Отмель

Три месяца назад

Остерегайтесь людей, которые уверяют, будто счастливы в браке. Любая жена, называющая своего мужа чудесным, лжет. Будьте бдительны, если в разговоре без конца сыплют словечками вроде «всегда» и «никогда». Вам хотят что-то доказать, доказать самим себе. Именно поэтому я не поверила нашей соседке Ариэлле, когда та заявила, что они с мужем, которого зовут Матео, «никогда» не ссорятся и «всегда» любили друг друга. Тоже мне, святоши.

В первые дни после того, как супруги переехали в новый дом по соседству, я подолгу наблюдала за ними, стоя у окна в спальне. Сад Ариэллы казался мне идеальным, равно как и вся ее жизнь. Солнце причудливыми бликами играло у соседки на коже, пронизывая лучами пышную траву и уютную террасу, которая буквально кричала, маня к себе. Я представляла, как сижу там, болтая ногами, и потягиваю розовое вино из ледяного бокала, закусывая французским сыром и маринованными огурчиками. Представляла, как эта молодая женщина рассказывает мне о своей чудесной бездетной жизни и о муже, целующем ее с такой страстью, словно их роман только начался. Дом, который они купили, пустовал весь год, а сад выглядел голым и заброшенным. Я надеялась, что, обретя соседку, найду и подругу. Их у меня, к слову, всегда было немного, ведь далеко не каждая женщина заслуживает доверия. Но мне очень-очень хотелось, чтобы Ариэлла улыбалась мне, как лучшей подруге.

Работая в саду, новая соседка прикрывала голову широкополой соломенной шляпой. Глядя, как Ариэлла, склонившись над кориандром, старательно приминает и поливает землю, точно мать-природа, я уверилась, что она чрезвычайно гордится своим огородом.

В первый же день, как они с мужем въехали в дом, Ариэлла опустилась на траву и достала саженцы из горшков, после чего принялась расчищать под них место. Тогда я неожиданно для себя тоже заказала несколько растений, решив посадить их вокруг бассейна. Сама не знаю, что на меня нашло.

При первой встрече мы с соседкой помахали друг другу из окон автомобилей, припаркованных на подъездной дорожке, я кратко сказала «привет» и впервые услышала ее имя: Ариэлла. Одно из тех имен, о которых мечтаешь в детстве.

Ариэлла. Она казалась настолько совершенной, что аж глаза слепило. Имя как у принцессы. Гибкая фигура. Изящная манера потягивать ледяную воду.

Но всякий раз, восхищаясь кем-то издалека, не спешишь приглашать его в свой дом, ведь тогда он заметит, насколько твоя жизнь хрупка и несовершенна. Мы не любим, когда нас сравнивают с другими. Лучше не впускать идеальную соседку до тех пор, пока не найдешь в ней какой-то изъян, крошечный недостаток, который уравняет положение. Только после этого можно с чистой совестью отправить приглашение, разложить оливки по керамическим чашкам и разлить шампанское по бокалам. Теперь мы одного поля ягоды. А значит, можем подружиться.

И однажды утром я все-таки нашла слабое место Ариэллы: увидела, как та рыдает в платочек после отъезда Матео на работу, – и пару часов спустя достала листок бумаги с золотым обрезом.

Приглашение было брошено в почтовый ящик наших новых соседей в золотистом конверте, на котором красивым почерком были выведены их имена. Я трижды переписывала послание, тщетно пытаясь довести почерк до совершенства, но в конце концов попросила домработницу Джорджию написать текст под мою диктовку:

– Нет, в шесть, а не в семь. И добавь: «Не надо ничего с собой приносить. Мы с нетерпением ждем встречи с вами». Нет, убери «мы», иначе слишком официально. Не хочу, чтобы она сочла меня такой.

Потом я велела Джорджии сходить к соседям и бросить приглашение в почтовый ящик, а сама следила из окна гостиной на верхнем этаже, как она выходит из передних ворот нашего сада с поблескивающим на солнце золотистым конвертом в руке. И зачем я выбрала именно этот оттенок?

Наверное, надо было остановиться на жемчужном. Да и само по себе приглашение выглядело чересчур официально. Я даже пожалела, что отправила его.

В перерыве между онлайн-клиентами я попросила Джорджию заглянуть в почтовый ящик и проверить, не пришел ли ответ. Ответа не последовало, но меня ждало кое-что получше: в дверь постучали. В тот самый день я и познакомилась с Ариэллой.

Сейчас

Сегодня утром даже солнце не спешит показываться из-за облаков. Подозреваю, что большинство сиднейцев этому только рады. Приятно порой поваляться в постели в полумраке, уютно свернувшись под одеялом. Снаружи промозгло, хотя сейчас весна. Живые изгороди, окружающие наш двор, еще скованы холодом: они пока не готовы сбросить с себя зимний покров.

Чарльз по-прежнему крепко спит, не подозревая, что через каких-то четырнадцать коротких минут будильник нарушит его покой.

Проснувшись, он примется шумно собираться на работу и непременно разбудит Кики и Купа. Начнется новый день. Вот почему мне так дороги эти четырнадцать коротких минут утренней тишины. В них нуждается каждая мать.

Меня разбудило чувство тяжести в животе и шевеление под ребрами. На этой стадии беременности, на пятом месяце, ребенок ощущается гораздо сильнее.

Если перевернусь на другой бок, чтобы подняться с постели, Чарльз может почувствовать, как кровать прогибается под тяжестью моего веса, и это разбудит его быстрее любого будильника. Но если упущу возможность сделать то, с чего начинаю каждое утро, весь день пойдет коту под хвост.

Чарльз дышит глубоко и ровно: вдох-выдох, вдох-выдох. Я читала, что во время крепкого сна тело почти парализовано. Если муж впал в коматозный сон, он вряд ли почувствует мои движения. Как бы то ни было, я перекатываюсь на матрасе, пока ступни не касаются старого дубового паркета. Украдкой оглядываюсь на Чарльза и, увидев, что тот по-прежнему лежит неподвижно, направляюсь к журнальному столику под окном в эркере.

На столике, точно на витрине, бережно хранятся наши воспоминания. Мой смартфон и его ключи, хрустальная ваза, подаренная нам свекровью на десятилетнюю годовщину свадьбы (сейчас там стоят белые английские розы), серебряная шкатулка с золотой отделкой, фотография наших детей и нас с Чарльзом на фоне Эйфелевой башни; книга о загородных поместьях и до блеска начищенный подсвечник. Все это выглядит как настоящий музей нашей жизни. Порой я долго смотрю на памятные вещички, испытывая острое желание их уничтожить, швырнуть на пол, чтобы они разбились все до единой. Это доставило бы мне удовольствие: чего я не люблю, так это притворства.

Но сейчас мне нужен только один предмет: смартфон. Я беру его и ввожу пароль; к лицу приливает кровь. Щелкаю на ватсап, смотрю на имя человека, приславшего мне сообщение, и начинаю читать. В животе поднимается буря от резко нахлынувшего возбуждения. Я не знаю, влияет ли страсть на движения плода, но, почувствовав толчки ребенка в утробе, резко хватаюсь за столик, чтобы не потерять равновесие. Затем удаляю сообщение и кладу смартфон на место. Теперь можно приступать к делам.

Сквозь щель между тяжелыми бархатными шторами пробивается теплый желтый свет. У соседей включены наружные лампочки, которые освещают их огромный, растянувшийся по всему периметру участка сад, чем-то похожий на наш. Дома у нас, к слову, тоже почти одинаковые: пять уровней, с видом на реку.

В эту минуту Ариэлла и ее муж Матео спят в доме, слишком большом для них двоих. В доме, который кишмя кишит охранными устройствами. Пространство настолько пронизано тестостероном, что Ариэлле трудно дышать. Когда-то я думала, что могу ей помочь. Но в том-то и беда с соседями: лучше знать о них поменьше и держаться подальше.

Три месяца назад

Когда почти незнакомая женщина обнимает тебя при встрече и ее горячая кожа пахнет сдобой и ванилью, кудряшки щекочут тебе нос, а лучезарная улыбка освещает утро, это обескураживает. В последний раз, когда я касалась женской кожи, это была кожа моей матери. А чьей-нибудь кожи вообще – два дня назад, зажатая между скомканным постельным бельем и тяжестью веса мужа, давящей мне на живот. Ариэлла источает энергию любви, которой я завидую. Разве можно быть такой милой?

– Вы даже не представляете, как я обрадовалась, получив ваше приглашение. – Она улыбается, прижимая золотистый конверт к груди. – После Бонди все здесь кажется таким чужим. Конечно, это совсем недалеко. Но и не близко.

– Понимаю, – отвечаю я, не зная, куда деть руки. У меня ведь было всего две подруги, да и к приветливым женщинам я не привыкла. Моя мать всегда держится холодно. Она не учила меня, что можно быть такой открытой. Я складываю руки на груди. – Замечательно, что теперь у нас есть соседи. – Пытаюсь естественно улыбнуться. – Ваш дом пустовал больше года. А семья, живущая напротив, вечно в разъездах.

Гостья оглядывается через плечо:

– По-моему, район тут очень милый.

Я пожимаю плечами.

– Большинство местных жителей довольно замкнуты.

– В общем, я предвкушаю знакомство с тем же нетерпением, что и вы. – Она жмурится от удовольствия и, кажется, не лукавит.

Я кивком указываю на приглашение и чувствую, как щеки заливает румянец смущения. Какая же я дура! Устроила целое шоу: бумага с золотым обрезом, тщательный инструктаж Джорджии…

– Стало быть, сегодня вечером вы свободны и сможете с нами поужинать?

– Разумеется. Мэтти будет счастлив познакомиться с новыми соседями.

Я уже побывала в ее доме. В тот день, когда я впервые постучала в их дверь, мне открыла домработница. Ариэлла куда-то отлучилась, но я краем глаза увидела холл, и этого мне вполне хватило, чтобы представить жильцов. Он – позер, она обожает естественность. Он ездит на роскошном черном «ренджровере» с тонированными стеклами, тогда как она предпочитает гибрид, который меньше вредит природе. В холле у них висят зеркала с золотой отделкой в таких широких и вычурных рамах, что смотреть страшно. Полы из полированного мрамора вымораживают окружающее пространство и озаряют его сиянием, так что стены, потолок и пол сливаются в единое белоснежное целое. Мебель, скорее всего, выбирал муж. Судя по наряду Ариэллы – джинсовый комбинезон, поношенные сандалии и широкополая соломенная шляпа, – она типичная хипстерша, которая без ума от кофе и соковой диеты. Такая с большей охотой позагорает на пляже, чем пойдет на чопорный великосветский прием. Вот почему наш ужин будет совсем не таким. Я все распланировала. Тоже хочу стать хипстершей, сидящей на соковой диете. Хотя, конечно, совсем на нее не похожа.

– Может, что-нибудь взять с собой? – спрашивает Ариэлла.

– Совсем ничего. Только мужа.

Она звонко смеется, слегка запрокинув голову.

– Моего чудесного мужа, – говорит она.

И в этом слышится самая что ни на есть ложь.

Сейчас

Чарльз поднимается с постели, и остальные домочадцы следуют его примеру. Распорядок работает как часы, буднично и предсказуемо. Чарльз жалуется, что галстук не подходит к рубашке, и Джорджия второпях гладит ему другой. Кики сидит за кухонной стойкой, ест яичницу и просматривает свои последние видео заката, спальни, нового свитера и желтых листьев у нас в саду. Она во всем копирует отца и даже не догадывается об этом.

Скорее бы дети собрались и поехали в школу. Скорее бы наступило десять утра.

Сегодня Ариэлла намерена сообщить мне что-то важное. Я все еще храню ее записку, которая вместе с остальными лежит в пустой банке из-под свечи; крышка плотно закрыта. Эти записки – единственный для нас способ общаться откровенно, и мне приходится прятать их от мужа. Я кусаю губы, потому что дело явно принимает серьезный оборот и сейчас соседка нуждается во мне как никогда.

Куп набивает рот кукурузными хлопьями, пока Джорджия разогревает для него молоко в микроволновке. А я, откинувшись на спинку стула, наблюдаю, как идут дела в моем доме, хоть и не чувствую себя его хозяйкой. Мой имбирный чай совсем некрепкий и чуть теплый, как пот. Я постукиваю накрашенными ногтями по китайскому фарфору, поблескивающему сложным сине-белым узором в свете люстры.

Чарльз меня почти не видит. Кики видит только саму себя. Куп видит Джорджию, нашу домработницу, которая вполне могла бы сойти за его мать. Я вижу свое лицо, растянутое и перекошенное, в отражении начищенного до блеска чайника и гадаю, как же мне выпутаться из этой неразберихи.

Многие матери из самых разных уголков мира наверняка раскритиковали бы меня за «ютуб»-канал моей дочери. Начнем с того, что мне тоже это сразу не очень-то нравилось. Но Кики так увлеклась одним популярным видеоблогером, что стала притворяться, будто ее снимают на камеру, пока она распаковывает очередной набор лизунов[1], которых я для нее покупаю. Вскрывая яркую пластиковую упаковку, она с нарочито американским акцентом рассказывала воображаемому зрителю, какие лизуны мягкие и упругие. А потом тайно сняла себя на видео и выложила на «Ютуб». Узнав, что ролик получил довольно много лайков и комментариев, я попросила дочь ничего не говорить Чарльзу. Мой муж владеет охранным предприятием, оказывающим услуги сиднейской элите, и его вряд ли обрадует, что Кики выставляет наш задний двор и дом на всеобщее обозрение. Наверное, именно по этой причине, когда количество подписчиков Кики перевалило за тысячу, я перестала закрывать глаза на ее увлечение и забила тревогу. В конце концов, ролики может посмотреть кто угодно. Тогда-то я и потребовала, чтобы дочь больше ничего не выкладывала в Сеть.

Кики и Куп в школе, а я дома с Джорджией. Она словно предмет старой мебели, ставший неотъемлемой частью семейного гнезда. Время от времени я слышу, как она напевает в коридоре, наверху или в комнате рядом с моим кабинетом. Кажется, Джорджии очень нравится ухаживать за нашим домом: мыть полы, раскладывать вещи по местам, чистить ковры пылесосом, готовить. Я тоже ее люблю. Жаль только, что без нее нам никак не обойтись.

Рядом с ней я чувствую себя второстепенной, словно мои дети должны быть ее детьми, мой муж – ее мужем. Меня не покидает ощущение, что я просто не вписываюсь в общую картину.

Отвезя детей в школу, я возвращаюсь к себе в кабинет и, потягивая зеленый смузи, вдруг слышу вой сирен за окном. Совсем скоро я встречаюсь с Ариэллой, и мне не терпится с ней поговорить. Сегодня утром Джорджия слышала плач, доносящийся из-за фасада их дома, и, судя по записке, которую соседка передала мне через домработницу, дело серьезное. Связанное с тем, что мы так упорно пытались выяснить. И еще тут как-то замешана Трейси, моя подруга с работы. Я тщетно пытаюсь сосредоточиться на экране монитора.

Едва я прочла записку, живот скрутило узлом. Что именно Трейси рассказала Ариэлле? Я не видела Трейси на работе уже неделю и все это время пыталась до нее дозвониться, но она упорно игнорирует мои сообщения и не перезванивает. Очевидно, коллега меня избегает. Что же она видела в тот вечер? Может, с Трейси что-то случилось? Не стоило мне тащить ее в клуб силком, она ведь ясно дала понять, что не горит желанием туда идти. А теперь, вместо того чтобы поговорить со мной, секретничает с Ариэллой. Изображение на мониторе расплывается. Я не смогу сосредоточиться, пока все не выясню. В горле застревает кусочек шпината, и я, поперхнувшись, сплевываю его в салфетку. Терпеть не могу шпинат, особенно когда он липнет к гландам. Его никогда не удается как следует измельчить в блендере, и смузи я пью только ради ребенка и чтобы поддерживать нормальный уровень гемоглобина.

Я моргаю, уставившись в монитор, пытаюсь сосредоточиться, отвлечься, чем-то себя занять.

Читаю письмо одного из клиентов, который сообщает, что завтра днем будет занят и вынужден отменить сеанс. Он пропустил пять консультаций подряд, поэтому мне кажется, что нам пора расстаться. Клиент остается клиентом только в том случае, если готов всецело посвятить себя спасению собственного здоровья. Я им не мать и не стану настаивать на продолжении встреч. В общем, в ответном письме я советую парню хорошенько все обдумать и попытаться определить, почему он нуждается в моей помощи. А сама мысленно надеюсь, что Трейси мне перезвонит, и с нетерпением жду десяти утра. Что известно Ариэлле? О чем рассказала ей Трейси?

Сирены. Они стали громче, и когда полицейские выходят из машин, я отодвигаюсь от стола. Авария? Ограбление? Я из тех, кто всегда предполагает худшее. Мы ведь живем на одной из самых богатых улиц Сиднея, и я не раз ловила себя на мысли, что рано или поздно какой-то из здешних особняков обязательно подвергнется взлому.

Джорджия спускается по лестнице, держа в руке корзинку с дезинфицирующими салфетками. В ноздри ударяет сильный запах лимона.

– Авария, да? – спрашивает она.

– Точно не знаю, – говорю я и открываю дверь гостевой спальни. Оттуда я вижу через окно отражение сине-красных огней в свежевымытых БМВ, припаркованных с одной стороны дороги. Солнце показывается из-за облаков, поблескивая и танцуя бликами на воде. Три полицейских автомобиля. Два копа чуть ли не бегом направляются к дому Ариэллы и стучат во входную дверь. Сирены стихают, но огни продолжают мигать. Я чувствую вкус крови и понимаю, что сильно прикусила язык.

– В чем там дело, миссис Дрей? – доносится из холла голос Джорджии.

– У наших соседей что-то случилось.

Три месяца назад

Матео вваливается в наш дом, игнорируя нормы светского этикета. Бросает мне: «Привет» – и сразу переключается на Чарльза. Исходящая от соседа энергия, к которой примешивается тяжелый запах его одеколона, еще долго отсюда не выветрится. Она заполняет собой все, перебивая зимний воздух и даже запах чеснока на кухне. Эго Матео настолько огромно, что кажется, будто это он хозяин дома.

Мужчины хлопают друг друга по плечу, выяснив, что у них немало общих знакомых. Ариэлла смотрит на меня так, словно мы вдруг стали одной семьей. Подумать только. Сколько в Сиднее улиц, сколько у нас соседей, а Чарльз знает именно Матео. Они смеются над этим совпадением и обсуждают людей, которые их связывают, мгновенно проникаясь друг к другу симпатией. Оба играют мускулами и демонстрируют свое превосходство, как принято у носителей тестостерона: через крепкие рукопожатия, хлопки по плечам и громкий смех – все, что мне так противно в Чарльзе. Матео заявляет: «Приходи ко мне работать. Говорят, твоя команда одна из лучших». Это приказ, а не предложение, и Чарльз до смешного подобострастно кивает в ответ и повторяет: «Да-да-да», точно метрдотель, встречающий богатого гостя. Мой муж – бывший военный, а ныне владелец компании, которая оказывает услуги в сфере безопасности людям, находящимся в группе повышенного риска: высокопоставленным чиновникам, знаменитостям и директорам во время деловых поездок. Так я и говорю тем, кто меня об этом спрашивает, ведь больше ничего толком и не знаю. Я никогда не лезу в работу Чарльза, а он, в свою очередь, не интересуется моей. Будучи замужем за человеком, который зарабатывал на жизнь убийством, не жди, что за ужином тебе позволят обсуждать чересчур эмоциональных клиентов и методы борьбы с депрессией.

Матео и Чарльз не уступают друг другу ни в заработке, ни в самооценке. Они похожи как две капли воды и замечают только самих себя. Между ними мгновенно возникает естественное соперничество, и с каждой минутой они все больше напоминают мне двух меряющихся пенисами подростков. Оба с увлечением похваляются машинами, работой, достижениями и планами по захвату мира, и Чарльз совершенно забывает про меня, свою жену. Очевидно, что Матео – типичный альфа-самец, презирающий женщин.

В итоге мы с Ариэллой заводим свою задушевную беседу, оставив мужчин в холле. Не спеша выходим на улицу и любуемся заходящим солнцем, которое укрывает реку молочно-розовым покровом. Густой аромат гардении пронизывает зимний вечерний воздух обещанием скорой весны.

Мы сидим на террасе за накрытым столом, над головами у нас висят гирлянды. Наемные официанты снуют туда-сюда, разнося шампанское и устриц. Кики и Купер играют в прятки где-то в саду, их визг эхом разносится по округе и тонет в шуме моторных лодок и гуле горожан, жарящих барбекю на противоположном берегу. Мы находимся на возвышении и видим отдыхающих, а они нас – нет. Чарльз напоминает об этом Ариэлле и Матео, циркулируя вокруг стола и доливая в бокалы шампанское, которое пузырится и течет через край.

– Лучший вид в Сиднее, – заявляет мой муж.

Матео чокается бокалом с Чарльзом, соглашаясь с тем, что в Бонди слишком много туристов и странствующих хиппи, которым только и нужно, что быстренько потрахаться на местном пляже. Ненормативная лексика нисколько не смущает нашего соседа. Видимо, он из тех, кто спокойно говорит «сука» в присутствии детей.

– Райончик что надо, Чарли. – Он уже перешел на уменьшительное имя. До чего неприятный тип.

Мы с Ариэллой потихоньку встаем из-за стола и уходим в дальнюю часть сада. Дышать сразу становится легче. Я спрашиваю соседку, давно ли они с Матео женаты. Эти двое совсем не похожи друг на друга. Он носит золотые цепи и дизайнерские костюмы, гладко выбрит – словом, олицетворяет все то, что мне кажется непривлекательным в партнере. Она поясняет:

– Мы вместе с шестнадцати лет. Начали встречаться еще в старших классах.

Теперь понятно.

Завидую парам, чья привязанность друг к другу сформировалась еще в юности. Они никогда не расстанутся. Но у их отношений есть и обратная сторона: со временем перестаешь замечать, что партнер ведет себя как свинья.

Я не знаю, как и о чем говорить с Ариэллой, а потому начинаю с популярной темы.

– Погода совсем не зимняя.

Ариэлла отпивает шампанского.

– Как правило, мы не остаемся здесь на зиму.

– Куда уезжаете?

К нам несется Кики; ее красное, как свекла, лицо блестит от пота. Когда она пробегает между нами, Ариэлла ее щекочет.

– Да куда угодно. Родители Матео живут в Ливане – иногда навещаем их.

Купер спускается на лужайку, забыв, что должен искать спрятавшуюся сестру. Залезает на шину, свисающую с толстой ветки, и качается на ней, что-то бормоча себе под нос.

– Значит, вы коуч по здоровому образу жизни, – произносит Ариэлла, и это не вопрос. Соседка говорит таким тоном, словно хочет сказать: «Значит, вы преступница». Как будто моя профессия ее пугает, но в то же время вызывает интерес. Ариэлла делает очередной глоток и пристально смотрит на реку, а я слежу за ее взглядом. Белые яхты, словно парящие над рекой воздушные змеи, скользят по водной глади, в которой отражается розовый закат. Идеальный зимний вечер. Ветра нет. Весь день светило солнце. Местные жители отдыхают на берегу, жаря отбивные из ягненка на гриле и играя в мяч под деревьями. Чарльз прав: у нас действительно один из лучших районов в Австралии.

– Я ни разу не была у коуча, – признается Ариэлла.

– Стоит попробовать.

– С вами?

Я пожимаю плечами. Кажется, соседка ждет, что я сама предложу свои услуги.

– Как правило, ко мне обращаются, если возникла проблема. Я нахожусь посередине между суровым психотерапевтом и тренером личностного роста. И по-моему, у вас и без меня все в порядке. – Я отпиваю шампанского, которое пощипывает язык.

Ариэлла наблюдает за мной, и улыбка исчезает из ее карих глаз. На противоположной стороне дороги, нарушая воцарившуюся тишину, громко кричит ребенок. Так громко, словно поранился. Настроение беседы меняется, когда Ариэлла спрашивает:

– Могу я с вами поговорить, даже если у меня нет проблем?

Конечно. – Я улыбаюсь, надеясь ее успокоить и сохранить непринужденность. Похоже, сработало. Ариэлла спускается по каменным ступеням в нижнюю часть сада. Раньше я не соглашалась консультировать знакомых, тем более соседей, когда те обращались ко мне за помощью. Ни для кого не делала исключений. Это барьер, который не следует переступать. И с этической, и с профессиональной точки зрения я просто не хочу нести ответственность за раздачу советов близким людям. Такое не проходит бесследно. Но Ариэлла – та самая женщина в саду, соседка с идеальной жизнью. Мне необходимо выяснить, какие у нее недостатки, проблемы, переживания.

Тогда собственные беды наверняка покажутся мне не такими уж страшными.

Три месяца назад

Мамаши в детском саду обвиняют тех, кто оставляет мужа ради другого. Мои клиентки, посещающие групповую терапию, критикуют матерей-одиночек. В дружеском кругу осуждают эгоисток, которые бросают отца своих детей. Разведенная мать – женщина, разрушившая семью, – способна разгневать целую толпу женатиков. За ужином собирается меньше мужей, что нарушает соотношение полов за столом. Кому захочется, чтобы рядом с их несчастными мужьями оказалась чья-то бывшая жена. Это золотое правило любой дружбы семейных пар. Появление свежей разведенки запускает цепочку непрошеных мыслей: «Я счастлива? Мы счастливы? Мы счастливы, правда? Трахаемся раз в месяц, но ведь это считается нормальным, да? А кто вообще определяет норму? Газеты? „Секс в большом городе“? Нормально – это то, что приемлемо для нас. Я сделала ему минет на день рождения, куда уж больше, верно? В конце концов, у нас дети. И мы женаты давным-давно. Все знают: после того как произнесены клятвы и на свет появилось чадо, секс отходит на второй план. Он ведь тоже это понимает, не так ли? Хотя в последнее время в его взгляде что-то не заметно вожделения. Точно так же он смотрит и на свою мать, которую мы навещаем по воскресеньям. Неужели он видит во мне только кухарку? Нет, мы счастливы. Ведь так?»

А эти мысли, в свою очередь, запускают карусель вполне осознанной женской травли, постепенно обрастающей мифами: «Она шлюха. Нет, ходят слухи, что он тот еще ханжа. Говорят, в постели она фантазировала о его лучшем друге. Так или иначе, точно шлюха. Бросила мужа ради другого, когда сыну было всего два года. Причем ее новый хахаль богат, из зажиточной семьи, а его мать охренеть как ее ненавидит. Наверняка она охотница за деньгами, аферистка. Шлюха и аферистка. Нельзя подпускать к ней наших мужей. Впрочем, они на нее и не посмотрят. Мы ведь счастливы. Но она же хищница. Наверняка положила глаз на моего благоверного».

Если женщина, вылетевшая из семейного гнезда, страдает, значит, ее настигла карма: надо было оставаться с мужем и просто смириться с неудачным браком. Если она все-таки заводит новые отношения, то наверняка только ради секса, а на самого партнера ей плевать. Его никогда не пригласят на вечеринку, даже под угрозой тендерного перекоса за столом.

Я это понимаю, а потому стараюсь, чтобы со мной ничего подобного не случилось. Вот почему я смирилась со своим браком. Как, впрочем, и большинство людей.

Не каждый союз рождается из любви или желания быть вместе. Наш, можно сказать, был браком по расчету. Я вышла за Чарльза, только чтобы завести ребенка, а то и не одного. Все, чего я хотела от жизни, – полный дом детей, которых я воспитаю совсем не так, как воспитывали меня. Я мечтала заново прожить с малышами детство и заменить свои воспоминания и опыт теми, которые достанутся им. Мы будем вместе смеяться, восхищаться воркованием голубей, ревом мотоцикла, огромными колесами трактора, блестками на пачке балерины. Будем любоваться облаками, находя в них фигуры зверей, и читать книжки, пока нас не свалит сон. Мне хотелось вновь обрести внутреннего ребенка. Забыть о равнодушии собственной матери, стереть его мочалкой, смыть мыльной водой и закрасить цветной краской. А Чарльз был всего лишь инструментом для достижения этой цели. Я использовала его, чтобы родить детей, и, как только они у нас появились, больше в нем не нуждалась.

Мне повезло: мужу тоже было на меня плевать. Он, в свою очередь, хотел создать иллюзию совершенства, иллюзию счастья. Хотел жену, которой сможет хвастаться. Дом, о котором будет с пеной у рта рассказывать знакомым. Он жаждал общественного признания, и я ему в этом помогла. А большего и не требовалось.

Я никогда толком не знала Чарльза. Не знала, какие книги оказали на него влияние в юности, почему он решил стать военным, как научился заменять проколотую шину, где мечтает побывать и когда планирует уйти в отставку. Нет, я знала лишь, что он предпочитает стейк средней прожарки, обязательно с грибным соусом, кофе с двумя ложками сахара, сигарету с утра, и как он складывает носки.

Секс, необходимый для появления детей, оказался быстрым, неуклюжим, неприятным и продлился не более трех минут. Я испытала разочарование – прежде всего потому, что, увидев Чарльза без рубашки, сочла его довольно привлекательным. Но в первую брачную ночь я сразу поняла, что никогда не испытаю удовольствия от секса с мужем и этого не изменить. Чарльз оказался ханжой, потребовал выключить свет и не издал ни звука. В ту самую ночь мы зачали Кики.

Но даже если бы мы крепко любили друг друга, возможно ли полноценно узнать другого человека? Мне известно, что Чарльз страдает от посттравматического стрессового расстройства, но никогда не расскажет мне о его причинах. Это недуг, в котором он ни за что не сознается. Еще он очень серьезен, но иногда возвращается домой в четыре утра, пропахший пивом и чужим парфюмом. Только в такие дни он позволяет себе расслабиться. Думаю, он трахает шлюх, и мне плевать. Я слышу, как муж хихикает себе под нос, а на следующий день, когда похмелье проходит, снова становится самим собой, серьезным и мрачным, и сторонится нас с детьми.

Вот так началось неведение, и мы стали избегать друг друга. Старались не встречаться взглядами, не сталкиваться на кухне, наняли Джорджию, чтобы нарушить воцарившуюся в доме тишину, а вечером, по очереди приняв душ, быстро запрыгивали в постель в кромешной тьме. Сон превратился в спектакль: каждый притворялся, будто размеренно дышит и даже бормочет в полудреме, лишь бы избежать разговоров и близости. Я считала, что мне повезло, если Чарльз засыпал раньше меня. Если я засыпала раньше него – тоже.

Но у нас были дети, а остальное не имело значения. Дети стали моим утешением, живительным бальзамом для беспризорной души.

Сейчас

Бывает, неспешно проезжаешь мимо ужасной аварии и ловишь взглядом человеческие останки, чей-то кровоточащий висок, потрясенного водителя, зажатого между рулем и сиденьем. Или в пабе ссорится сидящая рядом парочка, и женщина прямо у тебя на глазах выплескивает спутнику в лицо бокал пива. Но сейчас совсем другое дело. Желание ринуться к соседям, растолкать полицейских и увидеть Ариэллу целой и невредимой почти невыносимо, как зуд подсохшей болячки. Я просто обязана убедиться, что все в порядке. Чутье подсказывает, что моя соседка, клиентка, подруга попала в беду. Эти три типа взаимоотношений связывают нас пуповиной доверия. Я все знаю о ней.

Думала, что знаю.

Джорджия подходит к окну с пульверизатором; от ее волос исходит едва уловимый аромат базилика: домработница только что готовила овощи для рагу, нарезая их идеальными кубиками. Она похожа на уютный поношенный плед – такая же мягкая и теплая. Когда от нее пахнет едой, я будто снова становлюсь маленькой восьмилетней девочкой, помогающей бабушке приготовить ужин. И сейчас мне хочется прижаться к Джорджии, пока я наблюдаю, как к соседнему дому плавно подъезжают очередные полицейские автомобили без опознавательных знаков, из которых выходят мужчины в строгих костюмах, серьезные и сосредоточенные. Боже, дела и впрямь плохи.

– Скорее, Джорджия. Подай мне смартфон, – требую я, щелкая пальцами в сторону кабинета.

Домработница вразвалочку выходит, бормоча, что наверняка речь об ограблении или вроде того, а мое дыхание затуманивает оконное стекло, вырываясь из груди маленькими облачками, которые то испаряются, то проявляются вновь. Я вижу столпившихся на тротуаре зевак, мамаш, толкающих перед собой коляски, прохожих со стаканами кофе. Но ведь тут им не мыльная опера. Так и подмывает постучать в окно и прогнать любопытных прочь. Контраст между этими людьми, которые попивают кофе, сунув свободную руку в карман, и моей соседкой, чей дом буквально нашпигован копами, раздирает душу, выводит из себя.

Джорджия возвращается со смартфоном:

– Вот, миссис Дрей.

Я провожу пальцем по экрану и случайно открываю сообщения вместо контактов. В голове каша, никак не могу сосредоточиться. Добравшись до списка номеров, впадаю в ступор. Словно забыла собрать Купу обед в школу. Или надеть трусы. Забавно, как в момент стресса мозг порой отказывается строить простейшие логические цепочки. По всему телу проносится волна тревоги, ноги наливаются свинцом, готовясь к побегу. Ведь я все знаю. Думала, что знаю.

Джорджия недоуменно моргает и указывает пульверизатором на экран:

– Найдите ее имя в списке, миссис Дрей.

Мозг Джорджии функционирует исправно. Потому что она не напугана. Мы с Ариэллой должны были встретиться в саду через пятнадцать минут. Теперь она все знает, а рассказала ей Трейси. Но о чем? О Матео? Его бизнесе? Или о том, что случилось в ту ночь, когда Трейси исчезла из клуба? Я понятия не имею, что именно подруга хотела мне сообщить, будь оно хорошим или плохим, и горло у меня перехватывает.

Листая контакты, я останавливаюсь на номере домашнего телефона соседей. Ариэлла. Впервые услышав ее имя, я тотчас вспомнила о моей любимой принцессе, русалочке Ариэль. Такое нежное, женственное, волшебное имя. Идеально подходит моей идеальной соседке.

Джорджия возвращается к окну, ставит пульверизатор на подоконник и описывает происходящее внизу тоном футбольного комментатора:

– Смотрите-ка, еще полицейские. А вот и скорая. Слишком много зевак.

Гудки длятся целую вечность, и вдруг голос Ариэллы – легкий, веселый, праздничный, как у принцессы, – сообщает, что сейчас их с Матео нет дома, но они обязательно перезвонят мне позже. Я снова набираю номер и, когда трубку наконец снимают, замираю, набрав полные легкие воздуха.

– Слушаю. – Безапелляционный тон. Мужской голос. Заранее осуждающий. Обвиняющий. Это один из них. Коп. Я сбрасываю звонок.

Три месяца назад

Перед тем как Ариэлла приходит ко мне «поговорить», я стараюсь придать кухне как можно более уютный вид. Ванильные свечи и белые розы в невысокой вазе. Холодный кувшин воды со льдом и лимоном. Заварочный чайник на подносе с шоколадным печеньем и колотым сахаром. Сливки для кофе, соевое, миндальное и обезжиренное молоко – пусть выбирает по вкусу. Работает радио, но я его выключаю, услышав назойливую рекламу холодильников за полцены, явно диссонирующую с атмосферой безмятежности, которую я пытаюсь создать. Вместо этого ставлю фоновую музыку – не ту, что играет в забегаловках, а в стиле лаундж, какую можно услышать в шикарном винном баре. Водружаю на столик блюдо с ломтиками бананового хлеба, сдобренного маслом. Открываю двери на террасу, впуская в кухню легкий речной бриз, который приносит с собой отдаленный гул лодочных моторов.

Все должно выглядеть идеально, чтобы сгладить несовершенство клиента. Такая же атмосфера царит и в моей рабочей студии: тщательный контроль температуры воздуха в помещении; плюшевые подушки, которые клиенты могут тискать, мять и обхватывать руками; пледы, тапочки и салфетки, но только не эвкалиптовые, а с ароматом кондиционера для белья, навевающим ассоциации с домашней стиркой, мамой и детством. Когда Ариэлла звонит в дверь и Джорджия идет ей открывать, я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание секунд на десять, не зная, чего ожидать. И с чего это я так разнервничалась? Наверное, хочу, чтобы Ариэлла подумала, будто у меня всё под контролем. Ведь каждый хочет, чтобы о нем так думали.

Ариэлла заходит в сопровождении высокого крепкого мужчины, замурованного в темный костюм. На нем солнцезащитные очки, которые он не снимает даже после того, как переступает порог моего дома. Я представляюсь, мужчина кивает, а соседка нервно хихикает:

– Матео считает, что мне нужен сопровождающий.

Сопровождающий. Телохранитель. Охранник. В жизни такого не видела. После этого поддерживать нормальный разговор становится сложно.

Разливается чай, отражение люстры в чашке кружится в вихре пузырьков. Кольцо у нее крупнее моего. Кожа более молодая и увлаженная. Здоровые натуральные ногти, покрытые перламутровым шеллаком. Мы смотрим друг другу в глаза.

– Спасибо, – говорит Ариэлла.

Я не знаю, какого ответа она ожидает, и делаю глоток чая с перечной мятой. В чашке очень удобно прятать лицо. Позади меня за обеденным столом сидит телохранитель, уставившись в смартфон. Может, предложить ему чаю? В жизни не чувствовала себя настолько неловко. Похоже, Ариэлла это замечает и переключает мое внимание на банановый хлеб. Восхищается, какой он нежный и воздушный. Просит поделиться рецептом. Мой взгляд медленно возвращается к гостье.

– Угощайтесь. – Я подвигаю к ней банановый хлеб, она приподнимает плечи и берет ломтик. Откусывает кусочек с довольным мычанием. Ее телохранитель слушает и ждет. Очки у него большие, совсем черные и серьезные, они полностью скрывают глаза. Он хорошо играет свою роль. Ни улыбки, ни словечка; ходячее оружие. Я слегка ерзаю на барном стуле. По-моему, охранники нужны только звездам, членам королевской семьи и миллиардерам.

– Чем занимается Матео? Мне немного неловко, что в тот вечер Чарльз постоянно говорил о себе и Матео так и не удалось рассказать о своей работе.

Ариэлла откашливается, явно без малейшей необходимости.

– Всем понемногу. В основном бизнесом.

– Каким?

Быстрый взгляд через плечо на телохранителя, который, как мне кажется, отвлекся от смартфона.

– Мой муж владеет несколькими ночными клубами и барами.

– Ух ты, здорово. Какими именно?

Едва не поперхнувшись, она роняет изо рта кусочек хлеба, который приземляется на столешницу. Ариэлла смахивает его, прожевывает остальное и отвечает только после того, как проглотила:

– Вы вряд ли о них слышали.

Я смеюсь.

– Ну не знаю. В свое время я была не прочь покутить. Где они находятся?

Она смахивает с лица воображаемую прядь волос.

– В Кингс-Кросс[2].

– Вот как.

– Своего рода мужские клубы.

Фраза «своего рода» имеет совершенно недвусмысленное значение, и тут явно опущено определение «стрип». Признаваться мне в этом она, конечно, не хочет, считая слишком унизительным. Я делаю очередной большой глоток, обжигая себе язык. Потрясена я лишь потому, что это открытие стало для меня полной неожиданностью. Соседка совсем не похожа на владелицу стрип-клуба. Интересно, зачем им с мужем столько охранников? Впервые постучавшись в их дом, я заметила водителя, двух шныряющих по саду громил, которые все время говорили по телефону, и еще одного в холле. А теперь еще и этот? Личный телохранитель. Может, Матео не простой бизнесмен? Денег у них, видимо, хоть отбавляй. Даже не представляю, сколько должен зарабатывать владелец клуба, чтобы позволить себе персональную охрану. Телохранитель кашляет в кулак, и Ариэлла быстро моргает. Это что, предупреждение? Сигнал? Стоит ему кашлянуть, как она замолкает?

– А вы? – спрашиваю я, взяв ломтик бананового хлеба. Пульс у меня немного учащается. – Чем занимаетесь вы?

Она пожимает плечом и опускает взгляд в свою тарелку.

– В общем-то, ничем. Надеюсь стать матерью.

– Ну что ж, это прекрасно. – Я не говорю ей, что снова беременна. Срок всего восемь недель, но я уже знаю, что рождение этого ребенка будет иметь колоссальные последствия, которые я пока не готова принять.

Губы Ариэллы сжимаются в плотную тонкую линию. Она задирает подбородок и косится на меня, затем вздыхает.

– Я пытаюсь уговорить Матео завести детей.

Вот почему она здесь. Хочет ребенка, а муж отказывается. Теперь понятно, какую проблему соседка собиралась со мной обсудить, хотя тут я вряд ли помогу. Становиться родителем или нет – личное дело каждого, и я не представляю, как заставить Матео изменить решение. Я уже собираюсь сказать об этом, но тут Ариэлла встает и стряхивает крошки с джинсов.

– Можно воспользоваться вашей ванной?

– Пройдите вон через ту дверь и дальше по коридору. Третья дверь слева.

Охранник тоже встает и топает следом за Ариэллой. Оставшись одна, я качаю головой. Ну и ну. Ходит за ней по пятам. Можно подумать, в ванной притаился киллер, который только и ждет, чтобы устранить Ариэллу. И как ей удается сохранять самообладание, когда каждый ее шаг контролируется службой безопасности? Интересно, телохранитель всегда рядом? В магазинах, на встречах с друзьями, семейных обедах. Впрочем, если королевские особы привыкают к такому, то и она могла привыкнуть. Но все же странно. Явный перебор. Необходимость спокойно принимать присутствие телохранителя, грубо вторгшегося на мою кухню, сбивает с толку. Воздух кажется спертым, удушливым. Банановый хлеб оставляет жгучий привкус на языке. Я отодвигаю тарелку в сторону и вдруг кое-что замечаю.

Под блюдом с банановым хлебом спрятан крошечный сложенный листок бумаги, размером не больше ногтя на большом пальце. Я бросаю взгляд на дверь, через которую они оба вышли, и нервно сглатываю. Это Ариэлла оставила бумажку? Я абсолютно уверена, что раньше ее тут не было. Я ведь опрыскала столешницу чистящим средством буквально за пару минут до того, как гостья с охранником позвонили в дверь. Пульс снова учащается, глаза настороженно смотрят на дверь. Может, это старый чек, завалявшийся ценник или просто мусор. Но отчего так бешено стучит сердце? Я облизываю верхнюю губу, разворачиваю бумажку и понимаю, что никакой это не чек и не ценник. Это записка, выведенная от руки крошечными синими буквами. А в ней – сообщение, от которого у меня захватывает дух.

Я снова и снова прокручиваю в голове текст, пытаясь найти подвох или другой смысл. Может, это шутка? Нет. Упоминание телохранителей с явным намеком на угрозу («Они всегда начеку»), просьба не спрашивать о Матео… Ей нужна моя помощь. О боже, Ариэлле нужна моя помощь, а я даже не знаю, какая именно. Да и как я ей помогу, если они всегда начеку? Скатав бумажку в маленький шарик, я прячу ее в карман шорт и дрожащими руками завариваю чай. Спокойно. Возьми себя в руки. Нельзя позволить охраннику заметить перемену в моем настроении. Они ведь как ищейки, постоянно настороже, держат ухо востро. Я кладу еще одну ложку заварки в чайник и ставлю воду на огонь. Когда откроется дверь, нужно сделать вид, будто ничего не произошло. Я сменю тему и спрошу Ариэллу о Бонди-Бич и ее прежнем доме. А когда гости уйдут, все обдумаю и решу, как действовать. Если, конечно, вообще захочу ввязываться. Только один человек знает, что делать. Это Джек. Я спрошу Джека.

Двери открываются, и Ариэлла комментирует абстрактную картину, висящую на стене, – уродливое произведение искусства, которое выбрал Чарльз. Ариэлла упоминает быстрые мазки красного, приглушенный синий. Говорит, что похоже на огонь в океане, «если такое возможно».

Телохранитель возвращается на прежнее место и снова утыкается в смартфон, а Ариэлла поворачивается ко мне и многозначительно на меня смотрит. Я едва заметно киваю, она меня понимает и прикрывает веки то ли с облегчением, то ли с болью, а может, боится заплакать. Запивая всплеск эмоций чаем, я даже предположить боюсь, какие чувства сейчас испытывает моя соседка. Но готова поспорить, что она прекрасно умеет маскироваться. И теперь, раз уж я решилась ей помочь, мне тоже придется освоить это искусство.

Сейчас

Я словно выхожу на сцену к зрителям: столпившимся на улице зевакам, соседям и мамашам, которые катают перед собой коляски, поглядывают на меня и шепчутся с подругами по телефону, прикрыв рот рукой. Ничего подобного на нашей улице не случалось. Директор крупной компании каждый вечер приводит в дом новую женщину? Да. Личный водитель выгружает из автомобиля пьяную знаменитость? Бывает. Но не такое. Даже владельцы скользящих по реке лодок того и гляди пришвартуются у нашей набережной, поблескивая биноклями. Интересно, скоро ли новость просочится в прессу?

На мне потрепанные кожаные ботинки, мятый свитер и драные штаны. Я всегда так выгляжу до десяти утра. Могу себе позволить, будучи на пятом месяце беременности. Когда ждешь ребенка, целых девять месяцев разрешается жить в свое удовольствие. Удивительно, что комплексы, связанные с внешностью, мелькают в голове даже сейчас, несмотря на хаос, царящий в доме соседей.

Джорджия остается дома, но подсматривает за мной из окна; я чувствую на себе ее неотрывный взгляд, когда спускаюсь с крыльца и иду по дорожке, ведущей к воротам Ариэллы. Я просто обязана убедиться в том, что ей ничего не угрожает. Моей соседке, клиентке, подруге. В горле застревает ком, когда я вижу женщину, которая стоит у входа, скрестив руки на груди: натянутое выражение лица, строго зачесанные назад волосы. Детектив в штатском? Мужчина в защитном костюме криминалиста протягивает ей полицейскую ленту, чтобы опечатать дом. Из скорой выскакивают санитары, толкая перед собой тележки с медицинским оборудованием. И тут я понимаю: о чем бы ни хотела поведать мне Ариэлла, кто-то явно позаботился, чтобы я ничего не узнала.

Три месяца назад

Приглашение в дом Ариэллы и Матео приходит на следующий день после того, как мы поговорили и она при помощи записки рассказала мне о своих проблемах. Перспектива посетить ее тюрьму и весь вечер делать вид, будто я наслаждаюсь ужином и не догадываюсь, насколько уязвима Ариэлла, вызывает у меня страшную головную боль, которая длится весь день и никак не отступит. Ведь я даже не уверена, что соседке угрожает опасность. Я не знаю ровным счетом ничего. И еще не успела позвонить Джеку, а Чарльз – последний человек, которого я стала бы просить о помощи.

Во-первых, как мне теперь общаться с Ариэллой? Обмениваться записками, как в старших классах? Надо бы обратиться в полицию, но, что бы ни происходило за закрытыми дверями наших соседей, наверняка Матео хватит ресурсов, чтобы сохранить тайну. Да и как отреагируют копы? И что я вообще им скажу? Мол, соседка оставила мне записку, в которой просит о помощи?

Если позвать Ариэллу на прогулку вдоль реки, Матео заподозрит, что его жена хочет поговорить наедине. Возможно, если мы с ней будем часто встречаться, а Матео узнает нас получше, рано или поздно телохранитель перестанет таскаться за нами по пятам, и я наконец смогу докопаться до истины.

Чарльз в восторге, что нас пригласили на ужин. За последнее время они с Матео успели несколько раз созвониться и даже пару раз пересечься в городе. Это меня беспокоит. О чем они разговаривали, где проводили время, были ли с ними стриптизерши? Чарльз, как обычно, скрытничает и говорит, что это не мое дело. Вот почему я никогда не рассчитываю на его поддержку.

Впрочем, мы оба хороши. У каждого из нас свои секреты.

Куп прыгает по нашей кровати в пижаме с узором из самолетиков, а Кики снимает себя на смартфон, сидя на полу рядом с моей шкатулкой для драгоценностей.

– Итак, ребята, сегодня мы будем примерять украшения моей мамы. Вы ведь тоже этим балуетесь? – Она говорит с легким американским акцентом и склоняется к микрофону, как заправский видеоблогер.

Чарльз надел вечерний костюм и теперь, разговаривая по телефону с клиентом, выбирает галстук. Очень уж ему хочется произвести впечатление на Матео. Никогда не видела, чтобы муж так пекся о своей внешности. Раньше, когда Чарльз только вернулся со службы в первой зарубежной кампании, он казался мне красивым. Нас свел общий друг, сказав, что мне полезно познакомиться с солдатом, настоящим мужчиной, которого не заботят деньги. Думаю, так говорят только для того, чтобы подстраховаться, отвадить жадных до денег пиявок. Хотя я ходила на свидания и с пафосными богачами, прежде чем в моей жизни появился Чарльз. К слову, имя никогда ему не шло. Лучше бы его назвали Гасом или Бреттом. Чарльз звучит слишком царственно, слишком напыщенно.

Сейчас, когда муж обрызгивает одеколоном мускулистую шею, я не вижу в нем красавчика. Передо мной незнакомец, который изредка заглядывает к нам, чтобы поужинать и заснуть раньше меня. Он больше не мой муж. Он моя обязанность. Мужчина, которого я, по мнению общества, «обязана» иметь, которого «обязана» осчастливить и брак с которым «обязана» сохранить, будь я хоть трижды несчастна. Я пытаюсь вставить в мочку уха сережку и, промахнувшись, морщусь от боли.

– Слезай с кровати, – говорю я Купу. Сын готовится прыгнуть на меня, но я качаю головой: – Не вздумай.

Его плечики трясутся от смеха, и он все-таки прыгает, повисая у меня на шее. Я целую его светлые кудри.

– Иди к Джорджии. Попроси ее почитать тебе книжку.

– Когда вернешься?

Я снова чмокаю его в макушку.

– Когда ты уже будешь спать, дружок.

– Поцелуй меня, пока я сплю, – требует сын.

– Всегда так делаю.

– Эта тиара очаровательна, – говорит сидящая на полу Кики. Надетая набекрень корона съезжает ей на глаза, и я прошу дочь прекратить съемку. Затем наклоняюсь и целую ее в лоб.

– Помни: нельзя выкладывать ролик в Сеть, – шепчу я.

Она подмигивает и улыбается:

– Само собой.

Сейчас

Джорджия закончила уборку. Кухня наполняется запахом кофе: домработница готовит его специально для меня, чтобы помочь успокоить нервы. Я беру кружку и делаю долгий глоток, закрыв глаза. Джорджия перечисляет возможные варианты развития событий, но все они звучат смехотворно, например: «К ним просто влезли в дом», «Обычное ограбление, ничего страшного» и «Уверена, миссис Ариэлла в полном порядке». Потом накрывает своей пухлой ладошкой мою руку. Но это явно не похоже на ограбление. Судя по суете вокруг соседского дома, всё гораздо серьезнее. Думаю, Ариэлла ранена, а то и мертва. Нет, говорю себе я, качая головой. Я ни в чем не виновата.