Глава 10. Вечера на хуторе близь Владимира.

Вдали от суетных селений

Среди зеленой тишины

Обресть утраченные сны

Иных, несбыточных волнений

А. Блок

Проснулся Николай от возмущенного петушиного крика: "Как же так, день наступил, а кто-то еще спит?". Осознал себя, во-первых, раздетым, во-вторых, лежащим под одеялом; кожей ощутил чистоту и свежесть белья. Открыв глаза, обнаружил дощатый потолок. Пылинка попала в нос, чихнул, и только после этого огляделся. Бревенчатые стены, между бревнами свисают клочья пакли. Пахнет деревом, травами и свежим хлебом. Голова оказалась чистой, ясной, хотя вчерашний день помнился плохо. Николай заворочался, пытаясь сесть. Со второй попытки это удалось. Кроме кровати, из мебели в комнате оказались стол, пара грубо сколоченных табуретов, и шкаф, огромный, массивный, и явно древний, настоящий "бабушкин комод". Одну из стен заняла поражающая величиной русская печь. Солнечные лучи, падая сквозь окно, подсвечивали сцену подобно театральным прожекторам. Пылинки плясали в лучах веселыми звездочками.

Сидя, попытался вспомнить, как попал сюда, но накатила головная боль, липким дурманом окутала слабость. Испарина выступила на лбу, в животе что-то неприятно заворочалось. Пришлось вернуться в лежачее положение. В этот момент стукнула дверь и вошла женщина, высокая, миловидная, несмотря на явно немалые годы. На голове – цветастая косынка, зеленые глаза лучатся добром и заботой. "Где-то я видел уже такие глаза" – пришла Николаю совершенно неподходящая к ситуации мысль. В руках женщина держала стакан, резкий запах мгновенно наполнил комнату.

– Проснулся, – улыбнулась женщина со стаканом. Улыбка осветила лицо, сделав его из миловидного просто красивым. – Вот и славно, выпей-ка отвару, легче станет. А то уж я беспокоится начала, два дня спал.

– Два дня, – потрясение было жестоким. Два дня эта незнакомая женщина была при нем сиделкой, а он валялся здесь, словно смертельно больной. Горькая жидкость полилась в горло, заглушая стыдливые мысли. В желудке почти сразу вспух огненный шар, тепло побежало по телу.

– Вот так лучше, – вновь улыбнулась хозяйка. – А вставать тебе еще рано. Крепко тебе племяш приложил, – в золотисто-зеленом сиянии ауры женщины игриво забегали оранжевые искорки. – И то на пользу. Встанешь здоровее, чем раньше был.

– Племяш? Ничего не помню. А кто вы? – голос вылетал изо рта глухо, словно агуканье филина из дупла. Николай вновь попытался встать, но женщина мягко удержала его.

– Лежи, лежи. Зовут меня Акулиной Петровной или, по-простому, тетка Акулина. Попал ты ко мне по милости племянника моего, Витьки. Заколдовал он тебя, так, слегка, чтобы ты прямым путем до меня добрался.

– Заколдовал? – вспомнился здоровенный угрюмый Витька, и сразу стало ясно, где Николай уже видел такие зеленые-зеленые, словно трава, глаза.

– Заколдовал, конечно. Чего удивительного? Ты и сам у нас не простой человек, с магией дело имеешь. Это и мне видно.

– А к вам-то зачем?

– А я почем знаю? Приедет – расскажет. Да только племяш ведь просто так ничего не делает. Да лежи ты, не дергайся, – Акулина заботливо поправила одеяло. – Ну, мне пора по хозяйству. А ты лежи спокойно, через часок еще загляну.

Женщина ушла. Николай лежал вялый, очумев от услышанного, но упорно пытался обдумывать свое положение. Дело шло туго, мысли ворочались тяжелые, огромные, словно ледниковые валуны, память взбрыкивала строптивой лошадью, отказываясь подсказывать что-либо, с того момента, как Николай постучал в дверь к Смирнову. Дальше вроде был разговор, потом что-то еще. Думал, думал Николай, а затем, утомленный размышлениями, сам не заметил, как уснул.


Вторично проснувшись, Николай почувствовал себя совсем по-другому. Сила вернулась в тело, вместе с ней по-приятельски приперся и зверский голод. Солнце уже не светило сквозь окно, стоял легкий, вероятнее всего, вечерний, сумрак. С кровати встал легко, без напряжения оделся. Дверь негодующе скрипнула, выпуская гостя. Хозяйку Николай обнаружил на кухне, она занималась огромным, самодовольно блестевшим самоваром. Такое металлическое чудище прошлого века Николай раньше видел только в музее. Увидев Николая, Акулина Петровна аж руками всплеснула:

– Гляди, оклемался. Говорила же, непростой ты человек, обычный бы после Витькиных заклинаний неделю лежал бы. Иди умывайся.

И Николай послушно отправился умываться. Умывальник оказался старый, металлический, централизованного водоснабжения в этих благословенных местах явно не знали. С удовольствием умылся холодной, чистой водой без запаха хлорки, натер лицо жестким махровым полотенцем до того, что кожа начала гореть.

Когда вернулся на кухню, едва не задохнулся от густого, аппетитного запаха, слюна хлынула водопадом, наполнила рот. Николай забулькал, пытаясь что-то сказать. Хозяйка прыснула, словно смешливая девчонка и просто махнула рукой в сторону стола: картошка в огромной сковороде с коричневыми, словно негры, шкварками, свежие помидоры (и это в октябре!), лук, чеснок, прочие дары огорода, жареное мясо, варенья из ягод. Никаких полуфабрикатов, все свое, домашнее. Николай сам не заметил, как в руке очутилась ложка, в другой кусок хлеба.

Насытившись, запил трапезу душистым травяным чаем. Заметно отяжелел, глаза начали слипаться, хоть и спал до этого двое суток. Помотал головой, отгоняя дремоту, поблагодарил хозяйку, стараясь зевать не очень громко.

– Спасибо. Давненько так не ел.

– Не за что, – отозвалась Акулина. – Всегда рада гостя приветить.

– Гм, хм. А можно тебе, Акулина Петровна, вопрос задать?

– Отчего нет? Спрашивай. Вижу ведь, что от любопытства сильнее лопаешься, чем от обжорства.

– Кто такой Виктор, племянник твой? Он человек?

– А кто же еще? – удивилась женщина.

– Обычный? – продолжал допытываться Николай.

– Нет, конечно, нет. Весь род наш такой, необычный. В прошлые времена его бы колдуном назвали, а меня – ведьмой.

– Не очень ты на ведьму похожа, тетя Акулина, что за ведьма без метлы?

– Эх, молодежь, прошлого не помнят, настоящего не видят. Это служители Христа слово ведьма опошлили, ранее оно лишь значило "ведающая мать", и только. Предки мои в этих местах жили со времен Владимира Киевского. Леса тут тогда стояли кондовые, дикие. Выжить маленькой деревушке в дремучем лесу ой как непросто. Один падеж, неурожай или неудачная охота – и все, голод и гибель. Без людей, ведающих, как лечить, как с лесными, водяными хозяевами договориться, никак нельзя. Так и были мужчины нашего рода колдунами, женщины – ведьмами.

– Ааа, значит вы тоже из "этих", – обреченно вздохнул Николай.

– Из каких "этих"?

– Ну, из тех, которые за мной гоняются.

– А кто за тобой гоняется?

– Разные, вроде вас, маги, колдуны. Одни меня с собой все к свету звали, другие мастаки демонов вызывать.

– Нет, не так. Ты говоришь о тех магах, которые служат Орденам. Мы не имеем с ними никаких дел, мы не служим никому, лишь матери нашей, Земле.

От стука в дверь, что был тихим, даже робким, Николай вздрогнул.

– Тетя Акулина, можно к вам? – вошла молодуха с ребенком на руках. Увидев Николая, явно смутилась.

– Заходи Наташенька, не стесняйся. Это мой знакомый, из города, он человек хороший, я ему доверяю. Что у тебя?

– Да вот, с Сережкой что-то не так, – в ауре над головой малыша Николай сразу заметил дыру в кулак величиной. Энергия по краям дыры застыла, словно замороженная. – Жалуется, что голова болит, а сам бледный такой. Таблетки не помогают, – молодая женщина всхлипнула, слезы побежали по щекам.

– Не плачь, все будет хорошо, – голос Акулины звучал властно и уверенно. – Клади мальчика на лавку.

Мальчишку уложили. Он лежал спокойный, серьезный, личико словно мукой обсыпано. Акулина наклонилась над ним:

– Закрой глазки, малыш. Сейчас я буду тебя лечить. Боль обязательно уйдет, будешь здоровый, как раньше, – мальчик послушно опустил ресницы. Пальцы Акулины сомкнулись на его голове, губы ее раздвинулись, медленно, словно нехотя, рождая слова. Ритмичный, напевный наговор зачаровывал, Николай, и мать мальчика сидели неподвижно, отвлечься, не слушать, было просто невозможно. Николай видел, как из рук Акулины потекло, повинуясь словам, полилось золотое свечение, окутывая голову ребенка, скрывая под собой дыру в ауре. Когда золотой шар обрел целостность, застыл сияющим глобусом, Акулина напряглась, голос ее зазвучал громче, резче. Внутри золотого тумана что-то кипело, бурлило, словно невидимый гейзер пытался вырваться, но не мог, не мог…

Лицо мальчика быстро розовело, и вот уже Акулина отпустила его голову, встряхнула руки, словно после воды. Золотистый туман быстро рассеялся, обнажив здоровую целостную светящуюся оболочку вокруг головы мальчика.

– Вот и все. Иди к маме, – улыбку Акулины на этот раз вышла чуть усталой. – Сглазили твоего Сергея, а вот кто, не скажу. С ним Витька разберется, когда приедет, – молодуха согласно кивала, обнимая ребенка.

– Спасибо тетя Акулина, это вам, здоровенная банка со сметаной оказалась на столе, – скажи тете спасибо.

– Спасибо, – пропищал мальчишка, пряча лицо.

– Пожалуйста. Идите, а то поздно уже, – дверь хлопнула, выпуская посетителей. Хозяйка поднялась, и закрыла ее на крючок. – А ты иди спать, пока рот не разорвал.

Вылез Николай из-за стола с трудом, брюхо цеплялось за столешницу. Едва добрался до кровати, раздевался уже в полусне.


– То есть как, ушел? – в спокойном голосе Избранного Мага Командор услышал приговор. – Вы понимаете, чем грозит вам такой доклад?

– Да, – ответить получилось твердо и уверенно.

– Вот и отлично. Вы хорошо искали? От ответа зависит не только ваша жизнь, но и посмертие.

– За три дня мы проверили всех знакомых, друзей, родственников. В городе его нет.

– Транспорт?

– Поезда и самолеты проверили. Но он не брал билеты ни на те, ни на другие. Поэтому так долго не докладывали. Надеялись отыскать его в городе.

– Вы ошиблись, он мог уехать на автобусе, автостопом, уйти пешком, наконец. Вы ошиблись, а за ошибки надо платить, – Маг щелкнул пальцами. Командор схватился за горло, лицо его побагровело, он застонал и рухнул на землю. – Придется назначить сюда нового Командора. А поисками заняться лично, – говорил Избранный Маг совершенно равнодушно, словно не лежал перед ним свежий труп с уродливо вздутым лицом.


Волкова шатало, даже то, что его поддерживали с двух сторон, не помогало. Глаза на некогда холеном лице запали, маг выглядел истощенным.

– Да, Владыка, с демоном мы не справились. Это был Ахаос, один из боевых псов Бездны. Сиртай погиб, я лежал почти сутки без сознания.

– Это не ваша вина. Я не мог предположить, что Черные решатся на такое, – голос Четвертого был спокоен, ни горечи, не раздражения не было в нем. – А где Огрев?

– Исчез, но он не у черных. Это точно. Торгил готовит подробный отчет о произошедшем.

– Хорошо. Ты, Ранмир, можешь отдыхать, Огревым займутся другие, – картина на стене перестала светиться, сеанс связи закончился. Лишь после этого позволил себе Волков потерять сознание, рухнув на руки помощников.


Утро взошло на небосклон чистое, ясное, не по-осеннему теплое. Встав, и позавтракав, Николай без цели бродил по двору. Пытался помогать по хозяйству, но хозяйка быстро отказалась от помощи, смеясь: "Ну и работничек, даже дров наколоть и то не может". Других дел не нашлось, и Николай не знал, куда себя деть. В лес, что стеной окружил хутор Акулины, идти не хотелось, сидеть в избе просто так – скучно. Дремлет кот на печке, часы тикают в углу, старинные, с гирьками. Такая зевота нападает, что рот заклинивает в раскрытом состоянии. Телевизора, столь привычного для горожан инструмента убивания времени, хозяйка не держала, лишь приемник иногда трещал нечто музыкообразное.

Ходил, сидел, лежал, снова сидел, снова ходил. Взгляд зацепился за сумку, что вместе с хозяином испытала все превратности пути. Николай подошел, заглянул. За два дня дороги накопилось столько хлама, просто удивительно. На самом дне наткнулся на пакет плотной бумаги, развернул осторожно. Сумка осталась лежать не разобранная, отрыгнув половину содержимого на пол. Николай уселся на кровать, и пожелтевший от времени пергамент страниц "Безумной мудрости" вновь зашелестел перед глазами. Третья часть, "О растворении", начиналась традиционно, с гравюры: океан раскинулся вольно, от края до края рисунка. Толстощекие ветры из верхних углов старательно выдували огромные струи воздуха, вода послушно волновалась. Посреди водной глади торчало нечто, весьма напоминавшее Несси с журнальных фотографий, но куда свирепее и зубастее. Огромной пастью дракон хватал пытающуюся взлететь птицу, судя по клюву, пеликана. Пеликан, в свою очередь, держал в клюве булыжник размером с собственную голову. "Как в сказке" – думал Николай, рассматривая причудливый сюжет, – "Шило в яйце, яйцо в утке, утка в сундуке". Эта гравюра, в отличие от предыдущих, не вызвала никаких неприятных ощущений при разглядывании, и Николай перешел к тексту. "Все живое вышло из воды" – автор средних веков проявлял поразительную осведомленность в теории эволюции. "Помни об этом, брат, и чтобы обрести жизнь истинную, надлежит тебе вновь вернуться к воде. Только вода есть место, где существует единство. И не создать тебе Единства из Инаковости, пока сам ты не достигнешь Единства. Только Единство может породить истинное золото, Великого Царя, Единство, заключенное в Нептуновом царстве. Но помни и о том, что посредством воды огонь может быть угашен и полностью уничтожен. Поэтому все, что приготовил ранее, надо взять, взять воспламененное по всем правилам Искусства, взять и поместить в глубину, чтобы пересилить огненную природу и одолеть с тем, чтобы после водоотделения огненная жизнь металлического Царя восторжествовала и вновь обрела победные лавры. Но если при этом истинная субстанция, очищенная и расчлененная, не передаст своей воде только ей присущую неистощимую силу и мощь, и не сохранит ключа к своему собственному цвету, осуществить этот замысел будет невозможно. Завершив свой труд, она распадается и становится невидимой, смысл же происходящей перемены в том, что при параллельном ослаблении внутренней сути и внешне-телесном совершенствовании она теряет свою видимую власть, точнее отдает ее. Помни о том, что пока не вменены ей дары дарования цвета, пока не одарена она цветом сама. Ведь слабое само по себе не способно возвеличить слабое, малое не способно прийти на помощь малому. Но единство малого становится великим, опускаясь в воду соленую, исторгается из нее вновь на свет. Когда достигнешь этого, то вещество, над которым трудишься, следует возвысить до подобающей ему степени…"

На этом месте голова опухла окончательно, и Николай оторвался от книги, выглянул в окно. Пока разбирал сумку и читал, день перевалил за середину, солнце, добравшись до верхней точки краткого осеннего пути, начало спускаться вниз. Куры лениво бродили по двору, мрачный петух флюгером возвышался на заборе, не орал. Николай встал, хрустнул суставами, с удовольствием ощутил, как кровь теплыми потоками побежала по телу, расправляя затекшие мышцы. После всех передряг Николай научился очень чутко чувствовать собственное тело, ощущать состояние каждого мускула. Он мог пошевелить средним пальцем ноги, оставив в неподвижности остальные, просто знал, какая пища в какой момент необходима какому органу. В один момент желудок требовал творога, а в другой момент, по просьбам печени, следовало обходиться хлебом и водой. Физические возможности также возросли, в теле поселились сила и ловкость, Николай без усилий садился в позу лотоса или долго держал на вытянутой руке стул. Обострились зрение и слух, с легкостью слышал шуршание мыши под полом, отчетливо видел каждую щербинку на циферблате часов в дальнем углу.

Дочитал теоретические рассуждения, перешел к практике. Практическую часть открывал способ изготовления соляной воды: "…возьми пактавианской соли, хорошенько размеси в медной ступке. Наполни ей семь сосудов малых, залей дождевой водой…". Далее, в течение семи дней, полученный раствор следовало настаивать на тихом огне в закупоренных емкостях, до тех пор, "пока соль не станет металлу подобна". Твердую составляющую надлежало выкинуть без жалости, а жидкость использовать для растворения полученных на предыдущих этапах Искусства веществ. "Процедура сия изобретена для того, чтобы скрытые качества веществ могли бы стать явными твоему взору, а явленные качества, наоборот, могли бы уйти вглубь…". Язык изложения был ничуть не проще, чем в первых главах, но Николай с удивлением обнаружил, что читать стало гораздо легче. Голова почти не болела, лишь опухала малость, латинские фразы легко укладывались в мозгу, даже некий смысл иногда проступал сквозь хитросплетенные словеса. Все шло хорошо, пока не дошло дело до рисунка, завершающего главу: сияющий лебедь на поверхности пруда, и надпись: "divina sibi conit et orbi" – "он божественно поет для себя и мира". Разглядывая рисунок, Николай неожиданно ощутил резкое желание искупаться, отложил рукопись, и, забыв про то, что на улице осень, побежал к речке, которую успел заметить еще утром. Только дверь хлопнула удивленно, да сумерки гостеприимно поглотили человеческую фигуру.

Добежав до берега, Николай остановился, зачарованный. Вода светилась, под поверхностью скользили смутные образы. Это была не просто мертвая совокупность молекул, а живое, дышащее пространство, совсем иное, чем то, в котором привык жить человек. Новое видение дало Николаю возможность прикоснуться, краем взгляда увидеть эту удивительную жизнь. В ветвях прибрежной ивы кричала противным голосом птица, кто-то невидимый гулко плескался у другого берега, но Николаю не было никакого дела до того, что происходит вокруг. Завороженный матовым, зеленовато-голубым свечением, он разделся. Вода оказалась удивительно теплой, как парное молоко, ласково, иначе не скажешь, охватила тело. Словно нежные женские руки скользнули по плечам, груди и ниже, ниже, смывая страх, неуверенность, боль, усталость, что накопились за всю жизнь. Все это спадало темными хлопьями и растворялось в сверкающей, как Млечный Путь, жидкости.

Купался Николай долго, переплыл речку раз пять, нырял с открытыми глазами, ощущая, как свет проникает в глазные яблоки, что-то меняя там, очищая. Выбрался на берег совершенно обессилевши, но очень довольным. На душе было легко и радостно. Но тут долго ждавший своего часа холод пошел в атаку. Острые когти вечернего морозца впились в тело, перехватили дыхание. Николай торопливо оделся, и уже через десять минут сидел за столом, укутанный в одеяло, а Акулина поила его душистым отваром, приговаривая ласково:

– Пей, пей. От этих трав такая польза, которой ни в одном лекарстве нет, – Николай послушно пил, блаженное тепло растекалось по телу и все сильнее и сильнее тянуло спать.

Загрузка...