Падальщик-Король

Глава 09. Старый друг

Капало неравномерно, но звонко, отражаясь эхом. Возможно, что это конденсат воды, что собрался, да по сталактитам скатывался. Чем потолок каменный не нёбо? И узоры его, борозды, чертят симметрию пасти и пути к зубьям каменным.

Нити ожившие, вплотную лежащие, обнимали их, словно дёсна.

Так странно, что не сыро.

— И ничего в момент сей более поведать? — эхо трескучее низкое разбавляло звонкие капли.

Голос шёл изнутри. Доносился из далёкой тьмы, в которой мигнуло два огня жёлтых, что свет глаз. Ромбы по форме. Зрачков не видно. Были они рядом, двигались вместе, но внешности так и не показали более. Что их свет… дал гранями лишь слабое рваное очертание около глаз.

Внимание его на гостя шло. На особо наглого гостя, который позволял себе лежать на не особо ровном полу. Серому чудовищу было всё равно, даже если бы в локоть неровность поверхности упёрлась и расходилась болью, то не убрал бы руку — уж удобно лежит на ладони голова.

Возможно, что дело было в пурпуром шёлке, который окружал его. То явно было полотно единое, что цеплялось фибулами серебряными: один раз на плечах одной стороны, чтобы не спадало, второй — на поясе у хвоста, чтобы скрывать достаточно, но мембране крыла не мешать.

И пока одно крыло лежало с рукой-подпоркой рядом, распластавшись, другое — двумя пальцами цеплялось за вытянутую талию, став неплохим подлокотником для руки, держащей большую изящную по форме бутыль стеклянную с алым непрозрачным содержимым. Бутыль эту в руке покачивали, беззвучно, смотрели на то, как напиток пытался свои следы на стенках оставить.

Вздох тяжёлый, рокочущий. И на него уже падальщик среагировал, подняв голову к источнику. Взгляд ясности не выражал, ни разу, сиянием единожды проявившись.

— Да чего поведать тебе вновь?.. За столько веков забылось мне, что говорилось для тебя, друг мой, что умалчивалось, что повторилось.

— Тогда и повторить не будет плохо, — он отвечал, и два ромба то в сторону одну уходили, то в другую, предложение второе начав: — Тысячи веков мне впереди, немерено отмерено существования.

Архонт вздыхал, холодный воздух меж клыками пропуская, да после, с глупой улыбкой продолжая диалог:

— А там всё думают, что боле нет тебя на этом свете.

— Меня, который ранее существовал — такого нет. Нет более обременённого металлом существа, а потому пусть забывают обо мне.

— Истинного прошлого создание, — Архонт смеялся. На смех его жёлтые глаза блеснули ярче, наблюдая долго. — Ты помнишь всё, что ранее прожил, а если забываешь — ищешь, пишешь, затем опять несёшь всю информацию минувшую с собою. Тебя — едва кто помнит, и то о том, кем был когда-то. И заново, с каждым новым миром, от начала до скончания его.

— Прекрасно, это тоже подойдёт.

Гул по системам, сосуды-дёсны дрогнули. Отголосками прошлись шлепки во тёмных дальних коридорах, что есть движение организма единого, целого. Эти части тела иногда были видны глазу и, кроме сосудов, походили то на странные щупальца, то на хвосты ящерицы. Или там застряла древняя мягкая оболочка под хитином? Из глубины проявляясь, в глубь уходя, лишь едва оставаясь обрывками, ныне сильно ожившими.

— Как слышу, — заключил Архонт, — что-то новое в моих словах ты для себя нашёл.

— Договор таков, — ответил ему тотчас старый друг. — Желаешь узнать больше от меня — так подбери достойную плату.

— Я знать желаю, что она задумала, — падальщик качнул бутыль в руке, затем испил. Взгляд обронил в живую стену. — Мы с тобой реликты Первомира, а она — древность Второго, — медленно его внимание перекочевало на горлышко бутылки, — и это свой след оставляет. Я что-то упускаю из виду, и не могу понять что… Вспомнить не могу.

— Считаешь, что мозг её работает лучше твоего, а потому обращаешься к тому, чьё явление лишь результат вечного времени в бесконечности?

— Времени, — акцентировал падальщик.

Архонт опирался на крылья, дабы подняться. Пусть они и казались тонкими по отношению к его телу, пусть пальцы на широкой перепонке слишком длинные, но сил хватало поднять тело носителя, будь то в воздух, будь то лишь с земли.

Шёлк струился, скрывая безобразие ног и начало хвоста. Не скрыл крылья, которыми тянулись в разные стороны. Не скрыл руки, где свободная из них прошлась когтистыми пальцами по голове и тёмному волосу, дабы растрепать, дабы убрать пряди с лица и превратить их в листья, смотрящие острыми концами в спину, куда-то позади.

В ветвистые бесформенные лапы он отдал бутылку, а из всего даров ассортимента забрал мелок. А может то был и приличный кусок мела, но только не в его лапе.

И от безобразного куска по обезображенной стене начинали плясать следы, медленно обретая плоские черты, являя схемой форму.

Рисунок вскоре начал напоминать цветок. Луковица в начале, да корней мало. Стебель, на котором ветки расходятся. Соцветие зонтиком.

— Что это?

Архонт от вопроса дёрнулся. И собеседник того не мог не заметить, и смех его сильный и недолгий как под ухом прозвучал.

— Это — система миров, — падальщик нахмурился и сложил руки на груди. Длинные уши дёргались, реагируя на шумы. Он чувствовал, что к нему стали ближе, но не слышал, как подошли. Чувствовал, что пасть зависла где-то между головой и крылом, выше; смотрел через плечо его и тяжело дышал теплом и сыростью.

— Подпиши.

— Да нет моей вины в том, что у тебя лишь один цвет имеется! — падальщик вскинул руками на потеху другу.

— Полно тебе. Чего же рассказать удумалось?

— Лишь мысли. С Мэтью… с Мэтью игры сложны, — и в думы погружённый испачканным когтём он по лицу прошёлся, след светлый оставляя. — С ней всё равно, что с тканью плотной на глазах в шахматы играть одной фигурой. Другие существа и их миры имеют много власти, но вес их не сравнится с весом тех зеркал: власть самого времени в пространстве. Одни же разрушают, другие создают. Третьи манипулируют, и часть из них — которые всего лишь ждут. И это всё она — шаг делает в любое направление, и варианты видит наперёд на каждое движение.

— Желаешь обыграть, пред тем заранее и самолично лишившись каждой из фигур, да каждой пешки.

— Естественно! Мне скучно. И только усложняя себе жизнь могу я ею полноценно насладиться.

— Тогда зачем искать ответы на дальнейшие её шаги? — он рассмеялся, щурившись. Тот голос вновь во глубь переместился, во тьму и тишину от звона капель зубов каменных об каменные стены или пол.

Архонт задумался, сверкнув глазами света фиолета. Оглянулся. Перед ним явнее стал тот странный организм, который звался другом. Больше рук, проступающих костей из-под кожи, да тёмной плоти, которая не умещалась, всё искала, куда ей деть себя, куда упрятаться. Но конечности — не тело. Из тела только знал, что два жёлтых ярких глаза у него вместо когда-то светлого металла. И больше ничего Архонт не видел, даже зрением чудовищным своим; то значит тьма была явлением не света, что отсутствует в той глубине. Совсем иное. Плетение золотого мира, материи, другое. Рассеянный в этом помещении густой туман и дым.

С шелестом серый падальщик махнул краем полотна, чтоб шёлка больше стало, будто одеяний было в несколько слоёв. Из новоявленного рукава широкого достал он маску с длинным клювом. Нацепил, чтобы скрыть нос из кости, но не улыбку из клыков.

— Зная все исходы ей также скучно жить. Так почему бы не попробовать её мне удивить?

— К чему тебе соревноваться с ней? — всё задавал свои вопросы друг. — Скука не может вечным оправданием быть для тех, кто слишком близок оказался. Ни белая фигура, ни чёрная на этом поле. Ни ты не "зло", чтобы с "добром" сражаться, да и "добром" ни для кого и ей не быть.

— И нам теперь лишь по течению плыть? — ответил падальщик, словно пропев, да шаг творя как в танце, подол ткани держа. — Не станет в мире больше зла или добра, ведь такова вселенская судьба. На каждом мрачном тусклом свете, на всякой брошенной или живой планете…

Воздухом через клыки можно не только петь. И паузы он делал свистом и слабым клёкотом, что давало время обдумать дальнейший шаг и следующее слово импровизированного представления, хоть и было оно подобно первой пришедшей в голову идее.

Падальщик желал продолжать:

— Средь тех нам оставлять следы, кто всё за нас решат, кто мы. Что для одних явится лик вселенским злом, то для других в сиянии злата сотворён. Как быть, как быть, коль нам доступно даже праведно убить?

— Поёшь, со смыслом и красиво. Но эта песнь иная, совсем нет тристортонгского плетения слов.

Архонт бросил ткань из рук, сложил крыло и хмуро кинул взгляд:

— Зачем тебе оно?

— Хочу я вспомнить, — голос стал ниже, сильнее, а глаза сияющие широко раскрылись. Словно черты больше — приближались, и слышно жадное дыхание, твердящее через клыки из стали: — Мои глаза не видят здесь фигуру ту, которая сбегала из гнезда, да и от трона, чтоб на свободе петь и флейту заставлять играть в дуэте.

Вздохнул Архонт. Заотвечал речами он чужими, для многих языком довольно сложным, непонятным. То переглядки, то смирения взгляд, но явно нежелание его душило. Как будто стороннее внимание явилось, хотя лишь он и собеседник были тут.

И всё же ритм в его слова явился. Слишком странный, почти неуловимый. Поймал мелодию, которая как шёлк его струилась, и песнь не хуже прежней разродилась.

Он крылья широко раскрыл, и их мембрану, раскинул руки; расправил плечи, дабы полной грудью делать вдох. Прикрыл глаза и пел.

Пел, как никто не мог кроме него, ни знанием, ни навыком владения; ни древним естеством. То песнь минувших дней, прошедших поколений и веков; о виде нынче полностью умершем. В одной пасти из челюстей и пары мандибул плелось чудовищное эхо умершего мира.

Пространство оно медленно собой заполонило.