Охота на волков

Глава вторая

Семен Лапик сидел на высокой, застеленной пледом панцирной кровати, свесив босые ноги, и держал в руке книгу в черной дерматиновой обложке.

– Слышь, Юр, какие прекрасные слова встречаются, ни в одном языке их нет… Ой, какие прекрасные слова! – Лапик пошевелил пальцами ног и подмигнул своему гостю – давнему, еще со школьной поры знакомому Юрию Бобылеву. – «Визгун» – машина с сиреной, «виталик» – туалет, «влажный» – пьяный, «внутряк» – психика, «прикинуться ветошью» – разыгрывать из себя простачка… А! Красота какая! – Он звонко и дробно, по-девчоночьи как-то рассмеялся. – Люблю родимый русский язык! Хорош он – сочный, образный…

– Я к тебе не за этим пришел, – мрачно, скашливая что-то изо рта в кулак, будто простуду какую, проговорил Бобылев.

– А кашляешь чего? – встревожился Лапик, смешно пошевелил пальцами босых ног. – Не заболел ли?

– Нет.

– А вот какая прелесть, послушай… Как в восемьдесят четвертом году, при Андропове, расшифровывалось слово «водка»? «Всесоюзное одобрение деятельности коммуниста Андропова». Каково? – Лапик вновь коротко и звонко хохотнул. – Прелесть! Есть еще и вторая расшифровка. «Вот он добрый какой, Андропов».

– Не согласен. Лучше и выразительнее матерного языка нет, знаю по себе.

– Матерный язык – на любителя, а этот – на всех. Что такое «внепапочный», а? Ребенок от неизвестного папы.

– Ну ты и… Закинь свой полуматершинник куда-нибудь подальше, иначе я из тебя самого… внепапочного за три минуты сделаю, понял?

– Это, Юра, не полуматершинник, это вообще не матершинник. – Лапик сожалеющее вздохнул, поскреб одной ногой другую и отложил словарь в сторону. – Ладно, давай хряпнем медицинского спирта, настоенного на грецких орехах. Очень полезная для здоровья штука.

– Ну, это все же лучше, чем пустые словеса из рукописного блокнота.

– Зато удовольствия – море. – Лапик спрыгнул с заскрипевшей всеми пружинами панциря койки, поймал ногами домашние тапки.

– Ты чего ложе свое древнее никак не поменяешь?

– А зачем?

– Скрипит уж больно противно.

– Скрип – это голос прошедших лет, звук старины. – Влажные карие глазки Лапика, маленькие, как у китайца, залучились непонятным восторгом, губы растянулись в размягченной улыбке. – Ничего ты в этом, Юра, не понимаешь.

– Угу, не понимаю, – пробурчал Бобылев в ответ. – Мне, кстати, и не надо ничего понимать, это вредно для здоровья.

Лапик потянулся, зевнул – нечесаный, заспанный, он походил на старый пыльный кактус с отвалившимися иголками, в котором ничего, кроме волосьев да слоистой пыли, не осталось, – подскребся на сгибающихся ногах к холодильнику.

– Та-ак, что тут у нас есть к любимому напитку всех времен и народов? Колбаса под названием «чайная» пойдет?

– Глина, перемешанная с картоном, – бросил Бобылев брезгливо. – Ненатуральный продукт.

– Понял. Ты, как всякое хищное животное, любишь натуральные продукты. Ножки Буша, копченые на местном мясокомбинате, годятся?

– Это годится. Ставь на стол!

– Огурчики соленые, хрустящие, с перцем и хреном?

– Тоже годится.

– Колбасу я все-таки тоже прихвачу. То, что ты ее не хочешь, вовсе не означает, что не хочу я. – Лапик выложил все на стол, проворно распределил по тарелкам, в центр водрузил бутылку с чистой коричнево-золотистой жидкостью, стукнул по ней ногтем: – Если пить только это дело и ничего другого, то никакие болезни никогда не пристанут.

Спирт Лапик настаивал не на самих грецких орехах – ни ядра, ни скорлупа в дело не годились, настаивал на перепонках, отшибающих, к слову, сивушный дух у любой, даже самой низкопробной водки, у табуретовки и горлодера, который невозможно и напитком-то назвать, в результате получалась качественная настойка, по вкусу мало чем уступающая хваленому грузинскому коньяку.

– Ты чего сегодня не на работе? – спросил Бобылев.

– Свободный день. Я ведь, как ты знаешь, медик, а все медики после дня дежурств имеют два дня отдыха. Тем и ценю свою работу.

– Зарплаты хватает?

– Да ты чего-о? – Маленькие влажные глазки Лапика округлились, он недоуменно похлопал ресницами. – Хотел бы я видеть человека, который сегодня умудряется жить на одну зарплату.

– Подработать хочешь?

– Странный вопрос. Покажи мне на дурака, который не желает иметь приварок к зарплате.

– Что-то ты, Семен, болтлив стал… как старая баба на сковородке. – Бобылев засопел недовольно, поиграл желваками. – Возрастное, что ли?

– Ну, насчет возраста еще рано выводы делать. А насчет болтливости, то я этим отличался еще с детства. С памятью у тебя чего-то не того… Помнить должен.

– Всего не упомнишь. – Бобылев достал из кармана небольшой аккуратный пистолет, положил на стол и пальцами придвинул к Лапику. – Взгляни-ка!

У того в глазах зажглись бронзовые огоньки, будто внутри щелкнул невидимый выключатель, Лапик ловко подхватил пистолет, подкинул в руке.

– Австрийский. Газовый. Сделан надежно. Осечек обычно не дает.

– Переделать под боевой можно?

– Как два пальца об асфальт. Под малокалиберные патроны?

– Лучше под малокалиберные. – Бобылев, вскинувшись внезапно, словно бы услышал что-то тревожное, опасное для себя, выждал немного, ничего опасного не обнаружил и, постучав ногтями по столу, добавил: – Да, это лучше…

– Через два дня будет стрелять не хуже «макарова». А машинка хорошая. – Лапик, держа пистолет в одной руке, восхищенно огладил его пальцами другой. От удовольствия даже почмокал. – Умеют буржуины работать. Хорошие вещи делают.

– Практика, в отличие от нас, есть. А ракетницу под охотничьи патроны переделать сможешь?

– Это еще проще.

– И пару глушителей на стволы.

– Сделаем.

– Вот и все. Считай, что работой я тебя загрузил. Гонорар получишь чуть позже. С процентами.

– Даже так?

– Даже так. Считай, что ты положил тугрики в банк и с нынешнего дня на них побежали проценты.

– Хорошее дело, – Лапик разлил настойку по стопкам, – я «одобрям-с»! – Поднял свою посудину, сощурился хитро: – Ничего, что с утра?

– Мы же не пьем, мы лечимся.

– Тоже верно. – Лапик смешно подвигал носом из стороны в сторону, понюхал настойку. – Совершенно ничего грубого, сивушного…Пахнет бальзамом.

Бобылев не задумывась опрокинул в рот свою стопку, его такие мелочи, как «пахнет» или «не пахнет», не интересовали совершенно, потянулся к толстой куриной ноге.

– Такое впечатление, что в Америке не куры растут, а индюки, – сказал он и отхватил зубами от ноги приличный кусок, – жирные, как слоны.

– Похоже. – Лапик вздохнул и аккуратно, не пролив ни одной капли, высосал настойку, замер, словно бы слушая, что происходит у него внутри, задумчиво почмокал губами.

– Что-то не так? – спросил Бобылев.

– Соображаю, не надо ли чего добавить в напиток под названием «лапиковка».

– Поздно соображать. Через пятнадцать минут твоей «лапиковки» уже не будет.

– Это я на будущее.

– И в будущем ничего не изменится, – скупо ухмыльнулся Бобылев, – наливай по второй. Между первой и второй не должно быть перерыва, иначе начнут синеть кончики пальцев. Знаешь это?

– Синеющие пальцы – это плохой признак. – Лапик не выдержал, засмеялся, поспешно наполнил стопку гостя, засмеялся еще раз. – Я могу наливать на слух, по количеству булек: семь булек – стопка, двадцать одна булька – граненый стакан, двадцать восемь – стакан тонкого стекла.

– Артиллерист!

– Скорее подводник. Это на подводной лодке надо иметь хорошие локаторы. – Лапик съел кусок колбасы, замер, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, проговорил огорченно: – А ведь ты прав. Мыло пополам с пропущенной через мясорубку туалетной бумагой.

– Хорошо, если эту бумагу еще не использовали по назначению…Гайдаровская колбаса.

– Ныне все – гайдаровское. И мы, Юра, с тобой – тоже гайдаровский продукт. Тимуровцы. – Лапик потянулся своей стопкой к стопке Бобылева. – Будь здоров и не кашляй!

– И ты не кашляй. – Бобылев выпил настойку залпом, ему не был важен вкус, важно действие, которое производят крепкие напитки, то приятное теплое оглушение, в котором притупляется реальность, жизненные углы становятся менее острыми, даже дышать делается вроде бы легче; Лапику же, наоборот, важен был вкус, а точнее, послевкусие, та горчина, что остается на языке, словно бы прилипнув, держится на нёбе, обжигает глотку и пищевод. – А хочешь, я вообще возьму тебя в свою компанию? – резко, в упор, спросил Бобылев.

Лапик даже спрашивать не стал, что это за компания, главное не это, главное, чтобы к скудному фельдшерскому заработку его замаячил постоянный приварок, а там… Там видно будет.

– Бери, от хорошей компании я не откажусь, – прикрыв глаза, Лапик кивнул: он изучал послевкусие напитка, хотел понять, чего надо в настойку добавить, а чего, наоборот, убавить.

– Через два дня я зайду за пистолетиком, – сказал Бобылев. – Добро?

– Заходи, буду рад тебя видеть.

– Успеешь сделать?

– Я же сказал… Дуреха будет не хуже немецкого «вальтера».

– Не надо, чтобы плевался по кривой за угол шкафа, надо, чтобы по прямой бил точно в десятку.

– Насчет десятки не ручаюсь, но в девятку будет бить обязательно.

Через пятнадцать минут Бобылев покинул жилье Лапика, выглянув из подъезда, посмотрел влево, посмотрел вправо, ощупал глазами людей, пространство, остановившийся неподалеку от дома трамвай, припаркованную к тротуару легковушку, проверил, нет ли среди прохожих и пассажиров трамвая горбоносых чеченцев, поднял воротник куртки, на глаза натянул американскую синтетическую кепку с надписью «Минессота» и зашагал по тротуару к широкой, на которой делали конечный круг троллейбусы, площади.

Работа по сколачиванию «товарищества с ограниченной ответственностью» началась.

Через двадцать минут он уже находился на квартире у Пыхтина – тот, огромный, гибкий, с могучими плечами, ходил по полу босиком, вскидывал ноги и бил ступнями по точкам, намеченным карандашом для удара – на стене, на полированном боку шкафа, на серединной перекладине оконной рамы, – входная дверь в квартиру была открыта – Леша Пыхтин не боялся никого, никаких разбойников и дверь квартирную почти никогда не запирал на замок.

Бобылев невольно поморщился: «Однако…»

– А вот и ты, Юр, – не оборачиваясь проговорил Пыхтин, словно бы давно ждал Бобылева, сделал огромный кенгуриный скачок и резко, изо всей силы ударил своей железной ступней в высокий оконный карниз, на котором висела штора – чуть-чуть не достал.

– Однако, – на этот раз вслух произнес Бобылев, – не сдержался.

– Очень не хочется жиреть, закисать, – сказал ему Пыхтин, – вот и стараюсь держать себя в форме.

Он сделал два длинных резких удара ногой, Бобылев невольно поежился – таким копытом можно проломить грудь кому угодно, даже ломовой лошади. Не выдержал, отвел взгляд в сторону, увидел в хорошей буковой рамочке, под стеклом, фотографию бравого Алексея Пыхтина: тот был снят в полевой форме, с автоматом через плечо, с сержантскими погонами, при ордене и двух медалях, одной нашей и одной афганской, на лице – веселая людоедская улыбка, зубы что клавиши у фортепьяно, колючую проволоку вместо саперного резака перекусывать можно, глаза сощуренные, пьяноватые – немало, видать, кровушки пролил Леха Пыхтин в далекой пыльной стране.

Минуты через три Пыхтин закончил разминку.

– Садись, чего стоишь, как столб в африканской тундре? – сказал он гостю.

– А что, в Африке есть тундра?

– В Африке есть все. Не стой, возьми себе стул, сядь.

– Твоим изображением лучше стоя любоваться, – Бобылев как-то кособоко, по-инвалидному приподнял одно плечо, – вот и стою.

– Изображение как изображение, – проворчал Пыхтин довольным тоном, – ничего в нем нового.

– Оно, знаешь, неординарное. – Бобылев медленно, по слогам выговорил неудобное, какое-то деревянное по своему строению слово.

– Ну ты и даешь! – Пыхтин не нашелся, что и сказать.

– Выпить хочешь? – неожиданно спросил Бобылев.

– Не пью, – жестким тоном отозвался Пыхтин, – совсем не пью. Ни грамма, ни полграмма, ни вот столько. – Он свел вместе два пальца, стиснул их. – В рот не беру.

– А тут, – Бобылев покосился на снимок в буковой рамочке, – тут ты вроде бы под газом.

– Так это Афган. В Афгане мы пили все. В основном «ватановку». «Ватани» по-местному родина, а «ватановка» – родимая. Пили мы родимую по-черному. Без спиртного там запросто можно было заработать дырку в брюхе либо вообще загнуться. От разных микробов, лямбий-блямбий, гепатита, пыли, грязи, холеры – от всего, что там было. А было в Афгане все. Лекарство же существовало одно – водка.

– Тут ты хорош, – Бобылев ткнул пальцем в снимок, – как минимум, бутылку оприходовал.

– Медаль только что получил. «За отвагу». Из Баграма в Кабул нас специально привезли на вертолете. Пятеро нас было. Каждому сделали такой снимочек и налили по стопке спирта-ректификата. В Кабуле мы купили пять бутылок водки и наелись так, что стоять на ногах не могли.

– Пятеро таких здоровяков да по бутылке на нос не осилили? – Бобылев с сомневающимся выражением в глазах покачал головой.

– Дело в том, что это была не просто водка, а водка, в которую было напихано множество всяких пилюль – анальгина, стрептоцида, пургена, тетрациклина, еще какого-то хренина, смесь получается просто оглушающая – намостырились дуканщики по этой части. А некоторые вообще «коньяк» делали – добавляли в водку отвар табака. Устоять против такого зелья никто не мог, даже боевая машина пехоты. На что уж крепкая штука – железная, бронированная, а и то гусеницы теряла… В общем, в Афганистане я всякой гадости попробовал, пил все, что было способно пролезть в стакан, а потом переместиться в горло, и норму свою выпил, – он попилил себя по шее ладонью, – даже более – переполнился… Но когда выводили войска, пересекли, значит, границу, в Ташкенте выпили в последний раз. После этого я завязал узелок и затянул его покрепче. Вот и все.

– Ты, Леха, как относишься к нынешней власти? – Умеет же Бобылев задавать неожиданные вопросы.

– К демократам?

– Ну!

– А кто к этим педикам относится хорошо? Нахапали миллионы, деньгами уже объелись – понос от обжорства не прекращается, – а о людях забыли. Люди с голоду мрут как мухи. Дали бы мне автомат – вспомнил бы Афганистан, пошел бы против них, всех бы полил свинцом… От краснодарского мэра до небожителей, окопавшихся в Кремле.

– А к коммерсантам разным, палаточникам, бизнесменам как относишься?

– Точно так же.

– Значит, мы с тобою одинаково мыслим. Два сапога – пара.

– Интересная хренотень, – Пыхтин засмеялся, – и чего ты предлагаешь?

Он словно бы что-то почувствовал, двухметровый афганец Пыхтин, нюх у него был хороший, знал он, что чем пахнет и откуда доносится запах – Афганистан действительно научил его многому.

– Что делают с ворьем, если его развелось слишком много?

– Трясут.

– Правильно. Пыль столбом должна стоять до небес. Так, чтобы облаков не было видно. Вот это я и предлагаю сделать.

– Дельная мысль, но ее трэба разжуваты.

– Могу разжевать.

– Я не про то. Разжевывать ничего не надо, и без того все понятно, а вот время, чтобы идея в брюхе, в желудке, улеглась, необходимо.

– Ладно. Ну а в целом, в главном ты это дело как, поддерживаешь?

– В целом – одобрям-с! Тряхнуть современных ворюг – что может быть лучше для бывшего душмана!

– Жди меня через пару дней, – Бобылев сдвинул рукав куртки вверх, обнажая циферблат часов, – в это же время.

Машина закрутилась, колеса ее сделали первые обороты, механизм залязгал, загрохотал, задымил… Бобылев напористо взялся за дело – он сколачивал боевую группу, добывал оружие, искал подходы к местной воинской части, к прапорщикам здешним, чтобы обзавестись стволами помощнее; Шотоев не отставал от него – занимался юридическим оформлением нового «товарищества», – и тоже, как и Бобылев, преуспел в этом.

От Бобылева Шотоев, как и обещал, отвел кинжалы горцев – два мрачных молодых человека на следующий день после его встречи с аксакалами рассчитались за комнату, которую снимали в частном доме на улице Красных Партизан, – сохранилась в кубанской столице и такая улица, несмотря на суматошные веяния времени и страсть новых хозяев жизни к переименованиям, сели в старый, чадящий сизым дымом жигуленок и отбыли домой.

Как это удалось сделать Шотоеву, неведомо никому – то ли он знал неведомое волшебное слово, то ли откупил Бобылева деньгами, хотя горцы – не те люди, которых можно взять деньгами (значит, к деньгам было добавлено еще что-то, очень весомое), то ли надавил на родственников убитого через своих родственников – никому это, кроме Шотоева, не было ведомо. Может быть, только Аллаху – богу Шотоева.

– Спасибо тебе, брат, – узнав об этом, благодарно и растроганно пробормотал Бобылев, сжал обеими руками руку Шотоева, – спасибо! Век не забуду. Умирать стану – обязательно вспомню об этом с благодарностью. Я – твой должник.

Шотоев внимательно и спокойно поглядывал на него, пошевеливал густыми бровями, похожими на маленькие шкурки свирепого дикого зверька – содрали их с неказистых хищников, хорошенько высушили и прилепили на лоб Шотоеву, – и ничего не говорил. Так он ничего и не сказал Бобылеву, хотя тому очень хотелось узнать, сколько он стоит и вообще почем ныне свобода на Руси для таких бедолаг, как он?

Кроме фельдшера городской больницы Семена Лапика и красавца Лехи Пыхтина, Бобылев нашел еще хорошего водителя – бывшего автогонщика, взявшего однажды призовое место на всесоюзных соревнованиях в Риге, но потом поломавшегося на тренировке Диму Федорчука, а Шотоев привел в создаваемое товарищество своего двоюродного брата Казбека Сараева – Кешу, как он называл его.

Посидев над списком, повидавшись с людьми – для этого собрали специально вечеринку в ресторане, расположенном в живописном месте, у воды, с белоснежными мазанками, крытыми соломой, обнесенными плетнем, на колах которого красовались глиняные горшки, крепко выпили – кроме, естественно, афганца, насмешливо поглядывавшего вокруг, – ему нравилось быть в пьяной компании трезвым, – и Шотоев, удовлетворенно кивнув, сказал Бобылеву:

– Ну что… С таким народом дело можно уже начинать.

– Не мало ли нас? Может, еще пару человек подыщем?

– Конечно, подыщем, но для начала хватит и столько. Дальше видно будет. По ходу дела будем, в общем, расширяться.

– Ладно, начинать, так начинать. – Бобылев вытянул жесткими, азартно подрагивающими пальцами сигарету из пачки, небрежно брошенной на стол Шотоевым, взял два фужера, один налил до краев, другой наполовину, тот, который был налит до середины, придвинул к Шотоеву, полный взял сам. – Ладно…

Шотоев сощурился насмешливо, в синих глазах его замерцал холод.

– А мне чего налил только половину?

– На полном не имею права настаивать. Наливать полный стакан – это сугубо русская традиция.

– Ну, горские традиции – тоже не такие усеченные. – Шотоев взял бутылку, наполнил фужер водкой, край в край, ровно.

– Прошу прощения, – виновато проговорил Бобылев.

– Это я на будущее, – сказал Шотоев, – чтоб знал.

– Водка всклень – на штаны пролить можно.

– Не путай меня с гимназистами подготовительного класса. – Шотоев пожевал твердыми губами, аккуратно подхватил фужер за пятак ножки, потянулся за четвертушкой лаваша – мягкой, очень свежей лепешки, обернул ею болезненно-хрупкий хрустальный стоячок ножки, пробормотал: – Водку на штаны? Никогда. Теперь… теперь можем выпить.

Пить он умел действительно мастерски, по-гусарски лихо, ни одна капля не пролилась у него из фужера на скатерть, потом смачно поцеловал донышко и поставил посудину на стол.

– Так, например, пил русский человек, гусар Денис Давыдов.