Операция на два сердца

Глава вторая

Неделя пролетела, как одно дыхание. Среднемагистральный лайнер ТУ-154 взмыл со взлетной полосы аэропорта Шереметьево, взял курс на запад. Аэрофобией я не страдала, но в голове творилось бог знает что. Вернер был прав – сущий винегрет. Давило грудь, щемило сердце, даже наяву преследовали ужасы. С Вернером и Анненским я больше не встречалась, вокруг меня крутились другие люди. Суровые мужчины доставили нас с Юленькой в аэропорт. Надежда Георгиевна уже была там – растерянная, ничего не понимающая. Она привыкла все контролировать, но сегодня и слова не могла вымолвить.

«Не разговаривайте с нами, – процедил сквозь зубы сопровождающий в штатском. – Ведите себя естественно». Естественно – это как?! Я вела себя так, словно меня уже поднимали на эшафот! Плакала Юленька, которую отбирали суровые субъекты в таможенном облачении. Я тоже не могла молчать, кричала на все Шереметьево: «Это произвол, отдайте дочь!» Что-то разъясняли работники социальной службы: произошла бюрократическая ошибка, ребенка вам вышлют позднее, когда подготовят необходимые бумаги. Можно подумать, девочка – это чемодан! Кажется, перестаралась – появились люди в милицейской форме и популярно объяснили: женщина, проваливайте на свой гнилой Запад. Либо оставайтесь в стране с уголовным делом об учинении беспорядков в международном аэропорту.

«Сонечка, за Юлю не переживай, она будет со мной…» – бормотала заплаканная свекровь. Кто бы ей объяснил, что за дичь тут происходит?

В омуте, куда я нырнула, было душно, тоскливо. Утробно гудели турбины. Удалялась родная земля. Вещал на двух языках командир экипажа: «Рады приветствовать вас на борту нашего лайнера… Наш самолет выполняет рейс по маршруту… Во время полета вам будут предложены…» За ваши комфорт и безопасность командир корабля и поднимает свой первый тост… Последнее – из анекдота. Я не могла ни есть, ни пить, не вставала, не ходила в туалет. Душили черные мысли. Заплаканное личико Юленьки стояло перед глазами. Я засыпала, просыпалась, снова старалась уснуть. Рядом восседал толстяк неопознанной национальности, сопел, кряхтел, но, слава богу, не лез знакомиться. Огромное ему за это человеческое спасибо!

Где-то ночью начали снижаться. Вроде рано. Тревожные мысли забирались в голову: приступаем к падению? Самолет захватили террористы? Нет, всего лишь дозаправка. То ли Карибские острова, то ли Азорские. Заглохли двигатели, царила темень. Только за бортом проплывали огоньки. Заправка продолжалась около часа, вставать не разрешали. Все-таки Азорский архипелаг – кто-то пошутил по-русски: Азоры здесь тихие. Снова набор высоты, тошнота, боль в ушах, леденцы от улыбчивой стюардессы, от которых меня точно бы вырвало, если б съела хоть один…

Был рассвет, густые облака под крылом самолета, в которые мы проваливались, точно в вату. Очередное снижение: «Наш самолет прибывает в аэропорт имени Джона Кеннеди города Нью-Йорка… местное время… температура воздуха…» Я ничего не запомнила, и в куцем пальтишке с кожаными вставками было жарко. За спиной поучительно просвещали: мартовская температура в Нью-Йорке непредсказуема – от минус 11 до плюс 30. Так что нынешние «двадцать» вполне приемлемы.

Несло людское течение. Закрытый переход из самолета в здание аэровокзала, шум и толчея в гигантских залах. Но ошибиться трудно, таможенный контроль везде един. «Старший американский брат» незримо присутствовал, дышал в затылок.

На выходе с таможни над ухом прозвучало: «Миссис Уланофф? Следуйте за нами». Говорили на английском. Агенты американских спецслужб внешне не отличались от своих советских коллег. Те же каменные лица, пристальный взгляд. Преобладали европеоиды. «А как же багаж?» – робко пискнула я. «Следуйте за нами», – звучало рефреном.

Предстоял еще один полет – рейсом внутренних авиалиний. Мой чемодан принесли к стойке регистрации – и он опять уплыл. Я не вникала в ход событий, плыла по течению. Русская речь больше не звучала – только английская. Редко – испанская. Мелькали лица – белые, азиатские, выходцев с Африканского континента. Бегали какие-то дети. Моя личность никого не интересовала. Человек, доставивший чемодан, отошел в сторону и слился с толпой. Внутренние рейсы обслуживали авиакомпании American Eagle и American Airlines. Бог знает, на чем я летела. Да хоть на фаустпатроне!

Салон был такой же объемистый, я сидела в хвосте, чувствовала себя никому не нужной «второсортницей». Нервная система приходила в порядок. Странно, чем дальше я отдалялась от родины, тем спокойнее становилось на душе. Видимо, это называлось апатией. От нечего делать я перелистывала упитанное издание с информацией об авиакомпании. Откуда столько рекламы? Везде – на стенах, на щитах, на каждом свободном пятачке. Про радио с телевидением даже говорить не стоит. В Советском Союзе рекламы практически нет. Зачем она? Граждане купят ВСЕ – лишь бы появилось в продаже. Больше всего умиляла «Летайте самолетами Аэрофлота!». Можно подумать, полетишь на еще чем-то.

В Майами было жарко, 29 градусов. Я сложила пальто, несла его под мышкой. Пришлось ожидать багаж. В этом аэропорту нянек не было. У всех нормальных людей чемоданы оснащались колесиками, и только у меня – настоящий Советский Союз! Я тащила его двумя руками, отдувалась, ловила на себе удивленные взгляды. Помощь не спешила. Где этот чертов Уланов? Правило «не поминай черта» сегодня не сработало. И почему я так нагрузилась? Ведь предупреждали! Когда мы с чемоданом вывалились из Северного (Голубого) сектора, обслуживающего внутренние рейсы, под палящее солнце, я готова была убить своего бывшего! В Майами миновал полдень, жара стояла несусветная. Больше всего я хотела обратно. Ничуть не привлекала незнакомая обстановка, необычная растительность. Можно подумать, я манго не видела… Ну не видела, и что?..

– Миссис Уланофф? – вкрадчиво осведомился мужчина в солнцезащитных очках. Откуда он взялся? В стеклах его очков я могла наблюдать собственное взмыленное отражение.

– Уланофф, Уланофф… – проворчала я.

– Следуйте за мной, пожалуйста.

Да неужели! Я всплеснула руками и бросила чемодан на асфальт. Агент задумался, все же взял его и куда-то понес. Я пристроилась в кильватер и стала наконец осматриваться. Необычные авто, необычные автобусы. Люди катили чемоданы, сигналили желтые «Ситроены» с шашечками. За пределами транспортных терминалов – зеленые газоны, клумбы, переплетались дорожки. Произрастало много зелени – все какое-то ненормальное, удивительное для глаза. У серого минивэна на парковке ждал еще один персонаж – в таких же темных очках. Он сдержанно кивнул. Оба носили темные парусиновые костюмы, имели одинаковые стрижки. Да и лица их были примерно одинаковые.

– Добрый день, миссис Уланофф, – скрипнула дверца багажника, куда отправился мой чемодан. – Хорошо долетели? Моя фамилия Вильямс. Это мой коллега Роджерс. Федеральное бюро расследований. Мы отвезем вас в особняк на Холланд-роуд.

– Где мой муж? – спросила я. – Почему он не приехал встречать?

– Увы, мэм, это невозможно, – ответствовал то ли Вильямс, то ли Роджерс. – Это связано с соображениями безопасности. Вам не о чем волноваться, именно ваш муж отправил нас сюда. Прошу садиться.

И все же я с опаской забиралась в салон. Сначала сунула нос, осмотрелась. От моего возлюбленного можно ожидать любой пакости. Забралась целиком, выбрала удобное место по ходу движения. Салон был кожаный, минивэн со значком «Форд» на капоте сиял и переливался. В номерных знаках я не разбиралась, но, видимо, они что-то значили. Сопровождающие устроились в кабине, иногда поглядывали в зеркало.

– Ехать долго, мэм, располагайтесь с удобством. В Майами заезжать не будем, сразу отправляемся на юг.

В кофте из синтетики я быстро запарилась. Но под ней ничего не было. Или почти ничего. Но в салоне было прохладно, работал кондиционер – невиданная редкость для шестой части суши. Окна закрывали шторки. Отгибать их вроде не запрещалось. Микроавтобус покидал Международный аэропорт Майами. Округ Майами-Дейд, это я уже усвоила. Навстречу катил огромный пассажирский автобус. Я машинально задернула шторку. Автобус прогрохотал мимо – я снова высунулась. В глаза бросился гигантский плакат – улыбающийся Рональд Рейган, актер среднего пошиба, почему-то ставший президентом США. Реакционер, ярый империалист, злейший враг Советского Союза и всего прогрессивного человечества. Избрали на нашу голову. Предыдущий Джимми Картер был как-то мягче…

Обстановка начинала утомлять. Тоска по родине еще не била в набат, но уже как-то покусывала. Оборвалась территория аэропорта, пошла сельская местность. Когда я вновь решила взглянуть на окружающий мир, проезжали мимо огромной парковки, забитой машинами. Длинное двухэтажное здание, прочесть вывеску не успела – какой-то «молл». Я слышала про такие – магазины, кинотеатры, прочие развлечения – и все под одной крышей. Недели не хватит, чтобы все обойти. Я отстранилась от окна. Монотонная езда начинала убаюкивать. Попутчики попались молчаливые, я даже не пыталась их разговорить. Один вертел баранку, другой сидел неподвижно. Иногда затылок совершал плавное движение – мужчина наблюдал в зеркало заднего вида. Словно проверял, нет ли хвоста. Он что-то бросил напарнику, тот свернул на примыкающую дорогу. Зашуршал гравий под колесами. За окнами замелькали деревья, ограды из штакетника. Водитель сбавил скорость, теперь он еле плелся. Громоздкий внедорожник обогнал минивэн, ушел в отрыв. Такие штуки, снабженные кузовом, кажется, назывались пикапами. За бортом у последнего подпрыгивали баки и бидоны. Вираж – и снова под колесами образовался ровный асфальт. Сопровождающие обменялись репликами. В голосах звучало облегчение – почудилось что-то… Странно, – пришло на ум, – какие-то люди забрали меня из аэропорта, посадили в машину, можно сказать, похитили. Кто они такие? Документы не показывали. Еще страннее, что от этой мысли я не почувствовала никакого беспокойства…

Глаза слипались, я проваливалась в сон. Очнулась в страхе, завертела головой, попутно отметив, что спала без кошмаров. Прямо достижение. С каждой минутой я все ближе становилась к своему главному кошмару! Солнце как-то подсело. Под колесами мягко стелился асфальт, но это была не трасса. Отсутствовали другие участники движения, вдоль обочин тянулись пышные заросли. Цветы усыпали кустарники, тянулись невысокие ветвистые деревья с широкими листьями. С веток свешивались плоды – пока еще зеленые, вытянутые, размером с крупную картофелину. В небе ни облачка, и ветра, похоже, не было. Пристально смотрел на меня водитель – словно специально повернул в мою сторону зеркало. На дорогу бы лучше смотрел! Второй был неподвижен, как изваяние. Эти люди не знали, что такое усталость. Точно похитили! Поминай теперь как звали, дорогая Софья Андреевна! Я отогнула шторку и уставилась в окно. Сочная зелень рябила в глазах. И вдруг расступилась – мы съезжали с горки. Мелькнули крыши населенного пункта, и снова обзор закрыла стена растительности. Что-то заблестело за охапками флоры. Я насторожилась. В разрыве возникло море – огромное, пронзительно-синее, спокойное. Я и ахнуть не успела, как оно пропало, мы падали в гущу каких-то непроходимых джунглей. Местечко, где обосновался мой муж, не изобиловало антропогенными пейзажами. Но дорожка была заасфальтирована, причудливо петляла. С нее мы съехали на приличную двухполосную дорогу – она тянулась вдоль моря. Видимо, та самая Холланд-роуд. Я невольно дернулась – мы ехали в метре от обрыва! Круча отдалилась, стала сглаживаться. Море зелени – плотность растительности здесь была наивысшей, деревья и кусты опутывали ворохи вьюнов-паразитов.

Свернули влево на укатанную щебеночную дорожку. У поворота стояла машина с антенной. Нас зафиксировали, но не останавливали. Сжалось сердце, видать, приехали. Решетчатые ворота, опутанные проводами, открылись, как по щучьему велению. Подошел мускулистый субъект в костюме спортивного покроя, переговорил с водителем, сунул нос в салон. Я сидела прямая, как штанга, спокойно смотрела ему в глаза. Утолил любопытство, приятель? Именно так и выглядят жены предателей.

Удивительное спокойствие овладело мной. То ли Вильямс, то ли Роджерс вел машину по аллее между стрижеными кустами. На территории росли плодовые деревья. Яблони и груши здесь, увы, не расцветали. Зато теперь я догадывалась, как выглядят манго, авокадо и каким образом произрастают бананы (их не выкапывают из земли и не сбивают с высоких пальм). Клумбы, газоны, вазоны, беседки, проплыл бассейн, выложенный голубой плиткой. Огурцы с кабачками здесь, похоже, не выращивали. Обернулся очередной самец, лениво прогуливающийся вдоль аллеи. На груди у него висела рация, а из уха торчал наушник. Показался дом – какой-то раскидистый, двухэтажный, не сказать, что дворец, но вполне приемлемый для проживания. Дворцов здесь не строили – ни одного не видела. Темноволосый садовник в комбинезоне стриг ветки, обернулся, проводил глазами микроавтобус. У крыльца прохлаждался еще один субъект мужского пола с характерной для охранника внешностью. Он отступил с дорожки, что-то бросил в рацию. Фасад «дачки» оплетали вьющиеся растения с крупными цветами. Они цвели, похоже, круглый год. Высунулась девушка с острым носиком, скорчила гримасу и скрылась. Вышла еще одна особа – статная, видная, одетая не вызывающе, но с претензией. Вслед за ней – мужчина с холеным лицом. «Ну, все, капут тебе, Софья Андреевна», – подумала я.

– Прибыли, мэм, – сообщил водитель, останавливаясь напротив крыльца.

– Наслаждайтесь, – негромко добавил второй.

Боже правый, они такие проницательные и даже с задатками юмора. Я вышла из машины, соорудив снисходительную улыбку. Надолго ли? Комитет по встрече оставался прежним – двое на крыльце. Статная особа осталась на месте, мужчина в парусиновых штанах и сорочке навыпуск сбежал с крыльца, распахнув объятия. Он улыбался, как довольный кот.

– Вот она, моя прекрасная половина! – вскричал Уланов и бросился обнимать любимую жену. Он вроде и не изменился, выглядел сносно, где-то даже мужественно, только немного раздался вширь.

Я не ударила в грязь лицом, стоически вынесла объятия, страстные поцелуи. Дело привычное, сколько лет это длилось. Выкинуть из головы все лишнее, сделать себе строгое внушение… Я подставляла места для поцелуев, шутливо фыркала. Сама между делом изучала обстановку. Садовник отложил свое занятие, пришел посмотреть на нас. Он был сравнительно молод, осанист, имел впечатляющий дугообразный нос. Девчушка в фартуке вышла на веранду, ей тоже было интересно посмотреть, что происходит. Статная дама не шевелилась, презрительно выпятила губу. Ее коробило это зрелище. Неприязнь ко мне буквально сочилась из глаз. Все понятно с этими голубками. Будет жена или нет – вопрос сложный, а утолять свои потребности хочется всегда. И искать никого не надо, все рядом, на блюдечке с голубой каемочкой. Кто такая? Домоправительница, экономка, гувернантка для оставшейся в Москве Юленьки?

– Ну, все, дорогой, хватит, – я вырвалась. – Помял – пора и честь знать. Люди смотрят.

– Тогда в спальню, любовь моя? – засмеялся Уланов. Он буквально пожирал меня глазами, выискивал подвох. А я держалась. Ведь я теперь не просто так, простушка доверчивая, а как бы на службе.

– Не спеши, Лешенька, – помотала я головой. – Дай мне все-таки время. Я вообще-то с дороги, устала, как собака, есть хочу, спать хочу, и вообще я не в своей тарелке, неужели непонятно?

– Ты вроде и не рада меня видеть, – проницательно подметил Уланов.

– Рада, мой дорогой, очень рада, – выдохнула я. – Соскучилась по тебе, мочи нет. Но ты сволочь, согласись?

– Сволочь, – соглашаясь, кивнул супруг. – Еще какая сволочь. Но когда-нибудь ты меня поймешь. Нам нужно многое обговорить.

– Вот этим и займись. Убеди меня, восстанови мое душевное равновесие. Чего сразу лапать, облизывать, да еще и на людях? На нас вон баба твоя смотрит – прямо съесть меня готова…

Он все-таки смутился. Так, немного, для приличия. Сделал в сторону особы раздраженный жест – та развернулась и удалилась в дом, все проделала с задранным носом.

– Это не то, что ты подумала, – простодушно объяснил Уланов. – Мэрилин Руссо, тутошняя экономка. Следит за порядком, делает заявки, гоняет прислугу. Она не из ФБР, но прекрасно знает, где и на кого работает. Ее и проверять не надо – сама кого угодно проверит. Прислуги, кстати, немного. Горничная Бетси – вон та дурнушка. Есть еще одна, все время забываю ее имя. Посменно трудятся на благо капиталистического общества, гм… Вон тот парень, которому ты понравилась, – Фабиано Луна: садовник, дворник, чистильщик бассейна… Нет, ты точно не в восторге от нашей эпохальной встречи, – констатировал Уланов. – Признайся, мои бывшие коллеги тебя обработали? Ты у них на службе?

Я поступила естественно – поперхнулась. Стала кашлять, отмахиваться. Между делом постучала по голове. Уланов развеселился, как-то даже расслабился.

– Да шучу я, солнце мое, неужели непонятно? Такой суровый и беспощадный чекистский юмор. Где ты и где КГБ? Но только не убеждай меня, что чекисты не проводили с тобой воспитательных бесед. Не поверю. Ладно, позднее поговорим. Что с Юленькой? Несколько часов назад по каналам ФБР пришла новость: нашу дочь не выпускают из страны. В чем дело? Убеди меня, родная, что это досадное недоразумение.

Мои глаза наполнились слезами. Играть даже не пришлось. Меня прорвало, как плотину, я реально в эту минуту оказалась в чужой шкуре. Слезы текли, я судорожно вздрагивала, бормотала, что сама ничего не понимаю, была договоренность – летим вдвоем. Собрала вещи дочери, наговорила ей, что летим отдыхать, скоро увидим папу… Что-то случилось в аэропорту, ребенка отобрали, даже чекисты, сопровождавшие нас, казались удивленными. Возможно, спектакль и все спланировали заранее. Бюрократические неувязки, козни социальных служб, да еще и таможня подлила масла в огонь! Ладно, ребенок не пропадет, будет жить с Надеждой Георгиевной. Женщина ответственная, безумно любит Юленьку. И сама еще крепкая, в инвалиды записываться не собирается…

На этом месте истерика усилилась. Я дрожала, размазывала слезы и безоговорочно верила в то, что говорю. Мне плевать на политику. Раньше было не плевать, но сейчас… именно это слово. Допекло. Муж сбежал за кордон – при этом даже не намекнул, что собирается это сделать! Живи как знаешь! А как жить? Клеймо на всю жизнь! Жена изменника Родины, дочь изменника, мать изменника… События, понятно, не афишируются, но весь мир в курсе! Люди сторонятся, друзей не осталось, знакомые отказываются поддерживать отношения. Хорошо, что в окна камни не бросают. С работы выгнали, на другую устроиться невозможно, Юленьку поперли из садика – как прикажете это понимать? Дети в ответе за своих родителей?! Через год ей в школу – и что? Даже если примут – заклюют, затравят! Он об этом подумал, когда сбегал на свой гнилой Запад? Надежду Георгиевну на допросы затаскали, соседи и знакомые отвернулись. Отец и вовсе скончался от сердечного приступа, да и правильно, наверное, сделал, чтобы не жить в этом позоре…

– Давай осторожнее с ярлыками, – насупился Уланов. – Груби, как говорится, да знай меру. Не все так просто. Ну, есть моя вина, согласен. Прости подлеца. То, что с отцом такое стряслось, так это вообще беда страшная… – Он для приличия сделал скорбный лик, но даже на минуту не хватило. – Но с другой стороны, Сонька, я сразу, как сюда приехал, стал трясти бюро насчет воссоединения семьи. Так что, может, я и урод, но не совсем пропащий…

Я хлюпала носом, он расчувствовался, обнял, как-то даже усовестился. Надеюсь, сообразил, что на интим в ближайшее время лучше не рассчитывать. Я бормотала, что больше не могла жить в этой стране. Пусть он думает, что хочет, но просто не могла! Экономка не появлялась, видимо, разносила дом. Горничная пробежала с тюками, бросила исполненный любознательности взгляд. Садовник Фабиано вернулся к выполнению обязанностей, исчез за кустами. Охрана рассосалась по территории. Роджерс остался у беседки, его коллега Вильямс сел за руль микроавтобуса и повел его куда-то за угол. Мой чемодан перекочевал в дом. На нас не обращали внимания. Появился мужчина лет сорока, с серьезным лицом. Он шел по дорожке, делая отмашку, приблизился к нам.

– Мэм, – кивнув, сказал он учтиво, – рад вашему приезду. На пару слов, мистер Уланофф.

Они отошли, обменялись лаконичными фразами. Зря этот тип стоял ко мне лицом. Английскую речь я тоже читала по губам. Все в порядке, дальние посты сообщают, что машину от Майами не вели, опасения не подтвердились. Все в порядке, мистер? У вас привлекательная супруга, но она сегодня явно не в духе. При этом он косил глаз в мою сторону. Я обаятельно улыбнулась человеку. Доброе слово и кошке приятно. Уланов уверил, что все в порядке, просто у супруги стресс. Для этого есть целый букет причин. Агент сочувственно кивнул, одарил меня еще одним взглядом и удалился.

– Харви Слейтер, – пояснил Уланов. – Нормальный мужик, профессионал до мозга костей. Руководит местной службой безопасности. В его подчинении около десятка агентов. Меня здесь считают важной персоной, охраняют, как золотой запас… Ну, ты как?

– Да ладно, – отмахнулась я. – Жить буду.

– Пойдем в дом? Тебе там понравится.

– Может, тут еще побудем? – робко спросила я. Солнце опускалось, жары уже не было. Появились облака, и подул ветер. Посторонних глаз в округе стало еще меньше. Страшно не хотелось оставаться с Улановым наедине.

– Давай, – покладисто согласился Уланов. – Проведу для тебя экскурсию.

Мы бродили по дорожкам, он поддерживал меня за локоток, через слово справлялся, как я себя чувствую. Хреново я себя чувствовала! Но дышалось лучше, обстановка была довольно милой.

– Не знаю, дорогая, как долго нас тут продержат, но до лета точно. С июня душегубка начнется. Но лучше здесь, чем где-нибудь в загазованном Нью-Йорке или Бостоне. В Майами управление ФБР, оттуда народ и катается сюда. Случаются гости из ЦРУ, даже из АНБ[2]. Хотя ты все равно не знаешь, что это такое… Пару раз сам ездил в Майами – под охраной, разумеется. Но подобные поездки люди из ФБР не приветствуют. Ладно, хрен с ними, здесь неплохо. Так, это у нас папайя, – показывал Уланов, – бананы, манго… ну, это общее место, никого не удивишь. Вроде как у нас – рябина с полукультуркой. Беседка, бассейн, с этим все понятно. Можешь купаться в любое время суток, на охрану не обращай внимания, будут подглядывать, да и бес с ними.

Я обратила внимание на высокие заборы с западной и восточной сторон. В районе ограды росли высокие деревья, полностью закрывая обзор. Уланов проследил за моим взглядом.

– Так бывает, дорогая, от соседей никуда не денешься. Священная частная собственность, не выгонишь. Но ФБР все контролирует. Там, на востоке, пожилой дядечка – ветеран всех американских войн, включая Гражданскую. Живет один, домик так себе, в дела соседей не лезет. Да и пуганый он. Западный участок сдавался в аренду, вроде договорились, но точно не уверен. Пусть у Харви голова болит… Представляешь, – засмеялся Уланов, – тебя обменяли на полудурочного Петровского. Ты же знаешь Эдика? Должна знать, весь Союз знает. Жил в СССР, не тужил, карабкался по служебной журналистской лестнице. То, что его на мужеложстве поймали, – не вранье, так и было. Но пожалели, не стали срамить. Но дальнейшая карьера, сама понимаешь… Обозлился Эдик, давай страну грязью поливать, да еще каким-то чудом за бугор выскочил. Крышу снесло, возомнил себя… В общем, дяде Сэму это надоело и тишком полудурка отдали Советам. А тебя – взамен. Ну, Петровский – это, мягко говоря, не Фрэнсис Пауэрс…

– Я и не горжусь, – буркнула я. – Слушай, а у тебя тут вроде море есть?

– Кстати, да, – встрепенулся Уланов и схватил меня за руку. – Пойдем. Ты знаешь, у меня есть собственный спуск к морю и собственный пляж. Ну, временно мои, я пока все это не купил… Слушай, тебе не жарко в этой синтетике?

По мощеной дорожке мы обогнули дом. На обратной стороне был такой же сад, только запущенный. Широкие ступени спускались к морю. Это было впечатляюще. За ворохом зелени, за полоской золотистого песка простиралась безбрежная масса воды. Сегодня был штиль. Солнце отражалось в воде, дробило ее на зоны: синяя, голубая, бирюзовая. Это было просто дьявольски красиво. Микроскопические волны набегали на пляж, пенились. Поблескивал песок, который разравнивали граблями. На горизонте белел одинокий парус, ближе дрейфовал белоснежный катер. Ширина пляжа составляла порядка ста метров. С запада и востока он ограничивался большими бетонными блоками. Не удивлюсь, если и там стояли защитные системы. На пляже не было ни души. Сбоку притулился туалет, кабинка для переодевания. Шезлонги, зонтики, складной столик.

– Ну, и как тебе? – хитро щурился Уланов. – Что ты видишь загнивающего в этом Западе? Лично я – ничего. Запад как Запад. У них все для людей. А слово «загнивающий» придумали наши божки, чтобы не травмировать собственных граждан. Загнивает Советский Союз, и вот это, к сожалению, факт. Ладно, сегодня без политики… Люблю сюда приходить, – признался Уланов. – Сидишь себе, красота, пиво попиваешь, кораблики в бинокль рассматриваешь…

– В бинокль? – уточнила я.

– В него, – кивнул Уланов. – В доме есть самый настоящий полевой бинокль. Понятия не имею, откуда он взялся и кто тут обитал до меня. Висит в гостиной между штурвалом и рогами американского оленя… Искупаться хочешь?

– Хочу, – призналась я. – Только купальник дома оставила.

– Не беда, – уверил Уланов. – Мы тебе десять купальников подберем. Вот прямо сегодня и закажем. А пока можно без купальника, кто тебя увидит?

«Ты увидишь, – подумала я, – и целая куча агентов ФБР, которым нечем заняться, кроме как глазеть на голых баб».

– Спасибо, отклоняется, – отказалась я. – А вдруг медуза за что-нибудь схватит? Сами голыми купайтесь.

Он как-то невзначай оказался рядом, взял меня за плечи и развернул. Я не вырвалась, но вся сжалась, плечи стали деревянными. Он придирчиво смотрел мне в глаза.

– Признайся, душа моя, мы еще не в разводе?

– В каком смысле? – не растерялась я.

– Думаю, в прямом. Тебе ничто не мешало развестись с предателем и ренегатом. Советский загс с удовольствием бы это сделал. Это просто. Проще, чем когда супруги рядом и начинают что-то делить.

– Да не разводилась я с тобой, – фыркнула я. – Не веришь, проверь. Это ведь несложно? Паспорт, к сожалению, показать не могу. Твои бывшие коллеги сказали, что больше он мне не понадобится.

– Почему не развелась? – настаивал Уланов. – Признайся, все еще любишь меня?

Я просто не знала, что можно развестись. Не до развода было. И что бы это изменило с уже приклеенным ярлыком? Но для пользы дела я потупилась и смущенно призналась:

– Да, люблю, хоть ты и сволочь редкая… Доволен? Хотела забыть, но не смогла… Но это ничего не значит, Уланов…

Он схватил меня за талию и начал тискать. Я и эту атаку выдержала. Но сама едва стояла на ногах – он это заметил и повел меня в дом. Из дома как раз удалялась экономка Мэрилин – стрельнула глазами. Уланов напустил на себя отсутствующий вид. В дом агентов ФБР не пускали. Горничная Бетси возилась с метелкой в кухонной зоне. Она была какой-то незаметной. Я ни разу не посещала американские дома, с любопытством озиралась. Огромная кухонная зона совмещалась со столовой – духовки, плиты, вытяжки, хитроумные устройства, о назначении которых я даже не догадывалась. Пестрое половое покрытие, монохромные стены, какие-то картинки абстрактного содержания. Справа целая анфилада – гостиная, кабинет, бильярдная. Современная мягкая мебель, телевизор с примкнувшей к нему видеосистемой. Широкая лестница с перилами уводила на второй этаж.

– Скромное жилище советского перебежчика, – самокритично возвестил Уланов. – Комнат шесть или семь. Два санузла, две душевые – еще один комплект на втором этаже рядом со спальней. Жить можно, если особо не придираться. Только не делай вид, будто тебе неинтересно.

– Хорошо, не буду, – вздохнула я. – Кстати, перечисляя обслугу, ты не упомянул повариху. Эта ставка не предусмотрена? Вы здесь что-нибудь едите?

– Милая, прости! – ахнул Уланов. – Ты с дороги, ты голодна! Открывай скорее холодильник и что-нибудь в нем найди! Мне жаль, но в этом доме никто не готовит. Готовую пищу привозят из ресторана «Бразилио» в Кармелло. Этими вещами заведует Мэрилин. Иногда еду довозят еще теплой. Мы не привередливы, дорогая, согласны на устриц и кальмаров. Но ты не представляешь, как порой хочется картошки с селедкой…

– Уланов, вы тут в своем уме? – ужаснулась я, распахивая двустворчатые двери холодильника. Там были только полуфабрикаты. Осторожно извлекла палку копченой колбасы, стеклянную банку с овощными консервами.

– Я спасен, – пробормотал Уланов, – ты же классно готовишь, Сонька! Нам нужно лишь делать правильные заказы. Перенацелим усилия Мэрилин на русскую кухню…

– Так, стоп, – опомнилась я. – Это не слишком, дорогой? Снова в кухонное рабство? По-твоему, я за тем тащилась в такую даль? Пусть Мэрилин и дальше разогревает ресторанную еду… Ну ладно, – смягчилась я, заметив расстроенный лик благоверного, – может быть, однажды или раз в неделю…

– Годится, – согласился Уланов.

– А вообще-то, будучи порядочным сыном, ты мог бы затребовать и маму, – добавила я. – Если здесь, как ты уверен, настолько хорошо, то почему бы ей остаток жизни не провести в Америке? У тебя ведь есть возможность это сделать? Удивляюсь, почему ты об этом не подумал.

Уланов задумался и как-то даже смутился.

– Нет, – покачал он головой, – мама не сможет поступиться принципами. Это советская пропаганда, детка. Есть люди, просто одержимые ею. Они лишены гибкости. Опять же память об отце, дача, которую она ни на что не променяет…

– Аргумент, – согласилась я. Дача – это серьезно. Это дополнительный фактор, привязывающий советского человека к родной земле.

Есть не хотелось. Я блуждала по комнатам первого этажа, с удивлением обнаружила, что кабинет заперт (а ключ с брелоком – на штанах Уланова). Поднялась наверх. Муж, как верная собачка, тащился следом. Но я не верила в эту верность. Она лишь ширма. Из памяти не выводились синяки и шишки, полученные при общении с данным индивидуумом. На втором этаже было меньше пространства, но светлее. Небольшой «предбанник», короткий коридор, опочивальня с окнами, выходящими на три стороны света. Центральное место помещения занимала кровать, куда, помимо нас с Улановым, вместилась бы еще экономка, а также парочка других красоток. Платяной шкаф, трельяж, книжные полки. Главное окно, расположенное напротив кровати, выходило на море. Открылся частный пляж, на котором я уже побывала, бескрайняя синяя гладь, сливающаяся с небом. Я распахнула окно – створки отзывчиво разъехались. Для стеснительных оконная рама снабжалась тюлем.

«Так, не поддаваться соблазнам, – приказала я себе. – Иначе покатишься по наклонной, никакой КГБ не остановит!» Я отошла от окна. Имелись еще два – на запад и восток. Из первого открывался урезанный вид на участок, непроницаемый забор за ветвями деревьев. Соседний дом практически не просматривался, виднелась лишь часть мансарды, единственное окно, задернутое шторой. Дом, по-видимому, не впечатлял габаритами и ценой. На востоке, где проживал участник всех американских войн, также обзор был неважен. Второй этаж, если таковой существовал, вообще не просматривался. Деревья сжали ограду с обеих сторон, с гребня забора свешивались охапки вьюна.

Я вздрогнула, услышав за спиной выразительное покашливание. Уланов задержался внизу, теперь был здесь. Неслышно поднялся по лестнице, вошел в «предбанник». Вот же чертов лис! Я отшатнулась от окна, словно делала что-то незаконное. И уже в следующий миг любовалась его лучащейся физиономией.

– Тюль закрывай, если окном не пользуешься, – бросил Уланов. – И даже если пользуешься – просто не отдергивай. Харви этого требует – правила безопасности. А он, увы, не у меня на зарплате, приходится выполнять… Ну что, родная, оценила обстановку?

– Оценила, – кивнула я. – Особенно вид вот из этого окна. – Я покосилась на море, по которому блуждали блестки клонящегося на запад солнца. Светило опускалось где-то справа, удлинялись тени от кустов и шезлонгов.

– Да, приятное дополнение к дому. Смотришь на эту красоту, и пропадает ностальгия по березкам и мусоркам. Кстати, последних в этой стране тоже хватает – и в самых неподходящих местах. А если учитывать постоянную жару, духоту… то лучше бы не уезжал. Это шутка, дорогая. Все, что ни делается, – к лучшему… Ну, все, давай в душ, он за стенкой, – заторопился Уланов. – Что ты как не родная? В шкафах есть все, бери халат, если стесняешься. В душе – полный набор для приятного времяпрепровождения. Только убедись, что там не ползают скорпионы, а то мало ли… Прости, это тоже шутка, просто у тебя такое лицо…

Я мылась полчаса. Уланов попробовал войти, но получил по носу, удалился, обиженно ворча. С флаконами и тюбиками я разобралась – не настолько бестолковая. Выходила из душа так, словно меня держали за хлястик.

В спальне открылась неожиданная картина. Уланов сидел на кровати рядом с моим открытым чемоданом, перебирал вещи. С какой-то грустью рассматривал детские платьишки и маечки – я напихала их в багаж по совету старших товарищей.

– О, ну наконец-то! – Он изменился в лице, захлопнул чемодан и вскочил. Глаза плотоядно заблестели.

Отступать было некуда (позади Москва). Вспомнился заезженный анекдот: не можете избежать – так хотя бы расслабьтесь и получите удовольствие. Я стояла, ожидая исхода, а он пыхтел, развязывая тесемки халата, которые я тщательно затянула.

– Мистер Уланофф, извините, что вмешиваюсь, но вы не могли бы спуститься? – прозвучал снизу громкий женский голос.

Какая жалость! Благоверный скрипнул зубами.

– Вот же чертова Мэрилин… Да, должны были приехать… С тобой, дорогая, так незаметно бежит время… Ладно, переносим удовольствия на вечер.

Он удалился, а я стояла, не веря своему тихому счастью. Теперь так будет всегда? Зачем я подписалась на эту пытку? Не сказать, что я была до одури заморочена марксистско-ленинской идеологией, но я всю жизнь прожила в Советском Союзе, любила свою родину, во многом соглашалась с партией. И этот тип вызывал брезгливость – как бы он ни хорохорился и ни шутил. Вздохнув, я перезатянула тесемки халата и отправилась наводить ревизию в шкафах. Свои вещи тоже стоило разложить. Что-то подсказывало, что эта волынка затянется надолго. А если Комитет потерпит фиаско, то и навсегда.

Я спустилась вниз минут через двадцать – в узкой маечке наподобие тельняшки, в безразмерных хлопковых штанах. Улыбнулась горничная, пробегая мимо. Мэрилин стояла в открытых дверях и приглушенно общалась с начальником охраны Харви Слейтером. Последний задержал на мне внимательный взгляд. Надеюсь, я не надела майку наизнанку. Обернулась Мэрилин, тоже удостоила взглядом. «Подружиться с ней надо, – мелькнула мысль. – Намекнуть, что не хочу стоять на пути ее счастья».

Харви удалился, Мэрилин осталась.

– Нас не представили, – дружелюбно сказала я. – Можете звать меня Софи. Мы же не будем конфликтовать?

Она поколебалась, с усилием выдавила из себя улыбку.

– Что вы, мэм, конечно, нет. Меня зовут Мэрилин, я заведую хозяйственными делами на территории виллы. Прошу простить, мэм, но у меня много дел. Возможно, позднее мы с вами поговорим, – она опять помялась. – У вас безупречный английский, мэм. Только следует проработать американское произношение.

С головой она дружила, решила присмотреться, не делать резких движений. Но то, что Мэрилин неровно дышит к Уланову, было очевидно. Чем он, интересно, ее зацепил? Видимо, тем же, чем и меня много лет назад…

Агентов за бортом значительно прибавилось. К местным добавились приезжие, и выходить наружу не хотелось. К Уланову прибыли люди, из кабинета доносились глухие голоса. Я ушла на кухонную зону, устроила ревизию. Или я не хозяйка в этом доме? Картошка и лук отыскались в нижнем ящике кухонной тумбы, рядом с подозрительной маниокой. Селедку заменил тунец в вакуумной упаковке – я поджарила его до золотистой корочки, затем поставила тушиться. Соорудила подобие «еврейского салата» – сыр здесь был неплох, а вот чеснок не выдерживал критики – пришлось крошить двойную дозу. Соусов хватало, майонез провансаль и здесь был в дефиците. Не сказать, что я хотела ублажить Уланова, просто искала себе занятие. В кабинете работали люди, увлеклись. Меня не волновало, что там происходит. Блуждала одинокой волчицей Мэрилин, ревниво следила за моими манипуляциями.

Совещание закончилось, когда садилось солнце. Из кабинета вышли двое – солидные, породистые. Уланов провожал гостей, забыв стереть с губ угодливую улыбку. Он был в прекрасном расположении духа. Пришельцы покосились в мою сторону, пошептались, оба учтиво кивнули. Уланов был не прочь меня представить, но те не горели желанием – без остановки проследовали к выходу. Мол, пусть ФБР занимается этой темной лошадкой. Пока он провожал гостей, я пыталась разобраться, что означает слово «макароны» в понимании американцев. Рождалось подозрение, что это не то, к чему следует добавлять говяжий фарш. Темнело, я включила лампу. Затем еще парочку, разбросанных по кухонному пространству. Вернулся сияющий Уланов, приобнял меня сзади, похлопал по месту, по которому всегда любил хлопать. Я уже настроилась на капитуляцию. Чему быть, того не миновать. Он заглянул в сковородку, где томилась рыба, сунул нос в кастрюлю с картошкой, одобрительно заурчал.

– Сонька, ты прелесть! Ну, все, праздничный ужин! – заспешил к холодильнику, вытащил шампанское, стал хлопать дверцами шкафов, извлекая посуду.

Мы сидели за кухонным столом напротив друг друга, он поедал меня глазами, разливал шампанское. Я была сравнительно в форме, улыбалась.

– Кто это был? – спросила я. – Ну, те двое невоспитанных.

– По работе, – отмахнулся Уланов. – Представители Разведывательного сообщества Соединенных Штатов. А с какой целью интересуетесь, Софья Андреевна? – Уланов прищурился.

– То есть это выглядит подозрительно? – уточнила я.

– Ну, в целом – да…

– А если бы не спросила? Это бы не выглядело подозрительно?

Уланов задумался.

– Да кто тебя поймет, дорогая. Не знаю, что сказать. – Он засмеялся, поднял бокал. Хрустальные фужеры в этой части света не практиковали. – Шампанское, кстати, калифорнийское. Представь, там есть виноградники. Местные даже не подозревают, что вино делают в Европе, тем более в Советском Союзе… Давай, Сонька, за воссоединение нашей семьи. Чтобы Юленьку скорее привезли, дай бог и мама подтянется. Чтобы все невзгоды и непонятки остались в прошлом и мы жили дружно и долго! Присоединяешься? – Глаза моего супруга сузились в щелки.

– Прости, – встрепенулась я. – Конечно, присоединяюсь – я же здесь, с тобой. Но сам пойми – все непривычно, обустроенная жизнь канула в прошлое, ты – другой, на родину уже не попадешь, что происходит – плохо понимаю… Не дави на меня, ладно? В голове винегрет, поджилки до сих пор трясутся. Ты родину предал – это факт. А нас всю жизнь учили хранить верность идеалам. Не желаю вреда своей стране. Что ты хочешь от меня? Повторить, почему я здесь? Потому, что не могла больше там, условия создались невыносимые. У меня Юленька до сих пор перед глазами – плачет, к матери твоей льнет. И я, хоть убей, не понимаю, чего ты сбежал. Мы плохо жили?

Тему развода, которую я мусолила в голове весь октябрь, я тактично опустила.

– Так, ша, – нахмурился Уланов. – Можешь не продолжать. Я все понимаю, родная. Тебе нужно время. Прости, что давлю, больше не повторится. Но давай все же выпьем за все перечисленное.

Странно, но он вел себя понимающе. Может, действительно понимал?

Шампанское пилось легко, в один присест я осушила весь бокал. Захотелось еще, попросила добавку. Уланов удовлетворенно заурчал, наполнил емкость. Так вот в чем секрет избавления от стресса! Я выпила и эту порцию, протянула бокал – давай еще.

– Эй, остановись, – спохватился Уланов. – Куда погнала? Шампанское хорошее, но не настолько же. Ешь давай.

Он уминал за милую душу – истосковалась душа по домашней еде. Обсасывал косточки, нахваливал, называл меня золотцем. Мы оба подобрели: я от выпитого, он – от съеденного. Человек напротив уже не казался порождением тьмы. Но настороженность не проходила. О политике и обо мне, несчастной, больше не говорили. Он уверял, что дико рад, что мой приезд во Флориду – самое радостное событие в его жизни. Возможно, так и было, ведь зачем-то он этого хотел. Бормотал, что скоро, через месяц-другой, мы уедем с этой «фермы», получим новые документы – то есть полностью сменим свои личности, и пропадет необходимость в круглосуточной опеке. Юг – это здорово, но на юге лучше отдыхать, чем постоянно жить. За истекшие месяцы он накопил изрядную сумму, скоро заработает еще, и нам ничто не помешает купить домик где-нибудь в предместье Чикаго или Филадельфии, воплотить в жизнь простую американскую мечту. Заведем собаку, может быть, еще одного ребенка. Я вроде поддакивала, боясь спросить, на чем именно он заработал свои фантастические богатства.

– Вот увидишь, дорогая, именно так и будет, – заключил Уланов. – И никакой КГБ нам дорогу не перейдет. А пока поживем здесь, под надзором. Ну ничего, тебе понравится эта золотая клетка. Завтра крупных дел не будет, пойдем на пляж. Ничего не делать весь день – как тебе?

– А там точно безопасно? – я беспокойно повела плечами, – Все открыто. Всплывет какой-нибудь водолаз с гранатометом…

Уланов смеялся громко, но как-то натянуто.

– Ты прелесть, Сонька… Нет, водолаз не всплывет, в воде металлическая сетка. Ее установили лет десять назад… разные гости приезжали на эту дачку. Видела белый катер на якоре? Он не просто так там стоит. По периметру – сигнализация, повсюду датчики и агенты. Даже соседи не заглянут. Так что будем голышом купаться – и пусть охрана подглядывает и завидует… Завтра еще что-нибудь приготовишь?

Он допивал шампанское (я свое давно допила), вылизывал остатки салата из плошки, а я невесело размышляла. Снова рабство: кухонное, сексуальное плюс насильственное удержание за границей. Последнее – не совсем так, но для пущего драматизма не помешает. Как жить? Где мои новые работодатели? Хотя какие они работодатели – за спасибо тружусь!

– Ну, все, – заключил Уланов, вытирая салфеткой губы. – Поели, попили, пора и честь терять, – и засмеялся, довольный своей удачной шуткой.

– Как скажешь, дорогой, – покорно согласилась я. – Только посуду помою.

– Даже думать не смей, – запротестовал супруг. – Хватит того, то ты приготовила всю эту вкуснятину. Горничная уберет, для того она и существует. Пойдем, дорогая, мы так долго ждали этого часа…