Папирус. Изобретение книг в Древнем мире

Пролог

По дорогам Греции скачут отряды загадочных всадников. Земледельцы на полях и у порогов хижин провожают их настороженными взглядами. По опыту они знают: на месте не сидится только опасным людям – солдатам, наемникам, работорговцам. Они хмурятся и ворчат, покуда всадники не скрываются за горизонтом. Никто не любит вооруженных чужаков.

Всадникам же нет дела до земледельцев. Уже долгие месяцы они взбираются на горы, крадутся ущельями, пересекают долины, переходят вброд реки, плывут с острова на остров. У них прибавилось мышц и выносливости с тех пор, как им поручили эту странную миссию. Ради нее им приходится шнырять по неспокойным уголкам мира, почти непрерывно терзаемого войнами. Они охотятся за особой добычей. Добычей тихой, хитроумной, не оставляющей следов.

Если бы таинственные эмиссары уселись за стол в портовой таверне, навернули жареных осьминогов и накачались вином в компании незнакомцев (на деле они благоразумно избегают подобных поступков), то много чего поведали бы о путешествиях. Им доводилось бывать в краях, где свирепствовала чума. Ходить по выжженной земле, чувствовать под ногами горячий пепел разрушений, видеть жестокие стычки бунтовщиков и наемников. Еще не существует карт, охватывающих обширные регионы, поэтому они не раз сбивались с пути и дни напролет, под солнцем и ливнем брели не зная куда. Пили тухлую воду, после чего мучились ужасным поносом. Всякий раз, когда идет дождь, повозки и мулы увязают в лужах, а они с криками и руганью пытаются их вызволить, шлепаются на колени или сразу мордой в грязь. Если ночь застает вдалеке от всякого укрытия, лишь плащи защищают их от скорпионов. Им знакома незавидная участь обовшивевших; знаком и постоянный страх перед разбойниками, которыми кишат дороги. Не раз, когда они скакали по безлюдным просторам и представляли себе встречу с шайкой, у них перехватывало дыхание от ужаса: вот злоумышленники затаились за каким-нибудь поворотом, ждут, готовые напасть, хладнокровно умертвить, завладеть мешками и бросить трупы в кустах.

Их страх можно понять. Царь Египта, отправляя с поручением за море, вверил им огромные суммы денег. В ту пору, всего пару десятилетий спустя после смерти Александра, путешествовать, имея при себе целое состояние, было рискованно, почти равносильно самоубийству. Понимая, что кинжалы грабителей, заразные болезни и кораблекрушения могут помешать его дорогостоящим планам сбыться, фараон тем не менее настойчиво посылает своих людей далеко за рубежи нильского края, во все стороны света. Снедаемый нетерпением и болезненной жаждой обладания, он страстно желает добычи, за которой, подвергая себя неведомым напастям, гонятся его тайные охотники.

Следящие за ними крестьяне, наемники и разбойники повыкатывали бы глаза и пораскрывали рты, кабы узнали, что ищут заморские всадники.

Книги. Они ищут книги.

Вот она, самая ревностно хранимая тайна египетского двора. Властитель Обеих Земель (то есть Верхнего и Нижнего Египта), один из могущественнейших людей своего времени, не пожалел бы жизни (чужой, разумеется, – с правителями всегда так) – лишь бы заполучить все книги в мире для Великой Александрийской библиотеки. Его не оставляла мечта об абсолютном, идеальном хранилище, о собрании произведений всех авторов от начала времен.

Мне всегда страшно писать первые строчки, переступать порог новой книги. Я уже обошла все библиотеки, тетради пухнут от лихорадочных записей, не осталось ни одного благовидного (да и неблаговидного тоже) предлога откладывать начало работы, а я все равно тяну еще несколько дней, и за это время начинаю понимать, что значит быть трусливой. Я просто не нахожу в себе сил. Все должно быть под рукой – тон, чувство юмора, поэзия, ритм, надежды. Еще не написанные главы должны угадываться, проклевываться в выбранных для начала словах. Но как это происходит?! Все мое богатство в данную минуту – мои сомнения. Каждая новая книга возвращает меня в точку отправления, туда, где сердце трепещет, как в первый раз. Писать – значит пытаться понять, что́ мы написали бы, если бы писали, – так говорит Маргерит Дюрас, срываясь в сослагательное наклонение, будто во внезапно образовавшийся под ногами разлом.

По сути, письмо не так уж отличается от всего, что мы начинаем делать, не умея этого делать: от говорения на другом языке, вождения автомобиля, материнства. От жизни.

Изжив агонию сомнения, пустив в ход все отсрочки и отговорки, жарким июльским днем я оказываюсь наедине с белым листом. Решила начать с образа загадочных охотников, идущих по следу добычи. Я отождествляю себя с ними, мне нравится их терпеливость, их стойкость, их готовность выжидать, их медлительность и адреналин поиска. Долгие годы я занималась исследованиями, изучала источники, постигала документы, пыталась понять исторический материал. Но теперь, в час истины, открывающаяся мне реальная, документированная история оказывается столь удивительна, что наводняет мои сны и помимо моей воли обретает форму рассказа. Соблазнительно почувствовать себя в шкуре охотников за книгами на дорогах древней Европы, корчащейся в судорогах, страшной. А что, если и дальше следовать за их историей? Может, сработает. Но как отделить скелет исторических данных от мускулов и крови воображения?

На мой взгляд, путь всадников не менее фантастичен, чем поход к копям царя Соломона или поиски утраченного Ковчега, но документы подтверждают, что он имел место в истории и будоражил склонные к мании величия умы египетских правителей. Возможно, тогда, в III веке до нашей эры, в первый и последний раз сбылась мечта собрать все книги без исключения в одну всемирную библиотеку. Сегодня это напоминает нам сюжет захватывающего абстрактного борхесовского рассказа – или, может, сюжет величайшей эротической фантазии Борхеса.

В эпоху александрийского проекта не существовало ничего похожего на международную книготорговлю. Книги можно было купить в городах с давней культурной традицией, но не в юной Александрии. Из текстов мы знаем, как правители пользовались преимуществами неограниченной власти для пополнения своих собраний. Что не могли купить – изымали. Если ради желанной книги требовалось рубить головы или топтать посевы, они легко отдавали нужный приказ, убежденные, что слава страны важнее подобных пустяков.

Обман, разумеется, числился среди допустимых способов достижения цели. Птолемей III мечтал заполучить первоначальные версии трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида, хранившиеся в афинских архивах со дня премьеры каждой из них. Посланцы фараона попросили одолжить им драгоценные свитки, чтобы дотошные писцы могли их скопировать. Афинские власти назначили баснословный залог – пятнадцать талантов серебром, что сегодня равнялось бы нескольким миллионам долларов. Египтяне уплатили, витиевато поблагодарили афинян, торжественно поклялись вернуть взятое по прошествии двенадцати, скажем, лун, призвали на собственные головы ужасающие бедствия, если не смогут сохранить книги в отличном состоянии, – и, само собой, присвоили их, наплевав на залог. Афинянам оставалось только смириться с позором. Некогда горделивая Периклова столица стала провинциальным городком в царстве, не способном равняться с мощью Египта, заправлявшего торговлей зерном – нефтью Древнего мира.

Александрия была главным портом и новым центром жизни страны. Могучая экономическая держава всегда умеет изящно выходить за собственные границы. Все корабли, откуда бы они ни приплывали в александрийскую гавань, подвергались немедленному досмотру. Таможенники конфисковали все письменное, что могли найти, делали копии на новых папирусах, отдавали судовладельцам, а оригиналы оставляли себе. Эти взятые на абордаж книги поступали в Библиотеку и снабжались краткой запиской («корабельный фонд»).

Если ты на вершине мира, ты не стесняешься в просьбах. Говорили, Птолемей II отправил гонцов к монархам и правителям всех стран. В запечатанном послании он просил их не счесть за труд прислать в его собрание все что можно: произведения поэтов и прозаиков соответствующего царства, ораторов и философов, врачевателей и колдунов, историков и всех прочих.

Кроме того, – вот через какую дверь я подобралась к своей истории, – по приказу правителей в опасный путь по дорогам и морям изведанного мира пускались специально нанятые люди, снабженные немалыми средствами и строгими предписаниями: повсюду скупать как можно больше книг и разыскивать самые древние списки. Такой спрос на книги и высокая их цена привлекли уйму мошенников. Они продавали фальшивые свитки, состаривали папирус, сшивали несколько текстов в один, чтобы выглядел длиннее, и выдумывали другие искусные уловки. Некий не чуждый юмора мудрец развлекался вовсю, сочиняя подложные книги, специально рассчитанные на возбуждение алчности Птолемеев. Многообещающие заглавия и сегодня могли бы обеспечить неплохие продажи, например: «О чем умолчал Фукидид». Заменим Фукидида на Кафку или Джойса и представим себе, какой фурор произвел бы жулик, явившийся в Библиотеку с фальшивыми воспоминаниями и страшными тайнами писателя под мышкой.

Небезосновательно опасаясь мошенников, библиотекари все же больше боялись упустить ценную книгу и разъярить тем самым фараона. Он часто устраивал свиткам из собрания смотр, как своим военным частям, и так же гордился ими. Интересовался у Деметрия Фалерского, отвечавшего за порядок в Библиотеке, сколько у них книг. И Деметрий отчитывался: «Уже более двадцати десятков тысяч, о Царь, и я постараюсь в ближайшее время довести их число до пятисот тысяч». Книжный голод, проснувшийся в Александрии, начинал граничить с натуральным безумием.

В моей стране, в то время, когда мне выпало жить, книги достать легко. У меня дома книги повсюду. В периоды интенсивной работы, дюжинами принося книги из библиотек, стойко терпящих мои набеги, я складываю из них башни на стульях и прямо на полу. Или оставляю раскрытыми обложкой вверх. Так они похожи на двускатные крыши, которым не хватает дома. Чтобы до них не добрался мой двухлетний сын, любитель мять страницы, кладу на спинку дивана и, садясь, чувствую их углы затылком. Если сравнить стоимость книг со стоимостью аренды в моем городе, выходит, что они недешевые постояльцы. Но мне кажется, все они, от больших фотографических альбомов до старых, подклеенных, вечно норовящих захлопнуться, словно мидии, карманных изданий, придают дому уют.

История усилий, путешествий и тягот ради наполнения полок Александрийской библиотеки привлекает экзотичностью. Она соткана из странных событий, приключений, подобных легендарным плаваниям в Индию за пряностями. Здесь и сейчас книги так обыденны, так далеки от технологических новшеств, что многие предсказывают их скорое исчезновение. Мне, безутешной, часто приходится читать статьи, в которых книги обрекаются на замену электронными устройствами и оттеснение безграничными возможностями досуга. По самым пессимистичным пророчествам, мы переживаем конец эпохи, истинное светопреставление, после которого книжные лавки навечно накинут засовы, а библиотеки опустеют. Вскоре, как бы намекают они, книги можно будет увидеть разве что в краеведческих музеях, подле каких-нибудь доисторических наконечников. Перебирая в уме подобные образы, я обвожу взглядом бесконечные шеренги своих книг и виниловых пластинок и задаюсь вопросом: старый уютный мир вот-вот исчезнет?

Да неужто?

Книга прошла испытание временем, она – стайер. Всякий раз, очнувшись от морока революций, от кошмара наших человеческих катастроф, мы находили книгу на прежнем месте. Умберто Эко говорит, что она стоит в одном ряду с ложкой, молотком, колесом или ножницами. Единожды изобретенную вещь такого рода невозможно усовершенствовать.

Разумеется, технологии непобедимы и способны запросто сломать старую иерархию. И все же все мы тоскуем по чему-то – фотографиям, файлам, работам, воспоминаниям, – чего лишились из-за стремительной скорости устаревания технологических продуктов. Сначала были песни на кассетах, потом фильмы на VHS. Мы тратим кучу сил на собирание того, что технологии стремятся как можно быстрее вывести из моды. После появления DVD нам сказали, вот, отныне вопрос с хранением решен навсегда, но тут же начали соблазнять нас новыми, более мелкими носителями, неизменно требующими покупки новых устройств. Любопытно, что мы можем прочесть рукопись, терпеливо переписанную более десяти веков назад, но не можем посмотреть видеокассету или дискету, которым всего несколько лет от роду, – разве только если в кладовках у нас, словно в музеях устаревших вещей, припрятаны соответствующие компьютеры или видеомагнитофоны.

Не будем забывать: книга выступала нашей союзницей в многовековой войне, не отмеченной учебниками истории. В борьбе за удержание наших драгоценных созданий: слов, подобных дуновению ветра; выдумки, с помощью которой мы пытаемся придать смысл хаосу и выжить в нем; истинных, ложных и недолговечных знаний, долбящих твердый камень нашего невежества.

Вот почему я решилась на это исследование. В начале вопросы так и роились: когда появились книги? Как их пытались приумножать и уничтожать? Что было утрачено, а что удалось спасти? Почему некоторые книги стали классикой? В скольких потерях виновны время, огонь, вода? Какие книги сжигались в гневе, а какие любовно переписывались? Возможно ли, что одни и те же?

Это повествование – попытка подхватить и продолжить авантюру охотников за книгами. Я хотела попробовать напроситься им в попутчицы в погоне за утраченными рукописями, неведомыми историями, умолкающими голосами. Скорее всего, они были всего лишь ищейками на службе у правителей, мучимых бредом величия, не осознавали важности своей задачи, считали ее нелепой и ночами под открытым небом, когда в кострах догорали последние угли, ворчали, – мол, невмоготу больше рисковать жизнью ради грез безумца. Наверняка они предпочли бы отправиться на дела, обещавшие более легкое повышение: пресекать мятежи в Нубийской пустыне или проверять грузы на нильских баркасах. Но я подозреваю, что, гоняясь по свету за книгами, словно за частицами рассеянного клада, они, сами того не подозревая, закладывали фундамент нашего мира.