Отчий дом

Небо было плотно обложено серыми зимними облаками. Только в юго-восточном углу, сквозь тонкий ледок облачности пробивалось неяркое солнце и вокруг него, казалось, все больше подтаивало, открывая синеватую глубину проруби…

«Туда и полечу!» — решил Петр Николаевич, сощурясь на солнце и забираясь в кабину аэроплана.

— Одержимый все-таки человек — Петр! — сказал Миша, провожая глазами «Ньюпор», взвившийся над аэродромом. — Говорят, укушенный змеей боится и веревки. А Петр наоборот: в каждой змее теперь видит веревку! Другому, после последнего случая, понадобился бы отпуск на полгода, чтобы забыть про встречу со смертью.

— Да, да, одержимый! — подтвердил Самойло. После случая с Нестеровым он стал панически бояться летать и теперь был даже доволен, что его отстранили от должности инструктора и посылают в Киев рядовым летчиком.

— Прекрасно быть одержимым! — сказал Вачнадзе.

Все трое смотрели вверх, притенив ладонями глаза.

«Ньюпор» был теперь в самом центре голубоватой небесной полыньи на высоте не менее тысячи метров. Аэроплан стал медленно, будто раздумывая, разворачиваться, потом лег в глубокий крен и закружился, то заслоняя крыльями солнце, то открывая его ярко-белое, льющееся потоком пламя…

Петр Николаевич впервые внимательно и спокойно разглядывал землю сверху. Вон Прага, раскинувшаяся на правом берегу Вислы, Иерусалимская аллея, Старый город…

Альтиметр показывал тысячу сто сорок метров. Стрелка мелко дрожала, почти не отклоняясь. Аэроплан делал крутые повороты без потери высоты.

«Стало быть, я был прав: в воздухе везде опора!»

Он накренил аэроплан еще круче, энергично и плавно выбирал ручку управления на себя. Стрелка альтиметра не падала. Консоли крыльев дрожали, как в лихорадке. «Крылья ненадежны… Во время петли сложатся», — вздохнул Петр Николаевич…

И все-таки кровь радостными, сумасшедшими толчками билась в сердце. Первый в мире крен, без малого под девяносто градусов — его, Нестерова!

Он видел, как толпы людей собирались на набережной Вислы, как останавливалось движение на широких проспектах Варшавы, и зрители, запрокинув головы, глядели на его полет, словно на чудо.

Но Петр Николаевич знал, что есть еще и другие зрители — летчики и мотористы Мокотовского аэродрома. Для них, главным образом, и старается он сегодня. Надо, чтобы летчики поняли: спасенье в кренах, в фигурном летании, в свободном владении искусством полета, а не в хитроумных автоматических устройствах, которые, будто бы, все будут делать сами. Только человек, а не автомат, может быть хозяином в небе. Человек!

— Смотрите, он падает! — истерически закричала молодая дама с расширенными от ужаса глазами и порывисто закрыла руками лицо.

Аэроплан и впрямь падал хвостом вниз, потом опустил нос и, рассекая воздух, снова набрал высоту. Все громко захлопали в ладоши, тут и там раздавались одобрительные восклицания по-польски и по-русски. Молодая дама осторожно отняла от лица руки и в ее глазах теперь сверкали бисеринки слез…

А Нестеровым словно овладело безумие. Он неслыханно глубоко накренял аэроплан и ястребом кружил в небе. Круто, почти свечой, набирал высоту и, теряя скорость, легко скользил хвостом вниз, переходил в пикирование и возвращался к горизонтальному полету. И все это — каскадом, без малейшей передышки.

На аэродроме летчики, мотористы и солдаты с изумлением наблюдали за необыкновенным полетом. Никто из них никогда не был свидетелем подобной смелой красоты и виртуозности. Аэроплан на их глазах занимал сотни таких положений в воздухе, из которых каждое считалось смертельным для летчика.

— Безумие! — бросил кто-то, скрипнув зубами.

— Величие! — закричал Вачнадзе. — Слышите, величие!

Никто не отозвался на эти восклицания, будто все молчаливо соглашались с тем, что Нестеров — безумный и великий одновременно.

Когда «Ньюпор», наконец, приземлился и, ёкая мотором, медленно рулил, похожий на усталого коня, летчики, мотористы и солдаты побежали ему навстречу…

Только инструкторы растерянно топтались на месте. Черт возьми! Теперь, кроме поручика Нестерова, здесь не будут признавать никаких авторитетов. Ничего себе инструкторы, которые не отваживаются на то, что по плечу ученику! И еще, чего доброго, введут в программу обучения эту сумасшедшую акробатику.

Петра Николаевича обнимали, радостно тискали со всех сторон, будто желая удостовериться, из какой чистой, особого сорта стали отлила матушка-природа этого удивительного человека.

— Вот как летают нынче в русском небе! — воскликнул Миша, обнимая Нестерова. — Ты — богатырь, Петюша, ты — крылатый витязь!

— Пошел поэт стихами петь! — отбивался Петр Николаевич. — Так летать будете и вы… Обыкновенный полет.

— Хо-хо! Обыкновенный! — вздыхали и изумлялись летчики.

— Сколько надо каши съесть, чтобы решиться на такое!..

На Мокотовском аэродроме, по случаю успешного освоения купленного у Франции нового аэроплана «Ньюпор», военное министерство устроило банкет.

Вечер был шумный. Головокружительные тосты, дружеские излияния, споры, воспоминания… Было выпито много вина, и во всем зале, казалось, не находилось ни одного трезвого человека.

Проходя между столами, Петр Николаевич услышал, что кто-то назвал его фамилию. Он обернулся на голос.

— Па-ан пору-учик! Вы невнимательны к да-амам, — протяжно и игриво пели две паненки, размахивая разноцветными веерами. Темнолицый мужчина в черном фраке и ослепительно белой, накрахмаленной сорочке, дружески улыбнулся:

— Пан поручик, посидите с нами! Подарите нам десяток-другой минут.

Он придвинул стул. Петр Николаевич вспомнил кинотеатр на Новом Свете, «Драму авиатора» и знакомство с хорошенькими паненочками. Теперь они выглядели старше, хотя и были обворожительно красивы. Он поцеловал руки дамам и поздоровался с мужчиной.

— Если не ошибаюсь, барон Розенталь?

— У вас превосходная память, поручик!

Петр Николаевич сел. Началась непринужденная беседа. Миша Передков и Вачнадзе со своего стола напряженно следили за своим другом: они опасались, как бы он не выпил лишнего.

Барон Розенталь то и дело хлопал Нестерова по плечу и подливал вина. Паненки усердно помогали барону, сверкая пышностью обнаженных плеч и тщательно выверенным остроумием. Но они перестарались. Петру Николаевичу надоело их назойливое кокетство; он терпел их за столом только потому, что в этот вечер готов был стерпеть и не такое.

Окончился важный этап в его жизни. Теперь он мог целиком отдаться своей мечте: совершить «мертвую петлю» и построить аэроплан совершенно оригинальной системы. В нем будут крылья с переменным углом атаки, и благодаря этому его аэроплан сможет садиться на самой незначительной площадке.

На радостях он выпил сверх меры и теперь его мучила головная боль. Он сидел, охватив руками голову. Узкие белые ладони закрывали его лицо.

Розенталь глазами предложил дамам удалиться.

— Петр Николаевич, — сказал он приглушенно, как только они с Нестеровым остались одни. — Восторг, который мы видим вокруг, — понятен. Желторотые оперились и теперь весело хлопают молодыми крыльями… Но вы! Орел с сильными когтями и могучим клювом! Вас же зачислили в один разряд с этими птенцами.

Петра Николаевича оскорбил развязный тон, с каким барон говорил о его товарищах по школе.

Он хотел возразить, но подступившая к горлу тошнота принудила его смолчать. Все кружилось перед глазами, и свистящий шепоток Розенталя, казалось, доносился откуда-то издалека.

— Петр Николаевич! Вашего таланта не ценят. Он пропадет здесь, уверяю вас, мой друг.

«Где это „здесь“»? — хотел спросить Петр Николаевич, но промолчал. В висках билась кровь частыми толчками…

Барон Розенталь зашептал на ухо Нестерову:

— Я говорил о вас… эрцгерцогу. Он предложил мне пригласить вас… на работу к нам… разумеется, временно… обучать наших авиаторов. С вашим правительством будет достигнута договоренность… У вас будет своя школа летчиков. Школа Нестерова!..

Петр Николаевич поднял голову. Он был бледен. Большие серо-голубые глаза смотрели устало, но гневно. Розенталь удивился: это были глаза трезвого человека.

— Небо Родины не продается! — резко ответил Нестеров. — Как нельзя купить солнце, облако, зарю или закат, так нельзя и купить русского летчика!

— Ради бога… потише! — испуганно проговорил Розенталь. Ему казалось, что Нестеров говорит слишком громко. Потом барон добавил ехидно:

— Поэтические упражнения здесь неуместны.

— Вы читали Некрасова? — спросил Петр Николаевич. Голос его дрожал. — Он сказал: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»!

Лицо Розенталя позеленело от злости. Глаза недобро прищурились. Нестеров встал.

— Советую почитать нашу литературу… Толстого, Пушкина, Некрасова. Тогда вы поймете русскую душу, герр Розенталь! — и широким твердым шагом пошел к длинному столу, где сидели его друзья.

— О чем ты с ним спорил? — спросили они.

— О литературе, — усмехнулся Нестеров…

Конспиративная квартира в Ирининском переулке была одной из самых надежных в киевском подполье. Здесь жил артиллерийский поручик Данила Георгиевич Гайдаренко со своей молодой женой.

Частые пирушки, изрядно докучавшие пожилым, степенным соседям, вполне соответствовали, однако, нравам доблестного русского офицерства, и ни у кого не могло возникнуть сомнений в характере этих сборищ.

Лишь один человек пребывал в постоянном страхе — сам Данила Георгиевич. Он встречал «гостей» (пароль менялся каждый раз), бренчал на гитаре, громко хохотал, чокался с молодыми людьми, пел заунывные романсы, но сердце царапала гнетущая тревога: в соседней комнате за разложенным на столе пасьянсом сидели четыре человека. Пасьянс — форма, а содержание таково, что захвати их сейчас охранка и каждому из игроков не миновать каторги, либо и того хуже — смертной казни.

Впрочем, содержания подобных встреч не знал не только Данила Георгиевич, но и Лена. Она заботилась о безопасности тех, кто сюда приходит, и в этом заключалась неимоверно трудная и ответственная работа, порученная ей партией.

Лена смеялась заливчато и заразительно, удивляя молодостью и веселостью своей души.

Данила Георгиевич все время томился мрачным предчувствием. Он часто выходил на улицу, напряженно прислушивался, приглядывался к каждому человеку, которому случалось проходить мимо.

«И угораздило же тебя, Данилка, жениться на девице с приданым в виде самых тяжких статей Уголовного Уложения! — мрачно шутил он сам над собой. — У всех жены, как жены — рожают детей, наполняют уютом безмятежные семейные гнезда и самое крамольное, на что отваживаются иные из них, — тайно вздыхают по какому-нибудь заезжему актеру.

А у моей Лены на уме — подпольные явки, митинги, революция…»

Шуткой пытался он унять свое тревожное чувство. Кто знает, может быть, именно такою любил он Лену. Она наполнила его жизнь новым — пускай очень опасным, — но захватывающе свежим, значительным содержанием.

Он присматривался к людям, приходившим к Лене, и по скупым словам, по отдельным приметам составлял себе мнение о них. Подпольщики представали перед ним в облике пожилого рабочего с въевшейся во все поры рук и лица металлической пылью, средних лет учителя в крылатке, с мягким голосом и внимательными, все вбирающими в себя, глазами, либо совсем юного студента, у которого все блестит и лучится — и глаза, и пуговицы на форменной тужурке, и белая кипень зубов, когда он произносит пароль.

Это совершенно различные и по возрасту, и по общественному положению люди, но по твердой и спокойной решимости, с какою они исполняют свое дело, они похожи один на другого.

В словах и поступках Лены он видел тот же ровный, яркий, негасимый огонь. Что объединяет их? Ведь ничего, кроме лишений, не ждет их впереди…

Может быть, рождается новая религия и новоявленный Христос — Ленин собирает и ведет за собой фанатиков своей веры?..

Однажды из раскрытой сумочки Лены выпали и рассыпались по комнате какие-то бумажки. Она бросилась их собирать.

— Помогай! Чего стоишь? — сказала она, покраснев. Он стал собирать, пробегая листки глазами:

«…Р. С. Д. Р. П. ставит своей БЛИЖАЙШЕЙ политической задачей, — читал он, — НИЗВЕРЖЕНИЕ царского самодержавия и замену его демократической республикой…»

Страшное, мятежное, твердое, как гвоздь, слово сверлило в мозгу: «Низвержение, низвержение!..»

— Что с тобой? — спросила Лена, заметив, как он побледнел.

— Я думаю о странности моего положения, — ответил он глухо. — Вот ты и твои… единоверцы собираетесь… ниспровергнуть самодержавие… Стало быть, наступит момент, когда ты и меня станешь… нис-про-вер-гать?

Лена задумалась, погрустнела.

— В зависимости от того, как ты себя поведешь, — сказала она.

— Ох, не знаю, Лена, — вздохнул он. — Иной раз вижу: великая правда стоит за вами. В смелости вашей, в бескорыстии — большая притягательная сила. Но за последний год часто посещает меня один и тот же сон: ты стоишь на противоположном берегу реки, зовешь меня… Я плыву. Волны все круче, плыть все труднее. Просыпаюсь в страшной обиде: отчего сон оборвался, отчего не доплыл?..

Лена улыбнулась:

— Бедное дитя!..

— Не смейся. Сон кажется мне вещим. А вдруг не доплыву?

Он поднял последний листок. Черные буковки, собранные в четкие подразделения слов, казалось, двигались, как войска на марше. Пороховым дымом пахнуло на Данилу.

«Восстания и попытки восстания солдат и матросов — в Туркестане, в Балтийском флоте и на Черном море дали новое объективное подтверждение того, что в России начался, после долгих лет разгула контрреволюций и затишья в рабочем движении, новый революционный подъем».

— Какие восстания? — спросил он, чувствуя себя так, будто вернулся навязчивый сон, и волны не дают ему разглядеть берег.

— Разве тебе ничего не известно?

— Нет… Нам ничего не говорили об этом…

— Позволь, о восстаниях писали даже либеральные газеты.

— Я не читаю либеральных газет. Впрочем, вернее сказать, никаких не читаю. Все врут одинаково.

Лена рассказала ему, что минувшим летом солдаты двух туркестанских саперных батальонов, расположенных в лагере близ Ташкента, выступили с протестом против чрезвычайно тяжелых условий лагерной жизни и грубого обращения офицеров. После непродолжительной перестрелки восставшие саперы, вследствие своей неорганизованности, принуждены были сдаться и обезоружиться. Военным судом четырнадцать солдат были приговорены к смертной казни, сто двенадцать — к каторге.

— Весь двенадцатый год отмечен восстаниями, — продолжала Лена. — Весной, после Ленского расстрела, моряки крейсера «Рюрик» и линкора «Цесаревич» начали подготовку к захвату Свеаборгской и Кронштадтской крепостей, но петербургской охранке удалось переловить всех организаторов восстания. И вот совсем недавно, в октябре, казнены три севастопольских моряка, подстрекавших к восстанию команду броненосца «Златоуст». Рабочие Петербурга, Риги и Москвы ответили массовыми стачками.

«Не странно ли, — думал Данила Георгиевич, — жена моя, вчера еще девочка, видит и знает все, будто смотрит на огромную Россию с высоченной колокольни, а я — „опора и защита Отечества“ — слеп, как кутенок…»

Им всегда твердили, будто бунтуют лишь студенты и мастеровые, и дело только за тем, чтобы выловить подстрекателей. Но лет семь тому назад восстал «Князь Потемкин» и почудилось Даниле Георгиевичу: молния сверкнула в темной русской ночи да так потянуло грозою, что с той поры жил он все время в ожидании грома.

И вот они — первые раскаты: флот и армию лихорадят восстания, стачки рабочих, как пламя, перекидываются из одного города в другой, а мужики уже много лет жгут помещичьи усадьбы… Боже, как непонятна стала Россия!..

Лена поняла состояние мужа. Она подошла к нему и, обняв его, мягко, с заботливой серьезностью поглядела в глаза.

— Я давно собиралась сказать тебе, Данила… Ты помогаешь нам. Мы верим тебе. И я была бы счастлива, если бы…

— …Мы оба были на одном берегу?

— Да!

Он опустил голову, долго молчал, потом заговорил с тревожной задумчивостью:

— Трудно мне, Лена, неслыханно трудно. Пойми меня правильно. Детство свое провел я в корпусе. Затем — Михайловское училище. Правда, я был последним среди дворянских сынков, многие и поныне глядят на меня как на примазавшегося…

В дверь постучались. Лена переглянулась с Данилой: никого не ждали. В гостиной, у стола с раскинутыми картами замерли четыре подпольщика.

Лена подошла к дверям, спросила с игривой певучестью:

— Кто там?

— Поручик Гайдаренко здесь живет? — ответил мужской голос вопросом. Это не было отзывом по паролю.

Лена скрестила на груди руки, сдерживая забивший ее нервный озноб.

— Да. А вы по какому делу?

— Скажите, какая официальность! — засмеялся мужчина. — А если я бездельник и, естественно, что у меня не бывает никакого дела?

Данила Георгиевич прислушался и вдруг сорвался с места, закричал на бегу, как безумный:

— Петька! Двухвихровый!

Ключ плохо слушался пальцев, Наконец дверь отворилась и в прихожей выросла фигура Петра Николаевича. Данила сжимал друга в объятьях.

— Осторожней, помнешь парадную форму, — смеялся Нестеров. — Леночка! Здравствуйте! И как же это вы меня не узнали?

«Боже, как вы нас напугали!» — хотела она воскликнуть, но, улыбнувшись, тихо ответила:

— Вы возмужали и в голосе появились нотки, которых я прежде не слышала.

Петр Николаевич посмотрел на ее бледное, напряженное лицо и с необыкновенной ясностью понял, что своим приходом причинил Лене немалое беспокойство.

— Простите, Леночка, — сказал он, — я очень тороплюсь. Мы еще увидимся. Я теперь назначен, сюда, в Киевскую авиароту.

Лене было невыразимо жаль, что лучший друг ее мужа, друг, с которым они давно не видались, едва перешагнув порог их квартиры, уже торопится прощаться. Но удерживать его не стала: как бы хорошо она не знала Петра Николаевича, нельзя рисковать безопасностью членов подпольного комитета.

Данила вышел проводить Нестерова. Они медленно шли по улицам ночного Киева. В небе роилось множество звезд и Млечный Путь или, как здесь его называли, Чумацкий шлях вел их за собой в неведомую даль…

Петр Николаевич рассказывал о Варшаве, о новых формах полетов, которые он ищет, о мертвой петле…

— Я непременно осуществлю ее, Данила. И здесь, в Киеве!

— Счастливый ты человек! — воскликнул Данила Георгиевич. — Ты увлечен интересным делом и идешь по ровному пути.

— По ровному пути… — повторил Нестеров и засмеялся. — Да предо мною тысячи преград и колючек!

— Я не имею в виду препятствия. Я говорю о выборе пути, пусть самого трудного…

Петр Николаевич помолчал, снова вернувшись мыслью к странной встрече его на квартире Данилы Георгиевича, к настороженно-тревожному лицу Лены, к виновато-растерянному виду Данилы.

— Тебе очень трудно? — спросил он после долгой паузы.

— Очень… — ответил Данила и больше не проронил ни слова.

«Что же мне ему посоветовать? — думал Петр Николаевич. — Пожалуй, он на распутьи. И тот, второй путь, наверно, потруднее моего…»

Петр Николаевич приехал в Киев вместе с Наденькой и детьми. В Гатчине он успел договориться с начальником школы о переводе в Третью авиационную роту своего друга Нелидова.

Теперь, когда улеглась двухдневная суета по устройству семьи и Наденька горячо взялась за уборку очень понравившейся ей квартиры с широченными окнами, в которые золотыми потоками лилось солнце, Петр Николаевич надел парадный мундир, прицепил кортик и пошел представляться командиру роты.

Аэродром был совсем недавно оборудован у села Святошино, и только четыре палатки рядом с аэропланными ящиками да матерчатый полосатый конус на крыше каменного здания штаба отличали его от располагавшегося здесь прежде стрельбищного поля.

У крыльца штаба Самойло рассказывал Мише Передкову и Вачнадзе про свою встречу с командиром роты:

— Переволновался я ужасно! Капитан Линно пользуется правами командира дивизии и подчиняется непосредственно начальнику штаба военного округа. Шутка ли! А тут еще меня предупредил поручик один: — «Держите с ним ухо востро: педантичен до глупости. Полетами не интересуется, но не дай бог явиться к нему недостаточно выбритым! Недаром прозвище у него — „Оловянный глаз“». — И как на зло — никого из вас нет. Выпил я для храбрости стакан водки и влетел к нему на полной скорости — «Штабс-капитан Самойло прибыл в ваше распоряжение!» — Гляжу, и капитан Линно вскочил, как ужаленный. Но что за чертовщина!.. В одной руке у него сапог, в другой — щетка. — «Господин капитан вышодши, ваше благородие!» — Оказывается, — представьте, — денщик!

Передков и Вачнадзе расхохотались. Петр Николаевич подошел к ним сзади и они его не заметили. Он гаркнул, изменив свой голос до свирепого баса:

— Господа офицеры!

Самойло, Миша и Вачнадзе замерли в немом испуге, потом обернулись и, увидав Нестерова, расхохотались снова.

— Напугал…

— Мы думали — капитан Линно.

Петр Николаевич улыбнулся:

— Если уж вы так дрожите перед начальством, — я доложу за всех. Пошли! Впрочем, доложить лучше вам, господин штабс-капитан Самойло. Вы старше по чину и потом… уже сделали одну попытку доложить, правда, неудачную…

— Вот именно неудачную! — без тени шутливости сказал Самойло. — Нет, Петр Николаевич, доложите вы, прошу вас…

В кабинете сидели двое. Один длиннолицый, с ровным пробором посредине тщательно прилизанной — волосок к волоску — седеющей у висков головы и с застывшим взглядом голубоватых, навыкате, глаз.

«Это и есть Линно», — догадался Петр Николаевич и, отдав честь, доложил:

— Господин капитан! Группа военных летчиков в составе штабс-капитана Самойло, поручика Вачнадзе, поручика Нестерова и подпоручика Передкова прибыла по окончании гатчинской школы летчиков в ваше распоряжение!

Он передал Линно четыре пакета, густо облепленных сургучными печатями.

Капитан Линно не удостоил вниманием вошедших офицеров и, ни к кому не обращаясь, с тем же ледяным выражением лица проговорил, почему-то превращая все буквы «о» в «э» и растягивая их так, что получалась пародия на истинный смысл, который он придавал своим словам:

— Гэ-эспада эфицеры! Пэ-эздравляю вас с началам службы в Э-эдиннадцатэм авиа-этряде.

Летчики дружно поблагодарили.

«Значит все будем в одном отряде! Превосходно!» — облетела всех одна мысль.

— Ваш кэ-эмандир, — сказал Линно, чуть повернув голову в сторону сидевшего у окна очень рослого офицера, — пэручик Есипэв.

Поручик Есипов молча встал. Летчики несколько мгновений глядели на него с выражением безропотной покорности судьбе: квадратный подбородок, низко нависшие над темными глазами брови, высоченная атлетическая фигура, на которой офицерский кортик выглядел детской игрушкой.

— Похоже, что мы попали в ледяное царство, — шепнул Петру Миша. — Глядит, как удав на лягушек.

И словно бы опровергая это первое впечатление, Есипов неожиданно улыбнулся и эта улыбка преобразила все его лицо, — все черты стали удивительно мягкими, добрыми, а в темных глазах, как в лесном озере, засверкали солнечные блестки.

— Все мы на Руси — молодые летчики, — сказал он сочным грудным голосом. — И дело наше — молодое. Но хотелось бы, господа, заметить: стрелка барометра все более отклоняется к военной буре. На созревание матушка История отпускает нам весьма мало времени. Стало быть, нам надо набираться опыта, учиться, дерзать. К этому и призываю вас, господа офицеры!

Петр Николаевич сразу понял, что в этом человеке он найдет поддержку во всех своих замыслах. Сдержанная и вместе образная речь его, горячее чувство, согревающее каждое его слово, понравились всем.

Только один капитан Линно, поиграв стэком, неизвестно откуда появившимся в его руках, сказал все с тем же непроницаемым лицом:

— Разрешаю э-этдыхать. Три дня. И вэеннэму кэменданту пьяными не пэ-эпадаться!

Вновь испеченным военным летчикам не терпелось летать и воспользоваться отпуском ни у кого не было желания. Прямо из штаба вместе с Есиповым направились они к палаткам. Только штабс-капитан Самойло ушел под предлогом неустройства своих домашних дел.

На Сырецком аэродроме стояли старые знакомые — усеянные тросами и стойками «Фармашки». Внешний вид их весьма нелестно аттестовал механиков: у цилиндров и патрубков моторов протянулись следы подтеков масла, электрические провода к свечам были плохо изолированы, некоторые пальцы тросов аэропланов вместо шплинтов неграмотно контрились проволокой.

После варшавских новеньких «Ньюпоров» эти машины казались старыми изношенными башмаками. Есипов заметил черты разочарования на лицах молодых летчиков.

— Аэропланами, как видите, нас не балуют, — проговорил он смущенно. — Пока еще собираются пожертвования на создание русского воздушного флота. Вот сформированы первые три роты — в Петербурге, Москве и у нас, в Киеве.

Есипов отвел Петра Николаевича в сторону:

— У ваших друзей кислые лица. Помогите мне поднять у них настроение.

— Вы правы, — ответил Нестеров. — Если на «Фарманах» летать по-новому, они ничуть не уступят последним конструкциям.

В глазах Есипова блеснули огоньки одобрения.

— Я слышал о ваших полетах в Варшаве, — заметил он. — Превосходно, поручик! Мысли, бередившие меня, нашли подтверждение в вашем опыте. Летать, боясь кренов, — все равно, что плыть по морю, боясь волны.

— Но как вы узнали про мои опыты? — удивился Нестеров.

— Язык, говорят, до Киева доведет. Случайно попалась мне варшавская газета, в которой описывались отважные полеты поручика Нестерова. Я написал начальнику гатчинской школы, старому моему другу…

— Погодите, погодите, — начал догадываться Петр Николаевич. — Похоже, что наше назначение в Киев и в Одиннадцатый отряд не случайно?

— Похоже, — засмеялся Есипов.

— В таком случае, позвольте вас от всей души поблагодарить!

Он крепко пожал руку командиру отряда.

Полеты начались в тот же день. Есипов брал с собой в воздух каждого из вновь прибывших летчиков и знакомил его с районом Киева, показывал наиболее удобные подходы к аэродрому при расчете посадки.

Вечером поручик Есипов разрешил Петру Николаевичу взлететь самостоятельно.

Нестеров садился в аэроплан с большим волнением. Сколько бы он ни поднимался в воздух, сколько часов не налетал бы, но всякий раз перед взлетом он слышит, как быстрее бьется сердце: бог весть, сяду ли живым-здоровым?

Нет, Петр Николаевич не относился к числу тех, кто слепо пускался в полет, точно бросаясь в воду: авось, доплыву! Но именно потому, что ясно видел он опасности, подстерегающие пилота, в душу просачивался ледяной холодок тревоги.

Нестеров взлетел и, набирая высоту, разглядывал Киев. Красавец город раскинулся по обе стороны Днепра. Отливали золотом купола и кресты Лавры, зелеными кудрявыми кустами выглядели деревья Купеческого сада, Крещатик напоминал муравейник от густо сновавшей по нему массы людей и экипажей.

— Киев — мать городов русских! — словно завороженный, шептал Петр Николаевич. — И как было бы отменно, когда б в этом родном древнем небе совершить мертвую петлю…

Для Петра Николаевича мертвая петля не была самоцелью. Ей отводилась роль наглядного доказательства того, что аэроплан может занимать в воздухе различные положения, и летчики не должны бояться их, а научиться возвращать аппарат в положение горизонтального полета. В этом, и только в этом — путь к завоеванию пятого океана.

«Фарман», наконец, набрал тысячу метров. Медленно опускалось за горизонт солнце, точно растворяясь в багряном зареве заката. Небо было в алых брызгах, в рдеющих, как раскаленные угли, облаках. Казалось, что солнце боролось где-то за горизонтом с идущей ночью, яростно швыряясь пылающими головнями.

«Внизу люди уже примирились с сумерками, а здесь, на высоте, еще идет борьба между светом и тьмою!» — подумал Петр Николаевич и стал кренить аэроплан все круче и круче, летя теперь по большому замкнутому кругу.

На аристократическом Крещатике, у Купеческого сада, по обоим берегам Днепра, на рабочем Подоле, — всюду собирались люди, наблюдая за аэропланом, смело кружившем в вечернем фиолетовом небе.

Уже начиная с прошлого года, киевляне часто ходили на аэродром смотреть, как диковину, полеты авиаторов. Мороз пробегал по коже, когда аэроплан, разбежавшись, уносил человека в безбрежное небо.

Но до сих пор никто не летал над городом. И притом, аэроплан так свободно кружит, будто это и не аэроплан вовсе, а большая вольная птица.

— Падает!

— Шо вин робыть?! — раздавались испуганные голоса наблюдавших за полетом.

Аэроплан скользил на хвост, затем стал опускать нос, и никто не заметил, как снова оказался в горизонтальном полете. Потом без передышки Петр Николаевич с левого крена переходил на правый, набирал высоту и стремительно несся вниз. Воздух невидимой могучей рукою прижимал его к сиденью, кровь стучала в висках.

«Эх, „Ньюпор“ бы мне сейчас… И что Нелидов долго не едет?! Мы бы с ним усилили „Фарман“ и я бы на нем решился…»

С того дня каждый вечер над Киевом появлялись четыре аэроплана. Есипов, Нестеров, Передков и Вачнадзе упражнялись в глубоких кренах и новых, тоже нестеровских разворотах. Последние заключались в том, что при выводе из крена ручка управления выбиралась на себя, то есть, как раз обратное тому, что говорилось в инструкции.

Зрители из всех четырех аэропланов выделяли один, который летал особенно красиво и смело.

Пронырливые газетные репортеры вскоре выведали фамилию летчика. «Киевская мысль» и «Киевлянин» одновременно сообщили публике, что «удивительной смелости трюки на аэроплане совершает поручик Нестеров».

Репортер «Киевлянина» добавлял: «Поручик Нестеров обладает к тому же огромной физической силой, он необыкновенно высокого роста…»

Миша Передков и Георгий Вачнадзе смеялись: «Бойкий писака принял поручика Есипова за Нестерова!»

Петр Николаевич разозлился и перестал летать над городом.

«Черт его знает, что обо мне набрешут завтра. Еще, чего доброго, и впрямь циркачом сделают!..»

Приехал Нелидов. Петр Николаевич обнимал его и беспрестанно повторял:

— Ну, вот и хорошо, Геннаша! Вот и прекрасно!

— А я без вас — сирота, Петр Николаевич. Понял я это на всю жизнь! — отвечал механик. Непрошенная слеза скатилась по щеке и застряла в черных усах Нелидова.

— Вы слишком сентиментальны. Для летчиков это недопустимо, — заметил штабс-капитан Самойло, наблюдая эту сцену.

— Вероятно, я стал таким после того, как вы вчера начисто снесли шасси «Фармана» на посадке, — отшутился Нестеров.

Передков и Вачнадзе расхохотались. Есипов, опустившись на корточки, рисовал прутиком на земле схему сил, действующих на аэроплан при глубоком крене.

— Не смейтесь, господа! — обиделся Самойло. — Французы давно известны, как любители всего тонкого. Но, посудите сами, разве это шасси? Спичечные палочки!

— Может быть, вам отлить чугунные, как у пушки? — задыхаясь от смеха, спросил Миша Передков.

Самойло, вконец разобиженный, поправил пенсне, махнул рукой и зашагал к палатке.

— Вот шут! — вздохнул Есипов. — Он нам все «Фарманы» выведет из строя. Теперь уже три осталось.

— Починим, ваше благородие! — громко сказал Нелидов. — Ночку не поспим и у «Фармана» отрастут ножки.

Есипов взглянул на добродушное, веселое лицо механика с черными хохлацкими усами, потом перевел взгляд на Нестерова. В глазах Петра Николаевича читалось, примерно, такое: «Вот мы, брат, какие!»

— Займись, голубчик. Очень прошу! — сказал Есипов Нелидову.

— Слушаюсь, ваше благородие! — козырнул механик и, повернувшись, пошел к поломанному «Фарману».

Есипов продолжал чертить прутиком по земле.

— Что это вы колдуете, господин поручик? — спросил Нестеров.

— Я думаю над вашим утверждением о перекрещивании рулей. Чертовски ново и потому, вероятно, непонятно! — признался Есипов. Его высокий лоб блестел от пота.

Петр Николаевич взял у командира прутик, нарисовал на земле крыло аэроплана.

— Смотрите. Представьте себе воздушные потоки, обдувающие аппарат при выполнении крена. Когда крен превысит сорок пять градусов, рули как бы поменяются ролями: руль высоты будет поворачивать аэроплан не вверх и вниз, а в горизонтальной плоскости, а руль поворота будет удерживать аэроплан от сваливания вниз или задирания кверху.

Миша Передков и Вачнадзе глядели на Нестерова с гордостью, смешанной со страхом.

— Все вверх дном переворачивает! — с уморительной серьезностью воскликнул Самойло, который вернулся из палатки и незаметно присоединился к группе офицеров. — И что у вас за страсть, Петр Николаевич, идти наперекор всем инструкциям и правилам!

— Бедный штабс-капитан! — шутливо пожалел Георгий Вачнадзе. — Вы так привыкли к добрым старым инструкциям!

— А эти «добрые» инструкции уже унесли в могилу не один десяток летчиков, — проговорил Нестеров, нахмурясь.

Есипов задумчиво глядел поверх головы Нестерова.

— Петр Николаевич, — сказал он после долгого молчания, — вы должны сейчас пообещать нам, что, не откладывая, напишете реферат о перекрещивании рулей при кренах. Эт-то же… настоящее открытие!

Петр Николаевич усмехнулся:

— Вы готовы превратить меня в новоявленного Коперника.

— Не улыбайтесь, — горячо возразил Есипов. — То, что вы нашли, очень нужно России. — Он понизил голос и повторил: — Поймите, это очень нужно России.

— Если бы так рассуждали генералы и начальники всех рангов, к которым я обращался! — с горечью произнес Петр Николаевич.

В небе послышалось стрекотанье мотора. Со стороны солнца заходил на посадку незнакомый аэроплан.

— Кто это? — спросил Нестеров.

— Шиуков, — ответил Есипов. — Летает на аппарате собственной конструкции.

Из аэроплана вылез невысокий мужчина с моложавым нервным лицом. Он снял шлем и густая грива черных волос подчеркнула в нем кавказца.

— Он недавно прилетел с Кавказа, — тихо проговорил Есипов. — Говорят, он первый из кавказцев, поднявшийся в небо…

Знакомство с Шиуковым началось с того, что все летчики с интересом осмотрели его машину.

— На хвосте моего аэроплана следовало бы написать его названье: «С бору да с сосенки», — сказал Шиуков с легким кавказским акцентом, который очень мило оттенял его слова. — Мы руководствуемся при конструировании летательных аппаратов не смелым замыслом, а… денежной наличностью. Капиталу у нас, как известно, кот наплакал. Ну, моторчик раздобыл ветхонький. Летишь и ждешь: вот-вот рассыплется. И все-таки — аппарат! И аппарат превосходнейший!

Петру Николаевичу понравилось, что Шиуков говорил о своем аэроплане без бахвальства, с грустной гордостью. Так говорят о трудном, обнищавшем, но верном друге.

— Может быть, это странность моя, господа, — продолжал Шиуков, — но иной раз аэроплан кажется мне живым, умным, одухотворенным существом. И ей-ей, я не променял бы своей старушки машины на новенького «Фармана!»

На Кавказе со мной был случай. Аэроплан при взлете задрался почти вертикально и грозил перевернуться на спину… Я уже прощался с сим скорбным миром…

— Я полагаю, в эти секунды вы были заняты не только прощанием? — спросил Нестеров с напряженным лицом.

Шиуков внимательно поглядел на Петра Николаевича.

— Представьте, в эти секунды я был совершеннейший болван и мной руководил только инстинкт. Аэроплан вдруг скользнул на левое крыло…

— И вы сделали инстинктивное движение ручкой в противоположную сторону? — снова спросил Нестеров, почему-то очень волнуясь.

— Да, — ответил Шиуков.

— И аппарат продолжал скользить на левое крыло?

— Откуда вам известно? — удивился Шиуков. — Вероятно, из газет?

— Нет, — покачал головой Петр Николаевич. — Мне кажется, что инстинкт — плохой вожатый. Я бы сказал более — он предатель.

— Н-не знаю, — произнес Шиуков задумчиво. — Во всяком случае, я шмякнулся о землю именно левым крылом и это спасло меня от верной смерти. Аэроплан самортизировал и я отделался десятком-полтора весьма чувствительных шишек.

Петр Николаевич неожиданно обратил внимание на хвостовое оперение аэроплана Шиукова. Стабилизатор был снабжен стальным грушевидным противовесом.

— Дань теории автоматической устойчивости! — заметил Нестеров, кивнув на противовес.

— Представьте себе, автоматической устойчивости, и только ей, принадлежит будущее! — горячо проговорил Шиуков, смутно чувствуя в Нестерове противника этой теории. — Все конструкторы работают именно в этом направлении. Во Франции братья Моро и Астаньер испытывают аэропланы с автоматами маятникового типа, в Германии профессор Банки разработал гидравлический автомат. А у нас, в России? В Москве — профессор Жуковский, в Петербурге — Яблонев и Бенуа, в Харькове — Гризодубов изобретают автоматы для безопасности полета.

Шиуков сыпал именами и особенно часто называл Жуковского, Блерио, братьев Райт.

«Человек хороший, но увлечение автоматами приняло у него характер заболевания», — подумал Петр Николаевич.

— Недавно все газеты облетело известие, что Ольвир Райт приехал во Францию с вполне безопасным аэропланом, — продолжал Шиуков, обращаясь почему-то только к Нестерову.

Петр Николаевич улыбнулся:

— Я не верю в подобные «чуда», господин Шиуков, хоть и уважаю многих из названных вами людей. Увлечение автоматической устойчивостью доходит до курьезов. Я как-то вычитал в одном немецком журнале, что исследователь Парсеваль предлагает прицеплять к аэроплану… аэростат. Ну, разве не уродливо, не нелепо объединять столь разные по природе машины?!

— Лебедь и щука! — засмеялся Вачнадзе. — Только рака не хватает.

— Важно добиться неопрокидываемости аэроплана, — заметил Шиуков.

— А я считаю, что важно не бояться опрокидываемости, а научиться выводить аппарат из любого положения. Не в автоматах, а в человеке, в летчике решения искать надобно!

Они проспорили долго. И вдруг, к удивлению офицеров, обнялись и, отойдя в сторонку, начали мирно беседовать. Петр Николаевич впервые встретил конструктора аэропланов и теперь засыпал его вопросами.

— Вы мечтаете о конструкторской деятельности? — спросил Шиуков.

— Да! Я давно работаю над проектом своего аэроплана… Для всех нас, летчиков, главную опасность представляет не столько полет, как взлет и спуск. Вот я и хочу достигнуть возможности спуска на самой незначительной площадке. В последнюю минуту мой аппарат будет замедлять полет отгибанием крыльев, как это делают птицы.

— А я сейчас занят мыслью… Ну, да вам можно сказать! Я хочу установить на верхнее крыло аэроплана… пулемет!

Петр Николаевич с проникновением поглядел в темные глаза Шиукова:

— Как странно, что вы — гражданский человек, мечтаете о вооружении самолета. А я, кадровый офицер, стремлюсь дать дешевую, общедоступную машину простым людям, нечто вроде небесного велосипеда…

Нестеров задумался. В это время Шиукова вызвали в штаб: на его имя пришла телеграмма из Тифлиса. Петр Николаевич провожал глазами Шиукова в глубокой задумчивости. «Вот прилетел человек… Горячий, ершистый, уверенный в своей правоте… И снова меня окружают сомнения… Не переоцениваю ли я способности летчика вообще и свои в частности? Может быть, конструкторская мысль создаст такой аэроплан, что полет станет не опасней велосипедной прогулки? Ведь я же сам мечтаю создать нечто вроде велосипеда в небе… Сколько ученых занято автоматической устойчивостью!»

Особенно смущало Нестерова то обстоятельство, что в пользу автоматической устойчивости неоднократно высказывался Николай Егорович Жуковский.

«Надо с ним встретиться. Непременно!..»

Петр Николаевич завел тетрадь, в которую заносил все случаи авиационных катастроф. Вачнадзе и Передков назвали ее «поминальником».

— Чур, Петруша, — хохотал Миша, — только меня с князем Жорой, при случае, не заноси в поминальник.

— Впрочем, нет, — добавлял Вачнадзе, — запиши примерно, так: «Покойные увлекались стихами Блока и некоего Передкова, и аэроплан не выдержал перегрузки».

Нестеров внимательно исследовал каждый случай и все уверенней приходил к выводу: летчики не овладели свободным маневрированием в воздухе. Одни гибли от растерянности при резком порыве ветра, другие — вследствие «инстинктивного», а по-существу, неграмотного управления.

Надо рассеять трагическую дымку, окутывающую авиаторов. Иные летчики уже примирились со своею участью, прожигают жизнь в ресторанах и барах, ведут себя «сверхчеловеками», демонами смерти.

Петр Николаевич, исполняя обязанности командира отряда, сказал однажды штабс-капитану Самойло, после скандала, учиненного им на Крещатике, в ресторане:

— Если я еще раз услышу о подобных проделках, я подам рапорт подполковнику Борескову об отчислении вас из отряда.

— Как? Разве командир роты не капитан Линно? — спросил Самойло, будто его больше всего занимал этот вопрос.

— Линно только временно замещает подполковника Борескова.

Хитрость Самойло удалась: Нестерова смутила невозмутимость штабс-капитана. Но за глаза Самойло жаловался летчикам:

— Отчитывает, как юнкера. А я старше его по чину. И летать у меня научился!

— Дело не в том, от кого ты родился, а с кем ты пасешься! — отвечал ему Вачнадзе. — Гляди, как бы царица Тамара не кончила пировать!

— То-то и оно… — суеверно вздыхал Самойло…

Есипов уехал в Петербург за новыми аэропланами, и Петр Николаевич, оставшись за командира отряда, теперь ежедневно тренировался в поворотах с кренами. Чем меньше был радиус виража, тем круче приходилось делать крен.

Он вновь и вновь убеждался в правильности своего открытия: при крене, превышающем сорок пять градусов, рули меняются ролями. Сколько летчиков, не знающих этого, гибнет при крутых кренах, вызванных порывами ветра!

Он выявлял эффективность хвостового оперения в новой обстановке, записывал свои наблюдения, анализировал направления воздушных потоков, обдувавших аэроплан.

Несколько недель допоздна сидел Петр Николаевич, запершись в своем кабинете. Наденька стучалась в дверь сначала тихо, потом настойчивей и, наконец, выйдя из себя, барабанила кулаками так, что Петр Николаевич отпирал, бормоча:

— Вот наказание божие! Не даешь сосредоточиться…

— Будет! Второй час ночи! — решительно говорила она и бережно, однако, складывала листки, густо исписанные мелким почерком мужа.

В один из таких вечеров, прежде, чем Наденька догадалась постучаться, Петр Николаевич вышел с одухотворенным, очень взволнованным лицом. В руках он держал тоненькую папку.

— Закончил реферат, Дина! — объявил он мягким голосом и раскрыл папку.

Наденька прочла:

«О взаимодействии рулей глубины и направления при значительных углах крена самолета».

— Сыграем «лебедят», Диночка? — спросил он.

Наденька улыбнулась: всегда, когда он чем-нибудь особенно доволен, просит сыграть «лебедят».

Они сели к фортепиано и, прежде чем начать игру в четыре руки, Петр Николаевич обнял Наденьку, целуя в жаркие и почему-то дрожащие губы…

В самом начале лета неожиданно пришел приказ о вылете в район маневров. Наденька собрала чемодан, на скорую руку испекла коржиков (Петр их очень любил).

Двухлетний Петрушка оседлал шею отца, а пятилетняя Маргаритка — спину. Наденька глядела, как Петр носился по гостиной на четвереньках под дружный заливистый хохот детей, ржал по-лошадиному, выщелкивал языком, подражая цоканью копыт по булыжной мостовой, и временами вставал на дыбы, но седоки еще веселее хохотали, крепко уцепившись за плечи и русые кудри «коня».

Она улыбалась сдержанно и грустно. Завтра утром Петр улетит из Киева, и для Наденьки все, решительно все, станет другим — и синее ласковое небо, и их тихая улица в каштанах и белых акациях, и эта просторная уютная гостиная с портретами родителей Петра, с шелковыми шторами и портьерами из тяжелого темно-бордового бархата. Все будет скучным, пустым, хмурым, как осенний безрадостный день. Наденька сядет к фортепиано и станет играть что-нибудь грустное-грустное из Грига, потом уронит голову на клавиши и будет молча плакать. Отчего? От невыносимого одиночества, от тяжелого предчувствия, поселившегося в ее душе с тех пор, как Петр стал летать, либо от невысказанной любви к нему? Она и сама не могла бы сказать — отчего, но ей было очень грустно.

Наденька уложила детей спать и вышла в гостиную. Петр Николаевич сидел у фортепиано и играл. Она прислонилась плечом к косяку дверей и следила за его длинными музыкальными пальцами, потом подняла голову и встретилась взглядом с Петром. Он оборвал игру, вскочил и, подойдя к ней, ласково встряхнул за плечи:

— Диночка, что невесела? Не на войну ухожу!

— А у вас всегда война. Что ни неделя — то катастрофа…

— Нервы это все. Женские нервы! — засмеялся Петр Николаевич и вдруг сказал совершенно другим, спокойным и задумчиво-строгим голосом: — Кстати, Диночка, тебе следовало бы поучиться спокойствию (бесстрашию, хотел он сказать, но сдержался) у Лены.

— Чему учиться? — подернула плечами Наденька. — Ежедневному бражничанью? Разгулу? Мне кажется, она испортила Данилу. Вспомни, он совсем не был таким до женитьбы.

— Не говори так о Лене, — сказал Петр Николаевич. — Она хорошая, мужественная…

— Ты что-то знаешь о ней и не говоришь! — с проникновением поглядев на него, проговорила Наденька.

Петр Николаевич отвел глаза.

— Ничего я не знаю…

Он и впрямь ничего не знал определенного. А что до его догадок, то они такого характера, что о них нельзя никому говорить, не рискуя навлечь беду на Лену и Данилу…

Ночью Наденьку измучили страшные сны. То они с Петром качались на качелях и возносились высоко в небо, а потом обрывалась веревка и они летели в пропасть, то кто-то свирепый, волосатый, злобно кривя рот, кричал ей хриплым голосом: — Врешь, матушка! Не уйдешь!..

Наденька часто просыпалась и все боялась, что проспит, не успеет разбудить мужа. Под утро сон все-таки сломил ее. Проснувшись, она увидала Петра Николаевича сидящим за письменным столом. Он что-то писал.

Наденька неслышно поднялась и, подойдя к мужу, заглянула через плечо.

«Профессору Николаю Егоровичу Жуковскому…» — прочла она на конверте.

— Опять ты со своей мертвой петлей? — спросила она. И вдруг испугалась, впервые почувствовала душой весь холод этого слова — «мертвой»…

Он обернулся. Бледная, с блеклыми губами, Наденька глядела на него с каким-то суеверным страхом.

— Что с тобой? — спросил он.

— Мне снились дурные сны…

Петр Николаевич расхохотался и обнял Наденьку — теплую, еще полусонную, смешную.

— Сон — нелепый мираж, Дина. Верь больше яви. Вот я вернусь с маневров и мы с тобой разучим новую пьесу Листа. Прелюбопытная и милая штука!

Он ушел бодрый, стройный, красивый, и Наденька, стоя на крыльце, долго провожала его задумчивым взглядом…

С утра было ненастно, а к полудню выведрило. Ветром разогнало облака, и с синего неба полилось жаркое сверканье солнца. Васильки и ромашки, вымытые дождем, весело пестрели в полях. Жаворонки дрожали высоко над землей.

— Будет ли война похожа на этот первый день маневров? — спросил Миша у Нестерова.

Они сидели на траве у своих аэропланов.

— Вряд, ли, — нахмурясь, ответил Петр Николаевич. Он был недоволен тем, что маневры начались так тихо и мирно.

Во второй половине дня на позициях артиллерийской батареи началось движение. Солдаты расчехляли орудия, открывали снарядные ящики.

Нестерова вызвали в штаб корпуса. Здесь было много генералов — все в орденах и медалях, все статные, бородатые. «На Руси, должно быть, не найдешь генерала без бороды», — с улыбкой подумал Петр Николаевич и представился командиру корпуса.

— Поручик, — сказал генерал, заметно волнуясь, — мы намерены испытать военный аэроплан в качестве корректировщика артиллерийской стрельбы. Справитесь вы с этим делом?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Во Владивостоке я корректировал стрельбу с воздушного шара.

— И как, получалось?

— Отменно, ваше высокопревосходительство!

— Что ж, договоритесь с начальником штаба о сигнализации и приступайте.

— Слушаюсь!

Теперь уже Петру Николаевичу скучать не пришлось. Он летал от рассвета до заката. Нелидов едва успевал осматривать аэроплан и заправлять бак горючим.

Худой, жилистый подполковник — командир батареи — и все солдаты после каждого выстрела задирали вверх лица. Аэроплан резко разворачивался вправо.

Подполковник делал новые вычисления и подавал команду. Снова выстрел. Аэроплан резко опускал нос и пикировал.

— Недолет! — кричал один из солдат, выставленный для наблюдения.

Снова вычисления. И снова выстрел. Аэроплан клюнул носом и выровнялся.

— Есть! — кричал наблюдатель и батарея стреляла залпами.

Во время одного из полетов на корректирование артиллерийской стрельбы Петр Николаевич заметил густые волны пыли, клубившиеся над извилистыми степными балками. Приглядевшись внимательнее, он увидал длинные колонны кавалерии. «Противник!» — догадался он.

Петр Николаевич быстро снизился и, посадив аэроплан, выпрыгнул из кабины.

— Мотоциклет! — приказал он дежурному по аэродрому. Через несколько минут Нестеров уже мчался к начальнику штаба корпуса…

Вечером командир корпуса потребовал Нестерова к себе.

— Поздравляю, поручик! Вы корректировали стрельбу отлично. Отныне артиллерия будет взаимодействовать с небом.

Генерал самодовольно засмеялся и разгладил бороду на левое и на правое плечо.

— Кроме всего прочего, вы спасли наш корпус от внезапного удара кавалерийской дивизии противника. Мы выставили против них артполк и казаков генерала Дроздова. Разведчики с неба оказались расторопнее разведчиков «земных». Посредник признал атаку противника успешно отбитой. Знаете, поручик, в военное время ваши действия были бы отмечены как большой подвиг.

— Рад стараться, ваше высокопревосходительство!..

Ночью в душной палатке Петр Николаевич не спал. Он лежал, подложив руки под голову, и думал над словами генерала и над своими собственными словами: «Рад стараться, ваше высокопревосходительство!»

Он никогда не думал о своей карьере, не любил выслуживаться перед начальством, чтобы оно непременно заметило его рвение. Но всегда, с детских лет думал он о Родине, всегда ощущал на своем плече ее невидимую, но ласковую и требовательную руку.

И сегодня, когда командир корпуса похвалил его за корректирование стрельбы и успешную разведку, Петр Николаевич в словах генерала различил нечто гораздо большее, нежели похвалу.

«Разведчики с неба!» Два слова, может быть, два случайных слова, но Петр Николаевич увидел в них огромный смысл. Он затормошил сладко храпевших Мишу Передкова и Вачнадзе. Но заставить их проснуться было не так легко, и еще труднее — заставить слушать.

Вачнадзе поглядел на Нестерова осоловелыми глазами и снова зарылся головой в подушку, а Миша Передков повернулся на другой бок и «отдал концы», как шутил он сам над теми, кто начинал с присвистом храпеть.

Тогда Петр Николаевич отпустил каждому из друзей по тумаку и тихо, чтоб не слышали в других палатках, сказал:

— Тревога!

Передков и Вачнадзе разом поднялись с постелей.

— Тише, тише, господа. Можете лечь, но спать запрещаю!

— Сумасшедший! — проворчали оба друга, но довольные тем, что тревога оказалась ложной, улеглись снова.

— Сегодня, корректируя стрельбу, — продолжал Петр Николаевич, — я приметил кавалерию, которая, крадучись, двигалась по балкам. Я доложил об этом в штаб. И, представьте, оказалось, что кавалерийская дивизия противника намеревалась захватить штаб и нанести непоправимый удар нашему корпусу.

Передков и Вачнадзе приподнялись на локтях.

— Вы понимаете, что это значит?

— Нас могли взять в плен, — произнес Миша.

— Да не в том дело, — улыбнулся Петр Николаевич, — аэроплан участвовал в разведке, — вот в чем суть! И представьте себе, если бы мы летали на двести, пятьсот верст в тыл к противнику, сколько ценных сведений привозили бы нашим войскам!

— Мысль интересная! — заметил Вачнадзе.

— Только пока еще несбыточная, — скептически проговорил Миша. — Летчики боятся оторваться от своих аэродромов, как желторотые птенцы от гнезда…

— Боятся, говоришь? — подхватил Петр Николаевич. — А мы попытаемся оторваться. Вы помните слова Есипова: «Стрелка барометра все более отклоняется к военной буре»? Я задумал дальний перелет…

Они проговорили до рассвета.

Да, в мире было неспокойно. Двадцатый век зачинался в крови и дыму, предвещая бури и штормы. Еще не прошло и восьми лет после горестной для России русско-японской войны, а уже слышались раскаты приближающейся новой грозы.

Только что отгремели залпы Триполитанской войны между Италией и Турцией. Теперь пожар занялся на Балканах…

Недавно Петр Николаевич прочел в газетах: «Изумительно смелые полеты совершает находящийся при Второй болгарской армии, осаждающей Адрианополь, русский авиатор Тимофей Ефимов, брат знаменитого Михаила Никифоровича Ефимова. Второго ноября 1912 года во время полета аэроплан Ефимова был обстрелян турками и имел десять пробоин…»

«Братья Ефимовы — вот пионеры военной авиации на Руси!» — с любовью подумал Петр Николаевич. Хотелось продолжить их славное дело, расширить возможности воздушной разведки.

На Сырецком аэродроме Нестерова и его друзей встретил Есипов.

— Я привез новенькие «Ньюпоры»! — воскликнул он, едва вернувшиеся с маневров летчики выключили моторы.

Все побежали к палаткам смотреть машины. «Ньюпоры» блестели от лака, нанесенного поверх темно-зеленой краски. Винты отливали ярко-красной эмалью.

Это были уже не старые «Ньюпоры» с моторами «Анзани» в тридцать пять лошадиных сил, а с мотором «Гном» мощностью в семьдесят лошадиных сил.

— Теперь мы заживем. Ого-го-о-го-о! — с радостным озорством заполнил своим ликующим голосом палатку Петр Николаевич. Потом ухватился обеими руками за ремень Миши и высоко поднял его на вытянутых руках.

— Хитер! — поправляя сюртук, сказал Миша. — А ты попробуй подними… командира!

— Если командир позволит… — смутился Нестеров.

Есипов засмеялся и погрозил пальцем:

— Я то, может быть, и позволил бы, да мои шесть пудов не позволят. Расскажите-ка лучше о результатах работы вашей группы на маневрах.

Петр Николаевич кратко доложил.

Передков поднял руку:

— Разрешите добавить, господин поручик?

— Говорите, подпоручик.

Миша неодобрительно поглядел на Нестерова.

— Если уж докладывать, так докладывать надо правду! А правда в том, что поручик Нестеров приукрасил мою и поручика Вачнадзе работу, а о своих полетах не сказал ни слова… Я хочу добавить, что Нестеров летал больше всех и, по сути дела, отбивал у нас хлеб…

Есипов улыбнулся:

— Об этой слабости поручика Нестерова я знаю.

— Позвольте, — покраснел Петр Николаевич, — я обязан был доложить о подчиненных в первую очередь… И потом, я не сказал главного: из опыта маневров мы вынесли ценную мысль о необходимости обучения летчиков дальним перелетам. Аэроплан — не воздушный шар, который привязан к аэродрому. Он должен летать на большие расстояния в тыл противника и привозить данные о передвижениях войск. К этому делу надо приступить немедля. Я просил бы вашего разрешения, господин поручик, совершить полет на дальнее расстояние.

— Это интересно, — задумчиво проговорил Есипов и вдруг спросил, поглядев в упор на Нестерова: — А как же с мертвой петлей? Или вы к ней охладели?

Петр Николаевич вздрогнул. «Охладели…» — повторил он про себя это обидное слово. О, если бы поручик Есипов знал, сколько передумал он о ней, сколько сделал расчетов, перечитал учебников по механике и физике, перечертил схем!..

Петля стала его ежедневной молитвой, с ней встречал он утро и провожал день. Иной раз ему казалось, что он заболел навязчивой идеей. Тогда он старался чем-нибудь отвлечься: начинал музицировать либо уходил с мольбертом на высокий берег Днепра и долго рисовал караваны барж, плывущих по реке. В свете вечерней зари, полыхавшей алыми и синими огнями, эти баржи казались расписными челнами атамана Стеньки Разина. И снова мысль возвращалась к мертвой петле, — мысль непокорная, упрямая, мятежная…

Петр Николаевич выпрямился и, встретясь глазами с Есиповым, ответил:

— К петле я продолжаю готовиться. Здесь нельзя торопиться, ибо судьба позволит мне ошибиться только один раз.

Есипов понимал Петра Николаевича. Он успел изучить его и знал, что Нестеров сейчас одержим идеей дальнего перелета. Но ему казалось, что новый замысел отвлечет его от подготовки к мертвой петле.

Вот почему Есипов не торопился с ответом и задавал все новые вопросы, которые относились к петле.

— Не могут ли вам помочь наши ученые? О петле, помнится, что-то писал профессор Жуковский.

— Да, он служит мне единственным маяком. Я много присматривался к полету птиц, но только Жуковский натолкнул мое внимание на волнообразную траекторию скольжения птиц.

— Какие данные надо иметь для петли?

— Вес машины, скорость пикирования перед петлей и радиус петли.

— И вы все это уже рассчитали?

— Да. Но расчет — это все-таки еще только бумага. Надо определить радиус петли практически.

Петр Николаевич поглядел на Есипова с лукавым выражением, словно говоря: «Понимаю, поручик, куда вы гнете: боитесь, что, погнавшись за двумя зайцами, ни одного не поймаю». Он твердо, очень решительно закончил:

— Вот слетаем куда-нибудь в Нежин или еще дальше, а потом займемся радиусом петли. Не возражаете, господин поручик?

— Что с вами поделаешь, — развел руками Есипов. — Готовьтесь.

Петр Николаевич, Передков и Вачнадзе попрощались с командиром и пошли по заросшему густой травой аэродрому.

— Почему ты выбрал Нежин? — спросили у Петра Николаевича друзья.

— Потому что там живет моя теща и у нее очень вкусные вареники в сметане! — засмеялся он. Потом, достав карту-четырехверстку, сказал уже серьезно: — Поглядите: на пути от Киева до Нежина особенно много населенных пунктов, а это как раз и нужно нам для практикования в ориентировке…

Рано поутру, никому не сказав ни слова, Петр Николаевич вылетел на «Ньюпоре» в Нежин. Только один человек знал о вылете — командир отряда поручик Есипов.

Фотограф фирмы Шанцера Вениамин Добржанский всю жизнь мечтал совершить нечто такое, чтобы прославиться на всю Россию, чтобы имя его стояло рядом если не с миллионером Ротшильдом, то, по крайней мере, с кинозвездой Верой Холодной.

Он родился в солнечной Одессе в семье сапожника. Старый Лазарь Добржанский сорок лет просидел на своем низеньком раскладном стуле, горбатясь над щегольским офицерским сапогом или дамским ботинком, отчего спина его перестала разгибаться и вся фигура напоминала вопросительный знак.

Прокалывая шилом подметку, Лазарь говорил своему сыну:

— Веня, ты — большой осел, если надеешься стать порядочным человеком в России. Не забывай, что ты — еврей, а это значит, что ты будешь виноват во всех случаях: когда царь проиграл войну, или упали акции у пароходной компании, или у дворника Никифора сдохла собака. Садись лучше рядом и учись, как нужно работать шилом и дратвой!

Веня слушал отца молча, но в нем все клокотало, все противилось этой философии обреченности. Он был молод, высок, широкоплеч, обладал силой и, как мы уже сказали, жаждой славы. Он выступал в состязаниях по боксу и часто уходил с разбитым лицом, но с лаврами победителя.

Однажды, правда, ему пришлось испытать на себе всю жестокую справедливость отцовских слов.

Вениамин выступал в соревновании по французской борьбе со здоровенным верзилой, оказавшимся, как впоследствии стало известно, ставленником одесских миллионеров братьев Пташниковых.

Тела борцов переплелись, и в продолжении всей борьбы трудно было сказать, кто возьмет верх. Но вот оба повалились на подмостки, и одна лопатка Вениамина Добржанского уже коснулась пола.

В публике начался шум и свист. Все повскакали с мест. И вдруг Вениамин услышал крики братьев Пташниковых:

— Егор! Его-ор, жми жида!.. Жми жи-да-а!..

Что-то неимоверно горькое и твердое подкатило к: горлу. Не понимая сам, что делает, Вениамин искусал в кровь губы, обуреваемый диким, сумасшедшим стремлением не сдаться, — умереть, но не сдаться! Он освободил прижатое противником колено и, упершись ногой в пол, страшным усилием перекинул через себя борца и прижал его к полу мертвой хваткой.

Свисток судьи оборвал неистовые вопли толпы. Тут и там раздались рукоплескания. Равнодушная, густо накрашенная девица вынесла лавровый венок и надела его Вениамину на шею.

А он стоял с запекшейся на губах кровью, бледный, глухой ко всему, кроме не перестававшего звучать в душе вопля: «Жми жида! Жми жи-да-а!..»

Позже Вениамин познакомился с любимцем Одессы, спортсменом и летчиком Сергеем Уточкиным.

Он горячо привязался к нему, строил планы новых состязаний по боксу, борьбе, держал вместе в ним велосипедный магазин, бегал смотреть, как Уточкин спускался на своем гоночном автомобиле по самой длинной в мире лестнице — от подножия памятника Ришелье до портовой эстакады.

Чувствуя, что уступает Сергею Уточкину решительно во всем, Вениамин уговорил отца бросить Одессу и переехал в Киев.

Здесь, ослепленный триумфальным успехом синематографа, Добржанский увлекся фотографией и поступил работать в фирму Шанцера.

Третьего дня его вызвал хозяин. Лицо его сияло:

— Послушайте, Вениамин, вам выпал счастливый случай прославиться. Вы спросите — какой? Имейте терпение и слушайте. Я договорился с капитаном Линно: мой фотограф садится на аэроплан и летит вместе с поручиком Нестеровым. Вам ничего не говорит эта фамилия, Вениамин? Это тот самый поручик, что часто кувыркается в небе над Киевом, и у многих дам в это время случается обморок. Слушайте дальше, Вениамин! С этим поручиком летит мой фотограф, летит в дальний перелет. Вместе с поручиком Нестеровым вы побиваете мировой рекорд в авиации. Что? Разве это не шумная слава? В пути вы фотографируете все с большой высоты и ваш синематографический фильм обойдет все синематографы России. Что? Разве это не успех, который вам даже не снился?..

Через час Вениамин Добржанский был уже на Сырецком аэродроме.

— Где можно увидеть поручика Нестерова? — спросил он у молодого солдата или моториста (он был в серой рубашке с завернутыми рукавами), надевавшего тяжелый пропеллер на носок мотора.

— А вы репортер? Из «Киевской мысли»? — вместо ответа спросил тот, нахмурясь.

— Нет. Я представитель фирмы Шанцера.

— Час от часу не легче. Хотите заключить договор на платные полеты перед почтенной публикой? Ничего у вас не выйдет!

— Послушайте, — разозлился Вениамин Добржанский, — почему вы отвечаете за поручика Нестерова?

— Очень просто! Потому что я и есть тот самый поручик!

Вениамин ахнул от удивления и, шагнув к Нестерову, ухватился за лопасть пропеллера.

— Господин поручик! Я полечу с вами. Я никогда не поднимался на аэроплане, но воображение подсказывает мне, что это будет похоже на прогулку на сковороде по преисподней. Что ж, я готов!.. Мировой рекорд — это такая штука, ради которой можно рискнуть свернуть себе шею!..

Петр Николаевич молча смотрел на незнакомца с пылкими жестами и горящими, по-детски наивными, голубоватыми глазами.

«Безумец, — подумал Петр Николаевич. — Право, безумец!.. Но откуда ему стало известно о нашем перелете?..»

— Господин… Не имею чести знать вас… — сказал Нестеров.

— Добржанский! — подсказал чудаковатый представитель фирмы Шанцера.

— …передайте хозяину фирмы, что я не могу принять его предложение.

— Его принял капитан Линно.

Петр Николаевич изумленно поднял брови, но в эту минуту — легок на помине! — появился и сам капитан. Он подошел со стэком в руке — длинный, прямой, величественно-холодный.

— Ктэ такэй? — спросил Линно у Нестерова, показав стэком на Добржанского.

— Меня прислал господин Шанцер, — ответил за Нестерова Вениамин.

— А-а… — произнес Линно, не поворачивая головы. — Этэт челэвек пэлетит с вами и будет фэтэграфирэвать.

— Господин капитан, — сказал Петр Николаевич, резко повернув пропеллер и поставив его вертикально. — Со мной должен лететь механик Нелидов. Он крайне нужен в дальнем перелете.

— С вами пэлетит фэтэграф, — невозмутимо проговорил Линно. Потом, подумав, выдавил на лице гримасу, чем-то отдаленно напоминавшую улыбку, и добавил:

— В синематэграфе вы увидите себя и весь перелет.

Петр Николаевич скрипнул зубами. Хотелось бросить все и крикнуть капитану Линно: «Летите сами со своим стэком и „фэтэграфэм“!»

Переждав, покуда утихнет прилив раздражения, Петр Николаевич сказал с неожиданной для самого себя просительной нотой в голосе:

— Позвольте, в таком случае, заявить ходатайство, господин капитан, чтобы процент от сбора при демонстрации будущей синематографической картины отчисляли в пользу Российского Воздушного Флота.

Линно молча кивнул и ушел, играя стэком…

Всю ночь Вениамин не спал. Он то и дело вскакивал с постели, проверял синематографический аппарат, пересматривал запасные кассеты. Потом ложился в кровать и думал, думал…

Его обуревали сомнения. Он часто читал в газетах о гибели авиаторов. Небо жестоко мстило тем, кто дерзал врываться в его голубые, с земли кажущиеся такими безмятежными, просторы.

Сумеет ли он, Вениамин Добржанский, сохранить самообладание, находясь высоко над землей на утлом суденышке, именуемом аэропланом? Как он будет себя чувствовать там, среди туч, над пропастью. А ведь ему придется там не просто сидеть, а работать с синематографическим аппаратом.

Старый Лазарь Добржанский, узнав о новой затее Вениамина, сказал, что бог наказал его, дав ему блаженного сына.

Утром Вениамин облачился в новый чесучевый костюм («Если разобьюсь, так в новом…»), надел мягкую серую шляпу и на лучшем в Киеве фаетоне — с извозчиком рассчитывалась фирма! — покатил на аэродром.

— Фирма Шанцера! — в один голос объявили Миша Передков и Вачнадзе, увидав фотографа. Они стояли у аэроплана Нестерова, получая от командира перелета последние наставления.

— Теперь, кажется, все готово, — сказал Петр Николаевич, кивнув Добржанскому. — Взлетаем по одному. Над Купеческим садом пристраиваетесь. Внимательно следите за моими сигналами. Час добрый!

Передков и Вачнадзе побежали к своим аэропланам. Вениамин недоумевал: он ожидал многолюдную толпу, цветы, речи провожающих, музыку. А тут строгое, бледное лицо поручика Нестерова, несколько торопливых, непонятных слов, и он уже садится в жиденькую фанерную кабинку аэроплана.

И это называется первый в истории дальний групповой перелет аэропланов на побитие мирового рекорда!

Кто-то накинул Вениамину на плечи кожаную куртку. Он поднял голову — на него глядел механик Нелидов, добродушно улыбаясь.

— Наденьте мою тужурку: на высоте холодно. И шляпу придется оставить.

Механик протянул ему пробковый шлем.

— Спасибо, — растроганно сказал Добржанский.

— Ежели в небе будет вас мутить, достаньте в правом кармане соленый огурчик.

— Спасибо! — повторил Вениамин и вдруг, направив на механика аппарат, стал фотографировать.

Нелидов смутился и спрыгнул с крыла на землю.

Поручик Нестеров сел в переднюю кабину.

Оглушительно затрещал мотор. Потом механик что-то кричал поручику и тот утвердительно кивал.

И вот аэроплан побежал по земле, сначала медленно, дрожа всеми своими на редкость тоненькими, хрупкими и на вид в высшей степени ненадежными членами, потом все быстрее и быстрее, точно за ним гнались, и вдруг Вениамин почувствовал, как аэроплан последний раз вздрогнул и затих: он попал в свою стихию.

Сверкнул чистым серебром Днепр, бестолково и смешно затолпились домишки киевской окраины.

Вениамин кинулся к аппарату, кляня себя за то, что забыл заснять взлет и вместо того, чтобы работать, крепко держался за борта кабины, боясь вывалиться из аэроплана. Теперь он уже ничего не пропустит. В сущности, в полете на аэроплане нет ничего опасного… «Правда, до того момента, когда стукнешься обо что-нибудь твердое!» — мысленно пошутил Вениамин. — «Во всяком случае, это вовсе не сковородка из преисподней».

Аэроплан неожиданно сильно тряхнуло и он стал быстро проваливаться. Добржанский бросил аппарат и ухватился за борта кабины. Голова закружилась. Под ложечкой нестерпимо засосало.

Вениамин с благодарностью вспомнил механика Нелидова: хорошо, что он сделал установку, закрепляющую синематографический аппарат!

Редкие облака, наплывая, окутывали на мгновенье аэроплан тонкой белой кисеей. Справа и слева, совсем близко, Вениамин увидал аэропланы. Они то повисали, словно на невидимой нитке, то проваливались. Летчики в высоких шлемах и очках походили на таинственные существа из нового фантастического романа. И только сверкающие в улыбке зубы Миши Передкова, летевшего слева, напоминали Вениамину о реальности.

Он фотографировал аэропланы, облака, спичечные коробочки зданий Киева. Ему уже некогда было предаваться испугу: он работал.

Аэропланы летели строем фронта, на расстоянии ста метров друг от друга. Глаза Передкова и Вачнадзе были все время в движении. Надо было строго выдерживать интервал; чтобы не потерять ориентировку, глядеть то на карту, то на землю, запоминая села, церкви, речонки; следить за сигналами Петра Николаевича, который в любую минуту мог приказать вести всю группу.

Анероид показывал высоту тысячу метров. Сильный встречный ветер затруднял полет, кроме того, ветер мог нагнать тучи, и тогда бедный фотограф фирмы Шанцера лишится и гонорара, и славы автора первого синематографического фильма с аэроплана.

Петр Николаевич беспокойно поглядывал на темневшие впереди облака. Он поднял правую руку и Вачнадзе тотчас резко снизился, будто провалившись в пропасть, потом вырвался вперед и встал во главе группы. Нестеров все время следил за землей и глядел на карту: Вачнадзе вел правильно. Затем ведущим стал Миша Передков.

Через два часа двадцать пять минут аэропланы снизились над Нежином и, выбрав подходящую площадку, сели неподалеку от города.

Петр Николаевич, Миша и Вачнадзе — все разом выпрыгнули из аэропланов и, обнявшись, побежали по теплой и мягкой траве. Потом стали весело тузить друг дружку и, наконец, повалились на траву.

— Фу, устал! — воскликнул Миша. — Головой так много пришлось ворочать, что шея ноет!

— Это хорошо, — ответил Петр Николаевич. — Кто больше головой ворочает, тот скорее увидит противника!

К летчикам, шатаясь, шел Вениамин Добржанский. Он икал, безмолвно шевелил бледными губами, но в глазах его было что-то безмерно счастливое и гордое.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Петр Николаевич, сознавая свою вину в том, что так нелюбезно встретил фотографа на аэродроме в Киеве.

— Как после именин, — признался Добржанский.

Все рассмеялись.

— И ушам ужасно больно. Пока работал — ничего. А когда приземлились, — тут меня завертело! Зато мировой рекорд группового перелета увидит каждый киевлянин, и не только киевлянин!

— «Не кажи „гоп“, пока не перескочишь», — проговорил Нестеров. — Мы прошли только половину пути.

На дороге из Нежина завихрилась пыль. Вскоре пять извозчичьих пролеток подъехали к стоянке аэропланов. Тут были и начальник Нежинского гарнизона, тучный рыжебородый полковник, и городской голова, маленький толстый господин с розовыми щечками, старенький, с трясущейся головой архиерей с реденькими седыми завитками волос вокруг лысины и с большим серебряным крестом на шее, красивые дамы в длинных платьях и белых шляпах с широкими полями, корреспонденты «Киевской мысли» и местной газеты.

Архиерей осенил летчиков крестным знамением и прошамкал беззубым ртом:

— Христолюбивому воинству слава и благословение господне!

Дамы не сводили глаз с Добржанского, принимая его за летчика и восхищаясь его красотой и могучим сложением. Петр Николаевич отмахивался от назойливых корреспондентов:

— Господа, перелет еще не окончен. Я не могу вам сказать более того, что все участники перелета живы, здоровы и нуждаются в отдыхе. Поймите, господа, что нам требуется отдохнуть!..

Корреспонденты щелкали фотоаппаратами, что-то записывали в свои блокноты.

Нежинский городской голова преподнес Петру Николаевичу серебряный складень с изображением Трех Святителей.

— Теперь нас будут звать «Тремя Святителями», — шепнул Георгий Вачнадзе Передкову.

— Побрился бы, святитель! — отозвался Миша. — Видишь, ни одна дама не удостоила до сих пор тебя ни единым взглядом.

— Ты, Мишука, тоже у них не в фаворе, хоть и побрился! — уколол Вачнадзе.

Петр Николаевич убедился, что отдохнуть не придется, и, с досадою махнув рукой, приказал вылетать…

До Остера ведущим шел Вачнадзе. Петр Николаевич с удовлетворением думал о своих друзьях. Вачнадзе и Передков показали себя вдумчивыми и исполнительными пилотами. Они вели аэропланы точно по карте, ни разу не теряли ориентировки.

Вот и Десна. Отсюда, с высоты, видны камни на дне реки и волны кажутся застывшими, как барханы песка. Добржанский ссутулился над синематографическим аппаратом, фотографируя реку, пароходы, степь в мозаике теней от облаков.

Петр Николаевич покачал крыльями. Это означало: «Группу веду я!»…

На Сырецком аэродроме собралась большая толпа: офицеры и солдаты Третьей авиароты, корреспонденты, фотографы, жители села Святошино, чумазые и неугомонные крестьянские ребятишки…

Заходя на посадку, Вачнадзе заметил цепочку городовых и жандармов, отделявшую толпу от летного поля. «За мной!.. — подумал он. — Городовые для порядка, а жандармы за мной…»

Когда Петр Николаевич выключил мотор, он услышал приветственный рев толпы, увидел Вачнадзе, вылезавшего из аэроплана со складнем в руках.

— Чего это он за икону вдруг взялся? — недоумевал Нестеров, но тотчас приметил, как трусцой, придерживая шашки, бежали к аэроплану Вачнадзе жандармы, и все понял.

Громко забилось сердце. Пропала радость от удачливого исхода перелета. Хотелось улететь отсюда, чтобы не видеть ни жандармов, ни городовых, ни корреспондентов…

Аэроплан содрогнулся, и кто-то обнял Петра Николаевича — тяжелый, сильный.

— Поздравляю! Браво, Петр Николаевич! Браво, родной мой!..

Это был поручик Есипов. Он разжал руки и вдруг, увидав мертвенно бледное лицо Нестерова, спросил в испуге:

— Петр Николаевич, что с вами?..

И как бы отвечая ему, у соседнего аэроплана раздался густой, привычно-сдерживаемый, чтобы не привлекать внимания посторонних, голос жандармского офицера:

— Господин Вачнадзе, я имею предписание немедленно арестовать вас…

— Богохульники! — закричал Вачнадзе с каким-то отчаянным злорадством. — Фуражки долой перед святой иконой!..

Растерянные жандармы сняли фуражки, а офицер позеленел от негодования, но, помедлив, тоже скинул фуражку.

Летчики медленно пошли к толпе, вслед за Георгием Вачнадзе. Жандармы не отставали ни на шаг. Вачнадзе подозвал глазами Нестерова, быстро и очень тихо зашептал:

— Слушайте внимательно, Петр Николаевич. Это, должно быть, последний наш разговор…

Петр Николаевич задыхался, во рту было горько и сухо.

— Они меня сейчас уведут… — продолжал Вачнадзе. — Не могу доверить никому другому. Передайте… Лене… сегодня же: «На Подоле переменить явки. Феоктист — провокатор».

Жандармский офицер подошел поближе к Вачнадзе, но Миша Передков резко отодвинул его плечом:

— Не лезьте в пекло поперед батьки, господин ротмистр, а то люди подумают, что вы главный участник перелета!

Голос Миши дрожал от обиды за милого друга Жору Вачнадзе, которого вот-вот постигнет страшная участь. «В чем он провинился, что его… жандармы?.. И так много их…»

Во всяком случае, Миша был уверен, что разговора Георгия с Петром Николаевичем жандарму слышать нельзя. И он взял на себя заботу охранять их от жандармов.

— И еще, — продолжал Вачнадзе уже громче, — я хочу взять с вас слово, что вы совершите свой подвиг — мертвую петлю. Это очень нужно народу, Отчизне нашей. Прощайте, Петр Николаевич! Я надеюсь, что и в тюрьме услышу о вас и буду рассказывать людям…

Петр Николаевич вдруг заплакал, впервые после далеких лет детства. Горячие слезы бежали по лицу, боль сжала горло, и он не мог произнести ни одного слова.

Миша Передков подбежал к Вачнадзе и со слезами на глазах порывисто обнял его.

Вачнадзе тихо, сдавленным голосом сказал:

— Прощай, Мишутка! Береги Петра Николаевича. Помогай ему!..

Толпа со всех сторон окружила летчиков. Их обнимали, крепко пожимали им руки. Потом толпа стала плотнее, летчиков подняли на руки и стали подбрасывать в воздух…

Вачнадзе выронил икону, и тотчас два жандарма схватили его, скрутили ему назад руки.

Вениамин Добржанский ошеломленно смотрел то на Вачнадзе, которого уводили жандармы, то на хмурого, бледного поручика Нестерова, ничего не понимая…

— Вот как нынче встречают летчиков на Руси! — неожиданно для самого себя звонким голосом крикнул в толпу Миша.

— Что случилось?

— Почему арестовали летчика? — раздавались недоуменные голоса…

Корреспонденты подскочили к Петру Николаевичу.

— Расскажите о своих впечатлениях от перелета, — попросили они.

Петр Николаевич еще более нахмурился и с горечью бросил:

— Спросите у господ жандармов!..

В доме Нестеровых поселилась тягостная тишина. Все разговаривали вполголоса, будто при покойнике. Миша Передков часто вздыхал, ерошил волосы и все повторял:

— Что они сделают с Жорой? Ведь он князь, дьявол их возьми!

— А ты в этом уверен? — спросил Петр Николаевич после долгого молчания.

Миша опешил.

— Как?! «Князь Жоржик» — не князь?!

— Точно не знаю… Но думаю, что нет…

Оба снова замолчали, погруженные в невеселые думы. Они вспоминали последние годы, так сдружившие их. Гатчина, Варшава, Киев… Сколько труда, тревоги, споров, сомнений и первых, робких, выстраданных успехов!..

Петр Николаевич с особенной отчетливостью вспомнил, что за все эти годы Вачнадзе ни разу не посетило уныние. Он всегда был весел, пересыпал свою речь шутками, и вместе с тем, с какой-то заботливой, застенчивой мягкостью относился к друзьям.

— Осиротели мы с тобою, Мишутка, — сказал Петр Николаевич и отвернулся к окну. — Они его теперь не скоро выпустят.

— А кто «они»? Жандармы, да? Что ж, над ними нет управы?! — голос Миши звенел и дрожал.

Петр Николаевич молчал. Что ответить ему? Он и сам не знал, можно ли найти управу на жандармов. Чем больше он вглядывался в русскую жизнь за последние годы, тем больше казалось ему, что Россией управляет именно жандармская — безжалостная, тупая и страшная воля.

Ничего не понимал он в том, что проповедовали и чем с таким фанатически-бесстрашным упорством занимались Вачнадзе, Лена и их единомышленники, но очень смутно, душою, чуялось ему, что за ними какая-то большая, светлая правда.

Сейчас, после ареста Вачнадзе, он снова думал об этом.

— Жора жил двойной жизнью… Теперь я понимаю… — проговорил Миша и вздохнул.

— Да, две жизни… И обе прекрасны! — порывисто сказал Петр Николаевич и поглядел Передкову в глаза.

Наденька сидела в смятении. Утром Петр сказал ей, что полетит вместе с Мишей и Вачнадзе в Нежин и попросил не провожать его, так как провожают надолго, а они прилетят в полдень.

Днем Наденька поехала на аэродром. В конке было очень тесно, все задыхались от жары и говорили о трех летчиках, которые полетели в дальний перелет, и что это, должно быть, первый воздушный поезд в мире.

— Вы говорите — поезд? — обратился седенький старичок, с не по возрасту темными и быстрыми глазами к широкоплечему, тоже немолодому мужчине в черном котелке. — Но это слово предполагает и понятие — «пассажиры». А где они найдут пассажиров? Разве только сумасшедших?..

— Боже! Я никогда не рискнула бы сесть в аэроплан! — стонущим голосом воскликнула толстая дама, обмахивая круглое розовое лицо платочком.

На полпути одна из лошадей, везших конку, вывихнула ногу и пассажирам пришлось идти пешком.

Наденька, конечно, опоздала и едва она прошла через новую арку у входа на Сырецкий аэродром, как увидала Вачнадзе, которого с шашками наголо вели шесть жандармов.

Наденька остановилась, как вкопанная. Она не могла ни двинуть ногой, ни крикнуть. Только огромными темными глазами, казавшимися еще огромней и темней на бледном ее лице, смотрела она на Вачнадзе.

Он заметил ее и улыбнулся ей грустно и прощально.

Народ расходился, обсуждая необычную встречу, устроенную жандармами героям-авиаторам.

— Одна женщина хотела преподнести ему букет цветов, а ротмистр ударил ее по руке, и цветы рассыпались по земле.

— Веревка и жандармская шашка — вот как встретили героев!

— Он чем провинился? Должно, убил кого…

— Летчики — они отчаянные… Из ревности, верно, женушку пристукнул…

Наденька увидала Петра и Мишу, которые шли, понурив головы, мрачные и усталые.

— Что случилось? — спросила она, кинувшись к ним.

Петр Николаевич молча взял ее под руку, угрюмо сказал:

— Я потребовал от ротмистра объяснений. Он ответил: — «Не будьте излишне любопытны — это может повредить вашей карьере». — Н-негодяй! — он скрипнул зубами и, прибавив шагу, заговорил горячо, торопливо, сбивчиво:

— Идемте в Жандармское управление! Этого нельзя так оставить… Они должны… Обязаны объяснить!

В Жандармском управлении их, конечно, не приняли. Петр Николаевич сразу остыл, обмяк, затих. Наденька не могла понять этой перемены в нем.

А Петр Николаевич горестно думал: «Какие тут еще нужны объяснения! Разве мне не известно, что он…»

Наденька глядела на мужа и Мишу с непонятным, леденящим страхом. Вачнадзе вносил в атмосферу дома Нестеровых шутку, веселую, часто шумную, суету. Грустным он становился лишь тогда, когда пел протяжные грузинские песни. Петр Николаевич с удовольствием подтягивал, быстро подбирая мелодию на фортепиано.

Теперь в доме стояла гнетущая тишина. Наденька не любила тишины, боялась ее. Может быть, потому, что тишина разливалась по комнатам всякий раз, когда Петрусь улетал.

В такие дни каждый стук, скрип двери, возглас на улице заставляли ее вздрагивать. Она прижимала руки к груди и слышала, как бешено стучало сердце.

«Боже, как тяжело быть женою летчика!.. Петрусь… Если бы он знал, как боюсь я за него, с какой тревогою встречаю каждую зарю!..»

Наденька крепилась. Но сегодня удар настиг ее совсем не с той стороны, откуда она ждала с таким трепетом и готовностью встретить его грудью.

Арестовали Вачнадзе. За что? Она глядела на мужа и думала:

«Петрусь знает. И это, должно быть, очень серьезное, если он не говорит ей. А может быть, и он ничего не знает? Добивался же он приема в Жандармском управлении».

— Скажите мне, чем же Георгий провинился? — спросила Наденька, глядя на мужа и Мишу пристальными, горящими глазами.

Миша молча пожал плечами.

— Тем, что родился в России! — громко и с отчаянной, выстраданной силой сказал Петр Николаевич. — Честные, мужественные люди идут на каторгу, народ стонет от бесправия, от лютой нужды, и я теперь понимаю московских мастеровых, которые восемь лет назад дрались на баррикадах!

Петр Николаевич понизил голос:

— Иной раз кажется, что не будь на тебе офицерских погон, и ты бросил бы в лицо нынешним правителям — «Куда ведете вы Россию, господа?!» — Он горестно усмехнулся: — Иной раз!.. Георгий-то не побоялся… Не знаю, честно ли мы живем…

Он снова отвернулся к окну, опустив плечи.

«Что он говорит! — всполошенно думала Наденька. — Боже, да за такие слова…»

Передков поднял брови и застыл, не веря своим ушам.

В дверь постучали. Наденька вздрогнула и пошла открывать. Это почтальон принес «Киевскую мысль».

Петр Николаевич пробежал глазами газету. «…Дело Бейлиса привлекает пристальное и гневное внимание всего христианского мира. Кровь православного мальчика, употребленная преступником Бейлисом и его сообщниками-единоверцами для религиозного ритуала, вопиет о мщении…»

— Какая чепуха! Какая дикая, несусветная чушь! — воскликнул Петр Николаевич и, скомкав газету, отшвырнул ее прочь.

Наденька подняла газету и, задумавшись, стала ее разглаживать. Бывает странное состояние тревоги, когда человек смутно предчувствует несчастье, которое вот-вот постучится в его окошко.

Наденька совершенно растерялась. Прежде она боялась за Петра, когда он бывал в небе, теперь за него страшно и на земле. У него такие опасные мысли, что выскажи он их где-нибудь в офицерском собрании… Она зябко передернула плечами…

Петр Николаевич резко поднялся. Он весь преобразился, будто стряхнул с себя уныние. Он был теперь снова собранным, подтянутым, будто в нем натянулась внутренняя пружина.

— Куда ты? — спросила Наденька.

— На аэродром. Надо работать, друг мой.

На Крещатике Петр Николаевич сказал Передкову, отводя глаза:

— Передай Нелидову, чтоб готовил к полету «Ньюпор». Я зайду… починить часы.

— Пойдем вместе, Петруша…

— Нет, нет!.. Я скоро подъеду.

Петр Николаевич направился к Ирининскому переулку.

Дверь отворила Лена.

— Петр Николаевич!.. Здравствуйте!.. Пройдите, пожалуйста, в гостиную.

На этот раз Лена была весела, очень спокойно и благодушно настроена.

Петр Николаевич принужденно улыбнулся:

— Я вспоминаю нашу прошлую встречу. Тогда я, кажется, был менее желанным гостем.

«Он очень наблюдателен, — изумилась Лена. — Но не могу же я ему сказать о причине моей тогдашней тревоги!»

В гостиной Лена заметила, что он очень бледен и, должно быть, взволнован.

— Здесь никого нет? — быстро спросил Петр Николаевич.

— Никого… — тихо ответила Лена. Она почувствовала, как задрожали колени и знакомый холодок страха пробежал по спине…

— Вачнадзе арестован два часа назад на аэродроме. Он просил меня передать, что Феоктист — предатель и что… нужно переменить явки на Подоле…

Он сказал это быстро, четко и очень серьезно, точно отдавал рапорт.

Лена несколько секунд молчала, прижав к груди левую руку. Изумилась ли она тому, что «Феоктист — провокатор», или тому, что об этом сообщает ей… поручик Нестеров? Вероятнее всего — и тому, и другому.

На ее лице теперь отчетливо проступили коричневые пятна. «Она беременна…» — подумал Петр Николаевич и от этой мысли его почему-то бросило в холод.

«Если о ней узнают, не пощадят будущего ребенка…»

— Спасибо, — тихо произнесла Лена. — Вы рисковали очень многим, идя сейчас сюда… Спасибо!

— Полно! Вы рискуете вдвойне.

Она поняла его намек и покраснела.

— Леночка, я знаю… вам надо торопиться… Но уходя, я хочу просить вас… подумать о себе. Ведь вас теперь каждую минуту могут…

Она протянула ему руку и он приник к ней в долгом поцелуе.

— Добрый, добрый, хороший наш друг, Петр Николаевич!.. Спасибо!..

Он ушел в страшном смятении. «Чем я могу помочь ей? Может быть, спрятать ее у нас? Почему я ей не предложил этого? Впрочем, у нее, должно быть, есть более надежные места. Да и можно ли спрятать человека надолго? Рано или поздно выследят… А Данила?.. Каково ему?..»

Петр Николаевич представил, какие чувства борются в душе Данилы и какого мужества требует от него жизнь…

Через три недели рано утром в дом Нестеровых постучали. Петр Николаевич работал у себя в кабинете над расчетами петли. Он вышел в сени, открыл дверь.

У входа стоял Данила Георгиевич, в сюртуке, без погон, с непокрытой головой, на которой слиплись темные пряди волос. На Петра глядели черные, растерянные глаза с покрасневшими, воспаленными веками.

В глазах Данилы он увидел, нет, скорее почувствовал, глубоко запрятанную невыплаканную слезу, ту слезу, что остается долгим напоминанием о неизбывном горе.

— Лену… — хрипло произнес Данила, чувствуя как немеют губы, — …арестовали!.. Ее предают военному суду по пункту первому сто второй статьи… за попытку… ниспровергнуть царский строй.

Петр Николаевич схватил Данилу за плечи и бережно повел к себе в кабинет. Наденька спала и Петр плотнее прикрыл дверь спальни.

— Это не все… — продолжал Данила. — Меня вызвали в штаб и объявили резолюцию государя о лишении меня офицерского звания как супруга… государственной преступницы…

Данила умолк. Он выложил своему другу все и теперь молчал, низко опустив плечи.

Потом, среди тягостного молчания, он вдруг сказал:

— А Лена на сносях… Последние дни… — и всхлипнул, зажав лицо большой дрожащей пятерней.

Петр Николаевич стоял, борясь со спазмой в горле…

Много обид вынес Данила в детстве, Петр был свидетелем и часто заступником его. Но такой большой обиды еще не выпадало на долю Данилы. И самым тягостным для Петра было то, что он теперь не мог заступиться.

— Данила… — сказал Петр Николаевич, глотая соленые слезы и чувствуя, как больно сжимается сердце, словно тисками. — Родной мой… Судьба нас обоих не баловала с малых лет… Но мы выросли, возмужали! Вот и сейчас… надо выстоять, Данила! Представь себе отчий дом — милое, теплое, радостное гнездо наше. Каждый камень нам дорог, каждое деревце в саду — далекое и вечно близкое ласковое воспоминание… И вот, представь, поселился в милом отчем доме злой отчим — тупой, жестокий. И трудно нам, детям, неслыханно трудно с зверюгой-отчимом. Но мы должны выстоять. За нами будущее. Время свершит свой приговор. Отчим уйдет, а отчий дом будет стоять вечно!..

Данила молча слушал, не отнимая руки от лица.

— Понял ты меня, Данила? Ведь Русь, Родина наша — что отчий дом. А злой отчим уйдет!

Данила слушал сдавленный болью голос друга и плечи его постепенно выпрямлялись. «Ах, Петя, Петр Николаевич! Если бы не ты, не Лена, разуверился бы я в людях, ожесточился бы на жизнь лютой, нечеловеческой злобою!..»

Вошла Наденька, увидала Данилу Георгиевича — горестного, потемневшего, будто опалило его раскаленным ветром, и все поняла.

Прислонилась к стене, совсем по-бабьи скрестила руки на груди и залилась слезами…

Готовясь к мертвой петле, Петр Николаевич перечитал все старые русские и иностранные авиационные журналы. В них печатались сообщения о первых успехах людей, дерзнувших состязаться с птицами, подробно описывались трагические обстоятельства катастроф и аварий.

Три года назад два французских военных летчика Биассон и Таррон погибли в результате того, что слабосильные их аэропланы были опрокинуты ветром.

Внимание Петра Николаевича привлекла схема траектории, непроизвольно проделанной аэропланом в воздухе при аварийном случае с летчиком Морелем. В прошлом году, спускаясь с остановленным мотором, он был сброшен со своего сиденья при неожиданном и очень крутом крене аэроплана. Однако пилот сумел уцепиться за фюзеляж руками и ногами и так держался все время, пока аэроплан, никем не управляемый, перешел к пике, а потом, перевернувшись на спину, стал скользить вверх колесами.

Вися вниз головой, летчик подобрался перед землей к своему сиденью и уцелел, так как удар был воспринят одним крылом.

«Ловко! — удивился Петр Николаевич. — Выходит, аэроплан сам описывает кривую!»

А вот совсем свежее сообщение:

«Весною 1913 года аэроплан капитана Обри был брошен ветром носом вниз. При пикировании с высоты семисот метров пилот безуспешно пытался создать аэроплану нормальное положение. Скоро аэроплан перевернулся колесами вверх.

Летчик бросил управление и ухватился за свое сиденье, чтобы не выпасть. Но через несколько секунд аэроплан сам перешел в пике, и тогда пилот вновь взялся за управление. Он сумел выправить аэроплан, когда до земли оставалось менее ста метров».

«Стало быть, аэроплан способен возвращаться в нормальное положение даже без помощи пилота!» — думал Петр Николаевич. Эти случаи еще раз подтверждали правильность его расчетов.

«Теперь нужно найти тот наименьший радиус мертвой петли, при котором отталкивающая вверх центробежная сила сумеет уравновешивать силу тяжести самого аппарата и находящегося в нем летчика… Черт возьми! Найти… Но ведь это далеко не так просто!..»

Петр Николаевич занимался своими обычными делами исполняющего обязанности командира отряда — наставлял летчиков перед полетом, проверял техническую готовность аэропланов, справлялся у Нелидова, получена ли партия запасных частей к моторам, завезен ли бензин и касторка, но все видели: необычно задумчив и озабочен командир. И все знали, что думает он о мертвой петле.

Если бы Нестеров не был так захвачен своими мыслями, он заметил бы, как терзались за него все летчики и мотористы отряда.

Передков чертил, уж верно, сотую схему мертвой петли и в отчаянии ерошил волосы. «Тут нужна высшая математика, а я в ней не очень горазд…»

Кто-то посоветовал Передкову обратиться к известному киевскому профессору Зарембе.

Миша Передков в тот же вечер влетел в тихую квартиру профессора, начертил ему на бумаге схему мертвой петли и умолял его сделать теоретические расчеты с помощью высшей математики.

— Понимаете, господин профессор, речь идет о жизни одного человека. И какого человека, профессор!

Старик-профессор ничего не понял из горячей, сбивчивой речи Передкова, принял его за помешанного на всяких там воздушных трюках юношу и мягко, но энергично, с помощью прислуги и двух сыновей выпроводил его за дверь…

Нелидов наблюдал за тем, как Нестеров, сидя в тени под крылом аэроплана, считал на логарифмической линейке, испещрял листки бумаги длинными колонками цифр, чертил схемы мертвой петли, иногда перечеркивал написанное и бросал карандаш, задумывался…

Нелидов вздыхал, не мог ничем заняться, хоть и работы было по горло: все валилось из рук.

«Ох, Пётра, Пётра!.. Чем кончится все это..?»

Сложные теоретические выкладки уводили все дальше и дальше Петра Николаевича от цели. По утрам он работал дома, на аэродроме оставался после полетов и чертил, считал, пересчитывал… Наконец Нестеров решил сделать ряд упрощений и притом в невыгодную для него сторону…

Однажды утром летчики застали своего командира у аэроплана, который Нелидов готовил к полету. По взволнованному черноусому лицу моториста офицеры поняли, что Нестеров закончил свои расчеты.

— Ну, что, Петр? — не выдержав официального тона, метнулся к нему Передков. Офицеры обступили командира.

— Я нашел, что мертвую петлю вполне безопасно можно описать по кругу радиусом в двадцать пять-тридцать метров, — сказал Петр Николаевич.

— Вы только послушайте: «Вполне безопасно…» Сумасшедший! — шепнул штабс-капитан Самойло одному из летчиков.

— При большем радиусе, — продолжал Нестеров, — отталкивающая центробежная сила окажется меньше силы тяжести, и аппарат должен будет упасть вниз и не выполнит полного круга.

— Вот-вот-вот! — воскликнул Самойло.

Все рассмеялись.

— При меньшем чем в двадцать пять метров радиусе центробежная сила окажется больше силы тяжести, и опрокинутый аппарат вполне надежно может оставаться некоторое время в воздухе и затем перейти в нормальное положение.

Миша Передков слушал Нестерова и думал: «Все-таки надо быть одержимым, чтобы столько усилий тратить на это рискованное дело…» Он вспомнил Вачнадзе и его восторженный возглас на аэродроме в Варшаве: «Прекрасно быть одержимым!»

— В состоянии ли вообще аэроплан описать в воздухе такой небольшой круг? — озабоченно спросил Передков.

— А это мы и должны будем проверить! — улыбнулся Петр Николаевич.

Нелидов установил на летном поле два пилона на расстоянии сорока пяти метров один от другого. Петр Николаевич взлетел на «Ньюпоре» и стал описывать круг между пилонами.

Он летал долго. Аэроплан кренился все круче, радиус круга становился все короче. Нелидов и Передков по тени аэроплана производили замеры.

После посадки Нестеров вместе с друзьями занялся подсчетами. Результат оказался превосходным: вместо требуемого радиуса в двадцать пять метров описанный круг имел радиус всего в двадцать два с половиною метра…

Наденька подошла к окну и замерла от изумления: во дворе на старой, разбитой вчерашней грозой акации стоял аист.

Большая белая птица долго с любопытством глядела в окно, и Наденька не посмела ни пошевельнуться, ни оторваться от ее загадочного взгляда: в нем было что-то неправдоподобное, фантастическое.

Срывающимся голосом Наденька позвала:

— Петрусь!.. Вставай! Иди сюда… Быстрее!

— Что ты там увидала, Дина?

— Аист! — громким шепотом отозвалась она, не отрываясь от загадочно-волнующего птичьего взгляда.

Петр Николаевич поднялся с постели, прильнул к Наденькиному плечу.

— Аист… Верно! Добрая птица. Она приносит счастье… — сказал он с ласковой задумчивостью. — И удачу… — добавил он, помолчав.

— А вдруг она… он улетит? — испуганно промолвила Наденька.

— Нет уж! — с веселой уверенностью ответил Петр Николаевич. — Раз аист облюбовал себе место, он не расстанется с ним. Верная птица, Дина!..

С тех пор каждое утро, просыпаясь, Наденька кидалась к окну. Аист стоял либо сидел, положив красивую желтоклювую голову на крыло.

Иногда аист кивал головой, будто здороваясь. Наденька уже привыкла к нему. Петр Николаевич смастерил блок и подвесил его на верхушку акации. Наденька тянула за один конец веревки, а на другом было подвешено выдолбленное из липы корытце с зерном, мелко накрошенной булкой и даже с жестяной банкой, наполненной водой.

Корытце плыло вверх, затем у самой верхушки останавливалось, и аист деловито и спокойно завтракал, глухо постукивая клювом.

Петр Николаевич звал аиста «Александром Ивановичем» и все справлялся у жены, когда поутру она подходила к окну:

— Александр Иванович уже проснулся?

«Счастье! — думала Наденька, завороженно глядя в глаза аиста. — Да, я счастлива, милая, добрая птица. Я люблю Петруся, и он меня любит. Я люблю Маргаритку и Петеньку. Ничего мне больше не надо! Только… Только не улетай, Александр Иванович!..»

Она шептала эти слова страстно и самозабвенно, как молитву.

— Только не улетай, Александр Иванович!

Аист прилетел в те дни, когда Петр Николаевич закончил все приготовления к своему эксперименту. «Странно, — думал он, — эта птица прибавила во мне уверенности. Вероятно, все, кто решается на отчаянный шаг, становятся немножко суеверными. Аист кажется мне добрым предзнаменованием. Да… Но „Ньюпор“ мой в таком состоянии, что… Нелидов советует полететь только на одном из новеньких „Ньюпоров“, прибывших с завода „Дукс“, где их осматривали и регулировали.

Милый Геннаша! Он боится, что во время мертвой петли моя старая машина сложит крылья. И Миша не отходит от поручика Есипова, уговаривая его „дать Нестерову новый „Ньюпор“ для совершения его опасного опыта“.

Милые, верные друзья!.. На миру, говорят, и смерть красна, а с вами мне ничего не страшно.»

Петр Николаевич вспомнил бледное, строгое лицо Георгия Вачнадзе и его слова за минуту до того, как его увели жандармы:

«Я хочу взять с вас слово, что вы совершите свой подвиг… Я надеюсь, что и в тюрьме услышу о вас и буду рассказывать людям…»

— Услышишь, Георгий! Услышишь… — шептал Нестеров, задумчиво и строго сдвигая брови.

«Как нужно любить Россию, чтобы, идя в застенок и будучи отверженным ею, так заботиться о ней: „Это очень нужно Отчизне нашей!“ Впрочем, Георгий прав, жандармы — это не Россия!..»

Третьего дня в «Киевской мысли» появилось пространное сообщение: «Французский летчик-испытатель Адольф Пегу испытывал парашют. Он решил не брать на борт второго пилота, так как полет был очень рискованным. Выбросившись на парашюте, Пегу с изумлением увидел, что его никем не управляемый аэроплан продолжал лететь, иногда перевертываясь вверх колесами и снова выравниваясь. Потом выпрямился у самой земли и сел на три точки с такой безукоризненной точностью, что Пегу не поверил своим собственным глазам…

Отважный француз решил проделать в воздухе те же пируэты — перевернуться вниз головой, потом выровняться в нормальное положение.

Конструктор Блерио уменьшил угол крыльев, усилил верхние поддерживающие растяжки.

20 августа 1913 года Пегу, привязавшись поясным и плечевыми ремнями к аэроплану, взлетел. Набрал высоту. Переведя аппарат в отвесное пикирование, он полетел вниз носом, затем перевернул аэроплан вверх колесами и повис на ремнях вниз головой.

Затем Пегу стал тянуть рычаг руля высоты на себя. Этим он снова перевел аэроплан в отвесное падение и, наконец, вышел в нормальный горизонтальный полет.

В воздухе была проделана фигура в виде латинской буквы „S“».

Петр Николаевич прочел заметку с пристальным любопытством.

«Француз наблюдателен. И храбр. Но бедняга лишен дара теоретической мысли. Он летал вниз головой — и только!.. А я докажу, что в воздухе везде опора…»

И вот, наконец, Нестерову выделили новенький «Ньюпор». Петр Николаевич сам руководил сборкой и регулировкой аэроплана, потом испытал его в воздухе. Он остался доволен. Новый мотор был на двадцать лошадиных сил мощнее старого «Гнома».

Ночь была бессонной. Она напоминала ту, гатчинскую, незабываемую ночь перед его первым самостоятельным полетом. Тогда было страшно. Но теперь страшней.

Мертвая петля… Никто еще не совершал ее. Никто не знает, что произойдет с аэропланом. А вдруг сложатся крылья? Петр Николаевич задумчиво прислушивался к своим чувствам, приглядывался словно бы со стороны к собственным мыслям.

Предстоял полет необыкновенный. Воздушный океан загадочен, своенравен, и никогда не знаешь точно, откуда нанесет тебе удар стихия…

Петр Николаевич думал о матери. Изморозью блестели виски ее, и в глазах, как ни искрились они былым задором, уже проглядывала непроходящая усталость.

Мама, мама…

Он шумно вздохнул и испуганно замер: Дина могла проснуться. Прислушался. Наденька дышала ровно, покойно. Волна нежности и жалости накатила на Петра Николаевича. «Мертвая петля» извела и ее. Лицо вытянулось, под глазами синева. Не захворала ли? Надо пойти с ней к доктору. Кстати, и у него болит грудь при кашле…

Петенька сучил ногами, причмокивал губами — младенческие повадки еще оставались в двухлетнем мальчугане. А Маргаритка во сне с кем-то повздорила и обиженно тянула:

— От-да-ай!..

Все это бесконечно родное и милое обступило его сейчас. «Если… не дай бог… Что с ними станется без меня? Пенсии не хватит и на квартиру…»

Петру Николаевичу становилось душно. Жарко пылало лицо. И странно, он при этом был неколебимо уверен, что «Мертвую петлю» совершит сегодня же.

Светало. Шли на работу мастеровые, хрипло и весело перебрасывались словами. Ревели гудки на Подоле, звали долго, настойчиво. Петр Николаевич встал, подошел к окну. Аист стоял на одной ноге и глядел своими добрыми и — хотелось верить — мудрыми глазами.

— Ну, Александр Иванович, пожелай мне удачи, — неслышно произнес Петр Николаевич. — Пожелай мне удачи, милая птица!..

Завтракали весело. Маргаритка строила уморительные гримасы. Петр Николаевич хохотал и приговаривал:

— Будет актрисой, помянешь мое слово, Дина!

Петенька сидел в своем высоком плетеном креслице и глубокомысленно сосал пальчик.

— А сей муж — дегустатором вина в Массандре. Все сосет и причмокивает!..

Прицепив кортик и надев фуражку, Петр Николаевич на мгновение стал серьезным. Оглядел комнату, поцеловал детей, потом приник губами к дрожащим губам Наденьки.

Она проводила его до калитки. Он шел не оглядываясь, все быстрее, все тверже.

Он ничего не сказал ей.

Есипов и Передков летали над селом Святошино. Глубокие крены, красивые, плавные развороты. Петр Николаевич залюбовался ими. Давно ли его, Нестерова, считали безумцем, когда он первый летал с глубокими кренами? Давно ли смеялись над ним?..

Петр Николаевич осмотрел «Ньюпор». Нелидов налил в бак свежей касторки, промыл бензиновый бак и налил бензин, процедив его через воронку с двойным слоем замши… Механик хмурился, вздыхал и все время искоса поглядывал на Нестерова.

«Волнуется Геннаша. Добрая душа!..» — с нежностью думал Петр Николаевич, не показывая виду, что догадывается о переживаниях Нелидова.

После посадки Есипов и Передков весело болтали о разных пустяках, но пристально следили за Петром Николаевичем и переглядывались с тревогою.

— Бледней обычного Петр наш, — шепнул Передков Есипову. — Я полагаю, он сделает это сегодня…

— Ветер, — сказал Есипов громко. — Болтает изрядно. После обеда полетим вдоль Днепра. Углубимся верст на семьдесят.

Петр Николаевич знал, что никуда они не полетят, и эти слова следует понимать как осторожный совет ему полететь вечером, когда в воздухе будет спокойно.

Он спрятал улыбку и промолчал.

Штабс-капитан Самойло принес пачку свежих газет.

— Господа! Слава Пегу разгорается, как костер на ветру, и как ни далек отсюда Париж, а от дыма даже у меня щекочет в ноздрях.

Летчики разобрали газеты. И «Россия», и «Русский инвалид», и «Киевская мысль» помещали туманные снимки лихого усача Пегу, стоящего в кабине аэроплана. Какой-то репортер писал в своем бойком фельетоне:

«Этот кавалерийский унтер-офицер вчера еще был знаком лишь риффам в Африке своими лихими набегами на их жалкие селенья, а сегодня крылатый конь фирмы Блерио вознес его на арену, которая видна всему миру».

Пегу демонстрировал полеты вниз головой на аэродромах в Жювизи и в Бюке. Каждый брошенный им каламбур появлялся на страницах вечерних газет. В «Киевской мысли» под фотографией Пегу Петр Николаевич прочитал:

«При полете вниз головой передо мной открывался чудесный вид на землю… Такой полет можно смело рекомендовать каждому: он полезен для легких, очень освежает и вполне может заменить недельное пребывание на мороком берегу…

Бензин, капавший сверху, опрыскивал меня с приятной прохладой. Я чувствовал себя прекрасно, как в кресле парикмахера при освежении лица одеколоном…»

— Зачем он паясничает? Ведь авиация не балаган, — заметил Петр Николаевич. — И Блерио, и Пегу — отважные, умные люди, но вдвойне обидно, когда они каждый шаг превращают в представление…

— За плату! — добавил Есипов.

— А у нас? — спросил Передков. — В прошлом году Сергей Уточкин летал над Московским ипподромом. Устроители потребовали, чтобы он ни в коем случае не поднимался выше забора, так как зайцы, находившиеся за забором, могли смотреть полеты бесплатно.

— Чего доброго, еще введут небесную полицию, — засмеялся Есипов.

— Такая идея не нова, поручик, — проговорил штабс-капитан Самойло, сверкнув стеклами пенсне. — Я как-то прочел в одном французском журнале… Еще в восемнадцатом веке начальник парижской полиции д’Аржансон, услыхав предположение ученого, что человек научится летать по воздуху, воскликнул:

«Ужасно! Охрана имущества, честь женщин и девушек подвергнутся большой опасности!» При этих словах с несколькими дамами случился обморок. Тогда бравый начальник полиции успокоил их:

«Не волнуйтесь, медамес[1]! Мы учредим воздушные патрули, которые обрежут крылья нахалам и разбойникам!»

Все громко захохотали.

— Хорошо, что вы вовремя прочли этот журнал, капитан, — проговорил Петр Николаевич, вызвав новый взрыв смеха: все знали о неравнодушии штабс-капитана Самойло к прекрасному полу.

Самойло обиженно надулся, и от этого летчикам стало еще веселее…

Вечером на Сырецкий аэродром приехали летчики других отрядов: это было лучшее время для полетов.

На черном фаэтоне прикатил комиссар Всероссийского аэроклуба Орлов. Увидав его, Петр Николаевич вздохнул с облегчением: «Слава богу, что Орлов здесь… Если петля удастся, — будет официальный свидетель».

Нестеров никому не оказал, что сделает мертвую петлю, но, когда он взлетел, все, кто был на аэродроме, стали неотрывно следить за аэропланом.

Друзья Петра Николаевича слишком хорошо знали его, чтобы позволить оставить этот необыкновенный полет неизвестным. Петр Николаевич не догадывался, что прибытие на аэродром Орлова было делом забот чуткого и наблюдательного поручика Есипова.

Летчики стояли тесной толпой и, перебрасываясь короткими фразами, смотрели, как Нестеров набирал высоту. Нелидов зажал в кулаке тяжелый гаечный ключ и все время, пока продолжался полет Петра Николаевича, сжимал пальцами шершавую сталь.

Мотор журчал ровно и привычно, это успокаивало. Но пылало лицо. Ручка управления аэропланом казалась раскаленной.

Петр Николаевич облизал горячие губы, с грустной нежностью поглядел на землю — такую красивую, в мозаике теней и вечернего света, в мечтательной синеватой дымке, одетую в осеннее разноцветье садов и перелесков, подпоясанную широким серебряным поясом Днепра.

Далеко за рекой, в степи, как облако, озаренное закатом, красовалась одинокая береза в изжелта-красноватом оперении. Она казалась воздушной, узорчатой и… живой. Петр Николаевич кивнул ей и улыбнулся.

В памяти мелькнул обрывок гатчинского стихотворения:

С тех пор, как написал он эти упрямые, задорные строки, прошло немногим более года, но если бы можно было измерить мерой времени его мысли, тревоги, сомнения, догадки и технические расчеты!