1957

Январь

2 января. Запись в дневнике Сергея Дмитриева:

Из дел общественных отметить можно медленное наступление реакции «на идеологическом фронте». Прижимают театры, писателей, журналы. В ход пошли снова покаянные выступления на собраниях, признание в своих ошибках и т. д. (Отечественная история. 2000. № 3. С. 151).

5 января. В «Литературной газете» статья Корнелия Зелинского «Поэзия и чувство современности» (с. 1–3), где тенденциозно истолковано стихотворение Бориса Пастернака «Рассвет» и сделаны политические упреки поэту.

Вскоре после напечатания этой статьи Вяч. Вс. Иванов (Кома) публично не подал Зелинскому руки, о чем сам Зелинский 31 октября 1958 года (см.) не преминул рассказать в своем выступлении на писательском собрании, где с демонстративным энтузиазмом поддерживали решение исключить Пастернака из Союза писателей и вдобавок требовали выслать его из СССР.

8 января. В ответ на предложение Отдела культуры принято постановление Секретариата ЦК КПСС «Об ознакомлении видных советских писателей-беспартийных с Закрытым письмом ЦК КПСС „Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов“». В список допущенных вошли В. Ажаев, Б. Агапов, Вс. Иванов, В. Катаев, Б. Лавренев, Л. Леонов, Н. Погодин, С. Маршак, Б. Ромашов, Л. Соболев, Н. Тихонов, К. Федин, К. Чуковский, И. Эренбург, А. Арбузов, С. Антонов, В. Луговской, Г. Медынский, Г. Николаева, М. Светлов, В. Смирнов (Музыка вместо сумбура. С. 483).

В «Советской культуре» сообщение о том, что накануне, 7 января, Александр Герасимов «в связи с состоянием здоровья» (с. 3) ушел с поста президента Академии художеств СССР. И. о. президента (президентом с 1958 по 1962 год) стал Борис Иогансон.

Кстати, – замечает Михаил Золотоносов, – у кадровой замены 1957 г. был подтекст, для Герасимова исключительно обидный: он и Иогансон были врагами, поэтому на картине Иогансона «На старом Уральском заводе» (1937) фабриканту было придано портретное сходство с Герасимовым <…> Естественно, это обстоятельство было известно в художественной среде <…> (М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 369).

9 января. Указами Президиума Верховного Совета СССР восстановлена национальная автономия балкарского, чеченского, ингушского, калмыцкого и карачаевского народов, упраздненная в 1943–1944 годах в связи с их депортацией в Среднюю Азию и Сибирь. Этим народам разрешено вернуться на Кавказ.

11 января. 4-е Главное управление Министерства здравоохранения СССР направляет в ЦК КПСС докладную записку с предложением подвергнуть Михаила Шолохова принудительному лечению от алкоголизма.

Обосновывая необходимость принудительных мер, профессор И. В. Стрельчук подчеркивает, что «дважды имел возможность видеть тов. Шолохова М. А., он крайне отрицательно относится к лечению. Он говорит, что по своей натуре „он парень неунывающий и мне выпивка не вредит. Это своего рода пищевой рацион“». 7 марта Секретариат ЦК КПСС принял решение «обязать т. Шолохова М. А. в соответствии с медицинским заключением провести специальное лечение в условиях строго больничного режима» (З. Бар-Селла. С. 246–247).

12 января. По обвинению в антисоветской агитации и пропаганде (ст. 58.10 УК) арестован поэт Леонид Чертков.

Леонида Черткова, – рассказывает Людмила Сергеева, – за громкие возмущения по поводу Венгрии, которые он позволял себе в институте и других местах, начали вызывать в КГБ, провели дома обыск, нашли по их понятиям антисоветские стихи. <…> Со всеми мансардовскими тоже беседовали под протокол – пытались шить им групповое антисоветское дело. Но все держались стойко, никого не предали, группового дела не вышло (Л. Сергеева. С. 56).


Потом, – вспоминает Валентин Хромов, – был суд на Каланчевке. Кошмарное событие. В сравнении с ним будущий всем известный суд над Бродским – просто детский сад. Здесь – тихая расправа, там – громкий пиар. <…> Потом распространилось мнение: «Так набирают очки на нобелевку» (В. Хромов // Зеркало. 2016. № 48).

Л. Чертков был осужден на 5 лет, срок отбывал в Дубравлаге (Мордовия), освобожден в январе 1962 года.

Не позднее 14 января. Решением президиума Московской писательской организации принят в члены Союза писателей Борис Слуцкий (рекомендации П. Антокольского, Н. Асеева, С. Щипачева) и из кандидатов в члены Союза писателей переведен Юрий Трифонов.

15 января. В «Литературной газете» (с. 3) извлечение из выступления А. Суркова на пленуме правления СП Украины «Всесторонне изображать жизнь»:

Некоторые мещане у нас ликвидацию культа личности поняли так, что теперь вся грязь, которую они держали у себя на задворках души, в дальней части своего сознания, может быть выплеснута в качестве, как говорится, высокого достоинства искренности, правдивости и роскошной непринужденности натуры. Рядом с законным уточнением многих вопросов, и, в частности, вопроса о том, всегда ли мы соблюдали ленинские нормы в проведении национальной политики в нашей стране, рядом с глубоко исторически прогрессивной постановкой этих проблем возникли и перегибы, когда люди с позиций защиты национальных прав и национальной культуры любого из братских народов Советского Союза соскакивали или в великодержавный шовинизм, или в буржуазный национализм.

И сейчас, когда справедливо ликвидируются последствия перегибов, имевших место в пору борьбы с космополитизмом, раздаются голоса о том, что вся эта борьба объяснялась чистым наваждением.

Нет, это не наваждение.

<…> Перегибы перегибами, но космополитизм был и продолжает оставаться на вооружении нашего врага. <…> Проблема борьбы с космополитизмом, равно как и проблема серьезной и длительной борьбы с рецидивами буржуазного национализма и великодержавного шовинизма, остаются по-прежнему жизненными.

Выходит первый номер журнала «Советский экран». Ответственный редактор Н. А. Кастелин, автор монографии «Белинский – литературный критик» (М.: Искусство, 1950).

16 января. Заведующий Отделом ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями Б. Н. Пономарев и заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. С. Рюриков извещают инстанции о том, что

в августе 1956 года писатель Б. Пастернак передал итальянскому издателю Фельтринелли рукопись своего романа. <…>

После беседы с ним Б. Пастернак частично согласился с критикой его книги и признал необходимым переработать ее. В связи с этим было бы целесообразно направить от его имени письмо или телеграмму итальянскому издателю с предложением возвратить рукопись.

О содержании обращения Пастернака к Фельтринелли и порядке отправки его адресату можно будет договориться с т. Лонго244, прибывающим в Москву 17 января. Перед т. Лонго будет также поставлен вопрос о необходимости принять срочные меры по линии итальянских друзей в целях изъятия рукописи Пастернака и возвращении ее в СССР (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 603).

17 января. На соискание Ленинской премии выдвинуты романы «Усадьба Пуоджюнасов» А. Ю. Венуолиса, «Искатели» Д. А. Гранина, «Юрко Крук» П. С. Козланюка, «Журбины» В. А. Кочетова, «Сердца молодых» Э. Я. Крустена, «Русский лес» Л. М. Леонова, «Весенняя пора» Н. Е. Мордвинова, «Пушкин в изгнании» И. А. Новикова, «Клокотала Украина» П. И. Панча, «Встретимся на баррикадах» Ф. С. Пестрака, «Просвет в тучах» А. М. Упита, «Балтийское небо» Н. К. Чуковского, «На росстанях» Якуба Коласа; повести «Сирота» Н. И. Дубова, «Золотой ручей» Н. Г. Золотарева, «Заре навстречу» В. М. Кожевникова, «Испытательный срок» и «Жестокость» П. Ф. Нилина, «Не ко двору», «Тугой узел», рассказы «Падение Ивана Чупрова», «Ухабы» В. Ф. Тендрякова; сказка «Приключения Незнайки и его друзей» Н. Н. Носова; «Районные будни», «На переднем крае», «В том же районе», «Своими руками», «Трудная весна» В. В. Овечкина; пьесы «Золотая карета» Л. М. Леонова, «Крылья» А. Е. Корнейчука, «В добрый час!» В. С. Розова; сборник юмористических, сатирических рассказов и фельетонов Остапа Вишни, том 2-й. 1950–1955 гг.; сборник «Стихи 1945–1955 гг.» Д. И. Гулиа, стихи и поэмы С. Р. Кулачикова-Эллэя, Л. Н. Мартынова, Эдуардаса Межелайтиса, Мусы Джалиля, Я. В. Смелякова; монография «Александр Андреевич Иванов: Жизнь и творчество. Том I и II» М. В. Алпатова, книга «Мастерство Некрасова» К. И. Чуковского (см.: Литературная газета. С. 3).

Ольга Берггольц обращается с письмом в ЦК КПСС (копии в Ленинградский обком КПСС и партбюро Ленинградского отделения СП СССР), где признает ошибочными свои выступления об отмене партийных постановлений по вопросам литературы и искусства:

Надеюсь, что дальнейшей своей работой, смысл которой для меня состоит только в служении народу и партии, я докажу, что эта моя ошибка была лишь случайной (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 620).

19 января. В «Правде» речь Н. С. Хрущева на состоявшемся 17 января приеме в посольстве КНР, где сказано:

В нашем понимании «сталинист», как и сам Сталин, неотделимы от великого звания коммуниста. <…> Мы критиковали Сталина не за то, что он был плохим коммунистом. Мы критиковали его за некоторые отклонения, отрицательные качества, за то, что он допустил серьезные ошибки. <…> как говорится, дай бог, чтобы каждый коммунист умел так бороться, как боролся Сталин (с. 2).

Не позднее 21 января. В докладной записке министра культуры СССР Н. А. Михайлова о влиянии «буржуазной идеологии» на художественную интеллигенцию Москвы и Ленинграда, в частности, сказано:

В состав нового правления Московского союза советских художников в октябре 1956 г. были избраны такие живописцы и искусствоведы, которые в течение многих лет отстаивали формалистические взгляды (О. М. Бескин, Р. Р. Фальк, П. В. Кузнецов, В. В. Рождественский, А. А. Каменский).

Используя справедливое недовольство художников недостатками в области нашего искусства, поднявшие голову формалистические элементы пытаются возглавить творческие союзы и навязать им свою ошибочную программу.

Ряд художников и критиков открыто выступил и против партийного и государственного руководства искусством. На собрании московских художников в октябре 1956 г. критик В. И. Костин с возмущением сказал: «Неужели нужны еще чиновники, стоящие над творческими союзами!» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 606).

21 января 245. Чтобы оттянуть итальянскую публикацию «Доктора Живаго», Гослитиздат наконец заключает с Борисом Пастернаком договор на издание романа. Первое упоминание об этом – еще в дневниковой записи Лидии Чуковской от 3 января:

Она <А. А. Ахматова> обедала в Переделкине у Бориса Леонидовича. Роман его все-таки будет печататься! Слава Богу. В Гослите. Подписан договор. Борис Леонидович объявил Анне Андреевне, что он счастлив – да, да, вообще совершенно счастлив. Во всех отношениях (Л. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 234).

Впрочем, комментируя начатую редакторами работу по «излечению» романа, Пастернак 7 февраля в письме главному редактору Гослитиздата А. И. Пузикову заявил:

я не только не жажду появления «Живаго» в том измененном виде, который исказит или скроет главное существо моих мыслей, но не верю в осуществимость этого издания и радуюсь всякому препятствию (Б. Пастернак. Собр. соч. Т. 10. С. 204).

22 января. Отдел культуры ЦК КПСС в своей докладной записке сообщает, что

Гослитиздату было рекомендовано отказаться от издания романа В. Дудинцева в связи с идейными недостатками этого произведения. Издательству «Молодая гвардия» было разрешено выпустить этот роман тиражом 30–50 тыс. экз. с тем, чтобы лишить демагогических элементов поводов для утверждений о том, что роман В. Дудинцева «запрещен». <…>

Однако бюро ЦК ВЛКСМ приняло решение не выпускать отдельным изданием роман В. Дудинцева. Как сообщил т. Шелепин, бюро ЦК ВЛКСМ исходило из того, что молодежь не поймет, почему роман, подвергнутый критике, издается в молодежном издательстве.

Тем не менее,

Отдел культуры ЦК КПСС считает, что выпуск романа В. Дудинцева небольшим тиражом с верным по направлению предисловием автора был бы целесообразен. <…> Передача романа для выпуска в другое издательство вызвала бы новые нежелательные разговоры (Там же. С. 613).

Компромисс был найден, и роман «Не хлебом единым» выпустило издательство «Советский писатель» 30-тысячным тиражом.

26 января. В «Литературной газете» отчеты об отчетно-выборных партсобраниях писателей Москвы и Ленинграда.

В Москве с отчетным докладом выступил В. Сытин, подвергший резкой критике роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», рассказ Д. Гранина «Собственное мнение», стихотворение Е. Евтушенко «И другие», поэму С. Кирсанова «Семь дней недели», а также выступление О. Берггольц, «в котором ревизовались постановления ЦК по идеологическим вопросам». «Главный наказ, который мы должны сделать себе, – это держать идеологический порох сухим», – заявил Е. Долматовский, осудивший роман В. Дудинцева и особенно выступление К. Паустовского в его защиту. Роман «Не хлебом единым» критиковали также М. Гус, В. Тевекелян и др.

В Ленинграде (21 января) основными объектами критики явились выступление О. Берггольц и речь К. Симонова на Всесоюзном совещании заведующих кафедрами советской литературы.

О. Берггольц в своем письме в партийную организацию признала правильность критики в ее адрес.

В. Кетлинская, не присутствовавшая на собрании из‐за болезни, просила огласить ее письмо. В нем она сообщала о своем отношении к ряду принципиальных вопросов, обсуждавшихся на последних партийных собраниях, а также к роману «Не хлебом единым». Однако ее заявление не удовлетворило собравшихся. В письме не чувствуется искреннего признания В. Кетлинской своих ошибок (с. 3).

29 января. Выпущен фильм Александра Алова и Владимира Наумова «Павел Корчагин» – вторая по счету экранизация романа Николая Островского «Как закалялась сталь» с Василием Лановым в заглавной роли.

31 января. Военная коллегия Верховного суда СССР отменяет приговор в отношении участников так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» от 11 июня 1937 года за отсутствием состава преступления. М. Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, И. Э. Якир, А. И. Корк, Р. П. Эйдеман и другие реабилитированы посмертно.

В «Литературной газете» отчет о пленуме правления Московской писательской организации, озаглавленный «Поэзия в 1956 году». С докладом выступил Лев Ошанин, который, положительно оценив творчество Л. Мартынова, Н. Заболоцкого, В. Луговского, В. Казина, Е. Винокурова, Евг. Евтушенко, Я. Смелякова и других, в частности заявил:

Едва ли не единственный член Союза писателей, продолжающий жить как бы в башне из слоновой кости, – это Б. Пастернак. Он предпочитает четыре стены своей комнаты общению с людьми. Жалко крупного художника, автора «Лейтенанта Шмидта», обрекшего себя на одиночество, ушедшего в своеобразную «внутреннюю эмиграцию» (с. 1).

На киностудии «Мосфильм» партийное собрание, на котором обсуждается письмо ЦК КПСС «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских враждебных элементов».

Судя по протоколу собрания, острой критике, наряду с кинорежиссерами А. Роомом (фильм «Сердце бьется вновь») и Михаилом Швейцером (фильм «Саша выходит в люди»)246, подвергнуты и литераторы:

Публицист Тарсис написал объемистое исследование (100 п. л.), в котором продолжает опровергать марксизм. Не так давно писатель Пастернак написал контрреволюционный роман „Доктор Живаго“. Ошибочные взгляды писателя Константина Симонова становятся почти знаменем советской литературы (Кинематограф оттепели. 1998. С. 71).

Январь. В ограниченное распространение поступает первый номер журнала «Америка», издание которого было прекращено в 1948 году.

В Гослитиздате подписана к печати книга избранных стихотворений Бориса Пастернака с его вступительным очерком «Люди и положения».

Больше года, – 29 июня пишет Б. Пастернак А. Синявскому, – шла подготовка и составление моих избранных стихотворений. Над книгой живо и плодотворно поработал составитель Н. В. Банников, а я написал для нее биографическое вступление <…> Долго верили, что книга будет издана. Я редко, периодами, и очень слабо разделял эту веру. Но нынешняя обстановка ничего от этих вероятий не оставила. Книги не напечатают, так же как и «Доктора Живаго», романа в прозе, об издании которого тоже была речь (Б. Пастернак. Т. 10. С. 235).

Пастернак не ошибся: оба эти издания не были осуществлены.


Журналы в январе

В «Новом мире» (№ 1) статья Валерии Герасимовой «Живое единство», где о романе «Не хлебом единым», ранее публиковавшемся в том же журнале, сказано, что В. Дудинцев объемно вылепил фигуры «моральных отщепенцев», но,

к сожалению, не сумел, как мне кажется, раскрыть образы их непримиримых противников, воплощающих ведущие принципы нашей жизни, – академика Флоринского, Галицкого и других – с той художественной полнотой и силой, как они того, конечно, заслуживают (с. 257).

В «Знамени» (№ 1) роман Натальи Ильиной «Возвращение» (окончание – № 4). В «Октябре» (№ 1) статья Вл. Баскакова «О смелости подлинной и мнимой» – резкая критика рассказа Д. Гранина «Собственное мнение», а заодно повестей С. Залыгина «Свидетели» и М. Бременера «Пусть не сошлось с ответом», романа О. Черного «Опера Снегина».

В «Звезде» (№ 1) поэмы Владимира Луговского «Берлин-1936», «Москва-1956».

В «Технике – молодежи» (№ 1) научно-фантастический роман Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» (продолжение №№ 2–6, 8, 9, 11).

Февраль

2 февраля. Заведующий Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Н. Д. Казьмин и инструктор этого отдела М. В. Колядич направляют в инстанции записку «О создании Союза писателей РСФСР», где сказано, что

это положительно скажется на творческом процессе в республике, явится большим политическим фактом, поможет устранить ненормальное положение литераторов РСФСР в Союзе писателей СССР» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 617).

Не позднее 5 февраля. В ЦДРИ первая выставка работ 26-летнего ленинградского студента Ильи Глазунова.

Как указано в информационном письме заместителя заведующего отделом науки и культуры Московского горкома КПСС Е. Соловьевой,

идею выставки подали Яков Флиер (пианист), Б. Филиппов (директор ЦДРИ) и члены правления ЦДРИ Б. Ефимов и О. Лепешинская. Выставка не согласована с МОСХом и Главным управлением ИЗО Министерства культуры и другими организациями, в т. ч. с Б. В. Иогансоном – учителем Глазунова, в то время как известно, что персональные выставки студентов, как правило, не проводятся.

Дирекция института им. Репина и тов. Б. В. Иогансон, когда узнали, что открылась выставка Глазунова, возмутились этим вопросом (И. Глазунов. С. 684).


Никогда, – говорит годы спустя Глазунов, – не забуду море людей, пришедших на открытие выставки никому не известного ленинградского студента-дипломника. Волны зрителей, как прибой, нарастали с каждым днем. А в день обсуждения выставленных мною работ накатил просто «девятый вал», для укрощения которого была вызвана конная милиция. Я пребывал словно в полусне – все происходящее казалось мне миражом. <…>

К сожалению, эта моя первая атака на великую ложь официального искусства сегодня старательно замалчивается нашими искусствоведами. Очевидно, потому, что мне были чужды в одинаковой степени как догматы соцреализма, так и великая ложь и террор авангарда «передового коммунистического искусства». <…> Мое инакомыслие и моя неожиданная выставка сделали меня, как отмечали тогда многие западные газеты, «первым диссидентом» (И. Глазунов. С. 678, 679).


Я очень хорошо помню, – 28 июня 1962 года на заседании редколлегии «Литературной газеты» вспоминал Валерий Косолапов, – как об этой выставке страшно гневно говорил непосредственный учитель Глазунова Б. В. Иогансон, когда накануне съезда художников в ЦК собирали группу художников, чтобы поговорить о предстоящем съезде. (Вел тогда заседание Шепилов…) Я помню, как яростно, гневно топтал эту выставку Иогансон, открытую Глазуновым без ведома и вопреки желанию руководства Союза художников (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Кн. 2. С. 164–165).

В течение следующих пяти лет у Глазунова не было ни одной выставки, и ни одна его картина не была приобретена государственной закупочной комиссией.

Чем живет художник? – задавал риторический вопрос В. Косолапов. – Живет он тем, что пишет портреты дипломатов, жен дипломатов, отпрысков дипломатов и разных иностранных гостей, посещающих Советский Союз. Эти иностранные гости больше о нем знают, чем советские люди.

Все это идет через Министерство иностранных дел, а квартира, где мы были, и мебель с бирками хозо МИДа. Потому что там, где он жил, он сказал, что в таких условиях я иностранцев принимать не могу и рисовать не буду. Его снабдили служебным удостоверением МИДа, и он в квартире, снимаемой МИДом, принимает иностранцев и рисует портреты. (За портреты он берет 80–100 рублей в новых деньгах.) (Там же. С. 165)

5–6 февраля. Передавая французской переводчице Жаклин де Пруайар «машинопись из „Нового мира“ с небольшой авторской правкой» (Б. Пастернак. Т. 4. С. 655), Борис Пастернак поручает ей хлопоты по изданию романа «Доктор Живаго» во Франции.

В начале февраля, – говорит Иван Толстой, – Жаклин отнесла два тяжеленных тома <…> во французское посольство в Москве, где работала ее знакомая Анастасия Дурова, и та, безусловно нарушая внутренние правила, отослала «Живаго» в Париж дипломатической почтой, которую КГБ не контролировал (по крайней мере, официально). К середине февраля секретный груз добрался до рю Френель, парижского семейного дома Жаклин <…> (И. Толстой. С. 122).

6 февраля. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР реабилитирован Александр Солженицын.

Под давлением партийного руководства, стремящегося предотвратить или хотя бы задержать издание «Доктора Живаго» в Милане, Борис Пастернак написал Дж. Фельтринелли:

В нашем государственном издательстве настаивают, чтобы я отправил Вам телеграмму с просьбой задержать итальянское издание моего романа до времени его издания здесь в отредактированном виде. Я предложил бы Вам предельный срок, к примеру, в шесть месяцев. Подчинитесь этой отсрочке, если это не противоречит Вашим планам, и дайте телеграмму в ответ не мне, а по адресу издательства: Москва. Новая Басманная 19. Гослитиздат (Б. Пастернак. Т. 10. С. 201).

Подписан к печати первый номер журнала «Творчество» как органа Союза советских художников. Главный редактор Еремия Меликадзе.

Не позднее 8 февраля. Из студенческого дневника Ромэна Назирова:

«Детали» из МГУ. Прошла дискуссия о романе Дудинцева. Старенький профессор делал доклад о художественных особенностях романа «Не хлебом единым». Студенты послушали, послушали – да и взбунтовались. К черту художественные особенности, нам нужен идейный смысл романа! Началась ругань, начались выступления, и профессора принялись постепенно смываться. Дискуссия страшно затянулась. Все выступления носили острый, яростный характер. Книгу превозносили за ее остроту, за ее «революционность». На трибуне появился растерянный Дудинцев. Очевидцы свидетельствуют, что очень мямлил и «держался трусливо». Он говорил, что его не так поняли, что он не то хотел сказать в своей книге, что его «революционность», короче говоря, преувеличена. В конце концов студенты освистали Дудинцева! Ни больше, ни меньше. Выступил один поляк, очень способный парень, которого называют «будущим Белинским» (если не ошибаюсь, дискуссия происходила у филологов МГУ). Этот молодой поляк сказал, что поражен выступлением Дудинцева. Можно ли назвать писателем такого советского писателя, который оправдывается и извиняется за то, что написал книгу, разоблачающую бюрократов и приспособленцев? Это было громовое выступление. Дискуссия длилась до 5 часов утра. На другой день все, кто не читал роман, кинулись искать в библиотеке «Новый мир» №№ 8–10. Но ректорат опередил студентов: «Новый мир» с романом перестали выдавать, говоря, что он занят. Студенты МГУ написали Дудинцеву уничтожающее письмо (Р. Назиров. Из дневника 1957 года // Назировский архив. 2016. № 2. С. 83).

15 февраля. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Павел Васильев. И. М. Гронский вспоминал:

Однажды я встретился на партконференции Краснопресненского района с поэтом А. Безыменским, сказал:

– Саша, я ставлю вопрос о реабилитации Павла Васильева.

– Как? Этого бандита!

– Тебе не стыдно бросаться такими словами?

– Пашка будет реабилитирован через мой труп!

Позвонил Елене Усиевич, она отреагировала:

– Иван Михайлович! Побойтесь Бога! Это же контрреволюционер, антисоветчик, а вы хотите поднять вопрос о реабилитации!

– Елена Феликсовна, нам с вами говорить больше не о чем! – я повесил трубку (С. Гронская. С. 57).

Три характеристики – от И. М. Гронского, Б. Л. Пастернака и Г. А. Санникова – решили дело.

19 февраля. Анна Ахматова подписывает с Гослитиздатом договор на издание книги «Стихотворения».

В правах члена СП СССР восстановлен Николай Вирта, исключавшийся в 1954 году из Союза писателей «за поступки, не совместимые с высоким званием советского писателя».

20 февраля. В «Крокодиле» (№ 5. С. 10–11) фельетон И. Рябова «Про смертяшкиных», в издевательском тоне трактующий главным образом публикацию стихов М. Цветаевой в «Литературной Москве» и вступительную статью И. Эренбурга к этой публикации.

«Литературная Москва», – в феврале написал Э. Казакевич в редакцию журнала «Крокодил», – и впредь будет считать своим долгом содействовать в духе решений XX съезда партии реабилитации ушедших от нас, забытых и оклеветанных литераторов, восстановлению поруганных литературных репутаций. Выступление тов. Рябова мы не можем истолковать иначе как стремление остановить, задержать плодотворные и необратимые процессы в нашей общественной жизни (Э. Казакевич. Слушая время. С. 389).

Письмом кандидату в члены Президиума и секретарю ЦК КПСС Д. Т. Шепилову откликнулся на этот фельетон Илья Эренбург:

<…> Месяц тому назад я долго беседовал с товарищами Сусловым и Поспеловым, которые меня заверяли в том, что с «администрированием» у нас покончено, что всем писателям предоставлена возможность работать и что не может быть речи о поощрении какой-либо групповщины. Вот что происходит на самом деле. <…> Вскоре после этого появилась грубая статья Рябова в «Крокодиле» под названием «Смертяшкины», поносящая память Цветаевой и упрекающая меня за предисловие. Статья Рябова не литературная критика, а пасквиль. Наши поэты самых разных литературных течений – Твардовский, Маршак, Луговской, Исаковский, Щипачев, Антокольский, К. Чуковский и другие, написали в «Литературную газету» протест против статьи Рябова. Протест этот не был напечатан. Мало того, не только «Литературная газета» в отчете с собрания прозаиков, но и «Правда» – орган ЦК – выступили с нападками на Цветаеву и на мое предисловие. <…> Если руководство ЦО и ЦК становятся на сторону одного литературного течения против другого, то мне остается сказать, что заверения товарищей Суслова и Поспелова не подтверждаются действительностью. Мне было бы весьма тяжело видеть, что писателям, не разделяющим литературные оценки Рябова, Кочетова и их друзей, закрыт рот и что они должны отстраниться от участия в культурной жизни страны. Я надеюсь, что Вы как руководитель идеологического отдела ЦК рассмотрите поднятые мною два вопроса и примете справедливое решение (И. Эренбург. «На цоколе историй…». Т. 2. С. 431, 432).

Письмо И. Эренбурга было оставлено без внимания.

21 февраля. Дж. Фельтринелли получает подписанную Борисом Пастернаком телеграмму с просьбой отложить выпуск романа на итальянском языке до сентября.

22 февраля. В ЦДРИ выставка малоизвестных рисунков Сергея Эйзенштейна к фильмам «Иван Грозный» и «Александр Невский».

22–23 февраля. За несколько дней до открытия Первого всесоюзного съезда советских художников в Отделе культуры ЦК КПСС проходит совещание художников, в котором принимает участие 141 человек: секретари ЦК П. Н. Поспелов, М. А. Суслов, Д. Т. Шепилов, ответственные работники ЦК, секретари обкомов КПСС, министр культуры СССР Н. А. Михайлов, начальник ГлавПУРа А. С. Желтов и др.

Выступая на совещании, скульптор Евгений Вучетич недоумевал:

Критик <В. И.> Костин на заседании Министерства культуры СССР в присутствии тов. Молотова предложил освободить наше искусство от руководства государством и партией. <…> Нас удивляет, что партийная организация МОССХ, да и правление МОССХ, не удосужились до сих пор обсудить антипартийную вылазку Костина. Спрашивается, как же могло случиться, что за последние годы в Московском союзе создалась такая нездоровая обстановка? Как могло случиться, что в столичном коллективе, который состоит из здоровых прекрасных художников, была попытка отстранить партию от руководства искусством? (цит. по: В. Воловников. С. 10–11).

Не позднее 23 февраля. Выходит первый номер журнала «Москва» (подписан к печати 2 февраля). Главный редактор – Николай Атаров.

25 февраля. В Ницце умер Марк Александрович Алданов (род. в 1886).

28 февраля. Комитет по Ленинским премиям в области литературы и искусства сообщает, что для дальнейшего обсуждения отобраны роман «Русский лес» Леонида Леонова, цикл стихотворений «Моабитская тетрадь» Мусы Джалиля, «Районные будни» и другие очерки Валентина Овечкина, литературное исследование «Мастерство Некрасова» Корнея Чуковского (см.: Литературная газета. С. 3).

В «Литературной газете» статья «Америка без прикрас» Александра Казем-Бека, который 38 лет прожил в эмиграции, сначала во Франции, а затем в США, где был профессором русской литературы в Коннектикутском колледже, а теперь принял решение возвратиться в Советский Союз. В статье сообщается:

В Соединенных Штатах немало больших писателей, выдающихся ученых и замечательных музыкантов (последние, между прочим, – почти сплошь родившиеся в Европе эмигранты <…>). И все же Соединенные Штаты так и не создали своей самобытной, подлинно национальной культуры (с. 4).

Протестуя против такого «приговора», Илья Эренбург направил письмо в редакцию «Литературной газеты», но его отказались печатать. Тогда Эренбург напрямую обратился к секретарю ЦК КПСС Д. Т. Шепилову, после вмешательства которого письмо все-таки было опубликовано 23 марта – впрочем, с комментарием: «Печатая письмо Ильи Эренбурга, редакция не видит достаточных оснований для такой оценки статьи А. Казем-Бека» (с. 4). А главный редактор «Литературной газеты» Всеволод Кочетов, 15 апреля направляя Шепилову письма читателей, поддерживающих А. Казем-Бека, присовокупил, что Эренбург

не считает нужным со своими статьями и письмами обращаться (как это обычно делают литераторы) непосредственно в редакцию газеты, а обращается в ЦК КПСС как в почтовое отделение (Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 270).

Решением секретариата правления СП создана комиссия по литературному наследию Осипа Мандельштама в составе А. Ахматовой, Н. Мандельштам, З. Паперного, А. Суркова, Н. Харджиева, Е. Хазина, И. Эренбурга.

28 февраля – 7 марта. В Москве проходит I Всесоюзный съезд советских художников247, учредивший Союз художников СССР. Его первым секретарем избран Константин Юон.

Незадолго до съезда, 2 февраля, в «Литературной газете» напечатана статья Бориса Полевого «Раздумья на выставке» (с. 3), в которой наряду с пространным восхищением работами художника-анималиста Евгения Рачева попутно были критически задеты репродукции картин «Тройка» Александра Герасимова и «В новую квартиру» Александра Лактионова.

Без обиняков о ведущих представителях соцреализма несколькими месяцами раньше в статье «Накануне съезда» (Искусство. 1956. № 3) высказался ответственный секретарь Московского союза советских художников Аркадий Гиневский:

Такие художники, как А. Герасимов, В. Ефанов, Д. Налбандян, И. Тоидзе и некоторые другие, работы которых провозглашались образцами следования традициям русской школы, а на самом деле порывали с лучшими из этих традиций, уводили советское искусство в сторону от великих заветов русской школы (с. 23)248.

Как вспоминает Андрей Турков,

присутствовавший на съезде секретарь ЦК КПСС Д. Т. Шепилов произнес речь, понятую слушателями как проявление новых, более либеральных веяний» (А. Турков. Что было на веку… С. 171).

Председатель правления Ленинградского Союза советских художников Иосиф Серебряный в содокладе о живописи предложил:

если бы в наших художественных музеях мы показывали в определенной пропорции наиболее яркие образцы формалистического искусства 20‐х годов – Татлина, Малевича, Кандинского, Филонова и ряда других, мы бы не совершили ошибки и, может быть, прояснили некоторые нездоровые головы, млеющие перед «новым» искусством Запада (Материалы Первого Всесоюзного съезда советских художников. С. 74).

Вполне по тем временам либеральной была и принятая съездом резолюция: метод социалистического реализма

предусматривает общность идейных и политических воззрений художников. Однако эта общность не только не исключает, но и предполагает многообразие и богатство жанров, форм, стилей, средств художественного выражения, определяемых особенностями творческой индивидуальности художника (Там же. С. 348).

Февраль. Здание московского Манежа, где долгие годы располагался правительственный гараж, передано городу под Центральный выставочный зал для проведения Юбилейной Всесоюзной художественной выставки.

В феврале впервые с 1930‐х годов открылась квартирная выставка в Москве. Ее устроителем был художник Игорь Куклис. Свидетельствует Валентин Хромов:

На улице Чаплыгина около Покровских ворот в квартире физика Валентина Рокотяна, с февраля по апрель и по май на эту выставку стояла очередь по всей лестнице и выходила даже на улицу. Когда я выходил из метро «Площадь Дзержинского», «Лубянка» нынешняя, то там уже спрашивали, а где выставка? Стояла картонная коробка, на которой было написано «На краски», и туда клали деньги, и на эти деньги друзья Куклиса очень долго гуляли. Все стены были увешены в три ряда работами. Результаты творчества 55–57‐го года все были на этой выставке от пола до потолка. Был вечер поэта Красовицкого, были академик Ландау, Лившиц академик, его секретарь. Они там сели с трех часов до 12-ти ночи, все смотрели и открывали рот. Ландау говорил: «Я люблю стихи Лермонтова, но то, что я слышал сегодня, меня потрясло». Выставка была довольно смелой по тем временам (цит. по: М. Уральский. Избранные, но незванные. С. 84–85).


Журналы в феврале

В «Коммунисте» (№ 3; февраль) редакционная статья «Партия и вопросы развития советской литературы и искусства», где подчеркивается, что постановления ЦК партии 1946–1948 годов по вопросам литературы и искусства

сыграли огромную роль в дальнейшем развитии художественного творчества по пути социалистического реализма. <…> Атаки на постановления ЦК из враждебного нам лагеря, склонность некоторых наших товарищей представить их устаревшими, не отвечающими требованиям нового периода – все это рассыпается в прах при беспристрастном и объективном анализе249 (с. 15).

Речь в статье идет также об ошибках журнала «Новый мир», опубликовавшего роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», рассказ Д. Гранина «Собственное мнение», поэму С. Кирсанова «Семь дней недели», и о неверных положениях статьи А. Крона «Заметки писателя», напечатанной в сборнике «Литературная Москва», № 2. Там же:

Кое-кто неправильно толкует призыв партии поднять бичующую силу нашей сатиры до уровня гоголевской и щедринской. Забывается при этом, что сатира Гоголя и особенно сатира Салтыкова-Щедрина была направлена на расшатывание основ существовавшего тогда строя.

Тогда как

цель нашей сатиры – беспощадное осмеяние всего мешающего движению народа к коммунизму, то есть утверждение советского строя путем критики недостатков (с. 21).

В «Неве» (№ 2) статья Льва Плоткина «Богатство советской литературы», где сказано:

У нас и до сих пор появляются статьи, в которых подсчитывается, сколько пьес на тему об интеллигенции написано и сколько драматических произведений о рабочем классе поставлено на сцене. Конечно, для чиновного отчета важны эти цифры, но при чем здесь искусство? Неужели то обстоятельство, что будет написано еще несколько десятков слабых пьес о рабочем классе, доставит радость кому-нибудь, кроме чиновничьего сердца?! (с. 190–191).


Эта статья <…> – указывает Андрей Тюрин, – получила отповедь со стороны руководства города, была названа «опасным явлением», вызвавшим в областном и городском комитетах «серьезную тревогу» (А. Тюрин. С. 69).

В «Знамени» (№ 2) цикл стихов Бориса Слуцкого «Давным-давно». В «Москве» (№ 2) стихи Бориса Слуцкого «Мы, раненые корпуса „Один“», «О погоде», «Лошади в океане». В «Иностранной литературе» (№ 2) пьеса Бертольта Брехта «Добрый человек из Сезуана».

Март

5 марта. В «Литературной газете» двухподвальная статья Дм. Еремина «Заметки о сборнике „Литературная Москва“» (с. 2–3), где отмечается, что во втором выпуске этого издания возобладали «недуг мелкотемья» и «недуг уныния» (с. 2), «тенденция нигилизма, одностороннего критицизма в оценках и в отношении ко многим коренным явлениям и закономерностям нашей жизни» (с. 3).

Особенно резкой критике подвергнут рассказ Александра Яшина «Рычаги», походя охаяна статья Александра Крона «Заметки писателя», осуждены стихи Николая Заболоцкого, Марины Цветаевой, Семена Кирсанова, Конст. Ваншенкина, Юлии Нейман и Якова Акима.

Они, эти произведения, – издержки, а не завоевания советской литературы на ее едином с партией и народом трудном и сложном, но победоносном, героическом пути250 (Там же).

Читал ублюдочную статью Е. Ну их всех к чертовой матери! Надо делать свое дело», – 14 марта в письме Э. Казакевичу откликнулся на эту статью К. Паустовский (http://paustovskiy-lit.ru/paustovskiy/letters/letter-284.htm).

5–8 марта. На пленуме правления Московской писательской организации, открывшемся вступительным словом К. Федина251, с докладом «О некоторых проблемах развития прозы» выступил Д. Еремин, который подчеркнул:

К сожалению, в прошлом году появились и такие произведения, в которых авторы не нашли своей правильной позиции, не учли обобщающей силы искусства, не сумели с реалистической полнотой решить поставленные перед собой идейно-творческие задачи. Это прежде всего роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» и рассказ Д. Гранина «Собственное мнение», опубликованные в «Новом мире», рассказы А. Яшина «Рычаги», Н. Жданова «Поездка на родину», Ю. Нагибина «Свет в окне», появившиеся во втором сборнике «Литературной Москвы». <…> Причины таких срывов надо искать в идейной незрелости этих писателей, оказавшихся несостоятельными, когда перед ними встали сложные вопросы жизни, в слабости мастерства, особенно проявившейся в обрисовке положительных героев (Литературная газета. 19 марта. С. 1).


На пленуме, – как сказано в отчете «Литературной газеты», – завязались длительные споры вокруг произведений, помещенных в сборнике «Литературная Москва», опубликованной в «Литературной газете» статьи Д. Еремина об этом сборнике и романа В. Дудинцева «Не хлебом единым» (с. 1).

Сборник «Литературная Москва» наиболее последовательно защищал один из его редакторов В. Каверин252. Отдельные положения, высказанные В. Кавериным, поддержали Л. Чуковская, М. Алигер, С. Кирсанов, А. Турков. Резко критически о «Литературной Москве» и романе В. Дудинцева высказались Г. Бровман, З. Кедрина, М. Алексеев, Б. Бялик, Н. Чертова.

В прениях в поддержку В. Дудинцева высказались также Е. Евтушенко, Ф. Вигдорова, Л. Кабо; с осуждением романа – Х. Аджемян. Ю. Бондарев, Б. Галин, А. Коптяева, В. Сафонов, Г. Серебрякова253, В. Тевекелян, Т. Трифонова, Л. Якименко.

Дважды выступивший на пленуме В. Дудинцев попытался защитить свой роман, назвав его критиков «паникосеятелями»254. Ему возражали П. Федоров («Появилась „чернящая“ литература, но она быстро закончит свое печальное существование»), О. Писаржевский («<…> Дудинцев приходит к ложному убеждению, что борьба с бюрократизмом начинается с его произведения»), М. Прилежаева («Слушая выступление Дудинцева, я все время ждала, что он скажет что-то светлое, доброе, обращенное к молодежи, с чем после этого захочется идти на трудовые подвиги, но этого я так и не услышала») (с. 3).

8 марта с ответом на речь В. Дудинцева от имени редколлегии «Нового мира» выступил К. Симонов:

Мне неоднократно приходилось отстаивать ту точку зрения, что при всех недостатках романа Дудинцев писал его с добрыми намерениями. Но вот в той позиции, которую занял здесь Дудинцев в своем выступлении, я этих добрых намерений не усматриваю. Больше того, в этом выступлении я усматриваю дурное намерение. Оно состоит в том, чтобы под внешним покровом смелости уйти от прямого, по-настоящему смелого и требующего действительного гражданского мужества ответа на вопрос – что в романе, вопреки основному замыслу автора (а я хочу продолжать в это верить), оказалось работающим не в ту сторону? <…>

Мне кажется, что Дудинцев до конца, глубоко не задумался над тем, что к полному коммунизму есть только один путь – через диктатуру пролетариата, со всеми вытекающими из нее последствиями, о которых нам нет причин застенчиво умалчивать, ибо писатель социалистического общества не тяготится, а гордится тем, что он работает под руководством партии, не стыдится, а гордится тем, что он полностью и безраздельно ставит себя на службу интересам народа, осуществляемым в форме диктатуры пролетариата, и сознательно отвергает в своем творчестве то случайное, наносное, что могло бы в том или ином случае работать вопреки интересам этой диктатуры (с. 3).


И тут, – вспоминает В. Дудинцев, – я потерял сознание (В. Дудинцев. С. 99).

Оценивая это выступление, важно иметь в виду, что на К. Симонова было оказано беспрецедентное, даже по тем временам, давление. С ним дважды встречались секретари ЦК КПСС П. Н. Поспелов и Д. Т. Шепилов, требуя, чтобы он дал «развернутую критику романа Дудинцева и его речи на пленуме». И только после второй беседы в ЦК, состоявшейся 7 марта, Симонов, как сказано в докладной записке Шепилова, дрогнул,

заверил нас, что без всяких колебаний, по своей личной глубокой убежденности выступит на Пленуме и подвергнет суровой критике Дудинцева, речь которого вызывает у него искреннее возмущение (В. Огрызко. Охранители и либералы. Кн. 1. С. 413).

Тем не менее эта речь К. Симонова была понята современниками как прямое предательство – см. написанное тогда же, но опубликованное только в 1989 году стихотворение Евгения Евтушенко «Письмо одному писателю» (май 1957):

Опять вы предали. Опять не удержались.

Заставила привычка прежних лет,

и как бы вы теперь ни утешались,

замкнулся круг. Назад возврата нет.

Не много ли скопилось тяжких грузов

на совести? Как спится по ночам?

Я понимаю бесталанных трусов,

но вам – чего бояться было вам?

Бывали вы талантливо трусливы.

Вы сами вдохновлялись ложью фраз,

и, располневший, но еще красивый,

с достоинством обманывали нас.

Но потеряла обаянье ложь.

Следят за вашим новым измененьем

хозяева – с холодным подозреньем,

с насмешливым презреньем – молодежь.

(Е. Евтушенко. Первое собрание сочинений. Т. 1. С. 353)

8 марта. Из дневника Сергея Дмитриева:

Над стилягами принято у нас смеяться. Но следовало бы задуматься. Постепенно именно эти как бы и странные фигуры становятся героями нашего времени. В них выражается (пусть крикливо, часто безвкусно и подражательно) желание обрести свой внешний облик, перестать быть людьми как все, стертыми людьми. <…> Зеленые пиджаки и яркие галстуки – протест против стертого стандарта советского общества строителей будущих идеальных общественных строев. <…> Чего они хотят, это и самим им неясно. Но чего они не хотят, против чего фрондируют, кого хотят эпатировать всем своим обликом – это они понимают, чуют всем нутром своим (Отечественная история. 2000. № 3. С. 154).

13 марта. Подписан к печати последний прижизненный сборник Бориса Пастернака «Стихи о Грузии; Грузинские поэты: Избранные переводы» (Тбилиси: Заря Востока).

14 марта. Илья Эренбург как член комиссии по наследию Б. Пильняка обращается к ее председателю Николаю Погодину с предложением включить в состав планируемого трехтомника Пильняка «Повесть о непогашенной луне» – «если это не встретит трудностей» (И. Эренбург. «На цоколе историй…». С. 430).

Трудности, надо полагать, возникли, так что «Повесть о непогашенной луне» будет опубликована в журнале «Знамя» только в 1987 году (№ 12), а трехтомник Пильняка выйдет лишь в 1994 году.

Умер Николай Дмитриевич Телешов (род. в 1867).

16 марта. Степан Эрьзя обращается к председателю Совета министров СССР Н. А. Булганину с письмом, где сказано:

Всю свою жизнь я трудился как скульптор.

Мною создано более 3000 произведений скульптуры, которые находятся во многих городах нашей родины и за рубежом.

Мне 80 лет. У меня хранится около двухсот моих скульптурных работ.

Прошу принять их от меня в дар нашему народу и моей любимой родине.

Желательно, чтобы коллекция не была разрознена и помещена в Русский музей (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 640).

В ответ на это письмо министр культуры СССР Н. А. Михайлов 22 марта доложил Булганину, что его ведомство

считает целесообразным удовлетворить просьбу С. Д. Эрьзя. Приносимую им в дар коллекцию произведений скульптора следует разместить в Государственном Русском музее, включив в экспозицию лучшие работы.

Помещение в экспозиции музея всей коллекции произведений С. Д. Эрьзя нецелесообразно, поскольку в ее составе имеются и малозначительные и явно модернистские работы (Там же. С. 640–641).

18 марта. На экраны выходит фильм Константина Иванова «Солдаты» по мотивам повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда».

Из Литературного института исключен студент 4‐го курса Евгений Евтушенко – как сказано в приказе,

за систематическое непосещение занятий, неявку на зимнюю экзаменационную сессию и несдачу экзаменов в дополнительно установленный срок (И. Фаликов. Евтушенко. С. 86).

Во внимание, надо думать, было принято и то, что 8 марта, выступая на пленуме правления Московской писательской организации, Е. Евтушенко полемизировал с К. Симоновым, излагавшим точку зрения ЦК КПСС, и пытался «обелить Дудинцева» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 633).

Вскоре после этого выступления, – писал он, – меня исключили из Литинститута (Е. Евтушенко. Волчий паспорт. С. 348).

Обратившись к директору Виталию Озерову с просьбой о восстановлении, Евтушенко 9 апреля получил ответ от зам. директора по И. Серегина, где, в частности, сказано:

Вы стали одиозной фигурой в студенческом коллективе и сами себя поставили вне его, а приказ только оформил созданное Вами самим положение. Если Вы этого не понимаете, то обижайтесь на себя. <…>

Чего же Вы хотите? Люди верили Вам, а Вы сами подорвали в них веру в себя и требуете, чтобы Вам снова поверили на слово? Нет уж, извините, нема дурных! (Литературная Россия, 27 апреля 2017 года).

Диплом об окончании Литературного института Евтушенко получил только 5 января 2001 года.

19 марта. Заместитель председателя КГБ С. С. Бельченко в докладной записке с грифом «Совершенно секретно» сигнализирует о том, что после закрытия выставки С. Эрьзи в его мастерскую, находящуюся в полуподвальном помещении255,

по сей день продолжается паломничество значительного количества посетителей, основную массу которых, как и прежде, составляет студенческая молодежь.

Мастерская Эрьзя фактически превратилась в выставку, которую в отдельные дни посещало свыше двух тысяч человек.

В беседах с посетителями Эрьзя по-прежнему выражает неудовлетворенность своим материальным положением, жалуется на «нечеловеческое» к нему отношение. Для того, чтобы подчеркнуть свое бедственное положение, Эрьзя одевается теперь в тряпье, ходит в одних галошах, на постаменте одной из своих скульптур разбросал медные монеты и специально поставил банку для сбора денег. <…>

Результатом этого являются непрекращающиеся попытки со стороны отдельных лиц использовать имя скульптора для дискредитации советского строя и демагогических выпадов против политики партии в отношении советского изобразительного искусства (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 637, 638).

Заместитель начальника Главного управления изобразительных искусств Министерства культуры СССР Ф. Л. Петров, в свою очередь, 22 марта доложил в ЦК КПСС, что положение С. Эрьзи вполне удовлетворительно: ему «предоставлена большая мастерская, более 90 кв. м, и квартира из 2 комнат», «установлена персональная пенсия в размере 750 рублей. Затем эта пенсия увеличена до 1 299 руб., а в настоящее время возбуждено ходатайство об увеличении пенсии до 1 500 руб.», выданы за период с 1950 года «256 900 рублей за купленные у него произведения и в порядке творческой помощи». Однако, – сообщается далее, —

как и прежде, С. Д. Эрьзя не пользуется ни предоставленным ему помещением мастерской, ни квартирой из 2 комнат и продолжает проживать в темной прихожей, принимать посетителей в загрязненной части мастерской и собирать денежные пожертвования от посетителей (Там же. С. 639).

22 марта. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Александр Воронский.

Президиум правления Московской писательской организации создал комиссию по литературному наследию Сергея Клычкова во главе с Вс. Ивановым.

22–28 марта. Неделя венгерских фильмов в Москве.

23 марта. На сцене МХАТа премьера трагедии Фридриха Шиллера «Мария Стюарт» (перевод Бориса Пастернака) в постановке Виктора Станицына. В главных ролях Ангелина Степанова и Алла Тарасова.

Из письма Ивана Шевцова Сергею Сергееву-Ценскому:

Да, вот еще одна новость: Шолохов дал согласие стать во главе журнала «Молодая гвардия»256. В Москве по этому поводу в среде русских, точнее, нееврейских литераторов – ликование. Авось, хоть один журнал будет вне их монополии. Хотелось бы, чтобы это был не просто разговор (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Кн. 2. С. 443).

С. Сергеев-Ценский в несохранившемся ответном письме, видимо, усомнился в вероятности этого события. Поэтому 3 мая И. Шевцов вновь пишет ему:

Вы оказались правы в отношении М. А. Шолохова и «Молодой гвардии». Состоялось решение о назначении его главным редактором. Но затем рюриковы поставили перед М. А. такие условия, что он вынужден был отказаться.

Рюриковы257 – это силища! Пользуясь тем, что в связи с крайне напряженной обстановкой «верхи» не занимаются деталями культуры и идеологии, рюриковы спешат как можно больше здесь напакостить (Там же. С. 444).

24 марта. В «Комсомольской правде» статья студента 3‐го курса философского факультета Киевского университета Евграфа Дулумана «Как я стал атеистом. Рассказ бывшего кандидата богословия» (с. 2–3), открывшая серию «исповедей» т. н. отреченцев и попов-расстриг в советской печати.

В это время, – комментирует протоиерей Александр Мень, – начались самые бурные, самые активные антирелигиозные выступления. <…>

Начались закрытия храмов, пресса была полна враждебных выпадов, появились первые самиздатские ответы.

<…> Не было газеты, будь то «Советский спорт» или какая-нибудь местная «Вперед», где бы ежедневно не долбилось, не долбилось… <…> Прямо стрельба из «катюш», из минометов… (А. Мень. С. 116, 117).

Эта статья вызвала анонимный стихотворный отклик «Новый Иуда», широко распространявшийся в церковной среде:

Верьте, не верьте, а сделалось чудо:

Снова в наш мир возвратился Иуда!

Только уже не за тридцать монет

Бога – Христа продает он, о нет!

Глупыми баснями ловко торгуя,

В этом наживу немалую чуя,

Сеет безбожье, безверье, туман

Новый Иуда – Евграф Дулуман.

<…>

Ну-ка! Поищем среди дулуманов

Светочей разума, мысли титанов, —

И не пытайтесь!

Подобных примеров

Не существует среди лицемеров!

Светом свечи можно ль солнце затмить?

Камешком можно ли гору накрыть?

Так и ничтожною тенью своей

Бога закрыть не сумеешь, пигмей!

Первый Иуда, предавший Христа,

Чувствовал – совесть его нечиста.

Мучился точно в кипящем котле

И успокоился только в петле.

У Дулумана иная сноровка.

Совести нет, не нужна и веревка —

Был бы лишь туго набитый карман…

Умер духовно Евграф Дулуман.

30 декабря 1959 года в числе «прочих бывших православных мирян, публично похуливших имя Божие», Е. Дулуман будет отлучен от Церкви.

25 марта. По обвинению в создании нелегальной антисоветской организации арестован математик Револьт Пименов.

6 сентября 1957 года он был, вместе с некоторыми другими членами организации, приговорен Ленинградским городским судом к 6 годам лишения свободы. Коллегия Верховного суда РСФСР отменила эти приговоры «за мягкостью», вследствие чего 4 февраля 1958 года Пименов получил 10 лет и поражение в правах на три года, Борис Вайль – 6 лет (ранее три года), Ирэна Вербловская и Игорь Заславский – по 5 лет (ранее по два года, позднее срок Заславскому был снижен до двух лет), Константин Данилов – 4 года (ранее два года). 26 июля 1963 года по ходатайству в первую очередь академика М. В. Келдыша и Александра Твардовского Пименов был освобожден условно с испытательным сроком в три года.

26 марта. В Сталинградском драматическом театре премьера спектакля «Бег» по пьесе Михаила Булгакова.

На экраны выходит фильм Григория Козинцева «Дон Кихот».

27 марта. В Кремле митинг дружбы между советским и венгерским народами, на котором присутствовало руководство как Венгрии, так и СССР.

Выступая, среди прочих, на митинге, Валентин Катаев говорил о «кознях врагов социализма»:

Втайне они вынашивали мрачные планы восстановить в Венгрии фашистский режим и оторвать Венгрию от социалистического лагеря. <…> Принимая вас, мы радуемся, что мрачные дни прошлогодней осени уже позади (Правда. 28 марта. С. 1).

28 марта – 5 апреля. Второй Всесоюзный съезд композиторов.

Последнее время сижу на съезде композиторов, – 31 марта пишет Дмитрий Шостакович Исааку Гликману. – Слушаю выступления разного рода ораторов. Особенно мне понравилось выступление тов. Лукина. Он напомнил съезду о вдохновляющих указаниях А. А. Жданова о том, что музыка должна быть мелодичной и изящной. «К сожалению, – сказал тов. Лукин, – мы не выполняем это вдохновляющее указание!» Много ценного и интересного было и в других выступлениях (Письма к другу. С. 125).

30 марта. В Центральном Доме литераторов вечер, посвященный 75-летию Корнея Чуковского (ведущий – Ираклий Андроников).

1 апреля сообщено о награждении Чуковского орденом Ленина.

31 марта. Судя по протоколу заседания редколлегии альманаха «Литературная Москва», в списке произведений, представленных для публикации в третьем номере, находятся романы В. Гроссмана и Б. Пастернака, а также «Жизнь господина де Мольера» М. Булгакова (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Ед. хр. 1).

Март. В Воронеже выходит первый номер журнала «Подъем», датированный январем – февралем (подписан к печати 9 марта). Главный редактор Максим Подобедов.

До апреля. В Центральном театре Советской Армии премьера спектакля по пьесе Александра Володина «Фабричная девчонка» в постановке Бориса Львова-Анохина.


Журналы в марте

В «Октябре» (№ 3) роман Галины Николаевой «Битва в пути» (окончание – № 7).

Апрель

3 апреля. Принято Постановление ЦК КПСС «О работе Главлита СССР», гласящее: «…работники цензуры не должны оставлять без внимания политически ошибочные формулировки и положения, искажающие политику Партии и Правительства, и обязаны сообщать о них соответствующим партийным органам» (цит. по: А. Блюм. Как это делалось в Ленинграде. С. 32). Предусмотрена разработка единого Перечня сведений, не подлежащих разглашению в открытых изданиях.

4 апреля. С оглядкой на жесткую критику альманаха «Литературная Москва» секретариат правления Ленинградской писательской организации рассматривает подготовленные к печати сборники «Литературная трибуна» и «Прибой».

В соответствии с выводами специально образованной комиссии под председательством Александра Дымшица работа на сборником «Литературная трибуна» прекращена. Бурные споры вызвали и включенные в сборник «Прибой» сказка Давида Дара «Прекрасная Глаша», миниатюры Виктора Голявкина, поэма Михаила Дудина «Вчера была война» и, в особенности, предполагавшиеся к изданию 9 стихотворений Осипа Мандельштама.

Тут уж я совсем не понимаю, – заявил Александр Дымшиц, – как можно в юбилейном году печатать Мандельштама? Какой тут критерий? Что может последовать за опубликованием стихов? Нездоровый интерес, ненужные разговорчики. С моей точки зрения, <…> опубликование стихов Мандельштама именно к этим датам – по меньшей мере, большая необдуманность, если не сказать большего – грубейшая безответственность (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 552).

10 апреля. На заседании секретариата правления Ленинградской писательской организации продолжается спор о правомерности опубликования стихов Осипа Мандельштама в сборнике «Прибой».

В защиту Мандельштама выступил Владимир Орлов:

Мандельштам – большой поэт. <…> И даже у него в тех стихах, которые мы хотим опубликовать, мы видим, что наша советская жизнь переучивала и его. Может быть, мы заблуждались, но нам казалось, что в этих стихах именно даже и у него прозвучала тема любви к нашим людям, к нашей стране.

Петра Капицу стихи Мандельштама разочаровали «низким уровнем мастерства». Половинчатую позицию занял Даниил Гранин – признавшись, что «две трети» этих стихов он читать не мог, относя это за счет своей поэтической неграмотности», Гранин все же нашел, что «одна треть стихов не представляет из себя ничего криминального и могла бы быть опубликованной». Окончательный вердикт сформулировал первый секретарь правления Александр Прокофьев:

Лично я <…> не разрешаю редколлегии печатать стихи Мандельштама. Пусть она проходит через мой запрет, через запрет Секретариата (цит. по: М. Золотоносов. Гадюшник. С. 553).


Было, – указывает Михаил Золотоносов, – решено продолжить работу над альманахом, но Панова сразу сложила с себя обязанности главного редактора в знак протеста против идеологической цензуры – редактором стал Далецкий, в итоге стихи Мандельштама напечатаны не были (Там же).

Как не был, впрочем, издан и сам альманах.

11 апреля. В Гослитиздат представлен второй вариант третьего выпуска альманаха «Литературная Москва».

21 апреля – 20 мая. Среди 535 участников 3-й выставки произведений молодых художников Москвы и Московской области появился и Оскар Рабин со своими первыми авангардистскими работами.

И однажды, – вспоминает Генрих Сапгир, – члены отборочной комиссии Молодежной выставки увидели: тощий молодой человек в больших очках ставит у стены совершенно необычные холсты – на больших плоскостях было изображено… это были сильно увеличенные детские рисунки. Это было ни на что не похоже. Это были первые произведения поп-арта в России. Теперь это понятно. Но тогда смущенные вконец члены МОСХа все-таки отобрали пару холстов. И выставили, не подозревая, что натурой художнику послужили рисунки его дочери Катечки (Арион. 1997. № 3. С. 84).

22 апреля. Ленинских премий в области литературы и искусства удостоены Сергей Коненков за скульптуру «Автопортрет», Леонид Леонов за роман «Русский лес»258, Муса Джалиль (посмертно) за цикл стихотворений «Моабитская тетрадь», Сергей Прокофьев (посмертно) за Седьмую симфонию, Галина Уланова за выдающиеся достижения в области балетного искусства (см.: Литературная газета, 23 апреля. С. 3).

Ленинских премий могли бы дать больше, – 3 мая в письме Сергею Сергееву-Ценскому комментирует Иван Шевцов. – Но я рад, что не дали Шостаковичу и ему подобным. А такая опасность была259. Могли бы дать художнику Вл. Серову за картину «Зимний взят». Хорошая картина. Но автор «антикосмополит», Эренбурги его ненавидят (цит. по: В. Огрызко. Охранители и либералы. Т. 2. С. 445).

В «Правде» статья В. М. Молотова «О Ленине» (с. 3–4), где Сталин не упоминается вовсе, а о преступлениях против народа говорится весьма отвлеченно: «Мы знаем, что отдельные ошибки, и иногда тяжелые ошибки, неизбежны при решении столь больших и сложных исторических задач. Нет и не может быть гарантии на этот счет ни у кого» (с. 4). В целом же, по утверждению Молотова, политика партии была всегда правильной, и сама партия «была всегда верна знамени ленинизма».

В Ленинградском театре оперы и балета имени С. М. Кирова премьера балета Сергея Прокофьева «Каменный цветок». Дирижер – Юрий Гамалей, балетмейстер – Юрий Григорович, ассистент балетмейстера и постановщик спектакля Алла Шелест, художник – Симон Вирсаладзе. Роль Хозяйки Медной горы исполняет Алла Осипенко.

В апреле 1959 года эта постановка будет перенесена на сцену Большого театра.

Отвечая на письмо Бориса Пастернака о сроках выхода поэтического «Избранного», главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков пишет:

Книгу отпечатаем в мае, а за ней приналяжем на «Живаго». Г. И. Владыкин <директор издательства> согласен, чтобы Вашего доктора лечил (редактировал) Старостин. Через две недели займусь вплотную романом. Советую <…> думать о здоровье и не встречаться с людьми, которые могут Вас волновать. У Вас один ответ. Гослитиздат роман издает. Работаю, переделываю, дополняю. Сейчас болен. Поправлюсь – продолжу работу. Срок – сентябрь. Я глубоко верю в благополучное завершение всех наших начинаний (цит. по: Е. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. С. 689).

Пастернак, как мы знаем, в это не верил. Однако 16 декабря, спустя почти месяц после выхода романа в Милане, написал Елене Благининой:

<…> Около года назад Гослитиздат заключил договор со мной на издание книги, и если бы ее действительно выпустили в сокращенном и цензурованном виде, половины неудобств и неловкостей не существовало бы. Но даже и теперь, когда преувеличивая значение создавшейся нескладицы, тем самым способствуют возникновению шума по поводу этого случая в разных концах света, даже сейчас выпуск романа в открыто цензурованной форме внес бы во всю эту историю тишину и успокоение (Б. Пастернак. Т. 10. С. 288).

28 апреля. В «Комсомольской правде» статья Л. Парфенова «Чайльд гарольды с Тверского бульвара» (с. 4) – среди «отрицательных героев» студенты Литературного института Белла Ахмадулина, Юнна Мориц, Юрий Панкратов, Иван Харабаров.

Якобы за идейность, – в тот же день записывает в дневник Нина Бялосинская. – А на самом деле просто удар по тем, кто выступал против полного списания Пастернака на дискуссии в Литинституте. И как же она шита белыми нитками. Многоточия. Никогда не поверю, что Белла Ахмадулина сказала: «Я аполитична». А Юнна <Мориц>? Надо один раз посмотреть на нее, чтобы убедиться, какой это советский человек. Вот подлость.

И еще одна дневниковая запись, уже от 6 мая:

Теперь «правое крыло» Литинститута <…> настаивает, чтобы этих (самых талантливых) ребят исключили. Директор260 мечется. Он в очень тяжелом положении. Понимает, что исключать нельзя. Но и с реакцией ссориться боится. Пока дело обходится без исключения. Но жмут на этих ребят крепко (Н. Бялосинская // Знамя. 2018. № 8. С. 58).

29 апреля. Из письма Ариадны Эфрон Ю. Н. Братовской и Н. Г. Астафьевой:

Мамина книга продолжает висеть в воздухе, оттиски раздали кому-то на консультацию, и от этих отзывов будет зависеть ее дальнейшая судьба «быть или не быть». С нетерпением жду возвращения из Японии Эренбурга, с ним всё легче, и он может многое сделать, несмотря на то, что все взъелись именно на предисловие (цит. по: В. Огнев. Амнистия таланту. С. 177).


А взъелись, – комментирует автор одной из внутренних рецензий на эту книгу Владимир Огнев, – на предисловие, которое в виде статьи «Поэзия Марины Цветаевой» было опубликовано во втором сборнике «Литературной Москвы» (1956). Начались нападки на подготовленный сборник, книгу приостановили, верстку дали на отзыв, как оказалось, не одному мне. Сборник вышел несколько лет спустя, сокращенный и без предисловия261 (Там же).

На экраны выпущен фильм Александра Зархи «Высота». В главных ролях Николай Рыбников, Инна Макарова, Геннадий Карнович-Валуа, Марианна Стриженова.

Апрель. Апрелем помечен первый номер журнала «Вопросы литературы», но подписан к печати он 28 июня. Первый главный редактор – Александр Дементьев (до 1959 года).

Виктор Некрасов проездом через Париж впервые посещает Италию. Итогом этой поездки стал путевой очерк «Первое знакомство: Из зарубежных впечатлений» (Новый мир. 1958. № 7–8).

Из дневника Владимира Лакшина:

Встретил случайно А. Т<вардовского> <…> Он говорил, что рад тому, что разрешили такие слова, как победа, родина, писать с малой литеры (В. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущева. С. 23).


Журналы в апреле

В «Новом мире» (№ 4) три стихотворения Евгения Евтушенко («Утренние стихи», «Какое наступает отрезвленье…», «Со мною вот что происходит…»).

Май

1 мая. Луи Арагону присуждена Международная Ленинская премия «За укрепление мира между народами».

Из дневника Геннадия Шпаликова:

На первомайской демонстрации в колонну Куйбышевского района влились четыре баптиста. Пользуясь замешательством толпы и всеобщим весельем, баптисты вскинули полотнище белого цвета, на котором был написан лозунг «Любовь есть Бог». Баптисты приехали в Москву из Кзыл-Орды ради этого первомайского дня. Их забрали люди в одинаковых пальто (Сегодня вечером мы пришли к Шпаликову. С. 143).

4–11 мая. На Третьей выставке акварелей московских художников, которая проходит в Центральном доме художника, широко представлены работы Роберта Фалька.

1–7 июня эта же выставка экспонировалась в ЦПКиО имени М. Горького.

5 мая. Умер Михаил Фабианович Гнесин (род. в 1883).

В Москву прибывает 24-летний канадский пианист Гленн Гульд, первый североамериканский пианист, посетивший Россию после смерти Сталина. Он проведет в СССР две недели и даст несколько концертов в Москве и Ленинграде. 7 мая состоялось его первое выступление в Большом зале консерватории: в программе – Бах, Бетховен, Арнольд Шёнберг, Альбан Берг. В первом отделении звучит музыка Баха.

Во время длинного антракта (приблизительно сорок пять минут, как принято в России) бóльшая часть публики бросается к телефонам, чтобы рассказать своим друзьям о том, что они только что пережили. Поднимается настоящая буря, и толпы москвичей со всех концов города съезжаются к консерватории. Когда начинается второе отделение, в зале яблоку негде упасть, а многие еще остались на улице. <…> Гульд вынужден сыграть на бис «Фантазию» Свелинка и десять «Гольдберг-вариаций», прежде чем ему позволили закончить концерт. Он еще кланяется, когда начинают гасить свет, и его атакуют при выходе из консерватории. <…>

Русская публика никогда не слышала такого пианиста, как Гульд. Даже сегодня те, кто присутствовал на его концертах в 1957 году, <…> отмечают, что Гульд был для них кем-то вроде пришельца с другой планеты и завоевал их чувства мгновенно. Позже Гульд вспоминал, что был «принят, как кинозвезда» (К. Баззана. С. 154, 155).


Популярность Гульда столь велика, что он соглашается дать четвертый (бесплатный) концерт – утром 12 мая в Малом зале Московской консерватории. Речь идет о концерте-лекции, названном им «Музыка на Западе», на котором, по просьбе Ростроповича и других музыкантов, он представил Шёнберга и нововенцев. В России этот репертуар был уже давно запрещен. <…> Он играл Сонату Берга, Вариации Веберна и две части Третьей сонаты Кшенека. Исполнение сопровождалось краткими комментариями, касающимися музыки нововенцев, и музыкальными примерами. «Это было одно из самых волнующих музыкальных событий, в которых я принимал участие», – рассказывал он Каршу (Там же. С. 156, 157).

8 мая. В залах Академии художеств СССР открывается персональная выставка Александра Дейнеки, где демонстрируются около двухсот семидесяти произведений живописи, графики, скульптуры, монументального и декоративно-прикладного искусства.

8 мая – 2 июня. Первые гастроли театра «Берлинер ансамбль», созданного Бертольтом Брехтом, в Москве и Ленинграде. Советские зрители увидели «Жизнь Галилея», «Мамашу Кураж» и «Кавказский меловой круг».

Как указывает Борис Зингерман,

спектакли Берлинского ансамбля, показанные в Москве в 1957 году, в разгар «оттепели», живо напомнили о Мейерхольде и его новаторских режиссерских приемах: политическая тематика, социальный гротеск, монтаж аттракционов, неожиданный лиризм, знаменитое «остранение» (цит. по: Е. Абелюк, Е. Леенсон. С. 11).

9 мая. В «Литературной газете» статья Владимира Луговского «Поэзия – душа народа» (с. 2–3), где, в частности, сказано:

Наш «нигилизм» в поэзии – это мода, естественно, преходящая, но мода. Когда талантливый и страстный поэт Е. Евтушенко в своей небольшой поэме «Станция Зима» подвергает все и вся критическому подозрению, – это все очень по-юношески. Если из него получится мужчина-поэт, он будет писать по-другому (с. 3).

10 мая. Премьера Второго концерта для фортепиано с оркестром Дмитрия Шостаковича.

В Ленинградском Театре эстрады концерт Александра Вертинского – последний в его сценической карьере.

Очень высокая художественная культура, цельность и органичность, – 15 мая записывает в дневник Сергей Владимиров. – Сейчас все это – как воспоминание (печальное, ушедшее) – вся эта жизнь, о которой он поет. И как воспоминание она не кажется такой искусственной. Всё, всё в прошлом. Не допел программы, очень устал. Старое, бабье лицо. На аплодисменты радостные глаза, пожимал руки (С. Владимиров. С. 118–119).

В ленинградской газете «Смена» подборка стихотворений участников литературного объединения Горного института с предисловием Глеба Семенова. Здесь Владимир Британишский, Леонид Агеев, Нина Королева, Александр Городницкий, Глеб Горбовский, Олег Тарутин. Большинство авторов печатаются впервые. Здесь же дебютное стихотворение Александра Кушнера «Почтовый ящик».

11 мая. В Московском Театре сатиры премьера спектакля по пьесе Назыма Хикмета «А был ли Иван Иванович?»

Сейчас это трудно представить, но около театра стоял кордон конной милиции. Обычно мы говорим о ней в переносном смысле, а тут это действительно был единственно возможный способ поддержания порядка «на подступах» к театру.

<…> Пьеса показывала реалии окружающей нас жизни – времени освобождения от кошмара культа личности, она повествовала о неумирающем, как крошка Цахес, Иване Ивановиче, иными словами, о стойкой тени партбюрократии, тени, способной обрести плоть даже в чистой по природе душе человека, которому поручили в Стране Советов управлять каким-либо, даже самым малым человеческим социумом. Иван Иванович перерождался из хорошего человека в чудовищно раздувшуюся, набрякшую от сознания собственного «авторитета» бюрократическую машину.

Главную роль в этом спектакле блистательно играл Борис Тенин. Зрители были в восторге. Как говорят в таких случаях, они «висели на люстрах». Иногда действие прерывалось аплодисментами, которые длились минут пять (Г. Менглет. С. 283, 284).

Несмотря на успех, после пяти премьерных показов спектакль по указанию министра культуры СССР Е. А. Фурцевой был запрещен.

Причина: и в пьесе, и в спектакле «по-прежнему сохраняется нарочитая, крикливая критика наших недостатков, связанных с последствиями культа личности», – докладывает заведующий Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Н. Д. Казьмин, находя «нежелательным показ спектакля „А был ли Иван Иванович?“ в том виде, как он поставлен Московским театром Сатиры» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 659, 660).

13 мая. В ЦК КПСС совещание писателей, на котором Н. С. Хрущев публично откликнулся на роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»:

Вот здесь говорят – можно ли критиковать, вскрывать недостатки, никто из вас не вскрывал еще. Дудинцев – это цыпленок, ему ли вскрывать недостатки партии, которые сам ЦК вскрывает? Он их не понимает (Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. С. 455).


Он, – вспоминает о речи Хрущева Вениамин Каверин, – говорил два часа. <…> Пересказать его речь невозможно. Она была похожа на обваливающееся здание. Между бесформенными кусками, летящими куда придется, не было никакой связи. Начал он с заявления, что нас много, а он один. Мы написали много книг, но он их не читал, потому что, «если бы он стал их читать, его бы выгнали из Центрального Комитета». Потом в середину его речи ворвалась какая-то женщина «нерусской национальности», которая когда-то обманула его в Киеве. За женщиной последовал главный выпад против Венгрии с упоминанием о том, что он приказал Жукову покончить с мятежниками в три дня, а Жуков покончил в два. Вот здесь, кажется, он и перешел к «кружку Петефи», подражая которому некоторые писатели попытались «подбить ноги» советской литературе. Кажется, он не назвал «Литературную Москву»262, но совершенно ясно было, что речь идет именно о ней. Тут же досталось и всему Союзу писателей в целом.

<…> Как ни бессвязна была речь Хрущева, смысл ее был совершенно ясен. «Они хотели устроить у нас „кружок Петефи“, и совершенно правильно, по‐государственному, поступили те, кто ударил их по рукам». Это было подхвачено, это передавалось из уст в уста. Именно это софроновская команда положила в основу клеветнического утверждения, что мы хотели организовать какой-то «параллельный центр» в литературе. Пахло арестами, тем более что Хрущев в своей речи сказал, что «мятежа в Венгрии не было бы, если бы своевременно посадили двух-трех горлопанов» (В. Каверин. Эпилог. С. 371, 372).

По впечатлениям Александра Твардовского,

речь Хрущева – она многими благоговейно и дословно записана – рассеяние последних иллюзий. Все то же, только хуже, мельче. Рады одни лакировщики, получившие решительную и безоговорочную поддержку. <…>

Вечером после совещания поехали на могилу Фадеева. С поминок на поминки, как сказал очень удрученный Овечкин (А. Твардовский. Дневник. С. 264).

Накануне, по просьбе Всеволода Кочетова, Хрущев принял его лично, выслушал жалобы на пытающихся исподволь выйти из административно-партийного повиновения коллег, в частности на авторов и редакцию альманаха «Литературная Москва» (М. Алигер, В. Дудинцев и др.), и в своей речи поддержал самую махровую охранительную демагогию.

Выступая 28 июня на пленуме ЦК КПСС, Кочетов опять пугал происками писателей-фрондеров и восхищался большевистской принципиальностью Хрущева, осадившего их:

За последний год положение в литературе складывалось просто, я бы сказал, трагически. <…>

Появляются один за другим романы вроде романа Дудинцева, рассказы, театры наводняются спектаклями черт знает какими. Это волновало всю партию.

Наступает наш писательский пленум. <…> Перед ним произошел решающий для нас разговор с Никитой Сергеевичем, потому что ходили всякого рода слухи по поводу позиции тов. Хрущева по отношению к литературе, якобы он сказал, что не надо вмешиваться в писательские дела и т. д. Всякие подобные слухи деморализировали и тормозили работу среди писателей. А подавляющее большинство писателей, как показал писательский пленум, – 99,99%, стоит на правильных позициях. Только какая-то кучка, до крайности активная, создавала массовидность протеста против партийности нашей литературы и умелыми объединенными действиями создавала угрожающее положение в нашей писательской организации. Она была за размагничивание советской литературы.

В этот момент и произошел решающий разговор. Назавтра должен был состояться пленум. Никто из этой кучки, которая только что потрясла основы социалистического реализма и партийности в литературе, – никто из этой кучки на пленуме не сказал ни слова. Это сыграло ясную и определенную роль. Большое значение имела в этом деле большевистская, партийная речь тов. Хрущева. Мы радовались ей, это был для нас праздник – для подавляющего большинства советских писателей. Перед этим была просто ужасная муть (Молотов. Маленков. Каганович. 1957. С. 409, 410).

Помимо Кочетова, Хрущев беседовал с другими литераторами и критиковал альманах «Литературная Москва» за «порочные в идейном отношении произведения и статьи». В результате выпуск альманаха был прекращен, но никаких санкций к участникам не последовало. И более того. Результатом встречи стало поручение, которое Хрущев дал И. С. Черноуцану:

Давайте-ка подумаем, как нам приободрить этих литераторов. Что, если в следующее воскресенье собрать всех московских писателей и артистов у меня на даче? Пусть погуляют, поудят рыбу, потом подадим им обед на свежем воздухе. Идите, распорядитесь (цит. по: У. Таубман. С. 339).

14 мая. В «Литературной газете» статья Бориса Соловьева «Смелость подлинная и мнимая» (с. 1–3) – резкая критика рассказов А. Яшина «Рычаги» и Д. Гранина «Собственное мнение».

Примером неверного изображения нашего общества, характера наших людей может послужить и стихотворение Р. Рождественского «Утро», также опубликованное в сборнике «Литературная Москва» (сборник первый). Стихотворение носит аллегорический характер, но смысл этих аллегорий совершенно ясен. Если верить автору, то только сейчас наступает «рассвет», а вот до недавней поры в нашей жизни господствовала сплошная «ночь», воплощенная в облике страшного существа, подчинявшего людей своей безраздельной власти и заставлявшая их служить себе – одному себе, больше ничему и никому (с. 1).

Резко осуждены также «Литературные заметки» К. Симонова (Новый мир. 1956. № 12), статья С. Штут «У карты нашей литературы» (Новый мир. 1956. № 9), где «завышены» оценки творчества И. Бабеля и Б. Пастернака, заметка А. Марченко «Взыскательный мастер» (Литературная газета. 1956. № 112), посвященная стихам Н. Заболоцкого.

В этой заметке дается крайне одностороннее представление о Н. Заболоцком, неверно ориентируется и сам поэт, в творчестве которого подчеркивается и выделяется стремление уйти от реальной жизни, противопоставить ей бесплотную «грезу».

14–17 мая. III пленум правления СП СССР открыл К. Федин. Вступительное слово произнес А. Сурков. Затем началось обсуждение заранее разосланного коллективного доклада секретариата правления СП СССР «О некоторых вопросах развития советской литературы после XX съезда КПСС».

В докладе подчеркнуто, что,

говоря о последствиях культа личности, было бы неправильно преувеличивать его вредное влияние. <…>

Не оставляя в тени ни одного отрицательного явления в развитии советской литературы в годы распространения культа личности, мы не должны забывать, что социалистическая природа нашего общества помогала большинству писателей избежать пороков, принесенных культом личности.

<…> Однако в 1956 году были единичные выступления в печати и на собраниях, где прямо или чаще всего косвенно отдельные литераторы ставили под сомнение правильность некоторых решений партии по вопросам литературы в послевоенные годы.

Таковы были публичные выступления О. Берггольц и К. Симонова с требованием пересмотра партийных решений по идеологическим вопросам, принятых в 1946–1948 гг. (Литературная газета, 16 мая. С. 1).

Резкой критике в докладе подвергнуты роман В. Дудинцева «Не хлебом единым», рассказы Д. Гранина «Собственное мнение», А. Яшина «Рычаги», поэма С. Кирсанова «Семь дней недели», стихотворение М. Алигер «Самое главное», пьесы «В тихом переулке» А. Мовзона, «Человек ищет счастье» А. Школьника, «Дело Рогозина» А. Плоткина и др.

Из выступлений:

П. Бровка: В докладе секретариата довольно пространно разбираются недостатки романа В. Дудинцева и некоторых других произведений, но мне кажется, что эта критика дана в какой-то обтекаемой форме, с постоянными оговорками. <…>

Роман В. Дудинцева и подобные ему произведения – явление в литературе отрицательное. <…> Мы не можем мириться с тем, что у нас появляются произведения, в которых возводится клевета на нашу действительность (Литературная газета, 21 мая. С. 1–2).

С. Михалков: В последнее время в нашей литературе каким-то потоком появились произведения, вызывающие, мягко говоря, недоумение и тревогу: путаные статьи, двусмысленные рассказы, странные стихи. Авторы этих произведений, скажем, А. Яшин или В. Дудинцев, метя в противника, попадают в своих. Не хотели, но попали (Там же. С. 2).

В. Закруткин: Еще до приезда на пленум мы слышали о тех довольно тревожных и горестных делах, которые происходили среди некоторой части московских писателей. Почему же эти товарищи не говорят, чего они хотят, почему они не отстаивают свою точку зрения? Если получилось так, что отдельные наши произведения принял на вооружение враг, надо, чтобы авторы этих произведений сказали об этом.

Мы ждем, чтобы эти московские товарищи вышли сюда, на трибуну, и сказали, что они думают, чего они хотят, какие позиции они отстаивают в литературе, что они намерены делать завтра и послезавтра (Там же. С. 3).

М. Бажан: Среди нашей интеллигенции нашлись, к сожалению, неустойчивые люди, которые думали в панике, что необходима переоценка всех ценностей, полная смена вех. Неправильно ставился вопрос и о личности И. В. Сталина. Многие ретивые редакторы дошли до того, что имя Сталина стали вычеркивать из наших произведений. <…>

Зачеркивать все, что было сделано Сталиным доброго, зачеркивать весь тот путь, который мы прошли, веря в Сталина как воплощение наших мечтаний и идеалов, видя в Сталине воплощение партийной воли и партийного руководства, было бы недостойно честных советских людей и честных советских писателей (Там же).

Е. Долматовский: Некоторые наши товарищи с какой-то подвижнической страстью принялись искать и выпячивать теневые стороны нашей жизни. А вокруг этих заблуждений уже, как назойливые мухи, стала кружиться окололитературная шушера. <…>

Мне отвратительно нытье, которым занялись некоторые наши поэты. Но посмотрите, что поддерживается в критике. Лидия Чуковская объявила Заболоцкого классиком литературы. А ведь в стихах Заболоцкого преобладает унылый и маленький мирок. Произведения же оптимистического звучания подвергаются нападкам или замалчиваются (Там же. С. 4).

В. Кочетов: О «Рычагах» и прочем говорили уже достаточно. Мне хочется сказать о последней части трилогии «Открытая книга» В. Каверина. Каверин очень обстоятельно расписывает всякого рода «зажимщиков» и бюрократов. Но ведь только на «зажимщиках» и бюрократах книгу о современной жизни не построишь, только через них сегодняшнюю жизнь не покажешь (Там же).

А. Дымшиц: Неправильно причислять некоторые произведения, принадлежащие прошлому, к каким-то значительным явлениям нашей жизни. Имена Хлебникова, Цветаевой, Мандельштама становятся известными, но иногда они популяризируются неверно, и молодежь под влиянием этого начинает увлекаться ими. Сейчас снова поднимают Цветаеву. Что же тогда делать с Ахматовой? Ведь по сравнению с Цветаевой она неизмеримо выше. Цветаева – явление крошечное. <…>

На днях в Ленинграде была проведена, на мой взгляд не совсем удачно, дискуссия о поэзии, на которой выступил очень уважаемый и любимый всеми наш поэт П. Антокольский, который начал безудержно расхваливать творчество Б. Пастернака.

Я помню, какое для нас в свое время имели значение поэмы «1905» и «Лейтенант Шмидт», но последующий путь Пастернака нас огорчал и огорчает по сей день. Я думаю, что такими стихами, какие печатает Пастернак сейчас, он расплачивается за отход от жизни, за позицию, которую он занял. И неверно его возносить перед лицом молодежи, для части которой он становится знаменем эстетства и жречества в литературе (Литературная газета, 22 мая. С. 1).

Е. Поповкин: Здесь подверглись критике сборник «Литературная Москва», журнал «Новый мир», подверглись критике некоторые писатели Москвы. Но я, товарищи, не слышал здесь голоса тт. Казакевича, Алигер, Каверина, Рудного. Я полагаю, товарищи москвичи, что над этим следует подумать, так как иначе мне, человеку, живущему в Крыму, придется вернуться и рассказать, что их позиции так и остались неясными для нас, участников пленума (Там же. С. 2).

Л. Соболев: Пройдет еще год-два, и начисто забудутся эти «гениальные», «непонятые» рассказы, романы, стихи. Да, забудутся. Это пена на волне, прокатившейся по нашей стране после XX съезда партии. А пена, как известно, лопается (Там же).

П. Антокольский: <…> самое больное – это появление ряда принадлежащих перу членов Московского отделения Союза писателей произведений и статей, о которых приходится говорить как о тяжелом и горьком явлении в нашей общей жизни.

И я здесь прямо признаюсь. Мне сейчас нелегко переоценивать свое прежнее отношение к подобным произведениям, сложившееся тогда, когда я еще не видел, чтó стоит за всем этим. Что отражают эти произведения, появившиеся одно вслед за другим? Отражают ли они труд великого советского народа на всех участках его жизни так, как мы знаем об этом труде; отражают ли они думы, чаяния и надежды народа и даже его волю? Нет. Эти произведения отражают идейные шатания у некоторых элементов из кругов нашей интеллигенции (Там же. С. 3).

Н. Чертова: В конце концов, не так уж плохо, что мы услышали с трибуны пленума правления Московского отделения выступления и Каверина, и Алигер, и Кабо, и, наконец, выходящую из всяких рамок речь Дудинцева в его поистине непонятном состоянии самоупоения. Гораздо хуже было бы, если бы все они промолчали. Теперь мы ясно видим, что происходит, а главное, знаем, что надо нам делать. И уже делаем, правда, пока еще, с моей точки зрения, с излишней предосторожностью, с подкладыванием мягких подушечек уговаривания и увещеваний. Если говорить о коммунистах, имена которых здесь назывались – о Рудном, о Маргарите Алигер и тех, которые стоят за ними, – мне кажется, наступило время прямого и резкого большевистского разговора с ними (Там же).

А. Сурков в своем заключительном слове подверг критике «половинчатые, уводящие от принципиального спора» выступления М. Шагинян, В. Овечкина и К. Федина на этом пленуме, призвал «воспитывать молодое поколение на героических традициях классиков нашей многонациональной и мировой литературы», а не на творчестве М. Цветаевой, Б. Пастернака, подчеркнувших

своей биографией и своими стихами постороннее отношение к тому, что делает и делал за последние сорок лет наш народ. <…>

Позиция, занятая редакторами «Литературной Москвы» на обсуждении второго сборника в Доме литераторов и на пленуме правления Московского отделения, явно показала их боевое стремление настаивать на всем, что содержит этот сборник, и делать из этой позиции определенную литературную платформу, в которой идейно-политические моменты преобладают над стилевыми. И странно, что на этом пленуме товарищи предпочли отмалчиваться, не доверили пленуму своего кредо, своих сомнений и своих убеждений. <…>

«Подвиг молчания» в наших условиях – ширма, прикрывающая мелочность мелкобуржуазного фрондерства. Замкнувшись в скворечник молчаливого отсутствия, можно очень легко оказаться в стороне от жизни. Нужно набраться мужества и переоценить свои ложные позиции.

Было бы крайне вредно, если бы мы сочли деятельность нашего пленума, проходившего на большом накале политической страсти, каким-то сигналом к стрельбе по инакомыслящим в литературно-творческих вопросах. Задача убеждения, задача перевоспитания была и остается для нас главной задачей и базой для настоящей консолидации. Но осуществлять сплочение нужно на четкой идейной платформе, объединяя все живые силы литературы и отметая всё, что мешает ее развитию (Там же).

18 мая. На X Международном кинофестивале в Каннах специальная премия «за оригинальность сценария, гуманизм и высокую романтику» присуждена фильму Григория Чухрая «Сорок первый».

Одобрив предложение академиков М. А. Лаврентьева и С. А. Христиановича, Совет министров СССР принимает постановление «О создании Сибирского отделения Академии наук СССР». В состав отделения были включены Западно-Сибирский, Восточно-Сибирский, Якутский и Дальневосточный филиалы Академии наук СССР, академические институты в Красноярске и на Сахалине (см.: Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. С. 347–349).

19 мая. На правительственной даче в Подмосковье состоялась встреча руководителей Коммунистической партии и Советского правительства с писателями, художниками, скульпторами, композиторами.

Для участников встречи был дан обед, во время которого состоялся оживленный обмен мнениями по вопросам литературы. С речами выступили товарищи Н. С. Хрущев, Д. Т. Шепилов, А. И. Микоян, К. А. Федин, А. А. Сурков, Б. В. Иогансон, Т. Н. Хренников, Л. С. Соболев, К. М. Симонов, М. В. Исаковский, С. В. Михалков, А. Е. Корнейчук, Е. А. Долматовский, М. Турсун-заде, С. В. Герасимов, Н. М. Грибачев, М. И. Алигер, Е. Е. Поповкин. <…>

Встреча, – как указывается в официальном сообщении, – прошла в обстановке исключительной сердечности и теплоты (Правда, 20 мая, С. 1).

Около трех сотен гостей, – вспоминает Алексей Аджубей, —

катались на лодках, на тенистых полянах их ждали сервированные столики отнюдь не только с прохладительными напитками. Обед проходил под шатрами. Легкий летний дождь, запахи трав и вкусной еды – все должно было располагать к дружеской беседе. Но шла она довольно остро. Выступали многие известные писатели, актеры, музыканты, художники. У каждого была своя боль (А. Аджубей. Те десять лет. С. 169).

И чем больше эта боль выплескивалась, тем большее возбуждение охватывало Хрущева.

И вот как оценивается эта встреча в документальном рассказе Владимира Тендрякова «На блаженном острове коммунизма» (март 1974):

Крепко захмелевший Хрущев оседлал тему идейности в литературе – «„лакировщики“ не такие уж плохие ребята… Мы не станем цацкаться с теми, кто нам исподтишка пакостит!» – под восторженные выкрики верноподданных литераторов, которые тут же по ходу дела стали указывать перстами на своих собратьев: куси их, Никита Сергеевич! свой орган завели – «Литературная Москва»!

<…> Весь свой монарший гнев Хрущев неожиданно обрушил на Маргариту Алигер, повинную только в том, что вместе с другими участвовала в выпуске альманаха.

– Вы идеологический диверсант! Отрыжка капиталистического Запада!

– Никита Сергеевич, что вы говорите?.. Я же коммунистка, член партии…

<…> Но Хрущев обрывал ее:

– Лжете! Не верю таким коммунистам! Вот беспартийному Соболеву верю!..

Осанистый Соболев <…> усердно вскакивал, услужливо выкрикивал:

– Верно, Никита Сергеевич! Верно! Нельзя им верить! <…>

Через несколько дней по Москве разнесся слух, что поведение Никиты Сергеевича на приеме осуждается… даже в его ближайших кругах (Новый мир. 1988. № 9. С. 27–28)263.

Во время приема на госдаче после III пленума правления СП СССР, кажется, Борис Полевой представил Даниила Гранина В. М. Молотову, который, как вспоминает Гранин, по поводу рассказа «Собственное мнение» сразу сказал: «Что же вы, – он укоризненно покачал головой. – Зачем вам, это же против партии. Вот роман „Иду на грозу“264 у вас хороший», на что Гранин возразил: «Но ведь надо же, Вячеслав Михайлович, иметь собственное мнение!»

Молотов помрачнел, резко так согнал с лица приветливость. Наступила неприятная пауза (Д. Гранин. Причуды моей памяти. С. 197).


Откликом на эту встречу стало четверостишие Ильи Сельвинского «В минуту отчаяния», написанное тогда же, но опубликованное только спусти 32 года (Огонек. 1989. № 37. С. 20):

Как жутко в нашей стороне…

Здесь только ябеде привольно.

Здесь даже воля всей стране

Дается по команде: «Вольно!»

21 мая. В Ленинграде умер Александр Николаевич Вертинский (род. в 1883).

23 мая. На экраны выпущен фильм Григория Козинцева «Дон Кихот». В заглавной роли Николай Черкасов.

25 мая. В «Литературной газете» передовая статья «Народ ждет новых книг», где члены редколлегии и авторы альманаха «Литературная Москва» охарактеризованы как замкнутая группа, «стоящая на позициях нигилизма и ревизионизма».

Этим же днем датировано письмо в редакцию «Литературной газеты» (копии в Секретариат СП СССР и Московское отделение СП):

Критикуя альманах «Литературная Москва», редакция «Литературной газеты» по непонятным нам соображениям упоминает фамилии лишь четырех членов редколлегии альманаха, а именно: тт. Э. Казакевича, М. Алигер, В. Каверина и В. Рудного.

Мы, нижеподписавшиеся, тоже являемся членами редколлегии альманаха «Литературная Москва», как это указано на заглавном листе первого и второго сборников, и полностью несем ответственность за их содержание (цит. по: О. Розенблюм, М. Тендрякова // Знамя. 2019. № 7. С. 148–149).

Под обращением подписи А. Бека, К. Паустовского, В. Тендрякова.

А уже 28 мая Э. Казакевич, К. Паустовский, А. Бек, М. Алигер, В. Тендряков, В. Каверин, В. Рудный обращаются к секретарю ЦК КПСС Д. Т. Шепилову «с просьбой защитить нас от клеветы и травли, организованной недобросовестными людьми» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 22).

Эти протесты во внимание приняты не были.

29 мая. В Ленинградском театре имени Ленинского комсомола прогон спектакля «Матросская тишина» по пьесе Александра Галича.

Однако, – как вспоминает Галич, – какое-то очень высокое начальственное лицо вызвало директора театра и приказало ему прекратить репетиции. Тот растерялся: «Но, позвольте, спектакль уже на выходе, что же я скажу актерам?!» Подобные мелочи начальственное лицо не интересовали, поэтому оно лишь усмехнулось и ответствовало: «Что хотите, то и скажите! Можете сказать, что автор сам запретил постановку своей пьесы!..» В результате спектакль был снят с репертуара (М. Аронов. Александр Галич. С. 108).

Не позднее 30 мая. В Центральном доме работников искусств открывается выставка, на которой впервые после длительного перерыва представлены работы художников «Мира искусства».

Правда, – говорит Михаил Золотоносов, – это были эскизы декораций и костюмов из частных коллекций, но тем не менее «реабилитация» состоялась (М. Золотоносов. Диверсант Маршак. С. 362).

Реакционная роль этого декадентского объединения достаточно хорошо известна, – 12 ноября 1957 года откликнулась на выставку газета «Советская культура». – <…> Кажется, у русского реалистического искусства не было более непримиримого врага, чем «Мир искусства» (с. 4).

31 мая. Из докладной записки Б. С. Рюрикова, И. С. Черноуцана и В. Е. Баскакова в ЦК КПСС:

Следует сказать, что фрондерствующая группа московских литераторов пытается оказать влияние и на другие виды искусства. Так, например, на художественном совете киностудии «Мосфильм» Э. Казакевич, А. Твардовский отстаивали вместе с автором сценария В. Тендряковым порочный кинофильм «Тугой узел», который был объявлен подлинно партийным, программным для нашего искусства произведением (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 678).

Весна. По распоряжению первого секретаря Ленинградского обкома КПСС Ф. Р. Козлова во дворе Горного института сожжен опубликованный в конце 1956 года небольшим тиражом сборник «Стихи», составленный из произведений участников литобъединения под руководством Глеба Семенова. В составе этого сборника – стихи Андрея Битова, Владимира Британишского, Лидии Гладкой, Глеба Горбовского, Александра Кушнера и др. молодых поэтов.

Наш студенческий сборник сожгли в институтском дворе,

В допотопной котельной, согласно решенью парткома.

Стал наш блин стихотворный золы неоформленным комом

В год венгерских событий, на хмурой осенней заре, —

в 1992 году в стихотворении «Горный институт» вспомнил это событие Александр Городницкий (А. Городницкий. Стихи и песни. С. 223).


Журналы в мае

В «Знамени» (№ 5) – «Стихи о Севере» Варлама Шаламова265. В «Москве» (№ 5) – стихи Давида Самойлова: «Осень сорок первого», «Берлинский май» (из поэмы «Ближние страны»), «Черный тополь», «Зрелость», «Цирк»266.

В «Октябре» (№ 5) «Два стихотворения Евг. Евтушенко («Я на сырой земле лежу…» и «Я у рудничной чайной…»).

Июнь

2 июня. Опубликованы новые правила приема в вузы.

Если этим хотят уничтожить фрондерский дух молодежи, – комментирует в дневнике Давид Самойлов, – то скорее добьются обратного. Интеллигентская молодежь пойдет на заводы, где интеллектуальное фрондерство превратится в социальное. С другой стороны – рабочие придут в вузы и сомкнутся с интеллигенцией там. База фрондерства расширится, изоляция интеллигенции уменьшится (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. С. 286–287).

3 июня. Секретариат ЦК КПСС принимает решение о создании Союза работников кинематографии СССР. Учредительный съезд Союза кинематографистов СССР состоится только в 1965 году.

4 июня. В Магадане вновь арестован писатель и сценарист Аркадий Добровольский, с 1937 года отбывавший два срока на Колыме и оставшийся там как вольнонаемный. Как написала 14 сентября Варламу Шаламову Е. Е. Орехова, жена Добровольского,

суд состоялся здесь 10–11 сего месяца. Аркадий получил 8 лет. С обвинительным заключением я не знакома, но из подслушанного у двери во время судебного заседания знаю, что речь шла об антисоветской агитации, о слушании радио и о враждебных взглядах Добровольского. Свидетелей 5 человек, из них один – приятель Аркадия еще по 36 году на Неринге, вместе тачки катали и в жестяной банке на костре чай варили. Этот приятель показал, что взгляды Добровольского и убеждения – антисоветские. Жалкий трус и подлец! Аркадий сказал ему после его показаний, сказал так громко, что и за дверью я услыхала: «Ну, Петро, пусть тебя рак совести сожрет!» От защиты Аркадий отказался и вел себя на протяжении этих двух дней, как должен себя вести мужчина и настоящий человек, не совершивший никакого преступления. Все показания отрицал, на все вопросы отвечал обстоятельно и на высоте эрудиции. Может быть, не надо было так ясно обнаруживать свое превосходство… В перерыве секретарь прибежала вниз, где была отведена комната, и просила Аркадия говорить не так быстро и «более понятными словами». Я – что я… я знаю, что мой муж, как и в 37 году, ни в чем не виноват, что он перед всеми предстал мужчиной и человеком честным и что долгая неволя куда лучше той свободы, которую имеют сейчас друзья вроде Петра Андреевича (В. Шаламов. Собр. соч. Т. 6. С. 159).

Именно в магаданскую тюрьму Добровольскому пришло официальное сообщение о его реабилитации по делам сначала 1937, а затем и 1944 года.

В «Советской культуре» отчет о II пленуме правления Союза художников СССР, где, в частности, сказано: «Очень плохой фальшивкой под Сезанна являются натюрморты О. Целкова» (с. 3).

5 июня. В Ялте умер Владимир Александрович Луговской (род. в 1901).

На партийном собрании ленинградских писателей, посвященном итогам III пленума СП СССР, признали свои «ошибки» Даниил Гранин, опубликовавший рассказ «Собственное мнение», и Вера Кетлинская, ранее поддерживавшая роман В. Дудинцева «Не хлебом единым».

На этом же собрании резкой критике подвергнуты уже подготовленные к печати сборник «Литературная трибуна» и альманах «Прибой». Главная претензия к сборнику состояла в следующем:

зачем и кому понадобилось редколлегии давать в сборнике, выходящем в юбилейный год, накануне празднования 40-летия советской власти, подборку стихов Мандельштама (цит. по: А. Тюрин. С. 63).

Резкую критику «Прибоя» содержало выступление главного редактора «Невы» С. А. Воронина:

Такой «Прибойчик» лучше всяких слов говорит о том, что групповщина существует не только в Москве, но что ее корни глубоко гнездятся и в нашей писательской организации. Скорее это группочка довольно влиятельных писателей, которая, как это ни странно для нашего времени и строя, командует в издательствах, оказывает давление на газеты и журналы, шумит в секциях» (Там же. С. 64).

Для рассмотрения материалов сборника «Литературная трибуна», составителем и редактором которого был литературный критик, редактор в журнале «Звезда» Анатолий Горелов, была создана специальная комиссия. Она

обнаружила несколько статей, которые были исключены из сборника из‐за своей «ревизионистской» направленности. Особое внимание привлекла статья Горелова «О свободе творчества», в которой усматривалось намерение доказать «пагубность партийного и общественного воздействия на литературу». Помимо этого Горелов был обвинен в попытках опубликовать несколько неправильных статей в журнале «Звезда» и уволен из его редакции (Там же).

Разгром обоих «ревизионистских» начинаний будет 10 июня продолжен и на общем собрании ленинградских писателей.

Не позднее 6 июня. На объединенном собрании парторганизаций московских писателей и правления СП СССР267 с докладом выступил В. Сытин, который подчеркнул:

Известно, что в прошлом году ряд писателей допустил ошибочные устные выступления, опубликовал статьи, содержащие неверные положения, произведения, искаженно отражающие нашу действительность. Некоторые из них – К. Симонов, О. Берггольц, В. Губарев – с партийной ответственностью отнеслись к критике в свой адрес и признали свои заблуждения. И зря кое-кто из литераторов иронизирует по этому поводу. Прямое и честное признание коммунистом своих ошибок – это партийный долг. Нельзя не отметить, что и беспартийный писатель С. Кирсанов, серьезно отнесясь к критике своей поэмы «Семь дней недели», заявил, что решительно переделывает свое произведение.

К сожалению, иначе ведут себя В. Дудинцев и В. Каверин.

<…> Члены редколлегии «Литературной Москвы» коммунисты Э. Казакевич, М. Алигер, В. Рудный, В. Тендряков, упорствуя в своих ошибках, пошли по пути разобщения со своими товарищами по партийной и писательской организациям. Активно защищая свои позиции на пленуме московского правления и не желая внять голосу справедливой критики, товарищи из «Литературной Москвы» затем на третьем пленуме правления Союза писателей СССР решили оборонять свои позиции молчанием.

<…> Из опыта идеологической борьбы нашей партии с чуждыми влияниями надо научиться делать правильные выводы. Это необходимо сказать и тем товарищам, которым импонирует ложная стойкость, – скажем, М. Алигер. Но это не стойкость, а упрямство, помноженное на самолюбие и зазнайство! (Литературная газета, 6 июня. С. 3).

С резким осуждением «упорствующих в молчании» членов редколлегии «Литературной Москвы» выступили М. Гус, Ф. Панферов, А. Чаковский, который заявил, что «упорное молчание может навести на мысль, что речь идет не о заблуждениях, а о сознательной фронде» (Там же).

Затем выступил Э. Казакевич. Крайне односторонне, – как отмечено в газетном отчете, – рассказав о деятельности редколлегии «Литературной Москвы», он отстаивал произведения, опубликованные во втором сборнике.


В выступлении Э. Казакевича, – подчеркивает репортер «Литературной газеты», – не сказалось желание честно признать совершенные ошибки, именно поэтому оно не удовлетворило собрание.

Этого желания не было и в письме М. Алигер, оглашенном на собрании, и в выступлении А. Яшина, которое показалось присутствовавшим крайне наивным уже потому хотя бы, что автор до сих пор не может уяснить, в чем порок «Рычагов» (Там же).

С осуждением этой позиции выступили О. Писаржевский, Л. Шейнин, А. Сурков, Г. Гайдовский, Е. Долматовский («Я хорошо знаю М. Алигер и Э. Казакевича, и у меня создалось впечатление, что их поведение объясняется ложной игрой в храбрость. А между тем это не храбрость, а дешевая демагогия» – Там же).

На собрании с речью выступила кандидат в члены Президиума ЦК КПСС, секретарь ЦК и МК КПСС Е. А. Фурцева.

6 июня. Образовано оргбюро Союза работников кинематографии СССР. Председателем Оргбюро утвержден И. А. Пырьев, его заместителями – С. И. Юткевич и А. М. Згуриди.

11 июня. На общем собрании московских писателей с докладом, жестко обличающим ряд публикаций «Нового мира» и «Литературной Москвы» за «одностороннее изображение действительности», выступил К. Федин268.

Э. Казакевич в своем выступлении, а также М. Алигер и А. Бек, письма которых были оглашены на собрании, признали справедливой критику ошибок, допущенных «Литературной Москвы», и заявили, что своей дальнейшей работой исправят эти ошибки269 (Литературная газета, 13 июня. С. 1).


В единогласно принятом решении отмечаются единодушие и сплоченность московских писателей, которые на всем протяжении истории советского общества ощущали себя верными помощниками Коммунистической партии в осуществлении ее великих целей (Там же).

13 июня. В Союзе писателей СССР восстановлен (посмертно) Борис Корнилов.

15 июня. Из дневника Сергея Дмитриева:

Братья-писатели продолжают вкупе подличать и выслуживаться. «Проработка» Дудинцева, Гранина, Яшина, Алигер, Кирсанова, «Литературной Москвы» идет всесоюзно. В Тифлисе, в Киеве, в Минске, в Ленинграде. В последнем собрание писателей одобрило «принципиальную критику проявлений гнилого скептицизма в литературе». Правда, на собрании отсутствовали В. Панова, В. Кетлинская, А. Горелов, Ю. Герман. А прилежный А. Дымшиц заявил: и «у нас нашел отражение пресловутый „подвиг молчания“. Целый ряд видных писателей просто не почтил своим присутствием наше собрание» (Отечественная история. 2000. № 3. С. 155).

16 июня. В «Правде» два подвала заняла статья Константина Федина «Писатель и жизнь» (с. 3–4). Как записывает в дневник Сергей Дмитриев,

всё о том же, всё о «групповщине», о 2-м сборнике «Литературной Москвы», о рассказе Яшина, романе Дудинцева, а более всего о том, почему не кается редакция злосчастной «Литературной Москвы», как смеет не каяться, как не понимает, что нужно каяться, нужно говорить, что требуют. Так почтенный писатель учит других писателей, а заодно и читателей, лицемерию. По Федину, нет никакой разницы между Союзом советских писателей и Коммунистической партией. Там и тут требуется полное внешнее единство мнений (Там же. С. 156).

Премьера спектакля по пьесе Леонида Леонова «Золотая карета» на сцене Ленинградского театра имени Ленсовета.

18–19 июня. Президиум ЦК КПСС на своем внеочередном заседании смещает Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС и обсуждает вопрос о целесообразности сохранения поста Первого секретаря. В руководстве партии и СССР возникает раскол.

В Ленинграде на площади Искусств перед зданием Государственного Русского музея состоялось торжественное открытие памятника А. С. Пушкину, сооруженного скульптором М. К. Аникушиным и архитектором В. А. Петровым. Открытие памятника было приурочено к празднованию 250-летия основания города.

20 июня. Из письма Бориса Пастернака Джанджакомо Фельтринелли:

У нас роман270 никогда не будет издан. Лишения и беды, которые, возможно, ожидают меня, когда появятся заграничные издания и не будет аналогичного советского – это не наше дело, ни мое, ни Ваше.

Нам важно только, чтобы работа, невзирая на это, увидела свет, – помогите мне в этом (Б. Пастернак. Т. 10. С. 233).

22–29 июня. Внеочередной Пленум ЦК КПСС. По словам Леонида Млечина,

ключевую роль в спасении Хрущева в те дни сыграли председатель КГБ Иван Серов и министр обороны Георгий Жуков. Жуков самолетами военно-транспортной авиации со всей страны доставлял в Москву членов ЦК, а Серов их правильно ориентировал. Члены ЦК собрались в Свердловском зале, заявили, что они поддерживают первого секретаря и пришли требовать от членов президиума отчета: что происходит? (Л. Млечин. Фурцева. С. 224).

Выступая на Пленуме, а затем и на XXII съезде КПСС, Н. Г. Игнатов огласил заявление, с которым группа членов ЦК КПСС – сторонников Хрущева – обратилась в Президиум ЦК КПСС:

Нам, членам ЦК КПСС, стало известно, что Президиум ЦК непрерывно заседает. Нам также известно, что вами обсуждается вопрос о руководстве Центральным Комитетом и руководстве Секретариатом. Нельзя скрывать от членов Пленума ЦК такие важные для всей нашей партии вопросы.

В связи с этим мы, члены ЦК КПСС, просим срочно созвать Пленум ЦК и вынести этот вопрос на обсуждение Пленума.

Мы, члены ЦК, не может стоять в стороне от вопросов руководства нашей партии (Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 281).


Когда, – продолжил свой рассказ уже на съезде Н. Г. Игнатов, – доложили Президиуму об этой просьбе, фракционеры подняли страшный шум.

<…> Как вы думаете, почему? Да как это члены ЦК осмелились к ним обратиться?! Товарищ Хрущев и другие поддерживавшие его товарищи решительно настаивали на приеме членов ЦК. И тогда это так называемое арифметическое большинство – фракционеры предложили, чтобы членов ЦК принял не Президиум, а один из их сторонников – Булганин или Ворошилов. Увидев, куда гнет эта группа, Никита Сергеевич Хрущев заявил, что и он пойдет на встречу с членами ЦК, и настоял на своем. И какое это было счастье для судьбы нашей партии! (Правда, 25 октября 1961 г. с. 3).

22 июня. Пленум ЦК КПСС отменяет решение о смещении Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС.

29 июня. Июньский пленум ЦК КПСС (22–29 июня), обсудив, как сказано в официальном сообщении, вопрос об «антипартийной группе Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В. М.» (и примкнувшего к ним Д. Т. Шепилова),

вывел из состава членов Политбюро ЦК и из членов ЦК КПСС тт. Маленкова, Кагановича, Молотова; снял с поста Секретаря ЦК КПСС и вывел из состава кандидатов в члены Президиума ЦК и из состава членов ЦК т. Шепилова (Правда, 4 июля. С. 1)271.

Как указывает Рой Медведев,

у группы Молотова было большинство: к ней присоединились также Н. А. Булганин, М. Г. Первухин, М. З. Сабуров и Д. Т. Шепилов, не говоря уже о Кагановиче, Маленкове и Ворошилове. Но Молотов просчитался. Он не имел большинства на Пленуме ЦК, который был созван по требованию сторонников Хрущева. Молотов не пользовался поддержкой ни КГБ, во главе которого стоял И. А. Серов, ни армии, во главе которой стоял Г. К. Жуков. Большинство членов ЦК КПСС опасались, что с приходом к власти Молотова снова начнутся репрессии среди партийного и государственного аппарата. Поражение группы Молотова на июньском Пленуме ЦК КПСС было настолько полным, что даже сторонники Молотова проголосовали за принятие постановления, осуждавшего ее деятельность. Воздержался при голосовании лишь сам Молотов. <…> Это был единственный случай в истории КПСС, когда Центральный Комитет партии не подчинился решению своего Президиума (Политбюро) и отменил его решение (Юность. 1989. № 3. С. 78).

Сообщение о Пленуме было опубликовано только 4 июля.

Борьба, завершившаяся на пленуме, – записывает 4 июля в дневнике Давид Самойлов, – не была борьбой идеологической и не отражала настроений широких слоев народа. Это была борьба внутри сложившегося правящего новообразования. Значение этой борьбы в том, что она является важным этапом социального самосознания этой прослойки, победой его наиболее организованного, активного крыла – партийного аппарата.

«Фракционеры» (а их большинство!) не были поддержаны именно потому, что несли в себе традицию прежнего Политбюро, стоявшего над классом аппаратчиков. Такого рода орган нужен бы<л> в период складывания диктатуры и не нужен в пору сложившегося самосознания. <…>

Низы партии встретили сообщение о пленуме с недоумением, кое-кто с неприязнью (Д. Самойлов. Поденные записи. Т. 1. С. 288, 289).


Таким образом, – 10 июля комментирует победу Хрущева Сергей Дмитриев в своем дневнике, – процесс, который занял примерно 6–10 лет после смерти Ленина (1924–30–34 гг.) и завершился установлением диктатуры Сталина как единственного вождя и руководителя партии, государства и народа, сейчас протекает как будто бы быстрее. Трудно сказать, завершился ли он. Но пока что понадобилось лишь 4 года для восстановления фактического единодержавия. Конечно, полностью история не повторяется. Внешность единодержавия может быть различная. Приемы единодержцев также, равно их вкусы и претензии. Нельзя забывать и того, что Сталину ко времени установления им своего единодержавия было 50 лет (примерно 1929 г.), а Хрущеву же близится в 65 (в 1957 г.) (Отечественная история. 2000. № 3. С. 157–158).

И еще один комментарий – 23-летнего уфимского студента-филолога Ромэна Назирова:

Интересно, как «реагнёт» на это простой народ. Рабочие будут за Молотова. Евреи за Кагановича. Крестьяне за Маленкова. Московские интеллигенты за Шепилова. Недовольство Хрущевым еще более увеличится. Скоро Хрущев перевыполнит норму глупостей.

Июнь. Танцевальный ансамбль «Березка» впервые гастролирует во Франции.


Журналы в июне

В Тбилиси выходит первый номер журнала «Литературная Грузия» (на обложке: № 1, июнь). Подписан к печати 25 мая 1957 г. Редактор Константин Лордкипанидзе (до 1962).

В «Иностранной литературе» (№ 6) эссе Ильи Эренбурга «Уроки Стендаля»272.

В докладной записке от 2 августа, подписанной заместителем заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Б. С. Рюриковым и инструктором Отдела Е. Ф. Трущенко, указывается, что обзор пути Стендаля Эренбург использовал, чтобы высказать (открыто, а чаще эзоповым языком) «свои фрондерские взгляды на политику партии в области советской литературы и искусства».

В журнале «Новое время» (№ 29, за 18 июля 1957 г.) помещена статья И. Эренбурга «14 июля», которая также начинена «шпильками» и во многом смыкается по смыслу со статьей о Стендале.

Поэтому, как сказано,

Отдел культуры ЦК КПСС считает, что подобные выступления в печати наносят идеологический вред. Следовало бы указать главному редактору журнала «Иностранная литература» т. Чаковскому и главному редактору журнала «Новое время» Т. Леонтьеву на ошибочность опубликованных ими в таком виде статей И. Эренбурга и необходимость более требовательного подхода к публикуемым материалам.

Было бы целесообразно рекомендовать редакции «Литературной газеты» выступить с критикой неправильных утверждений И. Эренбурга (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 692, 693–694).

Выполняя эту рекомендацию, «Литературная газета» 22 августа выступила с резко осуждающей Эренбурга статьей Н. Таманцева «В чем же все-таки „уроки Стендаля“?». На нее язвительным эссе «Стендаль в СССР и живое зеркало» откликнулся Луи Арагон:

Если я совсем не знаю, был ли бы в наши дни живой и пишущий в СССР Стендаль членом Союза советских писателей, то я зато хорошо знаю, что, даже будучи членом этого союза, он бы за каждое написанное им слово подвергался проработке со стороны всех Таманцевых… Обвинение против Эренбурга выходит далеко за пределы статьи о Стендале. <…> Сомнению подвергается весь Эренбург, его предыдущие статьи, само его творчество (Les lettres françaises, 1957, 19–25 IX).

Следом И. Эренбурга осудила Е. Книпович в статье «Еще об уроках Стендаля» (Знамя. 1957. № 10); 14 ноября 1957 года подробное изложение статьи Е. Книпович за подписью «Литератор» опубликовала «Литературная газета», озаглавив его «Точки над „и“». И наконец, А. Чаковский на заседании президиума Союза писателей признал, что «ошибкой редакции была публикация статьи И. Эренбурга „Уроки Стендаля“, содержащей полемику с основополагающими принципами советской литературы». После такого заявления какие-либо отношения с Чаковским Эренбург прекратил, а его отношения с «Иностранной литературой» возобновились только в 1964‐м, когда Чаковский там уже не работал, хотя состав редколлегии и оставался прежним.

Июль

6 июля. В «Литературной газете» подборка информационных сообщений «С тобой, наш ленинский ЦК!» о том, что писатели-коммунисты Москвы и Киева единодушно поддержали постановление июньского Пленума ЦК КПСС об антипартийной группе Маленкова, Кагановича и Молотова. На собрании в Москве, состоявшемся 3 июля, выступили В. Сытин, А. Сурков, А. Первенцев, Л. Никулин, В. Кожевников, Н. Родионов, Е. Долматовский, Л. Ошанин, Б. Галин, Л. Лагин, который, в частности, заявил, что «никакие двурушники типа Шепилова не смогли сделать писателей „разменной монетой“ в своей борьбе против партийного руководства»273 (с. 1). В Киеве на партсобрании выступили М. Бажан, П. Тычина, О. Гончар, В. Собко, П. Панч, Л. Новиченко и др.

9 июля. В «Литературной газете» под рубрикой «По ленинскому пути» (с. 1) информационные сообщения о партсобраниях писателей Ленинграда, Минска, Челябинска, единодушно поддержавших решения Пленума ЦК КПСС.

Здесь же статья Мих. Алексеева «Взращенная партией», где, в частности, говорится:

Для нас, советских писателей, деятельность антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ней Шепилова представляла особую опасность. Анализируя события последних двух лет, невольно приходишь к выводу, что была определенная связь их фракционной деятельности с ревизионизмом и нигилизмом, на какое-то время захватившими и некоторых литераторов. Так родились «идейки» вывода нашей литературы из-под влияния партии. Но эти жалкие «идейки» получили единодушный и весьма энергичный отпор на III пленуме правления Союза советских писателей. На этом пленуме присутствовал Шепилов, но он промолчал, хотя до этого очень охотно произносил длинные речи. Теперь-то ясно, почему он молчал: писательский пленум пошел вопреки желаниям этого двурушника и мелкого политикана, пытавшегося сделать литераторов «разменной монетой» в своей борьбе против партийного руководства, как об этом справедливо говорилось на недавнем партсобрании московских писателей (с. 1).

11 июля. В «Литературной газете» под рубрикой «Наши сердца, наши таланты принадлежат народу и партии» (с. 2) информационные сообщения о партийных собраниях писателей Ростова-на-Дону, Новосибирска, Казани, Хабаровска, Алма-Аты, Ташкента, осудивших деятельность антипартийной группы Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова.

Загрузка...