Огонёк в чужом окне

Я первый раз принимал в своем доме своих гостей...

Обувь снимать пришлось всем: теща заслонила собой дверь в гостиную, отдавала приказания:

— Разувайтесь, разувайтесь, у нас пол теплый.

Мне понравилось, что ребята разделили цветы на

три пучка. Свои цветы теща и Клавочка сразу же поставили в вазу, а бабушка долго держала: то к лицу поднесет^ то к груди приложит, сама улыбается, а на глазах слезы.

Но что меня поразило — сегодня даже тестя удалось нарядить в парадную форму — костюм и белую рубашку. Можно представить, сколько сил понадобилось женщинам, чтоб уговорить его вылезти дома из пижамы.

Стол, как говорится, ломился от жареного, пареного, печеного. У Клавочки вид все ожидания превзошел. Какое-то платье новое появилось, яркие цветы, широкий на груди вырез, талия до предела стянута. В ушах серьги. Блеск] Друзья вовсю глазели на мою ненаглядную, хоть ввдели ее и не первый раз. Я сиял от гордости и за прием, и за красивую жену.

Как хорошо прошел бы этот мой праздник! Если бы не пришли женщины из нашего двора. Оказалось, что умер одинокий пенсионер, бывший военный. Я знал его только понаслышке, но говорили о нем много хорошего. Человек этот любил детей и занимался с ними с утра до вечера: то они военные игры устраивали, то мастерили что-то, то ходили по квартирам одиноких жильцов: хлеб приносили, молоко, газеты, какие-то поручения выполняли. Дети держались возле этого пенсионера, как цыплята возле наседки...

Люди решили купить ему хороший венок, пошли по квартирам: давали кто сколько мог. Пришли и к нам.

Клавочка моя забегала, засуетилась, потребовала у матери десятку.

— Да ты что? — испугалась теща. — С какой стати! Я его знать не знаю!

— Перестань,— прошипела моя жена.— Не мешай!

Они разом потянулись к сумке из искусственной кожи. Клавочка опередила мать, открыла замок, выхватила десятку и упорхнула в коридор.

Мать села, приложила руку к груди, закрыла глаза, задышала часто, утомленна. А мы услышали:

-- Вот видите, последняя десятка у нас! А мелочи нету, так что извиняйте, до свидания.

Я вскочил, зашарил по карманам: у меая был трояк.

— Погодите! — выметнулся в коридор, сунул кому-то в руку деньги.

Мое самоуправство пришлось не по душе моему семейству, и оно налетело на меня, обрушилось, забыв, что у нас гости.

— Ты меня подвел! — взвизгнула жена. — Хотел показать, что хороший, а я жмотиха?

— У нас же нет детей,— сказала теща. — Пускай родители дают. Если б знакомый был, другое дело, что ж вы, Виктор, так жену опозорили, стыдно вам.

— Дешевый авторитет зарабатывает! — звенела Клавочка.

— Говорил тебе: не суйся в бабьи дела,— подал голос тесть.

Я окаменел от стыда. Страшный суд...

— Какие ж это бабьи дела? — не выдержал Пепор.— Люди хотят отдать последний долг. Умер хороший человек... Венок для него. Благородно... — Он встал. — Спасибо за обед, извините, мне пора...

Следом поднялся Гошка, за ним остальные.

— Витюша,— жалобным голоском позвала Клавочка. — Ты же знаешь, я не усну, пока ты меня не поцелуешь. Витя, ну?

— Перестань! — резко отозвался я и позволил себе повернуться лицом к стене. Такие поступки прощать нельзя, думал я. Но мое возмущение уже в какой-то степени улеглось.

— Витюша, что я особенного сделала? Это мне на-др на тебя сердиться. Как ты меня перед своими выста-бил, а? Опозорил!

— А ведь мы с тобой можем разойтись,— сказал кто-то моим голосом. Не могу поверить, что такие слова вылетели из меня.

— Мы?! С тобой?! — Клавочка засмеялась. — Брось глупить, такое сморозил! Разойтись! Я же тебя люблю, ты же мой, мой Витюша!

Она прижалась губами к моей шее, затем принялась целовать губы, щеки, волосы, дышала на меня влажным, пахнущим сиренью теплом и шептала, не отнимая губ:

— Глупый ты мой, я люблю тебя, люблю... Зачем нам ссориться из-за пустяков? Дурак ты, дурак:..

Действительно дурак, мысленно согласился я, с ошеломляющей радостью ощущая, как исчезают между нами преграды...

Что я могу с собой поделать, если я — это градусник, на котором отражается температура Клавочкиного отношения ко мне: то полыхаю от головы до пят, то покрываюсь колючим инеем...

Глава пятая ОГОНЕК В ЧУЖОМ ОКНЕ

Неожиданно я оказался Гошкиным гостем. Шли мы с ним вместе домой после работы, он и позвал:

— С родителями познакомишься, музыку послушаем, отец купил стереофонический проигрыватель — высший класс! Пойдем, Вик, не пожалеешь!

— Разве что на полчаса,— согласился я.

Домой мне идти не очень-то хотелось. До сих пор на душе неприятный осадок от недавнего разговора с Клавочкой.

Со мной на работе случилось невероятное. Мы как раз меняли старый колодец. Видно, это и было тем самым яблоком, которое выбрало именно мою голову и тюкнуло по ней. Меня как бы вдруг осенило: зачем мы тратим колоссальные деньги и время, когда меняем старые колодцы на новые? Без этого можно обойтись, можно!

В тот день я так светился от радости, что, похоже, мог в любой темноте заменить электролампу. Большого труда стоило мне никому ничего не сказать на работе, с Клавочкой первой хотел поделиться. Домой летел, потом еле дождался, пока мы с ней ушли в свою комнату. А там я закрыл двери, включил все, что можно было включить: верхний свет — там люстра с пятью плафонами, торшер, ночник,— сел на кровать, поджал по-турецки ноги и принялся выкладываться перед женой.

Можно и нужно ставить новый колодец, не перекрывая, как это делается всегда, действующую линию. И временных труб прокладывать не надо. Это, конечно, не бог весть какое открытие, но государственный кошелек от моего предложения изрядно пополнится.

Мы как меняем колодцы? Перекрывается линия, ставятся два-три мощных насоса, и они круглосуточно перекачивают сточные воды по временно проложенным трубам.

А сколько затрачивается энергии в это время?

К тому же и дежурному электрику платить надо: он должен неотлучно находиться у насосов.

Так вот, ничего этого теперь не надо будет, это лишнее, денежки на ветер! Можно разобрать колодец до лотка, закрыв его предварительно щитком: пусть сточные воды текут себе спокойно, как и текли, по старому руслу. А лоток в это время надо осторожно обкопать, уложить вокруг него железобетон и поставить на него колодец без дна. Диаметр нового колодца больше старого. Значит, надо верх концов труб, находящихся в колодце, обрубить до лотка.

— Вот и вся недолга, как говорит наша бабушка,— заключил я* глядя на Клавочку как на учителя, которому ответил отлично по экзаменационному билету.

Думал, что Клавочка порадуется вместе со мной, поздравит, но она разочарованно протянула:

— И это все, что ты хотел рассказать мне?

— Да, конечно?

— А я-то думала... действительно что-нибудь путное...

Мне хотелось закричать иш сорваться с места и вылететь в окно, чтобы никогда сюда не залетать больше, но что-то вдруг повернуло меня в другую сторону, и я стал задавать жене вопросы, как это делал мой бригадир Родионыч, когда сердился на чью-то тупость. Вероятно, мне хотелось как-то защититься, что ли...

— Какая ты? — спросил я сдержанно. — Скажи мне, какая?

— Неплохая, должно быть, раз ты с первого взгляда влюбился.

— Почему ты ничем не интересуешься? Жизнь у тебя какая-то... зоологическая.

Клавочка округлила глаза:

— Поговори, поговори, а я послушаю.

— Ты знаешь, что такое феноменология? Имеешь хоть маленькое представление о дизайне, например, или о докембрии?

Жена приложила ладонь к моему лбу:

— Ладно, хватит, давай спать, завтра на работу рано. Ох и люблю же я тебя, Витя, хоть убей, люблю. Поцелуй меня, иначе не усну... — и опутала меня горячими руками, заскользила губами по моему лицу.

Вот так и закончился наш первый серьезный разговор. Мы никогда ни о чем значительном не говорили, гамлетовская проблема вообще для нас не существовала. Где-то я читал или слышал, что любовь держится на гармонии интересов. А у нас с Клавочкой...

Я понимаю, что мои дела Клавочке не интересны. Но ведь я живу этими делами!

Мы не первый год вместе!

По-моему, если жена не стала тебе настоящим другом, то дела твои швах... Тут уж никакое вмешательство не поможет, даже хирургическое, как говорится. Не зря же существует теория половинок, иначе — личная несовместимость или совместимость. Не знал, что и нас с Клавочкой коснется эта проблема. Мы с ней пытаемся составить единое целое не из разрезанного яблока, а из половинок лимона и кокосового ореха.

Внешне у нас как будто ничего не изменилось. Я приходил с работы, ужинал, перекидывался с тещей словом, другим и ждал, когда все улягутся, чтобы посидеть на кухне с бабушкой...

У Гошки я рассчитывал побыть полчаса, не больше, а засиделся допоздна. Сначала Гошкина мать накормила нас ужином, потом пригласила в гостиную. Гошкин отец был там уже наготове и, как только мы вошли и сели, включил стереофонический проигрыватель.

И сейчас я все еще мысленно нахожусь в полумраке большой комнаты, вижу молчаливых, сосредоточенных

Гошкиных родителей и его сестру — тоненькую девушку в белом, со светлыми распущенными волосами, закрывающими ей всю спину. Вижу руку Гошкиной матери, лежащую на подлокотнике низкого кресла. Муж дотронулся до ее руки и тихо сказал;

— Бах...

Звуки музыки, торжественной и в то же время грустной, как бы полились на нас отовсюду: из стен, из потолка, из пола, из окна, зашторенного тканью с какими-то фантастическими летящими птицами. На каждой птице сидела, держа факел, крохотная Дюймовочка. Как ни странно, но сказку о Дюймовочке я любил больше всех сказок. Снегурочка, чего я терпеть не мог, называла меня женственным мальчиком.

Домой я возвращался каким-то просветленным, что ли, трудно передать словами, что происходило во мне. Все плохое, обидное, раздражающее отодвинулось куда-то в сторону н стерлось, исчезло. Хотелось рассказать Клавочке обо всем, что пережил только что в доме своего товарища, признаться в своем открытии: как музыка, однако, способна действовать на душу человека! Я не ожидал этого, потому и потрясен, к музыке относился равнодушно, если под нее нельзя было потанцевать. А оказывается!..

— Кука-ре-ку-у! — услышал я Клавочкин голос, переступив порог своего дома.

Мои сражались в «подкидного дурака».

Я пошел на кухню. Бабушка там перестывала письмо от Фрузы. Молодец женщина, понимает, что ее письма для бабушки как лекарство для больного.

Я присел к столу.

— Домишко мой часто снится,— сказала бабушка.— И Рыжик... Говорят, что собака — это... ну, не может родной стать. Может! Тоскую по ней, что ты будешь делать? Может, и Рыжику это передается...

— Поедемте вместе в отпуск,— храбро пообещал я.— Доживем до лета и поедем.

Старушка печально покачала головой:

— Не отпустят тебя, сынок, не надейся, чего уж.

— Это почему же не пустят? — Мне не хотелось сдаваться. — Поедем, увидите. С Клавочкой.

— С ней, может, пустят. Почитай мне вслух письмо, Витя, если можно, а? Почитай!

Фруза писала: «...Хатка твоя как стояла, так и стоит, не покосилась, не развалилась, только крыша над сенцами прохудилась было, как дождь — тазик подставляй. Так знаешь, кто ее рубероидом заштопал? Мой пьяница беспутный, пороги обивает, назад просится. Хри-стом-богом клянется, что перестанет водку лакать, в ногах валяется. Не знаю, что и делать. А пока что я его на хозяйских работах эксплуатирую. Не надорвется! Все делает, а плата —дуля с маком! Не знаю, может, и сойдемся. Испытываю его. Одной бабе все ж трудно. Рыжик твой ухоженный, не беспокойся. Бедолага! Как гряк-нет что где — он так и замрет, может, по тебе скучает? Приезжай в гости, уголок для тебя всегда найдется, не сомневайся...»

Я вызвался написать ответ.

— Напиши, что мне хорошо тут,— заволновалась бабушка. — Дети жалеют, не дают утомляться, любят...

«Как собака палку»,— мысленно добавил я.

Писал одно, а в голове у меня проносилось другое — наш недавний семейный праздник — пятидесятилетие тестя.

Много людей пришло, в основном сослуживцы из автопарка. Тестя чествовали, зачитали приказ с благодарностью. Премию выдали. Подарили универсальную бритву «Бердск-2». Если бы не эта бритва, я так бы и не знал, что у нас есть чудесные заводы, делающие такие удивительные бритвы.

В тот же день я задержался на работе, пришел, когда все уже сидели за столом, но без меня ужин не начинали. От порога потащили к столу, руки не дали вымыть: «Успеешь! Мы тоже с работы, не обедали, проголодались, а теща твоя не кормит. Пока, говорит, зять не придет, маковой росинки не дам! Вот это теща!»

За шумными поздравлениями я совсем забыл о бабушке, не сразу заметил, что главного-то лица за столом нет. Спросил Клавочку: про бабушку забыли, что ли?

Но нет, о ней не забыли, просто места за столом не хватило. Усадили на кухне, поставили еду на подоконник, всего понемногу.

Я сказал теще, что бабушку надо непременно посадить за стол, на самое почетное место. Она же мать юбиляра!

— О господи! — отозвалась теща с досадой. — Куда посадить? Себе на голову, что ли?

К тестю обращаться не имело смысла: он «плавал» в дифирамбах, которые щедро лились на него из уст развеселившихся гостей.

И я ел, отвечал на крепкие рукопожатия и принимал поздравления, к которым не имел никакого отношения.

Клавочка много смеялась, успела три раза переодеться, пела, облокотившись о мое плечо, любимую песню матери: «Любила я, страдали я, а он, подлец, забыл меня!..» Потом заплакала, сказав, что я разлюбил ее, видно, завел другую: «Я все поставлю на ноги, а ее найду и глаза выцарапаю!»

Я не слушал жену, думал о бабушке. Взять ее за руку и привести сюда я не мог, и пойти к ней на кухню, там посидеть тоже не мог — это было бы вызовом.

Гости разошлись поздно.

Мы с тестем помогли женщинам снести на кухню посуду, поставили на место столы, стулья, а теща настежь распахнула окно, хотя мартовская ночь была прохладной, ветреной. Открыла и отправилась вместе с Клавочкой на кухню мыть посуду. Следом за ними пошла и бабушка — она подмела в гостиной пол. Пришла со щеткой и подмела,— меня удивила ее решительность и порадовала.

— Идите отсюда, вам говорят! — донеслось из кухни. — Не дай бог, уроните что-нибудь. Идите!

Это теща выпроваживала бабушку.

Я ушел в свою комнату, разделся и лег.

Вскоре пришла Клавочка, склонилась надо мной.

— Прогнали меня из кухни, я тарелку разбила! — засмеялась она н упала на кровать лицом вниз. — Ой, Витя, держи меня, я куда-то уплываю!

Она подрыгала ногами, сбросила туфли — они разлетелись в разные стороны — и тут же засопела.

Я поставил туфли под стул у кровати и снова лег. Хотелось пить, но вставать было лень, хотя во рту — как в песках Каракума: «перебрал» селедки и салатов.

И все же жажда пить заставила меня проснуться и пойти за водой. Не знаю, сколько я проспал. В гостиной холодина. Окно до сих пор раскрыто. Бабушкина кушетка была еще застлана импортным покрывалом, на которое разрешалось садиться только гостям.

Бабушка стояла в прихожей возле вешалки, стояла как ребенок в углу, лицом к стене.

— Вы что здесь делаете? — удивился я.

Она вздрогнула.

— Да вот... Ничего, ничего, я подожду... Уже скоро.

Так вот оно что!

Ждать в гостиной, пока невестка справится на кухне со своими делами и постелет ей, бабушке было холодно. А сама сделать себе постель она не решалась, не хотелось ей напрашиваться на скандал.

Я вернулся в гостиную, забыл даже, зачем выходил, закрыл окно, залез в тумбочку, где хранилась бабушкина постель, достал ее оттуда, швырнул на кресло, сдёрнул с топчана импортное покрывало с блестками и позвал:

— Бабушка, идите сюда!

Но вместо нее в комнату вошла теща.

— Счас, мама, счас,— захлопотала она. — Подождите минуточку, завозилась я, счас...

Когда я вернулся в свою комнату, Клавочка сидела на постели и стаскивала с себя платье.

— Не помню, как уснула,— зевнула она. — Будто в яму какую провалилась.

Я рассказал ей о бабушке и спросил, почему она никогда не пожалеет, не вступится за нее.

Жена моя удивилась:

— А за что ее жалеть? Не работает, отдыхай сколько влезет, кормят ее, спасибо говорила бы, а не жаловалась!

— Ты понимаешь, что говоришь?! Ей тяжело у нас, плохо!

Клавочка усмехнулась:

— Я-то понимаю, а вот ты... За Бубу не тревожься, она еще нас с тобой переживег

Я взял Клавочку за плечи, повернул к себе. Она подумала, что я хочу поцеловать ее, и приблизилась ко мне, но я отстранился.

— Смотрю на тебя и думаю: как можно было влюбиться в такое сокровище и полтора года бок о бок? Страшный суд...

Она обиженно надула губы:

— Никто тебя не заставлял. Можно подумать, будто тебя насильно женили.

Не знаю, как выработать стойкость ко всем вот таким неурядицам? Тоска нападает на меня все чаще и чаще...

Я не мог больше оставаться в стороне, видя, как здесь относятся к бабушке. У меня созрел план, и изменить его не могли никакие силы. Буквально на третий день после «именин» тестя я отправился в магазин строительных материалов, купил замок для двери и заторопился домой, пока там была только одна бабушка.

Под ее ахи и охи я перетащил в проходную комнату, которую называли гостиной и где спала бабушка, платяной шкаф, две тумбочки и шикарную кровать тещи и тестя, а все, что принадлежало бабушке, перенес в ее законную комнату, врезал замок и отдал ключи со словами:

— Живите тут! Это комната ваша, и никто занимать ее не может.

Я. знал, какая буря поднимется, когда придет теща, и был готов к отражению. Дол возможность и теще, и тестю, и моей Клавочке выплеснуть на меня все, что, по их мнению, причиталось «самоуправцу», а потом спокойно, но твердо заявил, что, если бабушку кто тронет, подам заявление на размен жилплощади.

Революция свершилась. Историю вспять не повернуть...

Ночью меня вызвали на работу. Пепор примчался за мной на такси — на участке произошла авария. Утром пуск ударного объекта, уже и госкомиссия наготове, и газетчики обещали прибыть, а трубопровод вдруг подвел: воду не пропускает. Где-то образовалась пробка.

Пепор шумел, дергался, совал мне полотенце чуть ли не под струю воды, торопил:

— Наши уже все там, а ты мылишься... Надо найти эту чертову затычку и раскромсать ее. Не возись!

Я и без подгоняловки торопился, было у меня какое-то озабоченно-приподнятое настроение. Меня зовут на подмогу, ночью зовут, надеются, что не подведу. И вообще моя голова, похоже, проснулась от затяжной спячки, засоображала, закумекала наконец-то. Хватит мне жить в качестве «подними да брось»! Скажут: «Вбей гвоздь сюда!» Вбиваю. «Выдерни-ка гвоздь отсюда!» Выдергиваю. Так это же и автомат может сделать!

Жизнь вокруг — точно действующий вулкан: каждый год, если не сказать каждый месяц, отмечается такой приметой, что потомки будут мысленно шапки снимать перед моими современниками.

А как мы с Клавочкой жи^ем? Тянутся один за другим наши пустые, однообразные дни; мы то целуемся, то ссоримся и отыскиваем друг у друга изъяны с дотошностью голодных воробьев, которые нашли в песке горстку зерна, выклевали его, но не разлетаются: вдруг еще что отыщут? Промахи компенсировать нам уже почти нечем, ресурсы на исходе и пополнение не предвидится. Страшный суд.

Я не из тех, кто каждую ссору в семье возводит в степень трагедии, но и подставлять правую щеку, когда тебя треснули пс левой, надоело. Я задыхаюсь дома, живу как в тисках, мне не разрешают заниматься любимым делом. Я люблю ходить в музеи, на выставки, хочется побольше увидеть, узнать об окружающем мире. Хожу за экскурсоводом как птенец с разинутым клювом, ожидая, что тебе положат сейчас в рот то, без чего просто жить нельзя. Конечно, можно многое узнать и из книг, это верно, но когда ты видишь что-то собственными глазами, а в это время и услышишь от живого человека — на всю жизнь запомнишь.

Клавочку же в музеи или на выставки ничем не заманишь.

— Была охота в прошлом копаться! Скучно мне там, Витя, пойми, время даром убиваю.

А теща, как только по телевидению начинаются передача «Время» или репортажи о каких-то интересных встречах, событиях, подходит к телевизору, трогает его осторожно, будто температуру измеряет, и выключает со словами:

— Глядн, как нагрелся! Сгорит... В копеечку нам обойдется.

Я пробовал возражать.

Теща иодходила ко мне, обнимала за плечи:

— Про все это в газетах есть, Витенька, спроси у отца, он тебе лучше любого лектора все расскажет. Или радио включай, пожалуйста!

Как-то нас пригласили на встречу с кандидатом в депутаты городского Совета. Пришла дворничиха и сказала, что встреча будет в красном уголке нашего дома:

— Приходите, пожалуйста, увидим депутата нашего, поговорим!

— Придем, придем,— сказала теща,— спасибо, что предупредили.

— Мама, ты что? — удивилась Клавочка. — Куда ты собираешься? Надо тебе это, да?

Теща улыбнулась.

— Да я просто так, чтоб отвязалась. Какая нам разница, кого там выберут?

Я пытался возразить, но Клавочка тут же напала на меня:

— Тебе лишь бы из дому выскользнуть! Уйдешь, и я найду себе развлечение. Думаешь, я не знаю, куда ты бегаешь?

Выходит так: если ты добровольно сдался в плен, то сиди и не скули. Я и не скулил. Поскуливал...

Теща вспомнила о том, что неплохо бы нам с Пепором выпить по стакану чая, когда мы уже подошли к двери.

— Не до этого нам сейчас! — ответил за меня Пепор.

— Тогда, Витя, может, с собой что возьмешь? — настаивала теща: она пыталась что-то втолкнуть мне в карман.

— Вы думаете, ему будет там когда жевать? — сказал Пепор, отводя ее руку. — Не беспокойтесь, не отощает ваш зятек, Приятных вам свовидений! А мы смываемся...

Когда мы прибыли на участок, все наши были уже там. Бригаде дали лопаты: «Копайте!»

Рыли по очереди. Вручную копать тяжело, а экскаватором нельзя: над коллектором проходят трубы и кабель. Там такие сложные переплетения, сплошные связи — это кровеносные сосуды в теле нашего города, источник жизни: свет, вода, газ. А Клавочка считает: все, что делаю я,— пустяки.

Мы углублялись, и выбрасывать землю наверх становилось все тяжелей. Приходилось высоко поднимать лопату, а она с землей как пудовая гиря: размахнешься, вскинешь, и мало того, что плечи болят, так половина земли тебе на голову высыплется и за шиворот попадет — ощущение не из приятных. Но раз надо — значит, надо.

Я даже рад, что меня выззали из дому. Честно признаться, только с бабушкой мне и хорошо.

Рядом засмеялся Пепор.

— Ты чего? — вскинулся я: возможно, я стал заговариваться и сказал вслух что думал?

— Да вот, вспомнил... Какая разница между происшествием и сенсацией. Не знаешь? Так вот слушай: происшествие — это когда собака укусит человека. Сенсация — человек укусил собаку.

Родионыч одернул:

— Нашел время, когда зубоскалить!

Пепор выставил зубы, будто показывал их врачу, и сказал:

— Виноват, исправлюсь...

Мы не сразу поняли, отчего вдруг поднялся веселый гомон. Оказывается, одного из рабочих участка оторвали от свадебного стола, над ним посмеивались, он весело отшучивался:

— Ничего, это полезно для жизни. Пускай жена с первого дня поймет, что я нужен не только ей!

Я тоже был вот таким. Счастливым...

Был? Разве все это уже в прошлом? Может ли отстояться и снова стать пресной пересоленная вода?

А что, если у всех так? Притерпелись, перебунтовали и смирились: такова жизнь. Вдруг это правда? Страшный суд...

Скоро мы узнали причину неисправности: когда засыпали траншею, нарушили стык соединения труб, засыпали бульдозером, бухнули глыбу грунта — и пожалуйста...

Пепор сковырнул землю с моей лопаты и сказал:

— Есть к тебе, Вик, серьезный вопрос. Вон, видишь, на камне птички сидят — воробей и вертихвостка. Которая из них воробей?

На камне ничего не было, но я принял игру:

— Воробей вон тот, что рядом с вертихвосткой.

Пепор засмеялся:

— Счастливый ты человек! Все-то ты знаешь, все-то ты умеешь, рационализатором стал, скоро к тебе только на козе подъезжать можно будет. В газету попал!

— Петр, как ты считаешь: если б я переселился в общежитие, на свою койку, не помешал бы вам с Родионом?

Мой друг ответил не скоро.

— Плохи, брат, дела?

— Да уж хуже некуда...

Глава шестая ПОЛНЫЙ ВПЕРЕД!

Петя Портянкин позвонил мне как раз в то время, когда мы сели завтракать и теща произносила свой ежедневный наказ перед едой, это у нее вроде заклинания:

— Ешьте вволю, досыта! И чтоб потом мне в холодильнике не шарить! Не люблю этого...

Мы с бабушкой переглянулись: у нас была договоренность не обращать внимания на эти призывы — в одно ухо впускать, в другое выпускать. А душу мы с ней отводили на кухне. Я рассказывал о своем детстве, о Снегурочке, опуская, разумеется, пощечину, о своем желании поступить в техникум — институт мне пока что не потянуть: в голове все выдул гуляй-ветер; и что пора мне, наконец, всерьез взяться за Клавочку, пробиться, так сказать, сквозь толщу ее непонимания жизни, оторвать от мещанства.

Соглашаясь со мной, бабушка сочувственно кивала, потом она рассказывала о своей молодости, о муже: «Красивый он был, чубатый!»

— Он из ненашего села, увидел меня в церкви и привязался. Как репей пристал. Вскорости сватов прислал. Я у чужих людей жила, люди, правда, хорошие были... Отдали меня. Сыграли свадьбу, отвели нас в покои для молодых, одних оставили, и тут мой суженый хлоп о землю и давай выкручиваться, выламываться — било его. Падучая. Не сказали мне об этом, не предупредили... Не знаю, как у меня хватило тогда ума не закричать, не выскочить из комнаты. Сколько ж мне годков тогда было? Шестнадцать, семнадцатый... Отпустило мужа, он в слезы. Винился. Боялся, что уйду. Никуда я не ушла. Человеком он оказался хорошим, добрым... Дом-то этот мне от него остался... Другие попрекали жен за бедность, за сиротство неустроенное, а мой... жалел, плохого слова от него никогда не слышала. И водку он не жаловал, только по праздникам когда, и в меру... Сдуру я продала свой угол, Витя... Ошибку сделала, сынок...

Я чувствовал себя не только бессильным, но и виноватым.

— Мешаю тут всем,— тихо говорила бабушка, поминутно оглядываясь на дверь. Что-то она стала вздрагивать от стука, от громкого голоса, от звонка, в деревне такого за ней не замечал.— И что делать, не знаю. Некуда мне уйти... Хоть бы по дому какую работу позволяли делать, а то ведь ни к чему прикоснуться нельзя. А как можно ничего не делать? Я ж пока живая! Деваться некуда... Хоть бы поплакать могла, а то ведь и слез не стало, сердце горит, а глаза сухие. Только с тобой и поговоришь... Спасибо тебе, сынок... Отблагодарить только мне нечем...

— Что вы такое придумываете? — сердился я.

Единственное, что я мог сделать для нее,— это посидеть рядышком, поговорить. Особенно свободно мы себя чувствовали, когда остальная наша семья развлекалась— играла в карты. Страшный суд...

Баловал я бабушку сладеньким, приносил обязательно что-нибудь в день зарплаты. Она любила круглые конфеты-горошины и овсяное печенье. Держала эти лакомства в коробке из-под будильника. Когда угощения заканчивались, она открывала коробочку и показывала мне, застенчиво улыбаясь: «Гляди, Витя, конфеты и пе-ченюшки мои уже на дне...»

И я спешил снова наполнить коробку.

Раздался телефонный звонок, теща вскочила первая: ей надо знать, кто звонит и по какому поводу.

— Тебя, Витя,— позвала она. — Мужчина какой-то. Не захотел назваться, подумаешь, секреты...

— Худо мне, Вик,— говорил Пепор. — Приезжай, брат, если можешь.

— Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

— Что там у тебя стряслось?

— Не по телефону.

— Принято. Буду.

Я скоренько допил чай, сказал, что еду в общежитие — друг зовет, вернусь часа через два: что-то там случилось.

Воскресным подарком было для меня молчаливое согласие жены и тещи. Я это оценил.

Пепора я застал в постели. Или дым от папирос плавал в комнате, или комната плавала в дыму.

— Ты что это?

Он молча протянул мне конверт.

Сотрудник столичного журнала — Пепор в прошлом году отправил туда свои стихи — прислал убийственный отзыв: короче, высмеял парня и посоветовал бросить писать; «Себя не мучайте, других тоже...» Совет, честно говоря, чересчур смелый, не каждый решится на такое.

В прошлом году городская молодежная газета напечатала подборку стихов рабочего поэта Петра Портян-кина. В напутственном слове говорилось о свежем, взволнованном голосе. С тех пор Пепор грозился выдать такое, что все мы ахнем. И вот «ахнул» сам. Крушение иллюзий.

Незнакомым, больным голосом мой друг сказал:

Не расцвел — и отцвел В утре пасмурных дней...

Никогда я не чувствовал себя с ним так неловко, как сейчас. Разговор не клеился.

Он понял, что я растерял нужные случаю слова, сказал:

— Вот ты теперь у нас человек известный, рационализатор. Как это тебе в голову пришло с колодцами?

— Тебе ж в голову приходят стихи! А я хоть год тужился бы, а ни одной строчки не придумал бы.

— Да разве у меня стихи? Все равно первым мне не быть.

— Быть первым — это еще не самое главное,— вспом-ййл я чьи-то понравившиеся мне слова. — Гораздо важнее быть лучшим.

— Гляди ты, как он заговорил! Тебе хорошо по всем статьям, а мне... Отец неустойчивым субъектом оказался, я взял на себя заботу о семье. Мне бы с девушкой хорошей познакомиться, а я не могу... Нельзя мне сейчас жениться. А так, чтоб потрепаться, не хочу... Живу как монах...

— Ну вот, опять разверзлись хляби небесные! Не надо так духом паДать. Ты же сильный, я не раз тебе завидовал, самообладание у тебл дай бог каждому. И мужество. Ты для матери и сестер как солнце...

— Спасибо на добром слове: ты будешь одним из первых, кого я приглашу на свои похороны.

— Венок за мной, железный, чтоб ржавел и скрипел, на нервы тебе действовал... Но до этого я еще погуляю у тебя на свадьбе.

— Да кто за меня пойдет? К тому ж еще и голова у меня пустая.

— Абсолютной пустоты нигде нет, даже в космосе.

— Так что мне все-таки делать? Не могу не писать, понимаешь?

— А кто тебе запрещает. Пиши! А внуки опубликуют.

— Все шутишь.

— Отнюдь. Часто так бывает. При жизни не замечал никто, а потом вдруг гордость нации.

— Мне это не угрожает. Но все равно спасибо, Вик, что ты здесь. Кажется, мои мозги на место возвращаются. Без тебя я совсем было сник, усох... Ничего, я этот упадок переживу и такое выдам, что все вы ахнете, увидишь. Я о славе мечтал, честно. Дурак, да? Сам Александр Сергеевич Пушкин о славе что говорил:

Что слава? — яркая заплата На ветхом рубище певца.

Пепор привстал, закурил, подержал у лица зажженную спичку. В его глазах мелькали огненные черточки.

— Все великие люди страдали,— сказал он, колечками выпустив дым. — Через страдания — к радости. Кого ни возьми: Пушкин, Лермонтов, Бетховен. А Муль-татули? Это псевдоним голландского писателя Деккера— «Тот, кто много страдал». Не раскис человек. И мы будем жить. Можно я тебе новые стихи почитаю?

— Пожалуйста!

Он посидел с минуту, закрыв глаза, и начал:

Надо мною шутите вы мило:

«Скучновато, Пепор, ты живешь!

Тратишься на шило да на мыло,

Трояка с получки не пропьешь.

Сам себе придумал долю злую.

Непонятно, как тебе дано

Без улыбки жить, без поцелуя,—

Ты ж не водишь девушку в кино!»

Я засмеялся.

— Ты что? — обиделся мой друг. — Высмеиваешь? Не нравится?

— Не каждый талант награждается аплодисментами,— увильнул я,— а ты их постоянно требуешь. Скромности тебе не хватает.

— Извини, Вик... Я тебя не потому звал... Другое у меня. Батя заявился...

— Тогда почему ж твой голос не дрожит от радости?

— Он из больницы только что выписался: кусок желудка отхватили. Язва... Жена прогнала его, молодая. Мать на порог не пустила, и дочки отказались. Он ко мне,

— Ты, разумеется, выдал ему что положено?

— Выдал,— Пепор устало вздохнул. — В гостиницу пока устроил. Дальше что делать, не знаю.

— Ну и дурак! Он знал, что делал, когда бросил вас.

— Он знал, а я вот не знаю... Где бы деньжат перехватить. Он на мели.

— Посоветуй ему банк ограбить. Или пускай третий раз женится. На богатой старухе.

— Заткнись! В дом отдыха бы его на пару недель, потом видно будет.

— Ты блаженный,— сказал я.

— Веришь, Вик, смотрю на него, отец мой родной, так? А у меня ничего к нему. Пусто... Чужой. Посторонний!

— Это нормально. Что поссешь, то и пожнешь.

— Что ж, по-твоему, и я должен его прогнать?

— Другого решения быть не может. Он подлец, что ж тут раздумывать? Пускай возвращается к своей «путеводной звезде», так, кажется, он называл ту, молодую.

— Называл... Лежачего не бьют...

— Слушай, а ты сегодня ел что-нибудь?

— Не хочу. Я нуждаюсь в духовной пище.

Я знал, что в пятницу он отправил матери восемьдесят пять рублей; чтоб прожить до аванса, ему надо тратить в день по пятьдесят копеек.

— Пусть твоя душа духом питается, а вот тело... Вставай, кормиться пойдем, все равно не отстану, так что лучше поднимайся добровольно. Деньги у меня есть.

Если бы у меня была нормальная семья, я увел бы его к себе домой, накормил бы, оставил ночевать, а утром вместе поехали бы на работу. Но я не уверен, что мой друг будет чувствовать себя в моем доме как дома. Поэтому я пригласил его в пельменную.

Потом мы сходили в кино, посмотрели «Зов предко&> по рассказу Джека Лондона. Сильнейший фильм, за сердце берет. У Пепора на глазах появились слезы. Да и я... Вспомнился мне бабушкин Рыжик. Люблю животных... Нам бы лучше сегодня веселую комедию посмотреть. Пепор снова приуныл. Домой я уйти не мог. Предложил пообедать вместе, а потом мы отправились в загородный парк и, как мальчишки, покатались там на качелях, «опробовали» «чертово колесо».

Пепор развеселился, по обыкновению острил.

— Как ты считаешь, Вик, кем лучше быть: дураком или лысым? — И сам отвечал: — Дураком лучше, не так заметно.

Я позвал его в кафе-мороженое: гулять так гулять, все равно мы «прокутили» почти все мои обеденные деньги.

— Мы с тобой сегодня в детство вернулись...

— Впали,— поправил Пепор.

— Вернулись,— повторил я. — Тут без мороженого не обойтись. Праздник так праздник! Для полного счастья нам с тобой только мороженого и не хватает.

— Ты сегодня как Ротшильд.

— Форд.

— Рокфеллер.

— Давай еще раз прокрутимся на качелях.

— Давай!..

Съели мороженое, по три шарика с вареньем, потом по четыре шарика ассорти.

Когда я довел Пепора до общежития, уже совсем стемнело.

— Пошли бы ко мне, так нельзя, тебя ждут дома.

— Ждут,— уныло согласился я.

— Вик,— позвал Пепор, когда мы уже попрощались и я повернулся, чтобы уходить. — Постой!

Я подумал, что он начнет сейчас благодарить меня, а то и слезу пустит.

Но он спросил:

— Как думаешь, из дворняги можно сделать бульдога? — И захохотал. — Можно! Надо только набить дворняге морду и отрубить хвост.

— Хохмач,— сказал я.

— Согласен. А главного-то я так тебе и не сказал.

— Пошел ты!

— Погоди. Родионыч-то наш женится!

— ?!

— У меня тоже глаза чуть ли не на лоб вылезли, когда я узнал. От него самого. Представь, что они уже заявление во Дворец бракосочетания подали.

— Подпольщик несчастный! — сказал я.

— Хитрющая бестия,— поддержал Пепор. — Все шито-крыто.

— Когда же он успел влюбиться?

— Спроси его. Но кто бы мог подумать, кого он берет в жены?!

— Ты ее знаешь?

— Гошкина сестра! Приходила к нам, оказывается, благодарить за брата. В общежитии им неудобно было разговаривать, они пошли бродить по городу, забрели в какое-то местечко, посидели там, а когда пришло время расставаться, поняли, что разговор не кончился и его надо перенести. До сих пор все переносят, не наговорятся.

Мне вспомнилась девушка в белом, со светлыми волосами. И музыка в том доме...

— А чем девчонка занимается? — спросил я.

— Учится на детского врача.

— Что ж, пожелаем им счастья, на свадьбе погуляем.

— Еще как!

— Ну бывай!

— Буду! — весело пообещал мой друг.

Теперь я за него спокоен.

Я решил пойти пешком. Домой не хотелось. А ведь было время, когда я мчался к своей Клавочке со скоростью звука.

Было...

Что-то мне тревожно за Родионыча, хорошо ли он обдумал этот свой шаг, хорошо ли узнал свою невесту? Не случилось бы так, как у нас с Клавочкой,— знакомство по облегченной системе: увидел, понравилась: «Пошли в загс!»

Хочу, чтобы ему хорошо было в Гошкиной семье. Должно быть хорошо там.

Из каждого дома глядят на меня освещенные окна. Теперь они не вызывают во мне того трепетного чувства, как раньше. Сколько огоньков, столько судеб, и все они стенами защищены от посторонних глаз. А мой дом, наш с Клавочкой дом — это крепость, окруженная рвом с водой до края — никому туда входа нет. Выхода тоже... А ведь я когда-то мечтал именно о такой крепости: закрыться, зашториться, спрятаться.

Почему же мне сейчас прятаться не хочется, потянуло к людям?

Вернулся я домой где-то около десяти часов вечера. Ожидал упреков, жалоб, выговора. Но ничего этого не было.

Было другое.

Наверное, запомнится мне эта картина на всю жизнь, останется в памяти как шрам от глубокой раны.

Клавочка и теща сидели у телевизора, смотрели веселую программу «Кабачок „Тринадцать стульев“».

Тесть читал газету, развалившись по обыкновению в своем кресле-качалке.

А бабушка в это время ползала по полу — подбирала пуговицы. Раскрытая пластмассовая шкатулка валялась у Клавочкиного стула.

Страшный суд...

Я прошел в свою комнату и оттуда позвал Клавочку.

Мы стояли друг против друга в нашей отдельной комнате, о которой столько мечтали. Мы могли закрыться, остаться вдвоем сколько угодно. Но ничего этого мне теперь не хотелось.

— Как ты можешь?! — сказал я, сдерживая голос.— Как можешь спокойно сидеть у телевизора, развлекаться, когда старый человек, не говоря уже о том, что это твоя родная бабушка, ползает на коленях, подбирает то, что нечаянно рассыпала! Откуда в тебе столько жестокости?

— А что я особенного сделала? Ты чего напал?

— Жестокость — даже у крыс патология, а ты-то!..

— Ну спасибо, муж дорогой,— голос у Клавочки дрогнул. — Дождалась, с крысой меня сравниваешь. А дальше что будет?

— Дальше ничего не будет.

— Как это не будет? — заморгала моя жена.

— Хватит с меня! — сказал я резко.—Живу как в мышеловке... Довольно!

Сказал и облегченно вздохнул, свалил наконец непосильный груз со своей преждевременно ссутулившейся спины.

— Меня на испуг не возьмешь! — взвизгнула Клавочка. — Мы не из трусливого десятка.

Явно произошел разрыв. Теперь нужны решительные действия. И немедленные, иначе...

На стене колыхнулась тень — вошла теща. Свет из гостиной сделал эту тень огромной, она закрыла почти всю комнату.

— Дети, пойдемте ужинать! — миролюбиво сказала теща. — Опять все подогрела, пойдемте, остынет.

— Сейчас придем,— пообещала Клавочка и глазами показала матери на дверь.

— Так я пока на стол накрою. — Теща вышла от нас почти на цыпочках.

Клавочка как ни в чем не бывало сказала мне:

— Витя, а мама нам утку с яблоками приготовила! Думали, в обед съедим, а ты задержался... Пошли, Витя!

— Съедите утку без меня,— грубо сказал я и снял со шкафа свой чемодан, вытряхнул из него прямо на постель какие-то тряпки, обсыпанные нафталином, и побросал туда свои вещи. Что не вместилось, рассовал по карманам.

В комнате снова появилась теща, она с ужасом смотрела на меня.

— Что вы тут надумали, Витя? Чем мы тебе не угодили, скажи? Господи, жизнь только налаживаться стала, квартира у нас такая, обставили по-людски, не хуже, чем у других, соседи завидуют, что вам еще надо? И телевизор, и радиола, пластинок вон сколько, танцуйте, пляшите, все в доме есть. Одеты... Обуты. Питаемся хорошо. Кажется, не дом, а полная чаша. Что ты сделала, доця, такое? Скажи, Витя, мы на нее управу найдем! Нельзя так... решать под горячую руку. Утром совсем другое будет... Нельзя в таком деле торопиться...

Я молчал, из меня мог вылететь сейчас только крик. Я не мог отвязаться от мысли, что все это время передо мной мелькал какой-то яркий, пестрый, ослепляющий красками фильм, и вот он закончился и я увидел перед собой белую тряпку.

Я взял свой чемодан и вышел в коридор. Тесть даже головы не поднял, не проводил меня хотя бы взглядом, а ведь наш разговор был слышен во всей квартире: мирно покачивалась его нога в полосатой штанине, в тагхе без задника.

Бабушка стояла в прихожей с поднесенными ко рту сцепленными пальцами, худенькая, маленькая. Я боялся встретиться с ней взглядом: вот кого я предавал. Она была единственным здесь человеком, с которым мне трудно было расставаться.

— Ты это серьезно, Витя? — Клавочка думала, что я разыгрываю какую-то комедию и стоит ей лишь кинуться мне на шею...

— Серьезней быть не может.

— Тогда оставь наши ключи!

— Оставь ключи ему! — раздался голос тестя. — Оставь. Пусть покуражится, завтра вечером с повинной явится. А решать нам: казнить или миловать.

Я вывернул карманы брюк, ключи выпали на пол, мы с Клавочкой разом присели, коснулись руками друг друга. Клавочка чуть изогнулась, пытаясь перехватить мой взгляд.

— Витя,— сказала она жалобно. — А как же я? Без тебя, Витя...

Я не мог вынести ее взгляда и выпалил:

— Собирайся!

Моя ненаглядная взлетела как мячик, с силой ударенный об пол.

— Сейчас, Витя, сейчас. Я скоро... Минуточку.

— Один чемодан, не больше! — скомандовал я, чувствуя в себе необыкновенную силу, способную все изменить, все повернуть по другому руслу.

— Счастья вам желаю. — Бабушка поклонилась, в глазах ее одобрение. — Мира в доме, детки...

— Спасибо. — Я обнял ее. — Мы вас не оставим: устроимся и к себе заберем. Детей наших будете нянчить?

— С радостью! — Бабушка вся светилась.

Теща заплакала, не отрывая от лица платочка, сказала:

— Витя, как же так? Утка с яблоками остывает. Пятый раз подогреваю... Ужинать будем... Как же так?

У выхода, пропустив вперед Клавочку, я обернулся: теща и тесть стояли рядом и растерянно смотрели нам вслед.

— Так будет лучше,— сказал я.