Основатель христианства

Из сказанного очевидно, что этика Иисуса преимущественно сосредоточена на высоком призвании человека и его ответственности перед Всевышним. Поэтому неудивительно, что Он не всегда был терпим к тем мелочам религиозного этикета, которыми в основном и занималась самая влиятельная школа еврейских учителей. Неудивительно, что Он, по всей видимости, умышленно подрывал хранимые в народе обычаи. Напомним, к примеру, что говорил Он о десятине — десятипроцентном налоге на религиозные нужды, которым облагали "сельскохозяйственный продукт". Налог этот ложился тяжким бременем на тех, кто платил честно, ибо государственные налоги, и немалые, взимались тоже. Конечно, честность эта доказывала преданность Закону. Лука и Матфей при водят (с небольшим различием в словах) решение Иисуса: "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что даете десятину с мяты, аниса и тмина, и обошли более важное в Законе: правосудие и милосердие и верность; это надлежало исполнить и того не отпустить. Вожди слепые, отцеживающие комара и проглатывающие верблюда". Иисус не порицал общепринятого порядка религиозной жизни — в самом порядке нет ничего предосудительного, и, если он уже сложился, нет ничего плохого в том, чтобы сознательно ему следовать. Однако надо понимать, что выше, а что — ниже: если правила мешают тем человеческим отношениям, которые Иисус назвал "справедливостью, милосердием и верностью", Закон все равно не соблюден.

По тем же причинам Иисус разрешал нарушать и другие благочестивые правила, в частности — безмерно изощренные и усложненные предписания о субботе. И в этом случае Он не стремился разрушить устоявшиеся обычаи. Рассказывают, что Он посещал по субботам синагогу и, надо полагать, следовал общепринятым правилам. Однако, если правила противоречат элементарным человеческим нуждам, их надо преступать. Сентенцию "суббота для тебя, но не ты для субботы" приписывают многим равви. Иисус соглашается: "Суббота создана для человека, а не человек для субботы". Однако Он следует этому — и решительнее, чем другие готовы были позволить. Нарушая святость субботы, Он исцеляет больных, которым даже не угрожает смерть. Когда Его призывают к ответу, Он спрашивает: "Дозволяется ли в субботу доброе сделать или злое?". Если правила мешают делать добро, если они не позволяют помочь всякому человеку, который здесь, рядом с тобой ("ближнему"), правила эти должны уступить высшему требованию. Возможно, Иисус хочет сказать, что не делать добра из- за субботы — все равно что "делать зло".

На первый взгляд может показаться, что вопрос о соблюдении субботы — слишком незначительный повод для разногласий. На самом же деле это был очень важный момент. Соблюдение субботы — один из самых главных обычаев у евреев. Мимо него не прошел ни один самый поверхностный наблюдатель-язычник, что убедительно доказывают и греческие, и римские источники. Не надо забывать, что за два века до евангельских событий, во время первого национального восстания, евреи-повстанцы скорее готовы были погибнуть, чем выйти сражаться в святой день. Субботу особо почитали как знак выделенности избранного народа и в любых посягательствах на нее видели осквернение национальной святыни.

Даже не вдаваясь в дальнейшие подробности, можно понять, сколь неизбежно было столкновение Иисуса со сторонниками традиционной религиозной практики. Но дело было не только в том, что их изощренность порою приводила к потере чувства меры и к поверхностному, внешнему благочестию. Иисус видел, как опасно делать упор на внешнее действие, забывая о внутреннем состоянии. Об этом Он и говорит, толкуя две заповеди из Моисеева декалога: "Вы слышали, что было сказано древним: "Не убивай; кто же убьет, будет подлежать суду". А Я говорю вам, что всякий гневающийся на брата своего, будет подлежать суду". И затем: "Вы слышали, что было сказано: "Не прелюбодействуй." А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем".

Здесь нет ничего такого, что могло бы поразить человека, знакомого с Ветхим Заветом или иудаизмом той поры. До нас дошло немало изречений, в которых равви порицают потакание гневу, (разумеется, на своего собрата еврея); да и в самих десяти заповедях не только запрещено прелюбодейство, но и в добавление сказано: "Не желай жены ближнего своего". Но когда Иисус постоянно и подчеркнуто напоминал, что внутреннее важнее внешнего, это могло вызывать подозрения у тех, кто считал поступки единственным видимым доказательством верности Закону Бога. Очевидно, Иисус придавал большое значение и конкретному поступку; потому Он, собственно, излагал нравственное учение в виде жизненных сцен, а не общих отвлеченных правил. Однако поступок для Него важен не сам по себе — он важен тем, что достоверно выражает внутреннее состояние. "Добрый человек из доброго сокровища сердца выносит доброе; и злой человек из злого сокровища износит злое. Ибо от избытка сердца говорят его уста". Речь идет о цельности характера, о согласии мысли, слова и дела.

Именно поэтому Ему так отвратительно показное благочестие, в котором нет подлинного духовного рвения. "Наблюдайте за тем, чтобы праведность вашу не выставлять перед людьми напоказ... И когда молитесь, не будьте как лицемеры, которые любят молиться в синагогах и стоя на углах улиц, чтобы показать себя людям... Ты же, когда молишься, войди во внутренний покой твой; и затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне". Когда Его порицали за то, что Он пренебрегает традиционным омовением перед едой, Он резко отвечал: "Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете снаружи чашу и блюдо, внутри же они полны хищения и невоздержания". Кроме того, в еврейской среде считалось, что некоторые виды пищи делают "нечистым" едящего. Согласно Марку, Иисус и об этом сказал прямо; "Ничто из того, что извне попадает в человека, не может сделать его нечистым". Дальше идет разъяснение: "Изнутри, из человеческого сердца исходят злые помыслы" (следует полный перечень безнравственных поступков). Все это зло "исходит из человека, оно и делает его нечистым"*. И уже от себя Марк добавляет: "Этим Он объявил чистой любую пищу"**. Различение "чистого" и "нечистого" глубоко коренилось в еврейской традиции, опираясь на Ветхий Завет. Быть может, Иисус и не зашел так далеко, как утверждает Марк, но нет оснований сомневаться в самой сути приведенного речения. Оно было известно Павлу, который писал за несколько лет до Марка: "Я знаю и убежден в Господе Иисусе, что нет ничего в себе самом нечистого". Если Он и в самом деле сказал что-нибудь подобное, то неудивительно, что на Него так ополчились. Во времена гонений верность религии отцов зачастую доказывали именно отказом от "нечистой" пищи. Как можно было отвергать обычай, освященный кровью мучеников?

Учители того времени и не думали отрицать важность внутреннего настроя. Однако Иисус настаивал на своем тезисе с такой неумолимой логикой, что это казалось подрывом устоев, поддерживающих общественную мораль. Для Него этот принцип решал все: поступок можно считать нравственным лишь постольку, поскольку он выражает самую суть личности. Иисус беспощадно обличает тех учителей веры и нравственности, чьи возвышенные правила противоречили самодовольству, ханжеству и бесчеловечности их повседневной жизни. Обличения были суровы. Не исключено, что в Евангелиях они еще более заострены из-за возникшего потом раскола. Однако в том, что они обоснованны, мы можем убедиться, читая трактаты, где сами равви поносят тех, кто недостоин высокого имени "фарисея", и тон их не менее резок, чем тон Иисуса в Евангелиях. Впрочем, все это важно только как иллюстрация, поясняющая нравственный акцент учения Иисуса. Акцент, ощутимый и в строгости Его к своим ученикам, за которыми Он замечал ту же самую нравственную непоследовательность. "Что вы зовете Меня: "Господи, Господи", и не делаете того, что Я говорю?" Особенно резко звучание этих слов у Луки. У Матфея они обрамлены символическими сценами — Иисус рисует картину того, как Он будет беседовать с недостойными учениками в Судный день, за пределами нашего мира. "Многие скажут Мне в тот День: "Господь! Господь! Разве не от Твоего имени мы говорили? Разве не именем Твоим изгоняли бесов? Разве не именем Твоим совершали много других чудес?" Но Я им тогда отвечу: "Я никогда вас не знал. Уходите от Меня все, творящие зло"'. Слова Иисуса больно хлестали не только фарисеев.

Итак, установлено, что Его взгляд на нравственность отличался от традиций, распространенной среди еврейских учителей. Внушительное здание обычаев, возведенное на Моисеевом Законе, для того и строилось, чтобы довести требования Закона до каждого индивидуума, четко расписав применение всех заповедей в любой ситуации, в которой мог оказаться человек. Например, он должен был знать, какое расстояние можно пройти в субботу, не нарушая заповеди, и какие именно обстоятельства оправдали бы более длинный путь. (Отдадим должное фарисеям: они разрешали пройти больше — например, ради спасения жизни,— но в строго оговоренных пределах.) Конечно, что-то подобное нужно, если хочешь сделать этику применимой на практике — без казуистики здесь не обойтись. Но в этом есть и свои опасности. Кроме очевидного соблазна — оценивать внешнее действие независимо от намерения (которое, собственно, и делает поступок нравственным), существует более хитрый враг количественный подход к нравственности. Сторонники такого подхода рассматривают нравственность как систему правил, где исполнение каждого пункта оценивается баллом, как на экзамене, а их сумма идет в общий зачет. Соответственно человек может заслужить высшую оценку и с чистой совестью сказать (как некто и сказал в Евангелии): "Все это сохранил я от юности моей". Иисус сурово обличал "уверенных в собственной праведности и уничижавших остальных.

В этом и был камень преткновения. Мерка, которой измерялись собственные достоинства, действительные или мнимые, прилагалась (что особенно тешило) к чужим недостаткам. По учению же Иисуса, нет мерки, которой можно измерить добродетель. Дело не в количестве, а в качестве. Хороший человек пытается подражать качеству Божьих действий. Попытка эта доступна и на низших ступенях нравственного развития; но в полной мере она не удастся и на самых высших, ибо "один Бог добр" (в абсолютном смысле). Поэтому нет основания ни для самодовольства и нетерпимости "праведников", ни для отчаяния "грешников". Иисус на удивление часто обращается к этой теме — как безрассудно и дурно осуждать других и ощущать праведным себя. Господствующее учение того времени Он обвиняет прежде всего в том, что оно, исходя из лучших намерений, поощряло глупость и зло, словно они неотделимы от высокой нравственности.

Мы ясно ощущаем здесь сочувствие к тем, кто пострадал по слабости или по неведению. Но было бы заблуждением считать, что это — всего лишь протест мягкосердечного и терпимого гуманиста. Иисус говорит именно так, потому что Он убежден: с приходом Царства Божьего в отношениях Бога и человека наступает новая эпоха. Нравственность питается отныне непосредственно от источника, вся система традиционных предписаний теряет силу. Иисус никогда не собирался сокрушать Закон. По-своему Закон мог еще принести пользу —- например, он свидетельствовал о двух "самых главных заповедях". Но он уже не стоял в центре и не определял нравственных обязанностей во всей их полноте.

Различия, которые сперва разделили, а затем бескомпромиссно противопоставили друг другу Иисуса и господствующую школу еврейских учителей, не сводились (как могло бы показаться) к разному истолкованию того или иного места в Законе. В конце концов и признанные равви толковали Закон сравнительно вольно — гораздо свободнее, чем при новом, реформированном иудаизме, который возник после катастрофы семидесятого года. Но враги Иисуса справедливо предупреждали, что Его учение угрожает иудаизму как системе, в которой религиозное единство неотделимо от национального.

Именно здесь — секрет рокового разлада. Это же отмечает и современный еврейский ученый, отнюдь не безразличный ко многим благородным идеям, которые он находит в учении Иисуса. Он пишет;

Иудаизм в те времена имел одну цель: спасти крошечный народ — страж великих идеалов — от растворения в океане языческой культуры, а значит — создать условия, при которых народ медленно и постепенно воплотил бы нравственное учение пророков в жизнь, то есть в еврейское государство. Для нации как целого общественные идеалы Иисуса были опасной и болезненной фантазией. Большинство, поддерживающее книжников и фарисеев (таннаев) — вождей угодной народу партии, никак не могло принять Иисусова учения. Учение это Иисус в немалой мере почерпнул у пророков и даже у самих фарисеев, однако оно, с одной стороны, стало отрицанием всего, чем жил иудаизм, а с другой стороны, довело иудаизм до таких крайностей, что в определенном смысле его уже нельзя было называть иудаизмом.

Автор судит с точки зрения раввинистической традиции, изнутри. И, пожалуй, слова его можно принять, ибо они честно объясняют, почему столь резко противостояла Иисусу партия, имевшая с Ним много точек соприкосновения. Если же этих причин все-таки недостаточно для объяснения той ненависти, которую удовлетворит одна только смерть врага, вспомним, что в ту пору засилье язычников вызывало особую злобу и дорогой для народа "еврейский образ жизни" отстаивали с особым пылом. Есть, впрочем, в этой вражде (судя по Евангелиям) что- то гораздо более глубокое, чем страх за судьбу национального наследия. Иисуса обвиняли в "кощунстве". Обвинение тяжкое. Люди считали, что Он оскорбляет то, чему они поклоняются, а это вызывало и злобу, и страх. Обвиняя другого в кощунстве, человек не столько судит, рассуждает, сколько отшатывается от того, что кажется ему осквернением святыни. Значит, что-то в словах и поступках Иисуса глубоко задевало людей определенного воспитания, склада, среды. Именно это гораздо сильнее, чем рассудочное неприятие, подтолкнуло фарисеев к неестественному (и очень недолгому) союзу со светскими властями, которые желали смерти Иисуса по совершенно другим причинам. Но об этом позже.

V

Народ Божий

Всякий, кто изучает греко-римский мир начала нашей эры, пытаясь проникнуть под покров политической, экономической и военной его истории и понять, что происходило в душах людей, видит: все ждали поворота к лучшему, даже золотого века, который сменит горести и беды, уже больше ста лет сотрясавшие общество. Ожидание это было сродни религиозной вере. Люди взывали к пророкам и оракулам, древним и новым, и нередко связывали свои упования со "спасителем" или "избавителем" - великим человеком, а то и со сверхчеловеком, который похож на Бога или просто Бог и есть. Миллионы римских подданных видели такого избавителя в самом императоре. Римский поэт назвал Августа praesens divus, что можно передать словами "божество, живущее рядом с нами" (в одно с нами время, при нас). Власть императора казалась чуть ли не сверхъестественной подвластным народам восточных провинций, уже два или три поколения которых жили в распадавшемся обществе. Он даровал им единство. Он обеспечил мир, защитил от вторжений, даровал определенную безопасность внутри страны и, уж во всяком случае, смог дать каждому "хлеба и зрелищ". Его действительно почитали, как самого Бога на земле; он был спасителем, "восстановителем мира" (restitutor orbis). Тем, кто ратовал за империю, не составляло труда выдавать ее за преддверие тысячелетнего царства. При Августе и в самом деле многим казалось, что золотой век уже на пороге. Правда, во времена Тиберия (при котором и произошли описанные в Евангелиях события) позолота несколько потускнела.

Евреев не слишком трогали эти притязания кесаря. и они, подобно многим другим, жили общей надеждой на лучшие времена. Конечно, у них были собственные представления о Боге, пришедшем к людям. Они верили, что в далеком прошлом Бог открылся Моисею и пророкам, освободил Израиль из египетского рабства, возродил его после вавилонского плена. И теперь, в годы бедствий, когда Израиль был опять угнетен, они страстно желали, чтобы Он еще раз явил себя. Одни верили в это больше, другие — меньше.

Как мирские чаяния золотого века породили свою пророческую литературу, так и иудаизм той поры создал удивительные книги, называемые "апокалипсисами". Авторы их притязали на раскрытие будущего — очень близкого будущего — в довольно причудливых видениях, непременно сулящих славную судьбу избранному народу. Народ, естественно, окрашивал эти видения в тона, напоминающие мечты язычников о золотом веке. Место божественного императора, непобедимого в брани и милостивого в мире, занял идеальный образ "Сына Давидова" мудрого и могущественного даря из древнего царского рода. Он становился кесарем Иудейской империи, не менее великой, чем Римская. Справедливости ради надо сказать, что в книгах о нем, близких по времени к годам жизни Иисуса, говорилось гораздо больше о правде и добродетели, чем о "хлебе и зрелищах". Этого идеального,. царя часто называли Мессией. Слово это — скорее намек, нежели термин. Само по себе оно значило просто "помазанный" — человек, посвященный на служение делу сугубой важности; однако дело всегда подразумевалось связанное с особым положением Израиля, Народа Божьего. В ретроспективе, заглядывая в глубь веков, Давид, идеализированный основатель Израильского царства, виделся, прежде всего "помазанником Господа" (Мессией). Грядущий же избавитель должен был стать как бы вторым Давидом. Очевидно, это была самая распространенная форма "мессианской" идеи. В условиях римского владычества она означала мятеж, и очень многие готовы были применить ее именно так.

Однако национальные чаяния облекались не только в эту воинственную форму мессианизма. Древняя синагогальная молитва: "Возврати нам наших судей, чтобы было как с самого начала, и наших правителей, чтобы было как встарь, и Ты будь царем над нами, Господи, только Ты!" — соединяет в себе трезвую просьбу угнетенного народа о независимости и подлинное религиозное вдохновение. Бог был истинным Царем Израиля, это знал каждый еврей; но само Царство Бога скорее ожидали, чем ощущали. И потому в синагогах молились: "Да установит Он Царство Свое во время жизни вашей и во дни ваши и дни всего Дома Израилева". Что же есть на самом деле "Царство Бога", каждый понимал по-своему, в зависимости от среды, образования и ума. Отсюда и возникали школы и партии со своими "программами". Но за всем этим стояла высокая мысль о том, что явится и воцарится здесь, на земле, живой и могучий Бог, и это не может остаться незамеченным. Мысль эта ждала своего часа.

И вот Иисус приходит в Галилею, возглашая: "Настал час: Царство Бога рядом". Естественно, многие решили, что Он говорит о царстве Сына Давидова, а значит — и о перевороте. Непонимание неотступно сопровождало Его миссию до самого конца, до того дня, когда Он был распят римлянами как "царь евреев". Иисуса не понимали, и обернулось это весьма печально. Но ведь за всяким недоразумением может стоять истина, искаженная всего лишь смещением акцента или перспективы. Так оно, собственно, и было. Иисус держался в стороне от всех "партийных программ". Он видел сквозь них, за ними главное: что Бог во всей своей силе и славе обращается к каждому человеку и требует от него ответа. Как мы уже знаем, мысль эту Он выразил заново с небывалой ясностью. Однако не надо думать, будто бы Он до такой степени "одухотворил" идею Царства Бога, что у Него она соотносилась лишь с внутренней жизнью отдельного человека. Чуждый политическим распрям, Он не был безразличен к судьбе того народа, к которому принадлежал. Когда покаялся сборщик податей, столь нелюбимый народом, Иисус похвалил его, назвав "сыном Авраамовым". Когда Его бранили за то, что он нарушил субботу, исцеляя увечную, Он назвал эту женщину "дочерью Авраамовой". Слова эти очень многозначительны. Конечно, человек был важен для Иисуса как индивидуум, но, помимо того, человек этот — представитель определенного народа. Его состояние связано с состоянием исторической общности, к которой принадлежал и он, и сам Иисус; и "спасение" его (физическое и нравственное) связано с благополучием этой общности. Иисус рассказывает притчу о потерянной овце, напоминая, как важна каждая заблудшая овечка; но послан Он "к погибшим овцам дома Израилева". Говоря о Царстве Бога, Он, очевидно, не меньше любого еврейского равви понимал значение древней традиции, согласно которой Бог — законный Царь народа Израиля. В Нем и через Него должно осуществляться Его Царство.

Предание ветхозаветных пророков входило в духовное наследие иудаизма. Пророки настойчиво повторяли, что Бог действует в истории, и действует Он через общину, служащую Его целям, — через "народ Бога" или "Божье сообщество". Израиль и полагал себя таким народом — то было его raison d'кtre (разумное основание). Собственно, и само слово "Израиль" выражало теперь именно это — несколькими веками раньше, когда пали оба израильских царства, оно утратило географический и политический смысл, обретя взамен идеальную окраску. В пятом веке до Р. X. реформаторы перестроили еврейскую общину, исходя из того что всю жизнь должен регулировать священный Закон, который, согласно вере Израиля, выражает Божественную волю. Они искренне и смело попытались создать общество, в котором могло бы осуществиться Царство Бога. Попытка, однако, не удалась. Иудея первого века жила в неестественных условиях: ее терзали раздоры; весьма обмирщенное священство корысти ради раболепствовало перед иноземными властями; народ ненавидел римлян, но изменить что-либо был бессилен. Ученые и набожные равви лишь углубляли пропасть между благочестивой элитой и "народом земли"·. Кризис все нарастал, пока не вспыхнуло восстание 66 г. по Р. X., с которым и кончилось еврейство как политическое целое.

Иисус остро ощущал опасность, угрожающую Его соотечественникам. Ни простой народ, ни вожди не могли "судить... о знамениях времен". Достаточно прочесть описание этих времен у еврейского историка Иосифа Флавия, чтобы убедиться, насколько прав был Иисус. Как в древности пророки возвещали об ассирийской или вавилонской угрозе, так во времена Иисуса опасен был Рим. Флавий приводит рассказ о стычке в храме, в которой римские солдаты убили нескольких галилеян. Примерно в то же самое время рухнула одна из башен иерусалимской крепостной стены, какие-то люди погибли. Напоминая об этих событиях, Иисус говорит: "Думаете ли вы, что эти Галилеяне были грешнее всех Галилеян, что так пострадали? Или те восемнадцать, на которых упала башня в Силоаме и убила их, — думаете ли вы, что они оказались большими должниками, чем все люди, живущие в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но если не покаетесь, все так же погибнете".

"Если не измените свою жизнь"! Иисус, конечно, требует изменения жизни ("покаяния") от каждого человека; однако каждый человек здесь —- часть нации, считавшей себя "народом Бога", но пошедшей по ложному пути. Если мы спросим, чего же, собственно, хотел от них Иисус, ответить будет нелегко, ибо Он не предлагал никаких религиозных или политических преобразований и не устанавливал точных правил индивидуальной этики. Он вообще отклонял всякую мысль о реформе существующей системы. По Его словам, это не благоразумней, чем приставлять к ветхой одежде заплаты из новой ткани. Но, может быть, стоит спросить: как изменилась бы жизнь изнутри, если бы "изменили свою жизнь" те важные люди, которые были "уверены в собственной праведности и презирали всех остальных", или если бы удалось убедить правоверных евреев, что самаритянин тоже им брат? Как сдвинулись бы отношения между людьми, если бы благочестивые кумранские сектанты, питавшие свою бесплодную ненависть к Риму мечтою о священной войне, вдруг поняли, что "любить брата" не значит "ненавидеть врага", или если бы закосневшее священство сделало храм домом истинной веры, где нет национальных различий, "домом молитвы будет назван для всех народов"? Это праздные вопросы; и все же они помогают увидеть и понять, как важны были в той исторической ситуации принципы, предложенные Иисусом. Но никакой "программы действий" Он не предлагал, даже не помышляя перестраивать систему иудаизма в духе своих идей (как, скажем, английские церковные реформаторы XVI в.). Миссия Его - выше, она не на этом уровне.

Прелюдией к ней была миссия Иоанна Крестителя, загадочного человека, о котором мы знаем достаточно, чтобы строить предположения, но слишком мало, чтобы принимать их за факты. Впрочем, Евангелия сохранили нам несколько его подлинных речений. Вот одно из них: "И не думайте говорить самим себе: "отец у нас — Авраам", ибо говорю вам, что может Бог из камней этих воздвигнуть детей Аврааму".

Намек понятен: наследственная принадлежность к избранному народу сама по себе не значит, что ты принадлежишь к народу Бога. Чтобы вывести "Новый Израиль" из существующего общества, нужно начать заново, а поможет в этом сам Бог. Так думает Иоанн; и вряд ли Иисус был умеренней. Только сходством радикализма можно объяснить некоторые Его слова и поступки, зафиксированные в Евангелиях.

В этом (как и во многом другом) Иисус продолжал дело древнееврейских пророков, последним и величайшим из которых был, по Его словам, Иоанн Креститель.

Снова и снова в годину народной беды пророки, каждый по-своему, повторяли, что истинный народ Бога восстанет по Его воле из полной, казалось бы — окончательной гибели, и будет это так, словно воскресли омертвевшие кости. Бедствия, которые терпит Израиль, воплощают, как в действе, праведный Божий суд. Всемогущий карает за уклонение от путей праведных. Но суть этого суда — милость, ибо Господь может восстановить погибшее. Вот почему, за гранью всякой надежды, и возродится народ.

Так говорили пророки. Иисус же сказал, что время это пришло. Его поколение участвует в действе Божьего суда, вобравшего в себя все прошлые суды; "чтобы кровь всех пророков, пролитая от основания мира, была взыскана с этого рода". Он видел, что катастрофа близка; но ничуть не радовался ей. Когда Он в последний раз шел в Иерусалим и, перевалив через хребет, увидел город, Он заплакал, воскликнув:

Если бы познал в сей день и ты, что ведет к миру, но теперь это сокрыто от глаз твоих. Ибо приидут на тебя дни, когда враги твои возведут против тебя укрепления и окружат тебя и стеснят тебя отовсюду, и повергнут на землю тебя и детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне, за то, что ты не узнал времени посещения твоего.

Вот как ясно и точно видел Иисус будущее своего народа.

Однако опасность, идущая от римлян, только приоткрывала нечто куда более важное, чем любая политическая катастрофа. Израиль переживал духовный кризис, и от исхода этого кризиса зависела судьба Народа Божьего в мире. Пришла пора решать. По толкованию пророков, Израиль умирает, чтобы воскреснуть. Теперь же это значило, что здание иудаизма вот-вот рухнет, а истинный Народ Божий возникнет из его развалин.

Мысль эта обычно выражена метафорически, и очень редко — напрямую. Точный текст самого емкого решения, к сожалению, сегодня утрачен, поскольку слова Иисуса передавались по-разному, что, впрочем, как раз и убеждает нас в их подлинности и особой важности.

Согласно Евангелиям, Ему вменили в вину речи о разрушении Храма. Это, конечно, мешало многим Его последователям в той напряженной ситуации, которая сложилась после Его смерти. В Евангелии от Марка сказано, что Иисусу приписывали слова: "Я разрушу этот рукотворный Храм и в три дня построю другой, нерукотворный", однако Марк утверждает, что Он так не говорил. Что же Он говорил? Матфей передает эти слова несколько иначе и тоже ставит их под сомнение. Лука опускает их. Иоанн же недвусмысленно утверждает, что Иисус действительно сказал: "Разрушьте Храм этот, и Я в три дня воздвигну его". По-моему, нам следует принять версию Иоанна, но учесть, что речение это, как и многие другие, не нужно понимать буквально: "Храм" здесь — состояние религиозной жизни, воплощенной в общине. Система явно рассыпалась, но это лишь предваряло новую религиозную жизнь, воплощенную в новой общине. И все-таки отстроить заново надо тот же самый Храм. Новая община — все еще Израиль; в разрыве осуществлена непрерывность. Старое не сменилось новым, оно воскресло.

Вероятно, здесь слышится отголосок замысла, о котором Иисус проповедовал жителям Галилеи и Иудеи. Он хотел образовать общину, достойную назваться Народом Бога, Божьим сообществом, — общину людей, которые ответили на призыв Бога, пришедшего царствовать. Мы уже говорили о том, как Иисус обращался к отдельным людям, и видели, что из этого выходило. Каждый такой случай — миниатюрная модель возникновения Народа Божьего, ибо сила Бога создает человека заново, действуя через Иисуса и пробужденную Им веру. Каждый раз все сильнее звучит призыв к "покаянию", и это — часть и ступень великой Иисусовой миссии.

За всем этим стоит образное видение всеобъемлющей власти и милости Творца. Особое место занимает чудо произрастания. Человек бросает в землю зерно, и оно "всходит и тянется вверх, он сам не знает как; земля сама собой дает плод: сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе", и не успевает он оглянуться, как настает время жатвы. Когда Иисус посылает апостолов возвестить, что "Царство Бога близко", Он как бы представляет их жнецами: "Жатвы много, а работников мало; поэтому просите Господина жатвы, чтобы выслал работников на жатву Свою. Идите!" В другой метафоре они — "ловцы людей" и подобны рыбакам, захватившим неводом "рыб всякого рода", без различия16. Не им дано выбирать. Ученики призывают людей войти в новый Народ Божий, но сами они призваны лишь поставить человека перед лицом Бога, пришедшего в Свое Царство. Каждый отвечает и выбирает по своей воле, сам решает перед Богом. Кто примет Его Царство "как ребенок", тот и войдет в него. Так силой Божьей (которая прежде всего проявится в прощении грехов) внутри Израиля в назначенный час возникает Божий народ.

Если Новый Израиль — не просто отвлеченная идея, он должен воплотиться в жизнь. Конечно, реформированная религия евреев могла бы в принципе послужить основой для этого воплощения. И когда пал Иерусалим, новый иудаизм под началом равви Иоханана бен Заккая и его школы действительно что-то такое делал. Но, как мы видели, Иисус не рассчитывал на реформированную религию — хотя признавал, что нужна определенная оболочка, в которую вольется вновь возникающая жизнь. Намек на это содержится в одной из притч: "И никто не наливает вино молодое в мехи ветхие: иначе прорвет вино мехи, и вино пропадет, и мехи: но вино молодое наливают в мехи новые". Новая оболочка уже начинала обретать форму. Ученики Иисусовы не только были призваны собирать Народ Божий — они сами стали его первыми членами, и на них стоит дом будущей Церкви.

Особенно это относится к группе ближайших учеников, которая выделилась из более широкого круга людей, приверженных делу Иисуса. Она состояла из самых преданных, оставивших все на свете ради служения Ему. Было их двенадцать человек. Очевидно, это число определил сам Иисус, и символизирует оно, почти несомненно, двенадцать колен. Одна весьма смелая фигура речи являет их "на двенадцати тронах", где они судят "двенадцать колен Израилевых",. Иисус говорит о них в выражениях, которые применялись к Народу Божьему как единому целому. Как по всему Ветхому Завету проходит именование Израиля "стадом" Божьим, так и Иисус тоже обращается к Двенадцати: "Не бойся, малое стадо, ибо благоволил Отец ваш дать вам Царство",. Ученики — будущий Израиль в миниатюре; но они не отделены от других, и из Евангелий не видно, чтобы они составляли замкнутый кружок. Центр общины определен довольно четко: это Иисус и его ближайшее окружение. Однако границы ее не очерчены. Всякий, кто слышит Его призыв к "покаянию" и стремится "изменить жизнь", принимая учение, уже входит в грядущий Израиль. Данные, которыми мы располагаем, не позволяют нам четко разделить, какие из нравственных поучений были обращены к толпе, какие произнесены во время споров, перед друзьями и недругами, какие, наконец, доверительно — в кругу ближайших учеников. Да в этом и нет необходимости. В определенном смысле они обращены ко всем и каждому, являя абсолютную этику пришедшего Царства Бога. Кто примет их и будет им следовать, тот войдет в Новый Израиль, живущий по новому закону — учению Иисуса.

Однако кроме нравственного учения, по сути своей обращенного ко всем, мы видим слова, обращенные непосредственно к ученикам как живой общине, которую можно сопоставлять с другими сообществами: "Вы знаете, что те, которые считаются начальниками над народами господствуют над ними, и вельможи их показывают над ними свою власть; но не так между вами. Но, кто хочет стать великим между вами, пусть будет вам слугой; и кто хочет быть между вами первым, пусть всем будет рабом". Тема эта повторяется поразительно часто. Очевидно, для Иисуса она была краеугольным камнем, на котором покоилось все учение об угодном Богу устройстве общества. Приведенные выше слова, как говорят евангелисты, были вызваны тем, что среди Двенадцати зародилось соперничество. Перед нами, похоже, картина того, как эти люди, пытаясь создать настоящую общину, бредут вслепую, спотыкаясь о естественные человеческие слабости. Конечно, они преданы делу Иисуса и все оставили ради Него — а значит, в них почти нет своекорыстия и они преисполнены жертвенности. Однако понятно, что такие люди порой испытывали вполне простительное желание — вести других, встать впереди. Да и дурно ли добиваться первенства, если это первенство служения? О каком-либо ином первенстве и речи быть не могло, оно несовместимо с тем, как мыслил Иисус Народ Божий. Рассказывают, что однажды Он подкрепил урок собственным примером, взявшись вымыть ноги ученикам (почти повсеместно это делали рабы). Он спрашивал: "Ибо кто больше: возлежащий или служащий? Не возлежащий ли? А Я посреди вас — как служащий". Эту мысль о первенстве самоотверженного служения следует понимать как применимую не только к отношениям отдельных людей в общине, но и к роли общины в мире. Обычно мессианскую идею трактовали как царство Мессии над Израилем и господство Израиля над другими народами. "Мессия" Нового Израиля — слуга всем, и Новый Израиль должен так же служить в мире.

Во всей своей полноте требования к Двенадцати как к ядру новой общины открылись, когда Иисус решил вести их в Иерусалим. Там собрались враждебные силы, в чьих руках была власть. Всякому было ясно, что идти туда — истинное безумие. Те, кто пошел с Иисусом, должно быть, не питали иллюзий. Преданность Его делу значила в тот час больше, чем тогда, когда Он призывал их оставить дом и прежнюю жизнь. "Если кто приходит ко Мне и не ненавидит отца своего и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а также и души своей, не может быть Моим учеником. Кто не несет креста своего и не идет за Мною, не может быть Моим учеником". Так у Луки. Матфей приводит это речение несколько иначе: "Любящий отца или мать более Меня недостоин Меня; и любящий сына или дочь более Меня недостоин Меня; и кто не берет креста своего и не следует за Мною, недостоин Меня".

Скорее всего Иисус намеренно выбрал те резкие и крайние слова, которые мы читаем у Луки. Он призывал добровольцев, которые от всего отрекутся. И о таком отречении от жизни говорит еще раз, очень сурово и прямо. Слова "нести крест" не были просто метафорой. Римляне распинали мятежников. Преступника обычно заставляли нести к месту казни крест, на котором он должен был умереть. Именно эта картина рисовалась в воображении тех, кто слушал Иисуса. Они сознавали, что в Иерусалим надо будет идти, как осужденным, с петлей на шее. Казнью должен закончиться этот путь для Иисуса, и Он призывал их разделить с Ним такую участь. "Можете ли пить чашу, которую Я пью, или крещением, которым Я крещусь, креститься? Они сказали Ему: можем".

Заметим, что призыв "нести крест" обращен к тем, кто вызвался пойти с Иисусом именно в Иерусалим. Иисус не ждал, что все, уверовавшие в Него, пойдут за Ним на это обреченное дело, и не собирался изгонять оставшихся из новой общины. Но за словами о кресте лежит призыв ко всякому: "Ибо, кто хочет душу свою спасти, тот погубит ее; кто же погубит душу свою ради Меня и Евангелия, тот спасет ее".

Иоанн приводит это речение в особенно многозначительном контексте. Мы видели, что мысль, выраженная в притчах о семени и жатве, — самая главная из идей, относящихся к возникновению Народа Божьего. У Иоанна есть другая притча, в которой эта мысль сильно углубляется: "Если зерно пшеничное, упав на землю, не умрет, оно останется одно; если же умрет, приносит много плода". И далее, как бы вторя Луке (вспомним слова об отречении от собственной жизни): "Любящий душу свою губит ее, и ненавидящий душу свою в мире сем в жизнь вечную сохранит ее". Отвержение себя — это начало начал, без него невозможна та преданность Богу и Его Царству, которой требует Иисус. В чрезвычайных, обстоятельствах эта преданность может обернуться мученичеством; однако она же сопутствует любому подлинно нравственному поступку. Мы видели, что в основе замысла о новом Народе Божьем лежит принцип: "Умри, чтобы жить". Вот она, модель грядущего Израиля, воплотившаяся в общине последователей Иисуса. В них Народ Божий умирал, чтобы снова жить.

Как и предвидел Иисус, поход в Иерусалим не кончился миром. Когда напряжение достигло высшей точки, Он собрал Двенадцать для совместной торжественной трапезы. В конце ее Он передал по кругу чашу с вином и сказал: "Эта чаша есть Новый Завет в крови моей, за вас изливаемой" или что-то другое, но очень похожее (есть несколько вариантов предания). Мы еще поговорим об этих в высшей степени содержательных словах, а сейчас нас больше всего занимает слово Союз ("завет"). Основной постулат еврейской религии гласит, что статус Израиля как Народа Божьего основывался на "завете", которым это сообщество людей посвящалось на особое служение Богу. В шестом веке до Р. X., когда Израиль пал, пророк возвестил о "Новом Союзе", которым будет создан Новый Израиль на развалинах прежнего. Во времена Иисуса народом Нового Союза считали себя кумранские сектанты. Следовательно, идея завета-союза, так сказать, учреждающего Народ Божий, была тогда в ходу; и не может быть никаких сомнений в том, что имел в виду Иисус, когда предлагал своим ученикам испить чашу Союза. Он по всей форме назначал их "членами-основателями" нового Народа Божьего.

Но еще не кончилась ночь, как они оставили Его. Иисус схвачен и предан суду, а ученики рассеялись, бросив Его на произвол судьбы. Казалось бы, Новый Израиль растаял, едва родившись. И тут возникает серьезная историческая проблема: как же тогда появилась христианская Церковь? Ответили на это первые христиане (а кому же знать, как не им.), и ответ их таков: Иисус вернулся к ним живым после смерти. Он вернулся и тем простил их — позволил снова занять то место, которого они лишились, предав Его, Рассказ об этом в конце четвертого Евангелия трогает необычайно. Петр ловил ночью рыбу, ничего не поймал и встретил на берегу воскресшего Иисуса. Как сообщают Евангелия, во время судилища он решительно отрекся от своего Учителя. С тех пор Петр уже не видел Его в живых до того утра на озере. Смысл их беседы, должно быть, передают слова евангелиста Иоанна: "Когда они позавтракали, Иисус говорит Симону Петру: "Симон, сын Иоанна, ты любишь Меня?"... Петр говорит Ему: "Да, Господи! Ты знаешь, что я люблю Тебя". Иисус говорит ему: "Паси Моих ягнят". Потом Он добавил: "Следуй за Мною!". Этими словами отступник возвращен туда, откуда вышел, он может начать все заново, его неверность изглажена. Это — образ свершившегося с "малым стадом", которое олицетворяло новый Народ Божий. Да, оно рассеялось так, словно и не было ничего раньше; но вот воссоздано заново прощением — и возникает Новый Израиль, который виделся пророкам как воскресение из мертвых.

Так родилась Церковь, и она не забыла, что первыми ее членами были неверные люди, обязанные своим местом одной лишь милости Того, с Кем так дурно обошлись.

VI

Мессия

С точки зрения историка, единственный очевидный результат всей жизни и деятельности Иисуса — появление особого сообщества, Церкви. Сообщество это считало, что продолжает призвание Израиля — быть "народом Бога", но видело в себе новый Израиль, основанный "Новым заветом" ("Союзом"). Образовала его не идеология и даже не вера, а личная привязанность к самому Иисусу. Как именно был Он связан с Новым Израилем ранней Церкви, можно судить по тому, что Его называли взятым из предания словом "Мессия", т.е. "помазанный". Переведенное для грекоязычной среды буквально — "Христос", оно тем не менее не стало общепонятным, и вскоре его стали воспринимать как имя собственное. Однако в Евангелиях это слово большей частью употребляется в своем первоначальном смысле, и нам бы следовало держаться именно древнееврейского варианта как напоминания о том, что "Христос" или "Мессия"не имя и не богословский термин, а определение исторической роли. Иоанн, завершая свое Евангелие, говорит, что писал, — дабы укрепить веру в то, что "Иисус — Мессия". Это же могли бы заявить и другие евангелисты. Тем более удивительно, что передавая слова Иисуса и повествуя о Его деяниях, они сравнительно редко именуют Его Мессией, да притом еще не всегда ясно, какой вкладывают в это смысл. Сам Он называет себя Мессией только однажды — в четвертом Евангелии2, но даже здесь это сделано негласно. Более того: похоже, что Иисус не любил, когда Его так называли, хотя не всегда мог этому помешать. Не отвергает Он это именование только дважды Один такой случай описан тремя первыми евангелистами. Иисус где-то наедине со своими учениками, за пределами иудейской Палестины, неподалеку от так называемой Кесарии Филипповой. Он спрашивает учеников, что о Нем говорят люди Ученики отвечают. Тогда Он спрашивает снова: "А вы кем считаете Меня?" Петр говорит: "Ты — Мессия". Дальше наши источники расходятся. По Евангелию от Марка (которому следует Лука), Он "приказал, чтобы они никому о Нем не говорили". У Матфея иначе: Иисус одобряет Петра, но предупреждает остальных (как и у Марка), что никому не следует слышать, как Его называют Мессией. В Евангелии от Иоанна, кажется, сцена та же, однако передана не так явно, хотя основной смысл уловить можно. Петр не произносит слова "Мессия", он говорит: "Мы верим и знаем, что Ты - Святой посланец Божий". Слова здесь другие, но они близки. "Помазание" (без которого нет и Помазанника) — это посвящение; а "посвященный" и есть "святой" . На всей беседе какой-то покров таинственности. Хотел Иисус называться Мессией или нет? По Евангелию от Матфея — хотел, но с оговорками. Если же следовать Евангелиям от Марка, Луки и Иоанна, то можно сказать лишь, что этого именования Он не отвергал.

Теперь рассмотрим второй случай. По трем первым Евангелиям, когда Иисуса привели на допрос к первосвященнику, тот прямо спросил Его: "Ты Мессия?" У Марка Иисус ответил: "Я". У Матфея: "Это ты сказал" (перевод дословный; полагать, что такова общепринятая форма утвердительного ответа в греческом, арамейском или древнееврейском, у нас нет оснований; мы могли бы перефразировать это следующим образом: "Считай так, если хочешь"). В Евангелии от Луки читаем, что Иисус вообще не ответил. "Ты — Мессия?" — спрашивает первосвященник, а Иисус резко парирует: "Если Я вам отвечу, вы не поверите". В Евангелии от Иоанна сцена у первосвященника не описана, но отголоски ее заметны в том месте, когда Иисусу при народе бросают вызов почти теми же словами, что и в Евангелии от Луки: "Доколе будешь Ты томить душу нашу? Если Ты Христос, скажи нам открыто." Иисус отвечает: "Я сказал вам, и вы не верите" (очевидно, намекая на то, что Его речи и деяния могли бы открыть им истину). И снова мы спросим: хотел Иисус во время допроса признать, что Он Мессия, или нет?

Дело, быть может, прояснится, если мы внимательнее взглянем на последовавшее за допросом. Нам неизвестно, что там было — официальное расследование в суде или дознание перед народом; но вполне очевидно, что к римскому наместнику Иисуса ответа! после этого. Тогда священнослужители уже склонялись к обвинению Его в том, что Он называет себя "царь евреев". Конечно, формулировка обвинения была предназначена для римлян. Между собой священнослужители едва ли произнесли бы эти слова. Скорее они говорили бы, что Он лжет, называя себя "помазанным" царем евреев, то есть Мессией. На допросе у Пилата Иисусу был задан вопрос: "Ты Царь Иудейский?", и Он ответил (во всех Евангелиях ответ приводится один): "Ты говоришь" (то есть: "Что же, пусть будет так, если тебе угодно"). Отказавшись отвергнуть обвинение, Иисус подтвердил его, и это все решило. Во всяком случае, Он сам дал повод вынести Ему смертный приговор за объявление себя (как сказали бы евреи) Мессией.

Мы уже видели, что саму идею мессианства толковали по-разному, но понятие это было всегда связано с особым призванием и судьбой Израиля, избранного народа. Евангелия сообщают нам, что Иисус решил под своим началом воздвигнуть Новый Израиль. Он сказал, кому быть первыми членами будущего сообщества, принял их в свой Новый Союз, создал новый Закон. В этом и состояло Его призвание. Пусть Он и не вполне соответствовал тогдашним представлениям о Мессии, но иначе дело Его не назовешь. Отказаться от этого дела Он не мог, не мог отрешиться от сопутствующего ему авторитета, и потому, когда Его спрашивали прямо, не мог просто отвергнуть и титул. Однако слово это Его смущало, и Он не хотел, чтобы Его называли так на людях, пока наконец Его не вынудили уступить. В народном сознании мессианство связывалось с политическим и военным статусом "Сына Давидова". Иисус ни в коей мере такую роль. Любые намеки на то, что Он этого хочет, мешали истинному его делу и даже были опасны. Он взывал к своему народу не для того, чтобы присвоить себе царский титул. И все же звание, от которого Иисус не смог отречься даже ради собственной жизни, что-нибудь для него да значило. Для себя, в своем понимании, Он был Мессией. Следовательно, мы вправе сформулировать вопрос иначе: не "говорил ли Иисус, что Он — Мессия?", а "каким же Мессией Он себя считал?" Быть тем Мессией, которого ожидала толпа, Его не прельщало. Тогда каким же? В Кесарии Филипповой, когда Петр провозгласил Его Мессией, Он в ответ предостерег своих последователей не упоминать об этом открыто и сразу, как им показалось, переменил тему: "начал учить их, что надлежит Сыну Человеческому много претерпеть". (Ниже мы вернемся к загадочному выражению "Сын Человеческий"; в данном же случае примем, что оно означает просто "Я"). Петр удивился и хотел переубедить Учителя: "Упаси Тебя Боже, Господь! Пусть с Тобой этого не случится!" Иисус отвечает неожиданно резко: "Прочь! За Мною, сатана, потому что думаешь ты не о Божьем, но о человеческом". За этим спором стоит глубокое различие во взглядах. Для Петра мысль об отвержении и муке совершенно несовместима с призванием Мессии; и большинство тогдашних евреев мыслило так же. Мессия — победитель, а не мученик, его не отвергнут, а провозгласят царем Израиля. Именно это говорилось в Писании.

Однако они могли бы припомнить, что Ветхому Завету известен и другой образ, едва ли менее значительный, чем образ Помазанника. Это — невинный страдалец. Особенно четко он обрисован в завершающих главах книги Исаии7, которая именует его "Служителем Господа". Если коротко обобщить сказанное там, он был призван Богом и, откликнувшись на это призвание, душой и телом посвятил себя Господу, свидетельствовал о Божественной истине, перенес неимоверные страдания и отдал жизнь во имя спасения других. Когда раннехристианская Церковь вплотную подошла к истолкованию необычайной судьбы и трагической смерти своего Основателя, она обратилась именно к тем текстам Исаии, где речь идет о жизни в служении и о мученической смерти.

И вот евангелист Матфей приводит тот отрывок, в котором Исайя впервые говорит о "Служителе Господа". В Евангелии от Матфея эти строки — как бы эпиграф, объясняющий призвание Иисуса:

Вот Отрок Мой, Которого Я избрал,

Возлюбленный Мой, к Которому благоволит душа Моя.

Положу Дух Мой на Него,

и возвестит язычникам правосудие.

Он не вступит в спор и не подымет крика,

и не услышит никто на улицах голоса Его.

Он тростника надломленного не переломит,

и фитиля тлеющего не погасит,

доколе не даст торжества правосудию;

и на имя Его язычники будут уповать.8

Особая миссия Служителя — "обратить Иакова" к Господу, "чтобы Израиль собрался к Нему", так и про Иисуса сказано, что Он объявил себя "посланным" к "погибшим овцам дома Израиля". Как мы увидим, это действительно ключ ко многим Его деяниям. В частности, и поясняющий, почему Он так высоко ставил свое обращение к сборщикам податей и грешникам - в них-то Он и видел "потерянных овец". А если призвание Иисуса совпадало с призванием Служителя Господа, чья жизнь была "жертвой за грех" и кто "нес грехи многих", то и судьба Служителя предопределяла судьбу Иисуса. "Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему послужили, но чтобы послужить и дать душу Свою как выкуп за многих". Можно предположить, что Иисус первым обратил внимание своих последователей на образ Служителя Господа. Сделал Он это затем, чтобы ученики лучше поняли, что такое — быть "Мессией". "У тебя людские мысли, а не Божьи", — сказал Он Петру. Мы же позволим себе "перевести" эти слова так: "Твой Мессия — победитель; Божий Мессия — Служитель".

Слияние двух идеальных образов — Мессии и Служителя Господа — в исторической личности, Иисусе, особенно поражает нас, когда мы читаем о событиях, как бы предваряющих Его деяния. Возьмем Евангелие от Марка. Иоанн Предтеча омывает ("крестит") Иисуса в реке Иордан. "И тотчас, выходя из воды, увидел Иисус, что раскрылись небеса и Дух как голубь спускается на Него. И раздался голос с неба: "Ты — Сын Мой возлюбленный, на Тебе Мое благоволение". Конечно, все это символично. Чтобы расшифровать символы, попробуем взглянуть на слова "голос с неба". Они взяты из Ветхого Завета. Обращение "Ты — Сын Мой" относилось к Царю Израильскому, прообразу Мессии. "Мой Возлюбленный, в котором Моя отрада", — это Служитель Господа из пророчества Исаии. Служителю там помогает Дух Господа, чей символ в Евангелии — голубь, сходящий с раскрывающихся небес. Таким образом, перед нами стенографически краткое изложение всего смысла жизни и деяний Иисуса: евангелисты говорят нам, что Он действовал как Мессия, как Сын Божий, как Служитель Господа, силой Божьего Духа. Эту "правду Божью" и возвестил голос, который можно услышать только духовным слухом.

Но если мы сочтем, что Иисус видел свою миссию в образе Служителя Господа, нас снова ждут трудности. Предназначение Служителя, его жизнь, деяния и муки изображены предельно живо, перед нами — отдельный человек, и все же нам то и дело попадаются такие слова, как "Израиль, ты раб Мой" или "Иаков, раб Мой, и Израиль, которого Я избрал". Представление о Служителе Господа то как о личности, то как об общине может смутить читателя; однако его нельзя отбрасывать просто так, ссылаясь на непоследовательность архаичного мышления, еще не знавшего толком, что такое личность. Вдумавшись в слова пророка, мы извлечем из них плодотворную мысль: достойно служат Богу не в одиночку, а вместе с общиной, с людьми. Община же, посвятившая себя служению, настолько едина, что о ней можно говорить как о личности. Более того, можно представить себе реальную личность, в которой такое единение воплощено. И это не натяжка, как покажется на первый взгляд. История, даже недавняя, знает примеры, когда человек — ради своих целей, на время — воплощал дух и чаяния целого народа, и его считали представителем народа не формально, а искренне, всерьез. Мы вправе помнить об этом, когда евангелисты говорят об Иисусе теми же словами, какими говорил пророк о Служителе Господа. Такой Мессия — не просто основатель и вождь грядущего Израиля, нового Народа Божьего; он его "полномочный представитель". На самом деле Он и есть истинный Израиль — сама Его жизнь показывает, как этот Израиль рождается.

Именно так нужно читать замечательный отрывок, который в первых трех Евангелиях следует за сценой крещения. Перед нами все еще символы. Иисуса искушает дьявол, предлагая Ему совершить те или иные действия. Каждому искушению противопоставлена цитата из Писания, из книги Второзакония. Там мы и попробуем найти ключ к евангельской сцене. Моисей говорит израильтянам в конце их странствия в пустыне:

И помни весь путь, которым вел тебя Господь, Бог твой, по пустыне вот уже сорок лет, чтобы смирить тебя, чтобы испытать тебя и узнать, что в сердце твоем, будешь ли хранить заповеди Его, или нет. Он смирял тебя, томил тебя голодом и питал тебя манною, которой не знал ты и не знали отцы твои, дабы показать тебе, что не одним хлебом живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Господа, живет человек.

А вот что сказано в Евангелии от Матфея:

Тогда Иисус был возведен Духом в пустыню, для искушения от диавола. И проведя в посте сорок дней и сорок ночей, наконец ощутил голод. И подойдя, искуситель сказал Ему: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни эти сделались хлебами. Он же ответил: "не хлебом одним жив будет человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих".

Так что история продолжается. Всякий раз нам напоминают, как народ Израильский подвергался испытанию в пустыне, а теперь подвергается испытанию грядущий Израиль в лице Мессии (Служителя Господа). Но древний Израиль иногда падал, поверженный, а Иисус тверд Какие личные переживания отражены в этой сцене, я скажу позже. Евангелисты же сообщают, что Иисус одержал победу не только за себя, но и за весь воплощенный в Нем Народ Божий.

Конечно, подобное "представительство" вполне может быть фикцией или риторическим приемом. Но здесь оно реально, ибо Иисус, без сомнения, отождествлял себя со своим народом. Именно таков смысл речений: "Сделав для одного из братьев Моих меньших, вы для Меня сделали", или "И кто примет одно такое дитя во имя Мое, Меня принимает". В них тот ключ, который поможет понять, почему евангелисты делали упор на отношении Иисуса к отверженным, Его сострадании униженным и оскорбленным. Он хотел соединить с собою тех, кто, милостью Божьей, должен был стать частью грядущего Израиля, хотя реальный Израиль (еврейский истэблишмент) отвергал их. Поймем мы и то, почему Он не только звал своих учеников в новую общину, но и предлагал им отождествить себя с Ним. Именно о таком отождествлении Он говорил, посылая их продолжать Его дело: "Принимающий вас Меня принимает". Он хотел, чтобы они разделили с Ним Его судьбу: "Чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься".

Образ "чаши" появляется не однажды. Как мы знаем, во время Тайной Вечери — последней совместной трапезы Иисуса и Его учеников — Он протянул ученикам чашу с вином и сказал: "эта чаша есть новый завет в Моей крови" (или, иначе: "это есть кровь Моя, кровь завета, изливаемая за многих"). Он намекал на древний обычай, согласно которому торжественный договор скреплялся закланием. В первом веке по Р, X. этот обряд еще сохранялся (вплоть до разрушения Храма в 70 г.); однако слова, сопровождавшие его, уже обрели смысл, соответствующий более высокому духовному уровню. Слова эти есть и у пророка, когда он говорит о Служителе Господа, умершем за других. Про еврейских мучеников, пострадавших во времена Маккавеев, сказано, что они принесли себя в жертву народу. Идея жертвы переросла в идею самопожертвования как нравственного и личностного действия. Иисус говорил, что Он добровольно вступил на стезю, ведущую к смерти, дабы завет-союз Его вошел в силу, или, иными словами, дабы возник новый Народ Божий. Он был готов пройти этот путь, отождествляя себя с теми, ради кого принял свою миссию. Разделяя с Ним чашу, ученики признавали свое единство с Учителем — ив том, что заклание совершается ради них, и в том, что они сами приносят себя в жертву людям, как и подобает народу Бога.

Тогда же Иисус произнес слова, наилучшим образом выразившие это единение. "Когда они ели, Иисус взял хлеб, произнес над ним молитву благословения, разломил, дал им и сказал: "Возьмите, это есть тело Мое"". Никакие другие Его слова не засвидетельствованы столь надежно. Над глубиной сокрытого в них смысла и по сей день размышляют христианские мыслители. Мы не будем вдаваться во все тонкости. Однако стоит припомнить, что апостол Павел — один из первого поколения обращенных — не только описал "преломление хлеба" во время Тайной Вечери как "приобщение тела Христова", но и пришел отсюда к мысли, что Церковь (т. е. историческое воплощение Нового Израиля) и есть "тело Христово", а каждый, кто принадлежит к ней, находится "во Христе", как и Христос "в нем". Видимо, выражения эти принадлежат самому Павлу, но создал он их для описания того, что произошло, когда он еще не был христианином. Речь идет о единении Иисуса с теми, за кого Он отдал жизнь, и об их отождествлении себя с Ним. Вот что стояло за Его словами и действиями, когда — сообразно с духом своего учения — Он дал ученикам хлеб и сказал: "Это Мое тело". И с самого начала Церковь вспоминает об этом в особом действе, что очень хорошо и мудро; ибо доктрина о "представительстве" или "соборной личности" может показаться неясной и темной, но те, кто разделяет в христианской общине преломленный хлеб, ведают сердцем, что это значит, независимо от того, могут они или не могут построить либо принять ту или иную теорию.

В некоторых важных решениях, рассмотренных нами, мы встречали слова "Сын Человеческий". Теперь пора выяснить, что же они значат. Вопрос уже обсуждался многими, однако согласия на этот счет до сих пор нет. Я попытаюсь предложить объяснение, которое кажется мне наиболее вероятным. Начнем с отсутствия достаточных свидетельств того, что в рассматриваемую эпоху евреи использовали выражение "сын человеческий" вместо имени "Мессия" или вообще как какое бы то ни было "звание". Слова эти — столь же неестественные по-гречески, как и в переводах, — являются калькой с арамейского, на котором говорили и сам Иисус, и Его ученики. По-арамейски выражение "сын человеческий" значит просто "человек", "особь человеческого рода". У евангелистов, по-видимому, были некие основания переводить его с такой почти топорной буквальностью. Однако заметим: это происходит лишь там, где евангелист приводит слова Иисуса. Ни в повествовании, ни в речи других лиц соответствующее выражение мы не встретим ни разу. Не исключено только, что в каких-то случаях евангелисты сами вкладывают его в уста Иисуса, но скорее всего по той лишь причине, что оно было характерной особенностью Его речи. Почему же Он так говорил?

Чаще всего слова "Сын Человеческий" у Иисуса можно заменить местоимением "я", и смысл не изменится. Но в некоторых случаях Он, похоже, имел в виду не себя, а кого-то другого. Те, кто изъяснялся по-арамейски в Палестине, нередко подменяли словами "сын человеческий" (т. е. "человек") местоимение первого лица. Возможно, Иисус, говоря о себе, поступал так же из какой- то особенной скромности или с тем, чтобы в речи Его не было и намека на самолюбование. (Так в английском употребляют вместо "я" обобщенно-личное местоимение.) А может, у Него были особые причины не говорить прямо, чтобы слушающие не знали точно, себя Он имеет в виду или "такого-то". Подобного рода предположения вполне допустимы; и нет ничего странного в том, что этим приемом пользовался говорящий по-арамейски. Однако надо бы еще спросить, не было ли у Него в определенных случаях особой причины выбрать именно этот оборот речи. Мне кажется, причина была. Некоторые речения Иисуса отличаются такой смелостью, что одно это уже оправдывает употребление третьего лица. Чуть ниже мы рассмотрим несколько таких речений. Но и в них, и вообще повсюду косвенный оборот допускает еще одну трактовку: Иисус без лишних слов давал понять, что те, кто воспримет Его весть, Его узнают, а остальным, не воспринявшим, придется вопрошать: "Кто этот Сын Человеческий?" (как они и вопрошали, по Евангелию от Иоанна). Если это действительно так, то скорее всего узнать в Нем могли того Служителя Господа, о котором говорил пророк, а значит — и "представителя", что, как мы видели, вполне соответствовало Его намерениям.

Во всяком случае, весьма показательно, что многие речения, включающие этот оборот, соотносятся с делом Служителя Господа, особенно там, где Иисус говорит об ожидающих Его страданиях и смерти: "Надлежит Сыну Человеческому много претерпеть", "Написано о Сыне Человеческом, что надлежит Ему много пострадать и быть уничиженным", "Сын Человеческий... пришел... дать душу Свою как выкуп за многих". Слова эти перекликаются со словами пророка. Ведь пророки не просто вникали разумом в то, что творилось при них, выводя возможные последствия (хотя и это включается в пророчество). Пророки принимали бремя призвания, обретая ту возвышенность, которой больше пристала косвенная речь. И если Иисус употреблял обычный арамейский оборот — это не случайно: Он говорил так, лишь когда возвещал о своем призвании с несколько большей прикровенностью; тогда словами "Сын Человеческий" Он и именовал самого себя вместо традиционного "Мессия". Видимо, евангелисты так и понимали эти слова.

Некоторые из пророчеств, которые я упоминал, толкуют о жизни по ту сторону смерти и страданий. Евангелия сообщили нам, что Иисус говорил об этом по-разному. Иногда Он говорил о "восстании из мертвых", иногда о "возвращении", иногда и вовсе туманно: "Недолго уже, и вы больше не видите Меня; и вы увидите Меня". Определить, какие речения более точно передают сказанное Им, должно быть, невозможно. По мере развертывания событии пророчества могли конкретизироваться. Еще вероятней, что иногда Он говорил прямо, а иной раз — потаеннее. Достоверно мы можем утверждать одно: независимо от того, насколько точно передают евангелисты слова Иисуса, мысль о новой жизни, обретенной через смерть, о победе через поражение неотделима от Его мыслей о собственной участи.

Это мы можем утверждать уверенно. Дальше все сложнее. Если вернуться к трем типам пророчества, которые я выделил, то позволительно сказать, что "восстание из мертвых" означает просто загробную жизнь, а слова "немного спустя увидите снова Меня" обещают восстановление личных связей, прерванных смертью. Здесь все более или менее понятно. Но совсем по-иному звучат слова о пришествии Сына Человеческого: "Ибо придет Сын Человеческий во славе Отца Своего"; "Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках"; "Как молния, блистая, светит от одного края неба до другого, так будет Сын Человеческий в день Свой". Разумеется, все это —- образная символика; но что же стоит за символами? Появляются они там, где речь идет о Страшном суде и о конце света, которые должны, очевидно (во всяком случае, судя по ряду отрывков), совпасть с приходом Сына Человеческого. Здесь явственно проглядывают черты "апокалиптических" надежд и прозрений, бытовавших задолго до того и оживших вновь в бурное время, предшествовавшее падению Иерусалима. Многие из этих надежд лелеяли и ранние христиане. Из других книг Нового Завета (не из Евангелий) мы знаем, что они говорили об этом с радостным трепетом. И, естественно, жадно хватались за все сохранившиеся в памяти слова своего Господа, которые имели хоть какое-то отношение к этим чаяниям.

Они помнили, например, как Он предупреждал о бедствиях, угрожающих еврейской общине и священному городу, и говорил, что нынешнее поколение обречено нести бремя вины за прежние грехи Израиля. Вероятно (полагали они), Он хотел сказать, что при жизни окружающих Его людей Страшный суд положит конец истории человечества, и их поколение будет последним. В Евангелиях действительно есть места, которые, казалось бы, говорят нечто подобное. Но это ли Иисус имел в виду? Не разумнее ли предположить, что писавшие о Нем пытались соотнести Его слова со своими чаяниями и потому изменили их первоначальный смысл? Есть основания думать, что так оно и было.

И все-таки здесь нужна большая осторожность. Вполне возможно, что Иисус действительно пользовался образной системой предания, знакомой Его современникам. Но, как я уже говорил, хотя образность в значительной степени была унаследована, разные люди вкладывали в нее разный смысл. Иисус мог ею пользоваться, однако это не значит, что Он придавал всем символам буквальное значение или что евангелисты правильно Его поняли. И снова мы спросим: что же Он имел в виду?

Мне кажется, правильнее всего начать с тех речений Иисуса, которые и ясны, и важны для Его учения. Самое основополагающее и характерное из них гласит, что Царство Бога — здесь. Другими словами, надежда исполнилась. Царство Бога уже не где-то вдали — его можно увидеть, если откроешь глаза. Но оно — больше, чем то, что доступно глазу. Ведь это — Царство Бога; здесь, среди нас, сам Предвечный Бог. Здесь, в нашем мире, действует некая сила не от мира сего, в него вторглось "сверхъестественное", запредельное — назовем это как угодно. Преходящая действительность обретает через него глубину вечности — и сейчас, и потом, всегда; но никакому "настоящему", как бы важно оно ни было, его не исчерпать. Царство Бога здесь, сейчас, но оно остается надеждой, которая осуществится за пределами истории.

Чтобы выразить эту грань Царства Бога, Иисус пользовался традиционной символикой: символом пира со святыми, которые все живы у Бога, и Страшного суда для всех народов. Но это не грядущее, дату которого можно предсказать с точностью до числа; это — образы той действительности, к которой пробуждается дух человека, отрешенный от прошлого, настоящего, будущего. Это — Царство Бога во всей полноте смысла, оно лежит по ту сторону истории. Однако оно "вошло" в историю как раз в ту решающую пору, центром которой был сам Иисус. Радость его стала достоянием тех, кто его принял. "Блаженны нищие, ибо ваше есть Царство Божие". Они

гости на брачном пиру: "Могут ли сыны чертога брачного поститься в то время, когда с ними Жених?" И все-таки в мире ином будут они есть и пить за трапезой его в Царстве Его. Снова встреча с Иисусом ставит человека перед выбором, перед судом, который неотделим от грядущего Царства Бога. "Теперь Суд миру сему",

сказано в Евангелии от Иоанна. То есть пришел Страшный суд. Собственно говоря, люди самих себя судили своим отношением к Иисусу. Человек мог оправдаться ("Вера твоя спасла тебя, иди с миром"), мог подпасть осуждению ("Земле Содомской будет легче в День Суда, чем тебе"). Это — суд в истории, но значение его выходит за ее пределы. Надисторическое значение и выражено в образе, подобном действу: народы стоят у престола божественного Судии.

Таким образом, земную жизнь Иисуса и каждое Его действие надо рассматривать с двух сторон: с точки зрения данной исторической обстановки и с точки зрения вечной судьбы человечества. Второе значение можно выразить только в символах.

Мне кажется, теперь нам будет легче понять смысл таинственных речений о приходе Сына Человеческого. Наиболее важен среди них ответ Иисуса первосвященнику, когда тот спрашивал, считает ли Он себя Мессией: "И вы увидите Сына Человеческого, восседающего по правую руку Силы и грядущего с облаками небесными". Иносказательность, насыщенная образами, перекликается с двумя отрывками из Ветхого Завета. В одном из них Всемогущий дарует наивысшее достоинство Царю Израильскому (т. е. Мессии) со словами: "Сиди по правую руку от Меня". Другой раз, у пророка Даниила, в замысловатых образах описывается видение грядущего. Сперва проходит вереница причудливых и хищных зверей, а затем "с облаками небесными" — "как бы сын человеческий" (т. е. человек, а не животное), который и получит вечное владычество в Царстве. Пророк сам дает ключ к пониманию образа. Звери — это жестокие языческие империи, угнетающие Израиль, а человеческий образ — "народ святых Всевышнего". Таким образом, перед нами своего рода "двойник" Служителя Господа, воплощение Народа Божьего, сначала угнетенного; а затем отмщенного и с триумфом идущего к престолу Всевышнего. Это не только видение конечной победы дела Бога над всеми силами мира сего, но и упование на историческую победу Израиля над поработителями. Для нас отсюда, наверное, должно следовать, что Иисус, отсылая к пророчеству, тоже указывал на окончательную победу дела Божьего — иными словами, на завершение Его Царства вне истории и на свою роль в этом. Здесь, как и у Даниила, победа воплощена в истории — в самой трагической судьбе Иисуса, которому предстояло пройти через жертву и муку к жизни во славе. Образ человека из Даниилова пророчества обрел новое значение. Именно в этой исторической Личности как в своем "полномочном представителе" Новый Израиль, Народ Божий должен спастись от, казалось бы, неминуемого бедствия — "воздвигнуться со Христом", как сказано у апостола Павла41. Это и есть приход Сына Человеческого в истории. Его окончательный "приход" лежит за ее пределами, но он уже как бы задан и в исторической Личности, и в историческом событии.

VII

Основные события

1. Галилея

Филипп, галилеянин из Вифсаиды, встретил друга где- то в Заиорданье и предложил ему познакомиться еще с одним галилеянином, который произвел на Филиппа большое впечатление, - "Иисусом, сыном Иосифа из Назарета". "Из Назарета? — воскликнул Нафанаил. — Из Назарета может ли быть что доброе?» Эта живая сцена (неважно, исторически достоверная или нет) переносит нас туда, где жил Иисус. Среду, в которой Он вырос, можно описать, опираясь на притчи. Внимательное прочтение их дает представление о той жизни и ее повседневных делах. Глядя на эту картину, мы теперь можем спросить: с какой же точки зрения обрисовано это общество? Ответ прост: с точки зрения "мелких буржуа" — мелких земледельцев или свободных ремесленников, одинаково далеких и от "богатых", и от "неимущих". Следовательно, к этому сословию принадлежала семья Иисуса. И если позже Он стал беден и бездомен, то по своей воле, во имя своих идеалов. Самые близкие Его сподвижники, по крайней мере те, о ком мы больше всего знаем, ловили рыбу, имели свои лодки, нанимали работников. Марк повествует, что Иисус был плотником, Матфей — что плотником был Его отец. Такие ремесла обычно передавались по наследству. У Иисуса есть притча о сыне, который обучается ремеслу, наблюдая за тем, как работает отец: "Сын ничего от Себя не может делать, пока не увидит, как делает Его Отец. И что делает Тот, то же делает Сын. Ибо Отец любит Сына и показывает Ему все, что делает Сам" (т. е. секреты мастерства). Пожалуй, не будет натяжкой усмотреть здесь воспоминание о семейной мастерской в Назарете. Там Иисус и стал "плотником"; впрочем, понятие это и в греческом, и в арамейском (т. е. в языке, на котором говорили в Галилее) имеет более широкое значение — плотники, скажем, могли строить дома. В одной из притч Иисус показывает мастерскую, где работают два брата, и одному из них попадает в глаз опилка. В другой притче Он высмеивает небрежного подрядчика, который закладывает фундамент на скорую руку. В третьей напоминает, как важно все рассчитать до начала работ: "Если кто-то из вас хочет построить башню, разве он сначала не сядет и не подсчитает расходов, хватит ли у него средств закончить строительство?" Это говорит здравомыслящий ремесленник. Иисус не только видел повседневный труд, Он и сам работал. Долгое время Он был ремесленником и зарабатывал себе на жизнь. Кстати, это не означало, что Он не был образован. Вероятно, евреи той поры были грамотнее всех других народов Римской империи. И хотя в Иерусалиме высокомерные люди сочли Иисуса "неученым", по всему видно, что Он мог бы поспорить ученостью со знатоками Писания.

Нам неизвестно, как долго Он оставался ремесленником, но мы догадываемся, почему Он оставил свое ремесло. Повод, похоже, ясен — пришел Иоанн, сын Захарии, называемый Крестителем. По Евангелию от Луки, произошло это в пятнадцатый год правления императора Тиберия, т. е. в 28—29 гг. по Р. X., а Иисусу было тогда около тридцати лет. Установить точнее невозможно, но цифра, видимо, близка к истине.

Как писал еврейский историк Иосиф Флавий, Иоанн Креститель был "святой человек, который убеждал евреев упражняться в добродетели, быть справедливыми по отношению друг к другу и благочестивыми перед Богом". Так жил и он сам; и его нравственные поучения, какими они (в очень малом количестве) дошли до нас, выглядят здравыми и житейски мудрыми. Но у Иосифа Флавия все это показано слишком пресно. На самом же деле Иоанн возымел такое влияние на людей не потому, что он призывал их быть добрыми. Этот страшный с виду подвижник, в грубых одеждах исходивший пустыню, возрождал представление о вдохновенном пророке и, как древний пророк, провозглашал Божий суд над народом-отступником. "Тот, кто идет за мной", говорил он, скоро будет здесь, грозный, как дровосек с топором, как веятель, отделяющий зерно от мякины. Собственно, Он уже пришел (потому проповедь Иоанна обретала особую остроту) и, не известный никому, ждет своего часа6. Топор мог обрушиться в любую минуту. Иоанн был призван предупредить всех, кто хочет слышать, дабы они могли избежать "грядущего возмездия". Как же избежать его? Признать свои грехи, "вернуться к Богу" и омыться в Иордане.

Сам обряд — погружение в воду - существовал давно. Ритуальные омовения или купания практиковались многими. Члены кумранских сект создали изощренную систему таких омовений. Но Иоанн крестил иначе: он совершал особый, неповторимый обряд посвящения, похожий скорее на ритуальное омовение, которому подвергали новообращенных в иудаизм, прежде чем принять их в священный народ. Омовение значило, что они очистились от "скверны" язычества. И вот теперь Иоанн призывал евреев, "детей Авраама", подвергнуться такому же обряду очищения, ибо, как он считал, они в том нуждались. По словам Луки, Иоанн хотел "приготовить народ к приходу Господа". Именно этого он добивался, когда требовал нравственного преображения и крестил тех, кто к нему готов. Погружая людей в воды Иордана, он приобщал их к грядущему "народу приготовленному" Но крещение водой было, как он говорил, лишь началом. "Идущий за ним" будет крестить "Духом Божьим и огнем". (Сказано это очень сильно, и мы не станем здесь разбирать само выражение.) А пока люди должны исправляться и ждать — но ждать недолго.

Его услышали. Правда, официальные религиозные лидеры смотрели на него с недоверием, но люди разных сословий и разных достатков, из всех частей Палестины, стекались на берег Иордана. Среди них, читаем мы, были воины, сборщики податей, проститутки. Среди них оказался и Иисус из Назарета. Нам неизвестно, что побудило Его прийти сюда. Но, вспомнив, как Он хотел создать новый Народ Божий и вывести Израиль из тупика противоречий, можно понять, что Он по крайней мере сочувствовал делу Иоанна. Ведь мы уже знаем, как Он ценил единение с теми, кого считал потенциально принадлежащими Новому Израилю, даже если люди эти были очень далеки от тогдашних религиозных установлений. Здесь и собрались они, жаждущие принять посвящение, которое обеспечивало им (хотя бы в потенции) принадлежность к Новому Израилю. Не пытаясь проникнуть глубже, мы и так понимаем, почему Он чувствовал, что должен пойти с этой трогательной толпой Е— солдатами, сборщиками податей, проститутками, которые сознавались в своих грехах и хотели стать "народом приготовленным".

Но во время крещения с Ним что-то случилось, и вся Его жизнь пошла иначе. Эта сцена, одинаково описанная во всех Евангелиях, как мы видели, насыщена символами. Нам остается лишь заключить, что именно тогда Иисус принял свое призвание. Для Него — не только для писавших о Нем — сам Бог "помазал" Его на служение.

Неудивительно, что дальше мы читаем о следующем шаге: Он уединился на время7. Евангелисты, как мы видели, описывают это время тоже символически. Они говорят: как Израиль подвергался испытанию в пустыне, так и Новый Израиль в лице своего Мессии подвергся испытанию и победил там, где прежний потерпел поражение. Но Иисус, наверное, решал и свою личную проблему. Как следовать новому призванию, когда кругом столько же опасностей, сколько благоприятных знаков? Для некоторых искушений мог бы найтись и благовидный предлог. Он мог бы получить власть, "поклонившись дьяволу", как сказано в Евангелиях, или — обычными словами — использовав сокрытые злые силы, чтобы избавить свой народ от римского ига. (Позже, как мы увидим, такое искушение приходило.) Он мог покорить толпу, совершив чудо (к примеру, спрыгнуть, как подсказывал дьявол, с храмовой крыши, призвав Бога на помощь) . Потом Его действительно просили совершить нечто подобное, но Он отказался. Его призвание в том и состояло, чтобы руководствоваться в поступках как раз теми принципами, которые так просто изложены в трех ответах дьяволу. Это — полное послушание воле Божьей; ("жить... всяким словом, исходящим из Божьих уст"), вера, не требующая доказательств ("Не испытывай Господа, Бога твоего"), и преданность Ему, исключающая все мелкие притязания ("Господу, Богу твоему, поклоняйся и Его одного почитай"). Анализируя жизнь Иисуса по описанию в Евангелиях, мы видим, что эти положения были основой всей Его жизни.

Конечно, рассказ об испытании ("искушениях") мог быть и скомпилирован позже на основании такого анализа. Но мы все-таки полагаем, что Иисус подвергался такому испытанию и, прежде чем предстать перед народом, сделал свой выбор. В одной из притч Он говорит: "Не может никто, войдя в дом сильного, расхитить его вещи, если, прежде не свяжет сильного, и тогда он расхитит дом его"8. Намек понять нетрудно: Он сам связал сильного; Он сам, прежде чем начать свое дело, рассчитался с дьяволом и теперь мог ступить на вражескую территорию, твердо зная, каковы Его цели и средства. Вполне возможно, что и свое столкновение с дьяволом Он изобразил в столь символической и драматической форме тоже сам.

Что же было дальше? Марк, кратко упомянув об "искушениях" Иисуса, пишет: "После того как был схвачен Иоанн, Иисус пришел в Галилею". Но где Он был в промежутке и чем занимался? Марк не знает — или его это не интересует. Матфей — тоже, а Лука и не заметил пробела. Зато Иоанн сообщает, что некоторое время Иисус трудился в Иудее, окуная в воду людей, стекавшихся к Нему; и это похоже на правду. Вероятно, Он полагал, что пока лучше всего продолжать дело Крестителя, готовить народ, ожидая знака о том, что Бог требует более решительных действий. Пока Он являлся народу как союзник Иоанна Крестителя, а может — и соперник, даже удачливый. Евангелие от Иоанна сообщает, что кое-кто был не рад Его успехам: "когда узнал Господь, что услышали фарисеи о том, что Иисус больше приобретает учеников и крестит, чем Иоанн... оставил Он Иудею и ушел снова в Галилею"9. Возможно, настороженный интерес, который начали проявлять к Нему иерусалимские власти, и послужил одной из причин Его ухода. Но скорее всего такое решение Он принял ввиду ареста Иоанна, как это и сказано у Марка. Должно быть, Иоанн Креститель слишком резко обличал незаконный брак местного царька, Ирода Антипы, и тот посадил его в тюрьму (как пишет Иосиф Флавий — в крепость Махерон, недалеко от Мертвого моря). Там он и был казнен. Однако Флавий сообщает еще кое-что: "Влияние Иоанна на людей испугало Ирода. Ирод боялся, что может вспыхнуть мятеж, так как, казалось, по наущению Иоанна люди были готовы на все. И он посчитал за лучшее предупредить события и избавиться от Иоанна, не дожидаясь восстания". Не отвергая мотива личной обиды, на которую намекает Марк, можно не сомневаться, что Иродом руководили политические соображения. Евангелисты, вполне понятно, стремились обойти эту сторону дела, но нам забывать о политической неустойчивости, царившей в ту пору, не следует.

Как бы то ни было, миссия Иоанна Крестителя оказалась внезапно прервана, что, видимо, и послужило Иисусу знаком, которого он ждал. Подготовка кончилась. Иисус пришел в Галилею, возглашая: "Настал час! Царство Бога рядом".

Галилея должна была стать плацдармом для начатых действий. Надолго ли — мы не знаем. Матфей, Марк и Лука не сообщают ничего, но их молчание не исключает возможности, и даже вполне вероятной, что иногда Он наведывался в Иерусалим. Главное пришло позже, когда Иисус с учениками продвинулись к югу; но поначалу они учили именно в Галилее. Восстановить ход событий в деталях нам не удастся — у нас слишком мало фактов.

Но, судя по Евангелиям, Иисус делал тогда три дела: два из них Он задумал сам, третье Ему навязали.

Во-первых, Он взывал к народу — говорил в синагогах, проповедовал под открытым небом, учил, когда Его хотели слушать, и отвечал, когда Его спрашивали. Темы, которых он касался, мы уже рассматривали. Его главной целью было донести до людей, что Бог — здесь, рядом и ждет ответа, а они должны ответить и тем самым войти в новый Народ Божий.

Во-вторых, Он помогал людям, исцеляя тела и души, пробуждая веру в тех, кто потерял надежду или силы, и люди привязывались к Нему, один за другим возрождались к новой жизни.

Эти два вида деятельности — обращение к народу и помощь нуждающимся — идут бок о бок. Дух, которым они проникнуты, лучше всего выражен в одном из самых известных и самых поэтических мест Евангелий:

Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные,

и Я упокою вас;

возьмите иго Мое на себя

и научитесь от Меня,

ибо Я кроток и смирен сердцем,

и найдете покой душам вашим;

ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко.

Перед нами открытый призыв ко всем, кто хочет слушать. Ответить же на него каждый должен индивидуально, сам от себя. Безусловно, эти строки дышат глубоким состраданием, но в них слышится и властность. Иисус налагает "ярмо" на своих последователей, но это Его ярмо, и, в отличие от "ярма заповедей", о котором говорили равви, оно "легко". Как ни парадоксально, ярмо и бремя приносят "покой" обремененным душам. Вдумаемся в этот парадокс — и мы лучше поймем, что делал Иисус.

Наконец, в рассказах о Галилее много споров. В то время Иисус еще не стремился к ним сам, Ему их навязывали. Выполняя свое предназначение, Он встал перед необходимостью не только нарушать мелкие предписания современной Ему религиозной жизни (например, пост в определенные дни), но и ломать некоторые из установлений, почитаемые священными и необходимыми для сохранения Закона (например, соблюдение субботы). Не исключены были споры о том, нарушал ли Он своими действиями предписания Закона. Сам Он отрицает это. Однако на религиозного учителя такие действия все же бросали тень. Еще большее непонимание вызывало то, что Он открыто знался с людьми, близость к которым считалась зазорной. Его могли обвинять в пособничестве. Более того, иногда Он говорил этим людям, что их грехи прощены, что выглядело как непростительная самонадеянность, если не хуже. За все это Его бранили, и Ему приходилось защищаться.

Весьма подозрительным, в довершение, казался Его дар целителя. Конечно, такие подозрения нельзя было просто отбросить. Если здесь не "рука Бога", говорили несогласные, то, значит, колдовство. Они требовали от Него знака с небес, который удостоверил бы, что Его сила от Бога, подразумевая, что, если знака не будет, они не преминут сделать свои выводы. Иисус наотрез отказался, и тогда было объявлено: "Он изгоняет бесов Вельзевулом, князем бесовским"; другими словами — Он колдун. Религия евреев сурово осуждала колдовство, и (как мы уже видели) оно стало одним из обвинений, из- за которых Его приговорили к смерти. Евангелия подают это скорее как "наговор", чем официальное обвинение, но все равно опасный.

Видимо, более мягкую форму "наговора" представляли толки о том, что Он сошел с ума; и даже родственники Иисуса либо сами в это верили, либо по меньшей мере были склонны попридержать Его, пока молва не рассеется. Для того мать и братья и пытались пройти к Нему. Но теперь Он не мог подчиниться семье, хотя по нормам еврейского общества это было обязательным. Когда позже Он объявил, что каждый Его последователь должен "возненавидеть" мать и отца, Он знал, о чем говорит. Новая община, складывавшаяся вокруг Него, стала Ему семьей. "Вот матерь Моя и братья Мои; ибо кто исполнит волю Божию, тот брат Мой и сестра и матерь". Разрыв с родными предвещал трагическую разобщенность с народом: "новая семья" была ядром становящегося Народа Божьего.

Трудно сказать, когда именно несогласные объединились против Него. Возможно, в кратком и избирательном повествовании евангелистов этот процесс показан не столь длительным, каким был в действительности. Во всяком случае, ясно, что Иисус во многом преуспел, если, конечно, мерить успех количеством слушателей, широкой известностью и восторженной молвой. Хотя, как сообщают, в родном городе "И удивился неверию их". "Пророк, — сокрушенно говорил Он, — в своем отечестве чести не имеет". Он горько сожалел о постигшей Его неудаче в городах Галилеи — в Капернауме, Вифсаиде, Хоразине. Там Он не нашел в людях раскаяния — "изменения сердца", как не нашел веры в Назарете. Должно быть, Он приобретал популярность, но не веру, не раскаяние. А у популярности, как мы увидим, были свои издержки.

Однако неудачу Он потерпел не во всем, даже с Его собственной точки зрения. Многие галилеяне услышали Иисуса и сделались Его учениками — они всей душой приняли Его учение, хотя и не всегда оставляли свои обычные занятия. Из круга этих людей вышли самые близкие ученики, которые сопровождали Его в странствиях и предоставили себя в Его распоряжение. Когда пришло время, Он поручил им активное служение, послав нести людям Радостную весть о том, что "Царство Бога близко". Очевидно, Он хотел поставить как можно больше людей перед выбором, который эта весть несет в себе.

В моем описании это напоминает "вербовку"; но, разумеется, Иисус не убеждал людей "присоединиться" к Нему, не "вносил их в список". Он собирал их в Новый Израиль. В это же самое время искало поддержки еще одно движение — национально-освободительное движение зелотов. Несколькими годами раньше хребет его был сломлен военной силой, и оно ушло в подполье. Как нам известно, зелоты не имели тогда ни организации, ни предводителей. Однако время от времени они бунтовали, а значит, силы их были не совсем уничтожены. В Галилее сложилась благоприятная обстановка для пропаганды их идей, особенно среди беднейших слоев населения. То были те же самые люди, которые слушали Иисуса. В какой-то мере и Иисус и зелоты говорили на одном языке. Как пишет Иосиф Флавий, зелоты не признавали римского владычества, ибо "считали Бога единственным Господином и Повелителем", и предпочитали терпеть неописуемые мучения, нежели "признать Господином какого-либо человека". Уже одно это напоминает идею Царства Божьего, требующего верности только Богу. Таким образом, оба движения почти соприкасались, а возможно, даже соперничали. По крайней мере один из зелотов перешел в другой лагерь и сделался близким приверженцем Иисуса. Можно не сомневаться, что среди более широкого круга учеников Иисуса были и другие люди, ранее принадлежавшие к зелотам. Как сообщает евангелист Лука, после смерти Иисуса один из Его последователей сказал с горечью: "А мы надеялись, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля". Похоже, тех, кто полагал, будто Он действительно может освободить народ, было немало.

Об этом необходимо помнить, рассматривая эпизод, в котором, как мы покажем, деятельность Иисуса в Галилее достигла своей высшей точки, и анализируя развязку этого эпизода. Ученики, посланные Им сообщить людям Радостную весть, вернулись из своих странствий а может, из последнего странствия - с рассказами о своих успехах. Но Иисус чувствовал себя как-то неспокойно. Он сказал им в ответ: "А теперь отправляйтесь куда-нибудь в безлюдное место, побудьте там одни и немного отдохните". Возможно, временный уход был нужен не только для отдыха. На лодке они переплыли озеро и тут увидели, что отдохнуть им не придется. Передними была большая толпа народа, тысячи четыре или пять. По словам евангелистов, Иисус увидел, что толпа эта "как овцы без пастуха" — скопище людей на распутье, без предводителя. В тот момент Он предпочитал избегать встреч; но при виде толпы Ему "стало их жалко". Так повествует евангелист Марк, добавляя: "Он стал их многому учить". По-видимому, Иисус беседовал с толпой, рассказывал людям о себе, стремясь, чтобы они Его поняли. Продолжалось это до самого вечера.

Происшедшее дальше — одно из самых загадочных мест в Евангелиях. Должно быть, этот рассказ занимал важное место в предании, поскольку его передают нам все четыре евангелиста, а Марк и Матфей приводят даже по два варианта, которые отличаются друг от друга лишь незначительными деталями. Коротко говоря, Иисус накормил всю толпу пятью хлебами и двумя рыбами (или соответственно семью хлебами и "немногими" рыбами). Ни одна из попыток рационально объяснить это событие не выглядит убедительной. Но, может быть, стоит заметить, что оно представлено не столько как чудо, сколько как тайна. Евангелия не говорят, что люди были "изумлены", "поражены" или "онемели" (так обычно описывается реакция людей на чудесное). Сказано только, что они "не разумели". Иоанн, как обычно, приводит длинное рассуждение, толкующее тайну. Это ряд вариаций на одну тему, восходящую к Тайной Вечере, когда Иисус преломил хлеб со своими учениками и сказал: "Это Мое Тело". (У Иоанна фраза приведена в несколько ином переводе с арамейского: "Хлеб, который дам Я, это плоть Моя"). Трапезу пятитысячной толпы евангелист показывает нам как прообраз священной трапезы, во время которой Иисус отдаст себя ученикам, — той трапезы, что увековечена в ритуале преломления хлеба, принятом раннехристианской Церковью. Молитва, произносимая при этом, по одному из наиболее ранних богослужебных канонов, гласит: "Ты, Владыка Вседержитель, создав все, ради своего имени дал людям пищу и питье на пользу, чтобы они благодарили Тебя; нас же благословил духовною пищей и питьем и жизнью вечной через Твоего Отрока (Служителя)". Так понимал Иоанн умножение хлебов. В Евангелии от Марка язык, которым оно описывается, настолько сходен с описанием Тайной Вечери, что ощущение смысловой близости обеих еден возникает само собой.

Однако такое объяснение не дает исчерпывающего ответа на вопрос о том, какое место занимает эта сцена в миссии Иисуса. Евангелисты считают ее гораздо более символичной, чем может показаться на первый взгляд. Иоанн прямо пишет: это был "знак"·. Отсюда один шаг к гипотезе, что Иисус думал так же. Гипотеза эта не слишком натянута: Его предшественники, еврейские пророки, имели обыкновение в подкрепление своих слов совершать символические действия — их иногда называют "притчами-действиями". Вероятно, так поступил и Он. В чем же символическое значение того, что произошло в тот памятный день? Во-первых, совместное преломление хлеба есть знак единства общины и способ осуществления такого единства. Во-вторых, мы помним, что Иисус, описывая блаженство в Царстве Бога, в мире ином, использовал образ пира. В притчах Он также намекал на то, что блаженство и так уже достижимо: "Приходите, уже готово", - говорит хозяин гостям в одной из них. Позволительно предположить, что в поучениях того дня (а проповедовал Иисус целый день) прозвучали слова и о Царстве Бога, и о том, что оно уже здесь. Собственно, в Евангелии от Луки и сказано, что именно Царству Божьему были посвящены в тот день речи Иисуса. И когда день закончился праздничной трапезой, все, казалось, свидетельствовало: "Царство Бога близко... Приходите, все уже давно готово". В-третьих, Иисус сам был хозяином. "Я пришел, — говорил Он, — призвать не праведных, но грешных"22 — и вот, Он сделал это. Долгий день учения, завершившийся символическим актом, был, по-видимому, последним призывом к галилеянам, чтобы они вразумились и поняли Его. Но это не удалось, как не удалось пробудить "веру" в Назарете и "раскаяние" в Капернауме, Вифсаиде и Хоразине.

Ответ народа был удручающим. Иисус понял, что они "собираются прийти, схватить Его и провозгласить насильно царем". Иоанн обходится этой коротенькой фразой, говоря об очень, по-видимому серьезной ситуации. Ведь они пытались поднять восстание во главе с Иисусом! Будь Он обычным Мессией, это было бы редкой удачей. Но именно такое "мессианство" Он уже отверг как одно из искушений дьявола. Осталось лишь положить конец тому, что могло бы погубить и Его, и Его замысел. Первым делом — оградить учеников от вредных влияний. По словам Марка, Он "заставил" их (как будто они сами не хотели) сесть в лодку и уплыть на другой берег озера, хотя надвигалась буря и уже темнело. Потом Он, использовав свое влияние на толпу, убедил ее мирно разойтись, а сам удалился в горы.

При таком истолковании рассказ оказывается вполне созвучным тому, что нам известно о бурной истории Палестины первого века по Р. X. По мере распространения влияния Церкви и приобретения ею приверженцев в широких кругах греческого и римского мира, более чем равнодушного к внутренним противоречиям этой смятенной страны, интерес к политической стороне событий был утерян. Ее почти забыли. Память о ней сохранилась только в одном ответвлении предания — том, которому следовал евангелист Иоанн. Люди запомнили одно: какую-то непостижимую тайну, связанную с тем, как Иисус накормил голодную толпу. Что-то в случившемся выводило его за рамки повседневного опыта: "они не поняли, что значило чудо с хлебами". Вопрос — один из многих (как достоверно сообщают Евангелия), — который так и остался неразрешимым для учеников Иисуса. Ответ на него приходит только в свете отдаленных последствий. Три первых евангелиста идут немногим дальше наивного восхищения тем, что можно многих людей накормить малым количеством пищи. Лишь евангелист Иоанн знает ответ, к которому Церковь пришла после длительных раздумий, в свете последующего опыта: "Я — хлеб жизни".

VIII

Основные события

2 Иерусалим.

После той драматической сцены, которую мы рассмотрели, в Евангелиях появляются новые названия мест; по- видимому, значит это, что Иисус и Его последователи стали ходить дальше. Однако все попытки восстановить их путь, должно быть, бесперспективны. Сведения наши обрывочны, и придать им связное единство — задача нелегкая. Едва ли Иисус и ученики действовали в Галилее и позже — по крайней мере так же широко и активно, как вначале. Читаем другое: о том, что они бывали за пределами Иудейской Палестины и за Иорданом, и на границах Самарии, расположенной на западном берегу, к югу от Галилеи. Некоторые из этих странствий, вероятно, происходили после галилейской неудачи, но доказательств у нас нет.

Впрочем, строить догадки мы можем. Конечно, после встречи с пятью тысячами ревностных патриотов что-то изменилось, и неудивительно, что Иисус, как сообщает нам Марк, покинул пределы Галилеи. Без сомнения, Ему все больше противились в синагогах по наущению "учителей Закона", которые "пришли из Иерусалима". Он мог опасаться и преследований Ирода Антипы, под чьей властью была Галилея. Однажды (хотя мы не знаем, когда именно) Иисуса даже предупредили о том, что Ирод собирается убить Его, как он убил Иоанна Крестителя1. Но, по всей видимости, временный уход был вызван не столько угрозами врагов, сколько излишним пылом мнимых последователей. Дошло до того, что в Галилее больше нельзя было проповедовать открыто. Приходилось действовать иначе.

После неудавшегося мятежа, читаем мы, многие отошли от Иисуса. По Иоанну получается, что отошли все, остались только двенадцать самых верных. Однако и здесь об этом прямо не говорится, так что число отступников, возможно, не стоит преувеличивать. Как бы то ни было, теперь Иисусу пришлось полагаться лишь на самых близких учеников, которым Он верил и которые к тому же лучше других понимали Его. С ними Он и ушел туда, где не было ни Ирода, ни суровых учителей Закона, ни яростных подстрекателей-националистов. Ушел в чужие края. Но только не будем думать, что Он решил проповедовать язычникам. Ему лишь хотелось быть там, где Его не знают, насколько это было возможно при Его известности. Занимался Он главным образом наставлением учеников. Однако и это не значит, что, сосредоточив внимание на группе избранных, Он отказался от идеи Нового Израиля, куда может войти всякий, и свел его к "малому остатку". Как мы увидим вскоре, Он вовсе не отказывался от намерения взывать к народу; просто сейчас Он был занят другим. Двенадцати предстояло суровое испытание, и надлежало их подготовить.

Понятно, наверное, что Он и сам хотел яснее увидеть в уединении, как же действовать дальше. Самая суть миссии определилась еще тогда, когда дьявол искушал Его после крещения; но всякий раз надо было решать, как поступать в обстоятельствах, которые были для Него знаками направляющей Божьей воли. С момента крещения и до прихода в Галилею с Радостной вестью о Царстве Бога Он, как мы видели, выжидал пока участь Иоанна Крестителя не стала для Него таким знаком. Теперь, наверное, дверь Галилеи закрылась, и следовало обдумать, каким будет следующий шаг. Гадать о ходе Его мыслей бесполезно, ясно одно: целью Его был Иерусалим, а в Иерусалиме Он мог погибнуть. Темы эти неразделимы во многих евангельских речениях, расположенных так, чтобы подготовить читателя к рассказу о Его последнем пути и страшном конце.

Если Иисус был призван создать Новы истинный Народ Божий, то рано или поздно Радостная весть должна была прозвучать в Иерусалиме, и прозвучать так, чтобы люди встали перед решающим выбором. Иерусалим был сердцем и святыней исторического Израиля. Иисус уже понимал, что идет на верную смерть. Знал это, исходя, должно быть, из знаменательных событий, часть которых нам известна, а часть — нет.

При этом маловероятно, что Он сделал столь беспощадный вывод, не побывав до того в Иерусалиме и не зная, как там обстоят дела. Марк (а вслед за ним Матфей и Лука) с таким тщанием описывает последний, роковой приход в Иерусалим, как будто, выйдя на проповедь, Иисус никогда не наведывался в столицу. Но внимательное чтение между строк может навести на другие мысли. Во всяком случае, даже рассказ самого Марка предполагает, что, когда Он въехал в Иерусалим перед роковой Пасхой, у Него были там друзья и приверженцы. В Евангелии от Иоанна обстоятельно описан приход Его в Иерусалим на праздник Шалашей (Кущей) ,то есть между серединой сентября и серединой октября, месяцев за шесть до той Пасхи, когда Ему суждено было погибнуть. Иоанн говорит, что "Когда же пошли братья Его на праздник, тогда и Он Сам пошел: не явно, а как бы втайне", словно хотел понаблюдать, оставаясь незамеченным, и понять, какой дух в столице. Но когда "уже прошла половина праздника", Он не удержался и обратился к толпе в храме. Сказанное Им так возмутило присутствовавших, что Его чуть не растерзали. В четвертом Евангелии этот эпизод, как обычно у Иоанна, обрамляет разговоры и диалоги, очевидно составленные евангелистом, хотя в них, безусловно, перешло и что-то из раннего предания. Но у нас нет оснований отвергать его утверждение, что Иисус действительно побывал в Иерусалиме в сентябре или октябре и окончательно убедился (помимо тех предчувствий, которые возникали у Него раньше), что в этом городе враждебно воспримут любой Его шаг. И все же идти туда было необходимо. "Не может быть, — говорил Он с горькой усмешкой, — чтобы пророк погиб вне Иерусалима".

Так надлежало Служителю Господа завершить свою миссию. Именно так воплощался в жестокую реальность идеал самопожертвования. К этому вели и внешние события, и внутренняя необходимость, продиктованная самим Его призванием: Он должен пойти в Иерусалим и там погибнуть. С этого момента Он ведет себя как человек, который знает, что обречен, и потому равнодушен к любым действиям врагов.

Когда Он поведал ближайшим друзьям о своих намерениях, Петр, мы знаем, отверг саму идею как неразумную. Но преданность Учителю возобладала. Не совсем понимая, что происходит, они собрались с духом, готовясь к испытанию, и последовали за Ним. У Марка описано, в каком настроении они шли: "Были они в пути, восходя в Иерусалим, и шел впереди их Иисус, и они ужасались, и сопровождающие были в страхе". Приход свой в Иерусалим Он приурочил к Пасхе, то есть к марту — апрелю. Именно тогда в город стекались толпы паломников, и можно было проповедовать множеству народа. Более того: это был праздник исхода Израиля из Египта, праздник рождения народа. Именно в том году Пасха должна была ознаменоваться новым рождением истинного Народа Божьего. Иисус правильно выбрал время для проповеди в Иерусалиме.

Мы можем только предполагать, где были и что делали Иисус и Его ученики между октябрем и апрелем; данные Евангелий противоречивы и плохо стыкуются. Достоверные сведения у нас есть лишь о том времени, когда они уже перешли из Заиорданья на западный берег Иордана. Останавливались в Иерихоне и в Вифании. Оба города — на пути между Иорданом и Иерусалимом.

Здесь-то Иисус и начал осуществлять свой заранее продуманный план. До тех пор они передвигались, как обычно, пешком, но когда дошли до пригородов, Он остановился (сообщает Иоанн) и, "найдя осла, сел на него". Марк обстоятельно повествует (этот же рассказ приводится у Матфея и у Луки) о том, как осел был "найден". Очевидно, он был "привязан к воротам в переулке", на краю деревни (то ли Вифании, то ли соседней Виффагии) и ждал посланных, которые скажут заветные слова: "Он нужен Господу". Рассказ звучит вполне правдоподобно, если допустить, что Иисус и до того бывал в Иерусалиме и в его окрестностях и там у Него завелись знакомые. По- видимому, так оно и было. И даже если (подобно многим историкам) мы отвергнем его как вымысел, полный прикрас, вряд ли оправданно сомнение в том, что Иисус въехал в город на осле. Едва ли Он ехал так ради удобства. Скорее это действие символическое, "притча-действо" в духе ветхозаветных пророков. Смысл ее мы, быть может, лучше постигнем, всмотревшись в само событие.

Представим себе, как Иисус с учениками и другими паломниками идет в Иерусалим. Среди паломников наверняка находились и галилеяне. Похоже (тут совпадают все Евангелия), Иисус давно не был в Галилее, а если и был, то старался остаться незамеченным. Теперь Он открыто шел вместе со всеми, и паломники из Галилеи радостно приветствовали Его. Должно быть, Иоанн справедливо пишет, что другие паломники, уже прибывшие в Иерусалим, прослышали о Его приближении и вышли Ему навстречу. На подступах к Иерусалиму шествие уже походило на триумфальную процессию. "Да будет благословен Идущий во имя Господа!" — кричали они. Слышались и возгласы, приветствующие "грядущее царство нашего отца Давида", а это уже звучало зловеще. Слишком уж явственно они напоминают слова воинственных националистических псалмов, известных и любимых в ту пору:

Услышь, Господи, и возвысь для них царя, сына Давидова, в срок, который Ты, Боже, назначил, чтобы царствовал он над рабом Твоим, Израилем. Дай ему силу поразить правителей неправедных, очистить Иерусалим от язычников, что попирают его и губят. Пусть поступит он мудро и справедливо: отгонит грешников от божественного наследства, сокрушит высокомерие грешников, как глиняный горшок, сокрушит все существо их железным посохом, поразит беззаконное племя словом своих уст: угрозами обратит язычников в бегство".

Достаточно подставить "римляне" вместо "язычники", и актуальность этого гимна станет очевидной. Но человек на осле не вписывается в такую картину. Столь необычное вступление в Иерусалим напомнило Матфею и Иоанну одно ветхозаветное пророчество. В Евангелии от Матфея оно приводится так: "Скажите дочери Сиона: вот, Царь твой грядет к тебе, кроткий и воссевший на ослицу и на осленка, сына подъяремной". Пророк же продолжает описание кроткого царя: "Тогда истреблю колесницы у Ефрема и коней в Иерусалиме, и сокрушен будет бранный лук, и Он возвестит мир народам". Говоря современным языком, Он несет программу разоружения и вместо объявления войны язычникам или изгнания их предложит им мир. Если допустить, что Иисус имел в виду это пророчество, становится понятно, почему Он въехал в Иерусалим на осле. Он предлагал людям изменить свои мысли и чаяния о будущем нации, как бы говоря им: "Посмотрите на то и на это!" Они могли выбирать.

Прибыв в Иерусалим, Иисус, как и многие паломники, тут же отправился к Храму. Но сперва Он только осмотрелся и отметил про себя все, что увидел (во всяком случае, так пишет Марк). На ночь Он ушел в Вифанию, а утром вернулся в город, готовый бросить главный свой вызов и народу, и священству.

Произошло это перед самим Храмом. За несколько недель до праздника внешний двор становился чем-то вроде рынка, где продавали птиц и животных для жертвоприношений, а паломники из дальних мест могли обменять свои деньги на иерусалимскую монету для пожертвований и других религиозных нужд. Священнослужители по меньшей мере не мешали этой торговле. Храмом и двором ведали только они, отвечая за все, что там творится. Придя туда, Иисус велел торговцам уйти, опрокинул столы менял и выгнал животных. Потом Он запретил проезжать через двор на повозках (кое-кто ездил так, сокращая себе путь). Безусловно, действовал Он и своевольно, и очень дерзко. Священство имело своих блюстителей порядка. В крепости, возвышавшейся над

Храмом, располагался римский гарнизон. Но, видимо, беспорядков во время изгнания почти не было, из чего нам следует заключить, что Иисус воздействовал на толпу только личным авторитетом. Многие, наверное, поняли Его; остальных же охватил священный ужас. Едва ли кто-нибудь оказал Ему сопротивление — иначе римский гарнизон вмешался бы, чтобы предотвратить мятеж. Иисус приказывал, и в тот раз Ему подчинились. Воспользовавшись этим, Он весь день, до ночи, учил народ, а народ, по словам Марка, "с восторгом слушал слова Его учения". О том, что именно Он говорил, мы знаем крайне мало, но и того достаточно, чтобы назвать по меньшей мере одну его тему, равно как и цель и смысл Его решительных действий.

Это не замышлялось как некий переворот, ибо никаких дальнейших шагов с Его стороны не последовало. Скорее Он как бы инсценировал притчу. Чтобы понять ее, посмотрим, как это событие толкуют Евангелия. Но прежде заметим: сам факт того, что сценой ее стал Храм, ясно показывал —:.. у Иисуса не было политических целей, хотя Его и провозглашали царем. Он помышлял о служении Богу, а не о независимости Израиля. "Не делайте дома Отца Моего домом торговли". Вот что сказал Он, повествует Иоанн, изгоняя торгующих и утверждая тем самым простую истину: служение Богу и жажда наживы, даже для богослужебных целей, — вещи разные. "Не можете Богу служить и богатству", — говорил Он и раньше. Это лежит на поверхности. Однако гораздо больше таится в глубине. Один из древних пророков — тот самый, который говорил о кротком царе ,- живописует счастливое время, когда разные народы сойдутся в Иерусалим для поклонения Богу; и в тот день, по словам его, "не будет больше ни одного торгующего* в доме Господа Саваофа". Иисус в символической форме исполняет это пророчество, что вполне совпадает с основной темой Его проповеди: Царство Бога — здесь. По крайней мере так толковал эту сцену Иоанн, и эта трактовка созвучна духу всех Евангелий.

В Евангелии от Марка (а также у Луки и у Матфея) Иисус обвиняет торгующих или, скорее, покровительствующих им священнослужителей в том, что те превратили Храм Божий в "разбойничий притон". Выражение это не следует понимать как "воровской притон" (такой перевод дает старое английское издание Библии). В греческом есть слово "вор", образованное от корня со значением чего-то тайного, потаенного, коварного; но здесь употреблено другое. Здесь слово, которое коннотирует не столько с воровством, сколько с насилием. Так называли обычно разбойника с большой дороги. В пещерах Иудейской пустыни издавна скрывались и разбойники, и мятежные националисты. Разница же между ними была столь мала, что всех называли одним словом. Иисус обвинял торгующих не в своекорыстии- хотя, пользуясь своим положением, они не упускали случая нажиться. Он обличал священнослужителей, которые, пользуясь святостью Храма, превращали его в оплот могущественной и обособленной группы, когда он должен быть "домом молитвы для всех народов"12. Так пророк говорил за несколько веков до того:

И сыновей иноплеменников, присоединившихся к Господу, чтобы служить Ему и любить Имя Господа, быть рабами Его... я приведу на святую гору Мою и обрадую их в Моем доме молитвы; всесожжения их и жертвы их будут благоприятны на жертвеннике Моем; ибо дом Мой назовется домом молитвы для всех народов.

Во времена Исаии это было протестом против той жестокой исключительности, которую можно назвать оборотной стороной религиозного пыла. К этому смыслу пророчества Иисус и прибег. Припомним, как многие считали, что сын Давидов "очистит Иерусалим от язычников". Иисус требовал, чтобы его очистили и для язычников.

Согласно Евангелию от Иоанна, именно в этой связи Он произнес слова, оскорбившие многих: "Разрушьте этот Храм, и Я в три дня воздвигну его". Мы уже видели, что

Храм здесь — символ поклонения Господу и общины, входящей в этот Храм. Речение содержит завуалированное пророчество: на обломках тогдашнего иудаизма встанет новый Иерусалим. Тогда "очищенный Храм" можно рассматривать как символ нового вероучения, для которого нет различия между евреем и язычником, а есть единый Народ Божий, образец чистого служения Господу "в духе и истине" (так пишет Иоанн в другом месте). Это лишь символ, не более того; истинный, "нерукотворный" Храм (по словам Марка) еще только должен возникнуть. Тот кризис, из которого и должен был возникнуть Храм, приближался. Вызов, брошенный Иисусом в храмовом дворе, стал звеном в цепи событий, ведущих Его к смерти — к смерти и воскресению, которое было для Него и возникновением нового, воплощенного в Нем Народа Божьего.

Он и не ждал, что священнослужители попустят столь открытому вызову. "Какою властью Ты это делаешь? Или кто Тебе дал эту власть, чтобы это делать?" — спросили они. Иисус на такие вопросы часто вопросом и отвечал. Здесь Он напомнил им о своем предтече, Иоанне Крестителе, спросив: был ли тот пророком Бога или просто еще одним вожаком сектантов? Удар был точен — официальные религиозные лидеры недоверчиво смотрели на Крестителя, но из-за его огромного влияния на людей не могли осудить его открыто. "Не знаем", — лукаво ответили они. "Тогда, — сказал в ответ Иисус, — и Я не скажу вам, по какому праву это делаю". Смысл тут такой: есть власть, которая сама себя определяет. Или ее признают, или нет; а если нет, то и говорить больше не о чем. Напоминание об Иоанне Крестителе — не риторический прием. Дела его были одним из "знаков наступающих времен", по которым Иисус видел приближение Царства Бога; принимая крещение от Иоанна, Он причастился своего признания. Миссия Иоанна — подготовить "народ к приходу Господа" — дала начало миссии Иисуса. Как и Предтеча, Иисус обвинял в самодовольстве официальный иудаизм. Иоанн сказал, что еврейского происхождения недостаточно, чтобы войти в Новый Израиль (как видим, посылка отрицательная). Иисус же говорил (через положительное утверждение), что новый Храм открыт всем народам. Теперь Он предложил священству признать, хотя бы задним числом, что дело Иоанна, продолженное Им самим, — это и есть дело Бога. Но отклика Он не нашел.