Проклятие бабки Глафиры

Одиноко взбрехнула дворовая собака. За ней повторила ещё одна, залилась предупредительным звоном, вытравила злобный характер на черноту ночи. Лай становился настойчивее, яростнее. Сомнений не было: рядом с домом кто-то есть.

Проснувшись, Матрёна Захаровна толкнула мужа в бок:

– Слышь ли, собаки лают. Кто-то ходит…

– Слышу, чай, не глухой, – отозвался Никифор Иванович.

– Встань, поди, спроси, кому что надо. Может, опять вернулись…

– Вот те надо, иди и спрашивай! – сердито отозвался муж, накрывшись одеялом с головой.

Матрёна Захаровна притихла: если медведь, то сам уйдёт, а если человек, то докричится. Ей не хотелось вставать с тёплой постели, выходить во двор в прохладную ночь. Ждала, когда угомонятся собаки, но те и не думали об этом: наоборот, напирая к воротам, лохматые сторожи давали понять, что за заплотом кто-то есть.

– Степан! Слышь ли? – громче заговорила Матрёна Захаровна, призывая старшего сына.

За нетолстой, дощатой стеной послышалась возня. Невестка Анастасия перевернулась на другой бок, толкнула мужа, после чего до ушей матери долетел глухой, сонный бас:

– Чего еще, маманя?!

– Слышь, Стёпка, собаки битый час лают. Сходи на крыльцо, посмотри, хто там.

– Пусть Володька сходит, – нехотя отозвался тот и передал дальше: – Вовка! Подымайся! На двор сходи, собаки лают.

На втором этаже дома – тишина. Возможно, брат спал и не услышал просьбы, а может, не хотел подниматься вовсе. Так или иначе, пришлось вставать Степану, с недовольным кряхтением он вылез из-под тёплого бока жены и, шлёпая по полу, направился к выходу.

– Керосинку не зажигай, сначала так спроси, хто там… – напутствовала сына мать.

– Сам знаю, – отозвался Степан и скрипнул дверью в сенях.

Его не было долго. За это время лай псов усилился. Снаружи бухал голос Степана, который недолго кого-то о чём-то спрашивал, а потом вернулся назад, в избу.

– Хто там? – в тревоге спросила Матрёна Захаровна.

– Не знаю, – отозвался Степан в темноте, следуя к кадке с водой. – Кто-то пищит за воротами. То ли зверёныш, то ли детёныш.

– Во как! – соскакивая с кровати, рассердился на старшего сына Никифор Иванович. – Ты что же, определиться не можешь, кто голос подаёт?!

Отец зажёг лампаду, снял со стены ружьё, вышел на улицу. Залив в себя берестяной ковш воды, Степан последовал за ним.

Прохладная по-осеннему августовская ночь бодрит свежим воздухом. Гранёные горы очерчивают границу неба и земли. Притихшая, чёрная тайга сонно молчит. Где-то в стороне гудит, вращая мельничное колесо, густая вода. Впереди шумит быстрая река.

Несмотря на позднюю ночь, человеческий глаз хорошо определял всё, что находится вокруг. Мерцающие звезды давали достаточно света, чтобы рассмотреть дорогу за речкой, хлебные поля на угорье и большой кедр за насыпной дамбой.

У высоких ворот крутятся собаки. Сторожевые псы дают сигнал, что за оградой кто-то есть и, похоже, не зверь… Никифор Иванович и Степан друг за другом проследовали к воротам, остановились. Отец спросил:

– Кто там?!

Тишина. Однако собаки не отступаются, рвут доски, копают землю, пытаясь добраться до чужака. Мужчины постояли некоторое время, пожали плечами. Степан щёлкнул курком ружья, сурово заявил:

– А ну говори – кто?! А то щас враз картечь через доску отправлю!

В ответ – не то мышиный писк, не то лёгкий стон телёнка. Прислушались, родственники поняли, что плачет ребенок. Послышался робкий, захлёбывающийся слезами голосок:

– Не стреляйте, дядечка… Откройте, ради Христа! Это я…

– Кто это ты? – уже мягче переспросил Степан.

– Маша.

– Какая такая Маша? – переглянулись отец и сын. – Ты одна?

– Одна я… с собакой.

Степан передал Никифору ружьё, закрыл в пригон собак. Никифор Иванович открыл ворота:

– От-те раз!.. Ты чья же енто такая будешь? Что же это ты по ночам блудишь? А не ты ли сегодня нам в тайге встретилась? Уж не Михаила ли Прохорова дочка?

За вопросами и ответами все трое прошли в ограду. Степан запустил Разбоя. Никифор Иванович взял девочку на руки, поднялся на крыльцо. К тому времени, встав с постели, Матрёна Захаровна зажгла ещё одну керосиновую лампу, увидев Машу, всплеснула руками:

– Бат-тюшки святы! Это чья же ты будешь? Откуда на ночь глядя? Да как же так по такой дороге? А коли медведь встретится?

Маша начала свой грустный до слез рассказ. К тому времени на кухне собрались почти все Мельниковы: жена Степана Анастасия, старшая дочь Анна, младший сын Владимир. Последней, сгорбившись, вышла девяностолетняя мать Никифора Ивановича, бабка Глафира. Для полного состава семьи не хватало детей, которые в это время крепко спали.

Машу усадили за стол, напоили молоком, дали свежего хлеба. Нахмурившись, домочадцы слушали историю девочки, убежавшей от тяжёлой жизни из собственного дома. Они хорошо знали Михаила Прохорова, который часто приезжал на мельницу по каким-то делам, и то, что его прошлым летом посадили на пять лет, для них не стало новостью. Сегодня днём к ним тоже приезжал отряд продразверстки, который выгреб последний урожай зерновых. Хорошо, что Никифора Ивановича предупредил племянник из района, и он успел с сынами спрятать в тайге значительную часть муки, пшеницы и ржи, которой хватит семье до весны. Однако никто из Мельниковых не был уверен, что завтра братья Бродниковы не сошлют их на север. Времена настали тяжелые. Недовольных и неугодных Советам выселяют туда, где Макар телят не пас.

Знали Мельниковы историю Михаила Прохорова. А вот об отношении Натальи Потехиной к Машеньке слышали впервые.

– Да как так?! Да не может быть! Да неужели… Наталья может такое сделать! – не верили женщины.

– Уж ты… курва! Смотри, какая змеюка оказалась… А ить была такая ласковая да покладистая, – хмурили брови мужики. – И что, хлеб, который мы тебе давали, отобрала?!

– Что же ей врать-то? Смотри, какая голодная! – заступалась за Машеньку Матрёна Захаровна. – А синяки-то, синяки! – показывала на руки девочки. – Будто оглоблей мякину отбивали! Разве можно так с ребёнком поступать?!

– Ладно уж, будя! – сказал хозяин дома, увидев, как слипаются глаза у гостьи. – Ночь поздняя. Спать пора, – и обратился к женщинам: – С кем ей ложиться?

– Дык, со мной, одначесь, за печку! Куда же боле с грязными ногами? – настаивала бабка Глафира. – Утром будем разбираться, как да что. А сейчас так, на мешковину клади её… там не замёрзнет!

Девочка провалилась в глубокий сон, едва её голова коснулась подушки. Мельниковы разошлись по своим местам. Матрёна Захаровна, перед тем как лечь, перекрестилась в угол на образа, задула керосинку, прошла к кровати. Ей с невесткой Настей рано вставать, но после случившегося женщина не может уснуть, негромко переговаривается с мужем:

– Да как же такое может быть-то? Да неужели? Вот те и Наталья!..

– Спи уж… – недовольно буркнул Никифор Иванович на супругу, после чего в доме воцарилась тишина.

Седое утро Мельниковых началось с обычных забот. Первыми проснулись женщины: доить коров, греть мужчинам завтрак. За Матрёной Захаровной, Анной и Настей поднялась бабка Глафира. Помолившись на иконы, она пошла за водой. Пока ходила с вёдрами на ручей, в доме произошли перемены.

Вернулась бабка, посмотрела за печку, а Машеньки нет! Засуетилась Глафира, туда-сюда забегала. Нет ночной гостьи! Пропала! Как потом оказалось, не пропала, а пошла в стайку, чтобы помочь доить коров. Едва уселись Матрёна Захаровна с ведром под кормилицу, а за спиной, как у синички, голосок:

– Тётечка! Давайте я вам помогу!..

От неожиданности женщина едва не выронила ведро:

– Ты коровку, деточка, доить умеешь?!

– Умею, тётечка!

– А ну, покажи, как ты это делаешь!

Девочка присела с подойником, потянула за соски. И правда умеет! Матрёна всё же забрала подойник, отстранила Машу.

Свекровь и невестка выгнали скот на луга, вернувшись, начали цедить молоко. Маша проворно помогает, моет пустые вёдра. Потом пошла во двор за дровами, растопила летнюю печь, нагрела воды, навела порядок на кухне. Женщины с удивлением смотрят: кроха, едва над веником видно, а в руках любая работа кипит!

– А сколько же тебе лет-то, деточка? – поинтересовалась бабка Глафира.

– Не знаю, бабушка. Когда тятя был, говорил, что мне шесть годиков. А сейчас тяти нет, так и не знаю… – просто ответила та, помогая собирать на стол.

Женщины переглянулись между собой, перекрестились. Михаила Прохорова посадили год назад. Значит, сейчас его дочурке семь лет.

На печи запарилась вкусная овсяная каша с мясом. По берестяным кружкам разлито тёплое, парное молоко. Ржаной хлеб – вволю, кто сколько захочет. В глиняных чашках сметана и сливочное масло. У хороших хозяев еда на первом месте! А как иначе? Не полопаешь, не потопаешь!

Мельниковы собрались на завтрак. Во главе стола – Никифор Иванович. По правую руку – Матрёна Захаровна, бабушка Глафира, дочь Анна, невестка Анастасия. С левой стороны сели сыновья Степан и Владимир. За ними заняли лавку дети Степана и Насти: семилетний Ваня, пятилетний Максим и трёхлетний Витя. Потом дети Анны: тринадцатилетняя Таня и девятилетняя Катя. Каждый знал своё место. Машу посадили в торец стола, напротив Никифора. После короткой заутрени все молча приступили к завтраку.

Удивлённые неожиданным появлением девочки, дети осматривали гостью. Спросить о чём-то за столом во время трапезы они не имели права. Мельниковы жили по строгим законам, по православным обычаям.

Новое утро окропило холодными слезами росы пожухлую траву. Чистое солнце над распадком стянуло с мельничного пруда одеяло тумана. Вершины хвойных деревьев проткнули линию горизонта острыми, древнерыцарскими пиками. Первый иней посеребрил покатые горы. Покраснели, словно смущённые невесты, кудрявые рябины, пожелтели медовыми сотами стройные берёзки. В Гремучую долину пришла осень.

На стеклянной поверхности пруда плавают раздобревшие крякаши. Старая мать-утка готовит выросших утят к перелёту. Семь окрепших тугими крыльями детёнышей под командой сердобольной мамаши взлетают, набирая высоту, делают над прудом несколько кругов и опять падают на воду.

Много лет семья кряковых уток гнездится в прибрежных камышах мельничного пруда. Завидное постоянство определено спокойной и сытной жизнью. Не трогают Мельниковы диких уток, наоборот, охраняют. Еды и так хватает. Этим пользуется кряква, выращивая в одном гнезде по восемь – десять утят. Так происходит из года в год.

Нарядный селезень-отец живёт по соседству. Испытывая гордость за потомство, ревнивый папаша показательно ворчит на уток, предупреждает об опасности. Если же он молчит – значит, нечего бояться.

Сегодня утром на пруду всё как обычно. Срываются с водной глади и падают назад дикие утки. Свист крыльев и кряканье разносится далеко вокруг. Сородичам по перу вторят домашние водоплавающие птицы. На угорье бряцают боталами дойные коровы. На лугу пасётся лошадь. Сзывая к себе куриц, горланит пёстрый петух. В глубине двора звенят цепями сторожевые собаки. Хлопают входные двери дома. Тут и там слышны голоса людей. На мельничной заимке начался обычный, трудовой день.

Большое хозяйство у Мельниковых. Добротный, двухэтажный, крытый железом кедровый дом может вместить в себя на постоянное проживание двадцать человек. Длинные амбары под муку и зерно, просторная конюшня на десять лошадей, стайка для коров и бычков, столярная мастерская, небольшая кузница, скорняжный цех – всё говорит о том, что здесь живут хорошие хозяева. Все помещения и пристройки сделаны прочно, на века, с заботой о будущем поколении, которое будет нести с поднятой головой уважаемую фамилию знаменитых предков-переселенцев.

Давно пришли Мельниковы в Сибирь. Чуть более ста лет прошло с тех пор, как бежали от кабалы да крепостного права два брата с женами. Как-то обосновавшись на новых землях, они с горем пополам перезимовали до весны в утлой землянке, а по лету, к осени, срубили первый тёплый дом. Недостатка в лесе, земле, воде и воле не было. Бери, сколько хочешь! Делай что хочешь! Никто тебе не указ.

За несколько лет обжились братья основательно. Тайгу под поля да покосы раскорчевали. Построили амбары и теплые пригоны. Скот развели, зажили сытно. А только думку свою ни на миг не оставляли. Каждый день мечтой жили – соорудить свою водяную мельницу, наподобие той, что была у помещика Скороходова в Самарской губернии. Для этой цели изначально избрали место на некотором удалении от деревни по Гремучему ключу, который должен был своим течением крутить мельничное колесо.

Не сразу всё легко далось. Много лет прошло, пока пруд засыпали земляным отвалом, подвели воду, соорудили колесо, вытесали из камней жернова. Лишь на девятый год после переселения братья получили первую муку, благодаря чему приобрели известность в качестве первых мельников на всю округу. На этом и фамилию за собой закрепили – Мельниковы.

Три поколения с тех пор сменилось. Те уважаемые переселенцы, братья Иван и Захар, деды Никифора Ивановича, похоронены на пригорке за прудом. За сто лет на фамильном кладбище набралось двадцать три креста.

Целый век с ближайшей округи к знаменитой семье крестьяне везли молоть зерно на муку. Никому мельники не отказывали, свою работу выполняли качественно. Ни один человек в обиде не остался. Крестьянин Гордеев, смеясь в бороду, спрашивал:

– Что ж то вы, Никифор Иваныч, за пуд отжабленной муки две копейки берёте?! Ныне купец Коробков из Минусинска пятак с мужика требует!

– А мне много не надо, – спокойно отвечает старший Мельников. – Что с простого мужика драть? У купца Коробкова оборот большой, пароход свой, дом в Петербурге каменный. Ему надо хозяйство содержать. А что до меня, так лишь бы керосин был и масло в передаче, чтобы жернова крутились.

И крутились жернова водяной мельницы у потомков крепостных переселенцев Мельниковых сто лет! Кто знает, сколько бы так продолжалось, если бы в государстве Российском смута не образовалась. Жили не тужили! Никому не мешали, ни у кого не просили. Воровать не ходили, убийцами не были. Однако в одночасье в глаза новой власти в немилость попали, потому что досыта ели и ни в чём не нуждались.

Сидят мужчины после завтрака на лавочке у пруда, любуются, как дикий селезень пёрышки чистит. Молчит Никифор Иванович. Молчат Степан и Владимир, стараясь не мешать отцу. Погожий день несёт угоду в работе, пшеница колосится. Тугая рожь к земле клонится. Два больших поля на угорье с хлебами стоят, пора убирать. Время позволяет, возможность есть. Да руки у мужиков не поднимаются. Зачем запрягать лошадь в косилку, жать колосья, молотить и веять зерно, молоть его в муку, если завтра всё отберут?!

Не понимают они политики наступившей жизни. Не желают понимать. Всё, к чему стремились, трудом да горбом наживали, новая власть отбирает. И кто её представители?! Ванька да Петька Бродниковы? Из года в год они в работники нанимались и слёзно просили:

– Дядя Никифор! Возьмите нас! Хорошо работать будем!

Никто из деревенских мужиков не хотел брать таких помощников, потому как слыли парни изрядными лодырями и ворами. Каждому хозяину чем-нибудь убыток принесли. У Мельниковых тоже проблемы из-за них был каждый год. Один раз скирду с сеном на двадцать возов сожгли от самокрутки. В другой год Ванька на мельнице на подаче стоял, зерно в жернова засыпал, уснул на тёплых мешках, проворонил время. От холостого оборота и перегрева нижний жернов лопнул на четыре части, пришлось новый из камня вырезать, на что ушло много времени, сил и средств.

А как муку воровали и по ручью плавили?! Додумались наглецы мешки с мукой с мельницы в воду бросать. Мука легкая, не тонет. Сверху мокрой коркой возьмется, а внутри остаётся сухая. Бросит Ванька в Гремучий ручей мешок с мукой, тот плывёт вниз по течению. А там, возле деревни, его караулит Петька. Выловит, пересыплет в кустах и вечером домой тащит. Сколько мешков уплыло, Мельниковым остаётся только догадываться.

Когда поймали на «мокром деле», Никифор Иванович поклялся больше никогда не брать их в работники, но другой весной нарушил своё обещание. Добрый и быстро отходчивый характер у хозяина мельницы. Жалко бедолаг, думал, пропадут без его помощи. Однако не пропали.

Перемена власти сделала бездельников героями. В избёнке с прогнившей крышей – две чурки для сидения, нары на двоих, на столе железная чашка. Если кто-нибудь увидит, в каких условиях жили лодыри, не поверят: разве можно так существовать?

Утвердилась советская власть в Сибири. Колчака расстреляли, Соловьева поймали. Объявились братья Бродниковы, сразу к уездному комиссару Глухарёву пришли:

– Сергей Григорьевич! Желаем у вас служить! Так сказать, по своему идейному соображению.

Обрадовался Глухарёв, причислил добровольцев к народной милиции, полномочными в подтаёжной Казырской зоне. Прошлых заслуг и характеристик у молодцев комиссар не спрашивал, и так видно бедноту да ущемлённых жизнью. Это и была его ошибка. Стоило Сергею Григорьевичу знать, где были братья Бродниковы, когда власть устанавливалась.

Изначально парни показались в своей деревне. На второй день явились на мельницу. Никифор Иванович не сразу узнал в представителях новой власти своих бывших работников. Сапоги новые, яловые, форменная одежда с иголочки, на шапках звёздочки красные, на поясах револьверы, по карабину через спину перекинуто. Кони под Бродниковыми играют сытые, холёные, сильные. Подъехали братья к воротам, не слезая с коней, сапогами в доски ударили:

– Открывай, кулацкое отродье! Власть переменилась!

Степан открыл ворота. Те въехали, привязали лошадей, без приглашения прошли в дом, сели за стол, достали какие-то бумаги. Бабка Глафира не ожидала такой наглости и хотела проучить незваных гостей кочергой, но Володька не дал. Ванька пригрозил бабке револьвером:

– Но, ты у меня тут ещё!.. Обрыдь, старая телега. Я при сполненьи, враз пулькой прошью…

Петька долго смотрел на листы, пытаясь понять, что в них написано. Выручила грамотная Настя, прочитала «приговор», в котором говорилось, что излишества крестьянского хозяйства необходимо изъять в пользу народа.

– А потому, как мы и есть народ, – ударил по столу кулаком Ванька, – то излишки эти изымать будем мы! И не дальше, как сейчас!

– Какие такие излишки?! Ты что, Ванька, кальсоны из крапивы надел? Как же так? – вскочил со стула Никифор Иванович с округлившимися глазами. Однако тот его не стал слушать.

– А вон какие! – Ванька махнул рукой за окно. – Мельница у вас!.. Поля!.. Анбары зерном забиты!.. Кони, коровы… А люди во всей России нужду имеют!..

Никто из добросовестной семьи не ожидал подобного. Ванька Бродников, которого они каждый год подкармливали из жалости, считает чужое добро! И кто только научил такому?! Сколько помнят его, он, кроме «Подайте ради Христа!» с протянутой рукой, ничего больше вышептать не мог!

– А ты мне помогал её строить, мельницу-то?! – оперился чёрным коршуном Никифор. – Да ты… да я тя… – с раскрытыми руками пошёл на него хозяин дома. – Задушу гадёныша!

– Но-но! Осади, простофиля!.. – подскочил с табурета Петька на защиту брата и, не раздумывая, бахнул из револьвера в сторону. Попал в образа, в центр иконы Божьей Матери.

Так и упала семья на колени, охваченная ужасом от совершённого поступка. Осквернен святой образ, который достался от дедов. Во времена переселения в Сибирь икона помогала в пути. Осквернить её было всё равно, что извести весь род.

Петька перекосился от неожиданности, понял, что перегнул палку. Стараясь избежать расправы, непутевые братья с выставленным против своих кормильцев оружием быстро покинули дом, вскочили на коней и погнали прочь с мельничного двора.

Женщины в страхе перекрестились, мужики, выбежав в ограду, сыпали на их головы угрозы:

– Да утопить надо было ещё в тот раз, как кутят, когда с мешками поймали! – махал кулаками Никифор Иванович. – Сейчас бы меньше горя было! Вот сукины дети! Жалел! Кормил! Одевал! А они ишь чё удумали?! В икону из револьвера бахнул! Зерно выгрести! Да я вам!.. Да я им!..

– А кони-то под ними… славные кони! Одначесь, Михаила Прохорова, – прищурив глаза, заметил Степан. – Никак у него отобрали.

– В следующий раз я им обоим морды набью! – хорохорился Володька. – Пускал я им кровь на мельнице и сейчас кулаки почешу! Пусть только явятся!

Братья Бродниковы своим появлением не заставили долго томиться жителей заимки. На следующий день на мельницу прибыл большой отряд красноармейцев во главе с комиссаром Глухарёвым. Ванька с Петькой тут же, танцуя в сёдлах, нарочно не спускались на землю, боясь, как бы братья Мельниковы шеи не свернули за вчерашнее. Глухарёв с порога сунул в лицо Мельниковым предписание:

– Продовольственная развёрстка! Излишки сельского хозяйства забирает новая власть!

Тут уж ничего не поделаешь. Много лет прошло после революции, многие пытались колесо истории повернуть, однако ничего не вышло. Если так и дальше будет продолжаться, купцам и промышленникам в России не место.

Получили Мельниковы предписание, опустили руки. Надо ворота амбара открывать. Ванька с Петькой тут как тут, лучше хозяев знают, где отборное зерно хранится, семена, мука высшего сорта. Никифор Иванович с сынами не успевают рот открывать от удивления и наглости бывших работников, которые как у себя дома орудуют! Только дома у них пусто, как в крысиной норе, а тут, в амбарах, есть от чего глазам разбежаться.

Изъяла «власть» излишки, выгребла половину зерна с доброй партией муки так, что на десяти подводах все мешки уложить не смогли. Пришлось Мельниковым двух своих коней с телегами давать в помощь. Кроме расписки за изъятый фураж, они не увидели ни копейки, как и лошадей с телегами, что навсегда перешли на службу беспредельщиков.

С того дня Бродниковы посещали мельницу с завидным постоянством. Стоило Мельниковым мёд в бочонки собрать, муку перемолоть, зерно отвеять, как Ванька с Петькой стучатся в ворота, усмехаются:

– Открывай, Никифор, двери! Реквизиция пришла! Подавай нам мёд, сметану да мешочка два зерна. Если будешь нам перечить, морщить лоб или орать – враз получишь в сердце пулю! Старый хрыч, ядрёна мать!..

Кто придумал так скаладно – оставалось только догадываться, но на такое у братьев не хватило бы своего ума.

Всякий раз, отдавая долю заработанного честным трудом, Никифор Иванович напоминал братьям об их роковом поступке:

– А ведь накажет вас Бог за простреленную икону! Как есть накажет!.. – И крестился в небо.

– Что ты мелешь, старый пень?! Нет Бога! – укладывая на телегу бочонок с мёдом, скалил зубы Ванька. – И никогда не было! А ну, покажи, где он? Где? – подбоченился. – А хочешь, я ему свой зад покажу? – и, не дожидаясь ответа, снял штаны. – Во! Пусть смотрит!

Мужчина плюнул бесстыднику под ноги, женщины, ругаясь, отвернулись в сторону. А тот, довольный своей шуткой, гыкал.

Бабка Глафира не сдержалась, вступилась за своего покровителя:

– Бога хулить?! Задницу ему показывать?! Ах ты, ахмадей треклятый! – пошла на наглеца. – Да коли он тебя сейчас не наказывает, так я бадогом тебе спину расчешу!

Степан и Володька поспешили остановить разгневанную бабулю, которая плевалась в сторону Ваньки и насылала проклятия:

– Да будь ты трижды проклят! Тьфу на тебя, ирод окаянный! За икону нашу поруганную… За отношение к Всевышнему… За добро наше к тебе… Гореть тебе в аду вечным пламенем, а в оставшейся жизни – гнить колодой трухлявой до самой смерти в гонении, вдали от людей!

– Но ты, тухлая жаба! – подвязывая штаны, выкатил глаза Ванька. – Не тебе меня проклинать! Я сам хозяин и знаю, что меня ждёт! – наступая и грозя. – Будешь мне тут… да я тебя… – схватился за кобуру, вытащил револьвер, приставил ствол ко лбу Глафиры, – вот щас нажму на курок, и все мозги твои прокисшие вылетят! И ничего мне не будет!

Родственники постарались успокоить обоих. Степан потянул бабку в дом, Володька преградил Ваньке дорогу на крыльцо. Тот остановился, закрутился на месте, но сделать ничего не мог, противник был на полголовы выше, с огромными кулаками и широкими, налитыми плечами. Несмотря на то, что Ванька был старше молодого Мельникова на семь лет, он всё же боялся его, потому что был не раз бит им в недалёком прошлом, и хорошо помнил его крепкий удар.

– Уж вы мне!.. Да я вас всех!.. Знаете, что бывает за такое? Да за такое дело… – размахивая револьвером, не зная, как поступить в этой ситуации, орал злой Иван.

– И что бывает? – спокойно, с холодком в голосе спросил Володька.

– Да за такое дело – тюрьма! Да за такое дело – на север ссылают! – подскочил к Анне, схватил за рукав платья. – Или мне напомнить, кто твой муж? Как он с колчаковцами против красных бился? – Понизил голос: – Да стоит мне только Глухарёву сказать, как вы тутака белых укрывали, вам сразу прямая дорога…

Анна почернела. Правду Ванька говорит. Во времена смуты муж Анны Константин Сухоруков воевал против советской власти.

– Что молчишь, белая стерва?! – скалится Ванька. – Речи лишилась? – И к Никифору Ивановичу:

– Может, напомнить, как вы зятька с товарищами подкармливали?!

Молчит Никифор Иванович. Страшные мысли в голове порхают: «Откуда Ванька всё знает?» Насторожились Мельниковы. Анна с опущенными руками слезами мочит лицо, Степан с Володькой между собой переглядываются, а Ванька с Петькой, почувствовав преимущество, продолжили со спокойным видом укладывать в телегу зерно, мёд, масло.

– И тако же мне! – погрузив добро, довольно усмехнулся Ванька, подсовывая Никифору к лицу кулак. – Пока я вашу тайну знаю – вот вы у меня где! И не сметь мне боле проклятиями да Богом пугать. Я и без того пуганый.

Бродниковы уехали. Никифор Иванович тяжело вздыхал, угрюмо смотрел на домочадцев. Он понимал, что такие отношения добром не закончатся, но изменить что-то было невозможно. О примирении не шло речи, нет такой черты у Мельниковых – угождать и подхалимничать. Да и кому?!

После этого случая братья немного остыли, а может, это всего лишь показалось. Изредка посещая мельницу, они брали очередную дань «в фонд государства», выдавали какие-то расписки, но ссору не затевали, стараясь продлить своё безбедное существование как можно дольше.

Десять лет прошло с введения ВЦИК от 21 марта 1921 года декрета о продналоге взамен продразверстки, который взимался «в виде процентного или долевого отчисления от произведенных в хозяйстве продуктов, исходя из учёта урожая, числа едоков в хозяйстве и наличия скота в нём. И устанавливался как прогрессивный налог, с усилением тяжести обложения для кулацкой части деревни. Хозяйства беднейших крестьян от продналога освобождались».

Всё это время Мельниковы исправно отдавали положенные пуды зерна и килограммы мяса. Самим на еду хватало. Может, всё ещё было бы не так плохо, можно было прожить большой семьей в достатке до весны, если бы не неожиданное появление отряда продовольственной развёрстки под началом комиссара Глухарёва. Ничего не объясняя, они реквизировали две трети запасов зерна и муки, оставленных на еду до следующего урожая.

Выписывая расписку, Глухарёв сурово молчал. На слёзы женщин и скупые вопросы мужчин о дальнейшем он не отвечал. Братья Бродниковы усмехались:

– Проживёте! На мельнице под полатями мучной пыли много… Да два поля на угорье не убраны.

Сидят отец и сыны Мельниковы у пруда, смотрят, как нарядный селезень перышки чистит. Как изменить сложившееся положение в лучшую сторону? Убрать два поля с пшеницей – заберут Ванька с Петькой, не убрать – пропадёт зерно. Куда ни кинь – всюду лапоть драный. Хорошо, что вчера рано на рассвете успели вывезти и спрятать в тайге шестьдесят пудов пшеницы и ржи с мукой. Если понемногу брать из тайника, можно как-то протянуть до созревания черемши.

Опустели амбары у Мельниковых. Никогда за всю жизнь такого не было! От восьми лошадей одна старая кобыла осталась. Сможет ли она за собой косилку тянуть, не сдохнет до конца уборки? Две коровенки на выпасах, а осенью Глухарёв грозился одну забрать. Как с одной зимовать, когда в семье есть маленькие дети?

– Так что же, сыны мои, делать будем? – нарушив тишину, с тоской в голосе проговорил Никифор Иванович. – Ехать в поле или забросить всё?

– Думаю, ехать надо, – глядя в землю, задумчиво ответил Степан. – Пшеница не виновата, что умеет расти.

– Столько трудов затрачено… – поддержал его Владимир. – Не убрать зерно – совесть потом не простит. Нельзя поле неубранным под снег оставить.

– А ну как к вечеру опять Бродниковы явятся, заберут всё? – прищурил глаза отец.

– Заберут. Так пусть, может, хоть народ попользуется. Слухи доходят, что голод страшный в России, – покачал головой старший сын.

– А что заберут, так нам… до весны того… что вчера увезли, хватит, – в свою очередь, дополнил младший, чем переполнил чашу весов.

– Что ж тогда, сыны мои? – поднимаясь с места, оставил за собой последнее слово Никифор Иванович. – Значит, в поле!

– Едем! Надо убирать зерно! – наперебой заговорили Степан и Владимир, следуя за отцом.

– Знать, так тому и быть! – склонив голову, чтобы сыны не видели его заблестевшие от накатившихся слёз глаза, подтвердил Никифор. – Я в вас никогда не сомневался!

Загрузка...