная, что ошибается. Руки и ноги стали ватными, а влажное от пота одеяло потяжелело килограмм на пятнадцать.

Я дома.

Кровь застучала в висках, игольной болью отдаваясь во всем теле. — Это просто ночной кошмар.

Я дома, а рядом спит Шелтон. Три шага до него, три шага. Это сон. «Я тоже сплю, я дома, я…».

Женщина обернулась к Марцелю, словно услышав оклик. «Ну не надо…» Губы у Марцеля растрескались и пересохли. Хотелось кричать, но почему-то получался только шепот и то беззвучный. «Уходи, не надо… Отстаньте вы все от меня…» Очень естественным, почти до боли человеческим движением — женщина перевернулась на бок и поползла по скомканным одеялам к парцелю.

А он даже ноги не мог поджать и двинуться не мог, и даже зажмуриться, только дышал все чаще, и воздух был колючим, и горячим, и с привкусом ржавчины. Неимоверная тяжесть вжимала в матрас, словно наваливалась бетонная плита — на щиколотке, на колени, на бедра, на грудную клетку. — Тусклый свет ночника наливался краснотой.

Не надо!

Марцель шептал и даже голоса своего не слышал, словно оглох. Разум был парализован, не дотянуться, не позвать. Матрас почему-то не прогибался от её страшной тяжести. Даже на подушке не оставалось вмятин, там, куда опирались её руки, по обе стороны от головы Марцеля.

Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста,

Пожалуйста!» Он уже и сам не знал, кого и о чем просил. Ее лицо было совсем-совсем близко, на расстоянии вздоха, но черты расплывались. Марцель и не понял, что это слезы, пока не моргнул и не почувствовал, как к вискам стекает что-то горячее. Женщина смотрела на него, широко распахнув абсолютно черные глаза. Брови были заломлены болезненно, рот раскрыт, и в уголках его запеклась кровь.

Сердце у Марцеля стучало уже так сильно, что, кажется, тело сотрясалось, и что-то кололо в лёгких, и каждый мелкий лихорадочный глоток воздуха отдавался болью.

«Не надо!».

Смотреть было страшно, но зажмуриться, потерять женщину-изведа ещё страшнее. И Марцель смотрел. А потом она вспыхнула. Пламя не обжигало, но Марцель видел, как её кожа чернеет, пресыхает костям, обтягивает череп хрупкой корочкой, как сморщиваются глаза, как глянцевые черные локоны перегорают в дым, и сами кости осыпаются пеплом, и пепел все сыплется, сыплется, сыплется, неощутимый, песочно-серый, на подушку, на лоб, на щеки, в марцелевы слепо распахнутые глаза.

Где-то слева, под грудиной у него появилась боль. Она была не острая, не тянущая, а какая-то всеобъемлющая, давящая. Она растекалась вопреки физическим законам во все стороны сразу, отдаваясь в плече, в горле, под черепом.

Марцель дышал мелко и часто, и простыни липли к мокрому от испаренной телу, а кисти рук и ступни почему-то не мели. «Шелтан», — растрескавшиеся губы не исторгли ни звука. «Шелтан», — растрескавшиеся губы не исторгли ни звука. Звука. — Шелтон! Имя как будто разбило невидимый заслон, и вернулись звуки. Шум проливного дождя за окном, гудение перегревшегося ноутбука, скрип кровати и резкий выдох напарника одним телепатическим воплем вырванного из сна.

Вспыхнул свет настольной лампы, ударяя по глазам. Марцель беспомощно моргнул. — Чтоб тебя, Шванг, идиот! Ты чего разорался? Шелтон, как был, босиком и голый, пошлёпал по деревянному полу. Каждый шаг болью отдавался в груди Марцеля. Дышать становилось всё труднее.

«Что с тобой происходит, Кре…» Шелтон осёкся. Даже ругаться не стал. Просто замолчал. Шванг.

«Больно…».

Шелтон стянул с него одеяло движением одновременно быстрым и бережным, Наскоро ощупал ладонями с ног до головы, задирая влажную футболку, попытался найти пульс на запястье, и вот тогда выругался. Марцель опустил веки. Просто смотреть, и то было уже слишком, слишком. Где-то на грани восприятия вспыхнули чужие ощущения, тоже боль, резкая, но не опасная.

Шелтон, опять иголки под ногти.

А потом теплые пальцы начали разминать грудную клетку, то ли ребра пересчитывать, то ли давить на невидимые точки. Сознание у Марцеля плыло, как у пьяного. Он не сразу осознал, что с каждым выдохом боли становится меньше, а тяжесть пропадает. — Холодно, Шелтон. — Кретин! Кретин! — голос у стратега звучал не сердито, а устало. — Это у тебя температура тела в норму возвращается.

Лежал здесь холодный, как труп. — Шванг, что случилось? Я еле-еле успел. Он наклонился, быстро повыдергивал из-под ногтей на ноге иголки и осторожно сыпал на прикроватную тумбочку. — У тебя инфаркт миокарда был и гарью пахнет. Шелтон запнулся. — Это опять случилось, да? Марцель сморгнул, на глазах опять выступили слезы, а горло свело судорогой.

— Да-а-а… — его начала потряхивать. — Прямо здесь, пока я спал… — Шелтон не спрашивал, он утверждал. — Да-а-а… — Марцель всхлипнул и зажмурился. Голова была пустая и память тоже, но чувство ужаса по-прежнему ходило на цыпочках вокруг кровати карауля. — П-прямо тут… залезло на постель и лицо… прямо на меня. Я…

Тихо. Очень твёрдо и спокойно произнёс Шелтон и приподнял Марселя за плечи, принуждая сесть, взъерошил ему волосы на затылке, накрыл шею тёплой ладонью. Зачистивший было пульс, начал успокаиваться. Я понял, не надо вспоминать, если страшно. Завтра мы во всём разберёмся, а сейчас просто расслабься. Физически я тебя подлатал, но со стрессом справляйся сам.

Все, что я могу сделать, это нормализовать гормональный уровень, выровнять давление и температуру до уровня здорового человека. Но если ты себя станешь накручивать, то все опять вернется. Понял? Марцель кивнул и открыл глаза. Шелтон был лохматым с просонья и встревоженным.

Ага.

Вот и хорошо. Я тебя сейчас отведу в душ. Теплая вода и приятные запахи тоже снимают стресс. Не дергайся так. — Я рядом там посижу, естественно. Потом мы спустимся вниз, выпьешь горячего шоколада — для мозга полезное, чтобы телепатию восстановить, — улыбнулся Шелтон. — Потом вернемся наверх, и ты попробуешь поспать. — Черт! Он как с ребенком сюсюкается.

Соберись уже, кретин! Марцерик глубоко вздохнул, обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь, и поднял взгляд на напарника. — Я сам точно не усну. — Мне или снотворное понадобится, или твои способности. — Походу, дело решим. Шелтон, помедлив, положил руку на голову Марцеля и провёл ладонью по спутанным волосам, отбрасывая их с лица. — Сам встанешь. Физически у тебя сил должно хватить.

Ага, только ноги подгибаются и дрожат.

Вся дурь от головы, да?

Встану. Руку дай. Шелтон помог ему добраться до ванны и перешагнувся высокий бортик так, чтобы не навернуться и не треснуться затылком, потом заставил задрать руки и стянул с Марцеля влажную футболку. Мелье Марцель кое-как снял сам и аккуратно сложил на дальнем бортике. Шелтон настроил воду до приемлемой с его точки зрения температуры, вручил напарнику душ, а сам уселся на пол, дипломатично отвернувшись.

Первый попавшийся на стеклянной полочке гель пах как ульрики солнцем, яблоками и медом. Марцель закрыл глаза и принялся методично намыливать себя, с затылка до пят, пока весь не оказался покрыт ароматной пеной. Поднялся на ванной душ и направил на лицо, ловя губами пресную воду.

Она ушла.

Холодный океан мысли Шелтона словно встал на дыбы, отгораживая Марцеля от всего остального мира. Сердце билось ровно, спокойно и совершенно неощутимо. Потом Шелтон, руководствуясь какими-то своими исключительными медицинскими, как он уверял, показателями, заставил Марцеля выпить две чашки горячего шоколада, переодеться в сухую чистую одежду и лечь спать.

Сменного постельного белья в комнате не оказалось, а будить Гретту в половине четвертого ночи было совершенно бессмысленно, поэтому стратег благородно уступил напарнику свою кровать, а сам с ноутбуком на коленях уселся ему в ноги. Через полчаса Шелтон, конечно, отключился. Сил на лечение он потратил ого-го, а Марцель еще долго лежал и смотрел в потолок, по которому разбегались тени от ночника, и вспоминал, с чего все началось, девять лет назад, девять лет назад.

Кон Маккена всегда был умнее других, и в свои 17 он твердо знал, что нет таких дверей в мире, которые устояли бы перед силой разума. В 13 школа наскучила Кону, и года хватило, чтобы окончить ее экстерном. Еще 6 месяцев ушло на подготовку к поступлению в университет. Кон до последнего колебался между кибернетикой и медициной, но все же сделал выбор в пользу последней, решив, что информационные технологии можно изучать и самостоятельно, а вот освоить ту же хирургию на дому будет весьма затруднительно.

Разум открыл перед Коном двери лучшего канадского университета. Разум помог получить через год грант на обучение за границей, в европейском конгломерате, когда Альма Матер себя исчерпала. Разум подсказал, что следует скрывать некоторые необычные способности, например, то, что кон может унимать головную боль, затягивать небольшие порезы и даже регулировать температуру тела и давление у себя и иногда с помощью прикосновений и у других людей.

Но сейчас ничто иное, как разум, завел его в ловушку, из которой не было выхода. Их пятеро. Странного вида женщина, одетая в джинсовый комбинезон и четверо охранников-сопровождающих, в штатском, в темном, бейсболки надвинуты на лоб, все четверо вооружены.

Вы Конрад Маккена? — громко спрашивает женщина. У нее очень некрасивые губы, тонкие и накрашенные ярко-оранжевой помадой. В ушах у женщины наушники, и музыка грохочет так, что слова песни на немецком может различить даже кон. Остальные четверо молчат. Один следит за коном, трое других — за улицей и крышами гаражей. — Они уже знают, кто я. Они наблюдали за мной. «Им сойдет любой ответ, как повод увезти меня».

«Нет», — отвечает из чувства противоречия. Женщина кивает. Белый провод наушников качается в такт. «Хорошо. Следуйте, пожалуйста, за нами, герр МакКенна». Конн как будто бы неуверенно делает шаг вперед, просчитывая варианты. Где он накосячил, понятно. Две недели назад, когда взломал ради спортивного интереса один плотно зашитый архив и напоролся на информацию о торговле оружием с военных складов в Шельдорфе. 83% 17, что Кона сейчас вывезут за город и аккуратно уберут, предварительно выяснив, на кого он мог работать.

Против этого только один аргумент. Подчеркнута яркая внешность женщины, из-за нее потом полиция легко выйдет на его похитителей. 11% на то, что ему хотят предложить сотрудничество в добровольно-принудительном порядке. 3% на то, что его забирают, дабы устранить грязно, показательно, чтобы другим неповадно было. Но это вариант из популярного боевика.

Два на то, что это посторонние люди, не шелдерская группировка, например, полицейские. Один процент на то, что на глухую улочку в тупик где-то между университетом, промышленной зоной и жилым районом кто-то заглянет и спугнет этих людей. Все размышления занимают одиннадцатую долю секунды. Конн сглатывает, приказывает своему сердцу замедлиться, глубоко вздыхает и спрашивает, Простите, мы знакомы? Разум ищет варианты.

Идти с ними, почти наверняка сдохнуть, вопрос только когда. Если кон идёт, он отдаёт инициативу, и дальше от него мало что будет зависеть. Пытаться убежать? Хорошо бы, но некуда. Между гаражами слишком узко. Ни громилы, ни странная женщина там не пролезут, а долговязый тощий кон вполне. Но это слишком медленно. В него наверняка успеют выстрелить. Бежать мимо громил?

Не вариант. Либо перехватят, либо выстрелят. Дойти с ними до улицы и попытаться сбежать там? Рискованно, но можно попробовать. Женщина морщится, глядя на кона, как будто один его вид вызывает у нее приступ зубной боли. — С вами хотят поговорить, герр Маккена. Вы можете отказаться, но не советую. У вас ведь есть семья. «Большая семья в Канаде, верно?»

Значит, всё-таки сотрудничество. Канада далеко, семья пока в безопасности, но если Конн свяжется с шельдерской группировкой, то окажется на крючке. И тогда к ним вполне могут послать заглядатые. Семья — хороший рычаг давления. Шантаж. На восьмой доле секунды разум Конна парализует ужасом. Я… Хорошо. Тянет время, изображая растерянность и продолжает искать выход.

Погодите, я на секунду, шнурки завяжу только. Можно сунуть руку в карман, набрать последний вызов на мобильном. Двадцать минут назад Конн звонил профессору с кафедры, а он всегда носит телефон с собой. Если говорить достаточно громко, то можно дать понять, что с ним, Конном, что-то случилось. Минус, если профессор заговорит, то Громилы наверняка это услышат. Динамики слишком громкие. Можно попытаться набрать автоматический вызов экстренных служб, но пока приедут спасатели, Конна уже увезут.

Риск меньше, но действие почти бесполезно. Вряд ли Конна выцарапает у Шерлдерской группировки, если он исчезнет из города. Изобразить на улице припадок, приступ астмы, эпилепсии. Сразу догадаются. Врежут по голове, а без сознания Конн не сможет больше искать пути спасения.

«Что делать, что делать, что делать, святая Матерь, помоги!»

Кон одновременно перебирает варианты, прикидывает, как именно с ним будут разговаривать, готовит ответы и оправдания, пытается сообразить, как предупредить семью. Некоторые загадочные события вдруг становятся ясными и понятными. Например, кто звонил сестре несколько раз, произносил ее имя и вешал трубку. Кон слишком медлит, и женщина теряет терпение. Она резко и грубо хватает его заволосы, дергает и охает абсолютно синхронно с Коном, ошалевшим от неожиданного, болезненного и омерзительного вторжения в личное пространство.

«Я иду!» Голос Кона звучит беспомощно. Женщина разжимает пальцы и брезгливо вытирает их о свой комбинезон. Дальше ей ничего говорить не надо. Кон сам послушно встает и на негнущихся ногах плетется за ней. Впрочем, достаточно быстро, чтобы не возникало нужды брать его под локоть, или подталкивать в спину.

Их машина припаркована за углом, серый Мерседес минивэн с затемненными стеклами. Мотор не заглушен, водитель явно сидит внутри. Значит, они уедут тихо и быстро, и вряд ли кто-нибудь еще увидит в университете Конрада Маккену вундеркинда с кафедры хирургии. До машины остается восемнадцать с половиной метров, когда за углом улицы вдруг раздаются шаги. Кто-то бежит, причем очень быстро, и совершенно не скрывает своего присутствия.

Ненадолго Конн загорается надеждой — полиция, кто-то видел его и вызвал помощь, но сразу же паникает. Не полиция, а какой-то фрик. По манере двигаться — мальчишка, но волосы длинные, светлые, спутанные, как пакля, панамка явно девчачья, розовые сандали тоже. Рост — метр шестьдесят пять или шестьдесят три.

Конн по привычке пытается определить на вскидку, но не может, сбитый с толку яркой внешностью. Еще девять секунд, и становится совершенно ясно, что это именно парень. Он останавливается в трех с четвертью метрах от женщины, возглавляющей процессию, и некоторое время просто тяжело дышит, уперев руки в коленки. А потом запрокидывает голову и говорит хрипло и тихо «моё». Женщина делает знак телохранителю, и тот кладет руку на кобуру.

«Что вы сказали, юноша?» Он выпрямляется и смотрит только на кона яркими-яркими голубыми глазищами. «Моё! Моё! Моё!» — повторяется стервенением. Женщина пытается обернуться к телохранителю, и вдруг вскрикивает коротко и заваливается на землю. А телохранитель, вместо того, чтобы помочь ей или устранить фрика, вдруг начинает хладнокровно расстреливать товарищей.

Четыре выстрела, почти беззвучных хлопка. «Глушитель», — соображает кон. Потом еще один хлопок, когда телохранитель подходит к Минивену и заглядывает внутрь. Шестой раз он выстреливает себе в рот. А Фрик улыбается и протягивает руку. «Идем со мной. Я тебя не брошу». Хон просчитывает все варианты, но прежде чем он вслух задает вопрос «Твоя работа, да?».

Фрик растерянно оглядывается по сторонам, будто в первый раз осознавая, где находится, и потом говорит. «Да, но я случайно. Они просто мешались, а она…» На мёртвую женщину фрик смотрит с невыразимой врезгливостью. «Была, как я. Только такая слабачка, фе». И снова оборачивается к Кону. «Пойдём, пожалуйста», — просит почти жалобно. «Я тебя издалека услышал. Ты мне нужен. Ну, пойдём».

И Кону от чего-то хочется подчиниться. Он смутно осознаёт, что это желание не его, Оно как будто навязано извне, и вместе с тем чувствует дружелюбие, интерес, восторг, облегчение, надежду, злость, всё одновременно и всё чужое. «Хорошо, пойдём», — соглашается Конн и вкладывает руку в протянутую ладонь. Обычно прикосновения ему неприятные, но не сейчас. Кожа по-прежнему запредельно чувствительная, от каждого прикосновения мурашки по спине и слабость в ногах, однако без привычного привкуса боли или отвращения.

Как будто трогаешь сам себя. Парень на секунду замирает, а потом вдруг по-змеиному резко припадает к руке Кона, прижимается к ней щекой. Щека гладкая, нежная, как у ребенка, похоже, бриться ему еще не приходилось. В голове у Кона начинает звенеть от избытка ощущений. «Охренеть!», — делится фрик впечатлениями через четырнадцать секунд и, наконец, отлипает от чужой руки.

Кону уже все равно. Его сознание словно распалось на полторы сотни зеркальных осколков, и в каждом отражается что-то свое. Какая-то часть разума продумывает последствия убийства людей из Шельдерской группировки, другая пытается проанализировать неожиданного спасителя и понять, откуда он взялся, третья методично перебирает варианты дальнейшего поведения, а фрик тащит его вглубь городских трущоб и тараторит безумлку.

«Сначала я услышал ее. Она такая же, как я, только хуже. «Недоделка, но она громко думала про тебя, и я услышал тебя у нее в голове, и пошел за ними, и услышал тебя». Не оборачиваясь, рефлектор нажимает запястье Кона, потом скользит пальцами вверх, забираясь под рукав водолазки. У фрика инстинкт — обтрогать, общупать с головы до ног жесткими мозолистыми ладонями, впитать тактильные ощущения.

Кон чувствует, что за этим стремлением стоит нечто большее, словно через прикосновение этот странный парень изучает его, разглядывает или, иногда, просто благоговейно слушает, тянется за впечатлениями, как заядлый курильщик в нервный момент за сигаретами. — Ты, ты потрясающий, правда, меня как водой окатило, я до этого уже несколько месяцев совершенно чокнутый ходил, меня где только не мотало, а тут, как якорь, и все, я спокоен, я могу чувствовать, где я, а где остальные, разделять, Как будто ты — барьер между остальными и мной.

И это, знаешь, такой кайф, просто неописуемый — быть собой. Но не успел я обрадоваться, когда вдруг та стерва подумала, как именно тебя будут убивать. И я понял, убьют ведь, и даже не поймут, на кого руку подняли.

А я ведь тебя даже толком распробовать не успел, все равно что слизываешь с десерта взбитые сливки, самую верхушку, а остальное прямо из рук вырывают. «И меня как перемкнуло! Нельзя упускать, надо отбить!» Ну, я и отбил, как сумел. Конн вслушивается взбивчивый монолог и с каждой секундой все яснее осознает, что его неожиданный спаситель не идиот. Он странный, очень нервный, совершает нелогичные и пугающие поступки, не имеет представления о личном пространстве собеседника.

Он кажется сумасшедшим и перескакивает с темы на тему как ребенок, но речь у него богатая, правильная и осмысленное. «Что теперь делать будем?» Кон спрашивает по инерции, больше у самого себя. Но парень неожиданно тормозит и всерьез задумывается. «Прятать тебя?» — выдаёт он неожиданно.

«Я уже решил, где. Знаешь, Кон, я ведь постоянно живу в чужих квартирах. Сторожу, когда кто-нибудь богатый и одинокий надолго уезжает в командировку, караулю его, заставляю отдать ключи и забыть это. Потом месяц с чем-то перебьюсь у него в квартире и ищу следующего. Сейчас вот заныкался в апартаментах у одного бизнесмена. Он вернётся только осенью. Там нас никто точно искать не будет. Камер в подъезде нет, а консьержа я отключу.

Пойдём? Возвращаться в свою квартиру Кон не может, поэтому соглашается и только потом спохватывается. «Так, а откуда ты знаешь моё имя?» Фрик счастливо вздыхает, прикрывая глаза, и снова подается к кону, прижимается щекой к костлявому плечу. Кон чувствует кожей чужой пульс, частый, словно птичий. Я теперь про тебя много знаю.

Не все, потому что ты думаешь странно, про много-много вещей одновременно. Знаешь, на океан похоже. Поверху пена плавает, и я ее вижу, а что на глубине нет. И это здорово, кон. Знаешь, какие обычно пустые люди, пустые и громкие, а еще в толпе у них никакого порядка, как будто идешь в толпе, и каждый кричит свое, хочется просто не слышать их, а я не могу, и поэтому иногда забываю, где проходят границы между мной и… и всем остальным.

Кон замирает, разум не хочет верить, но факты уже невозможно игнорировать. — Ты читаешь мысли? «Ага», — легко соглашается Фрик и добавляет, — «Я. Шванг».

«Прозвище?» — не сразу соображает Кон, и Фрик снова кивает. «Ну да, наверное». Удивительно, как легко затеряться в мегаполисе. Для этого достаточно всего лишь пройти через трущобы в сумерках, а потом закрыться в квартире на 27 этаже нового, даже не до конца еще заселенного дома. Камер в подъезде действительно нет, а консьерж спит, и ему нет дела до странной парочки. До кона медленно, но верно доходит осознание того, что произошло.

И опять, какая-то часть разума шокирована, но другая перебирает варианты развития ситуации и управляет действиями в настоящем. Поэтому со стороны кон выглядит абсолютно спокойным. Он идет в чужой душ, моется чужим мылом, ложится в чужую кровать, застеленную до хруста чистым бельем. Кон в полусне, полушоке валяется на ней, как морская звезда, на дне, раскинув руки и ноги, и, кажется, над ним, словно пёстрые стаи рыб, проплывают воспоминания о жизни, уже прошлой, к которой вернуться нельзя.

Сестра, родители, университет, грядущая практика в госпитале, взлом чужих компьютеров ради развлечения. Да пропади оно всё пропадом! Кон жмурится, глаза почему-то жжёт. Через некоторое время из ванной выходит шванг и садится на край кровати. Воду из волос он отжимает прямо на паркет.

Будет лужа, но кого это волнует? Конн молчит. «Эй!» Шванг трогает его за локоть мокрыми пальцами. «Всё будет хорошо. Знаешь, Конн, у меня уже план есть. Я хочу исчезнуть. Как Конрад Маккена. Зачем? Надо. Семья».

Это Конн не говорит, просто думает. И про шантаж, и про то, что шельдерская группировка его уничтожит, если узнает, что он причастен ко всему, что произошло. «Я знаю, как исчезнуть», — коротко отвечает Шванг и вытягивается на кровати, вывернув голову на бок и пялится на кона голубыми глазищами. Это немного жутковато, но, кажется, кон начинает привыкать. «Знаешь, я гулял с разными бандами, а люди там иногда хотят завязать с преступной жизнью.

И очень, очень тщательно продумывают, как. Он умолкает. И… «Завтра расскажу», — обещает Шванг и натягивает на себя одеяло одной рукой. «Давай спать, я устал, болит голова, слишком много слушал и говорил». Он как-то по-особенному выделяет эти слова. Не просто слушал и говорил, а как будто бы делал нечто особенное.

Пока Кон размышляет, Шванко мудряется заснуть, и во сне протянуть руку и положить холодную ладонь прямо Кону на живот. Иногда Шванко шевелит пальцами, неосознанно, и нестриженные ногти слегка царапают по коже. Кон от этого кидает то в жар, то в холод, ему тоскливо. Он смотрит в потолок и думает, что все это очень похоже на затянувшийся ночной кошмар.

А на следующий день они со Шванком и впрямь обдумывают план исчезновения, и в течение всего одной недели воплощают. В маленьком полицейском участке случается накладка. Труп некоего утопленника с документами на имя Конрада Маккены отправляют в крематорий по вине офицера-идиота. Но оставшиеся в архиве фотографии тела и снятые для базы отпечатки пальцев не оставляют никаких сомнений в том, что погибший был именно Конрадом Маккеной.

Газеты целую неделю трубят о дипломатическом скандале в связи с загадочной гибелью иностранного студента Вундеркинда. В одной статье Конн видит фотографию заплаканной сестры, уткнувшейся в отцовское плечо. Конн еще не знает, что через месяц у него будут новые документы с новым именем. Свое старое он переиначит на немецкий манер, а фамилию возьмет от бабки-британки. Не знает, что через полтора месяца они со Шванком сбегут через полстраны в самый восточный город саксонской зоны и вернутся только через четыре года, и шельдерская группировка вновь заинтересуется ими обойми.

Впрочем, никто и никогда так и не заподозрит, что блестящий эстротек Курт Шелтон и смертельно опасный телепат Марцль Шванг имеют отношения к студенту-неудачнику из далекой Канады и полоумному фрику из трущоб Шелдерфа. Людям свойственно забывать.