Парижский роман

глава 1 Париж, 1983

Сирень, дождь, нотки горького шоколада. Войдя в небольшой магазинчик, Стелла ноздрями втянула воздух, наслаждаясь ароматом и окутавшим ее мягким золотистым светом. Звякнул колокольчик, и этот старомодный звук вызвал у нее странное ощущение, как будто прямо с парижского тротуара она шагнула в какое-то вневременье.

За маленьким дубовым столиком сидела прелюбопытная женщина – старая, но с прекрасно ухоженными руками, которые контрастировали с простенькой стрижкой и унылым платьем. Улыбка на ее лице казалась одновременно неохотной и торжествующей. «Кошка, – подумала Стелла. – Канарейка».

При виде Стеллы лицо женщины прояснилось, и она вскочила со своего места.

– Я вас заждалась. – Голос у нее был низкий и скрипучий, он скрежетал так, словно заржавел от редкого использования. – Почему так долго?

Тон был таким укоризненным, как будто Стелла неприлично опоздала на важную встречу.

Стелла была ошеломлена. Очевидно, старушка ее с кем-то спутала. А может, она сумасшедшая. Стелла попятилась и потянулась к ручке двери. Но тут женщина воскликнула: «Стойте!» таким властным тоном, что Стелла повиновалась. Некоторое время они стояли, глядя друг на друга.

Сегодня был первый день Стеллы в Париже. Она бродила по утренним улицам как в тумане, сонная от смены часовых поясов, и жалела, что приехала. Предстоящие дни отпуска раскинулись перед ней пустынным неизведанным ландшафтом. Что ей делать тут одной, чем занять себя в незнакомом городе? Дома в Нью-Йорке она готовилась к путешествию, водя пальцем по карте Парижа, стараясь изучить его получше. Но теперь, на настоящих парижских улицах, ей делалось не по себе. Выйдя из колоритной гостиницы в Латинском квартале, она попыталась стряхнуть с себя беспокойство и влиться в поток туристов, пересекавших Сену.

Стелла миновала Нотр-Дам (непременно нужно как-нибудь в него зайти) и, проходя по мостам, проговаривала вслух название каждого. Но, несмотря на домашнюю подготовку, она чувствовала себя здесь существом с другой планеты. Языка не понимала. Никого не знала. И что она здесь делает?

Направляясь к площади Вогезов, Стелла гадала, действительно ли это место окажется таким красивым, как сулили путеводители. «Вот и Павильон королевы», – шепнула она себе, начиная обходить старинную площадь. «Кажется, камни здесь дышат древностью», – думала она, любуясь небольшим ухоженным парком и аккуратным фонтаном. Нырнув в аркады, она заметила лавочку с надписью «Robes des Rêves»[1], выписанной золотой вязью на стекле старинной витрины, и остановилась полюбоваться витиеватыми буквами. В витрине было выставлено единственное платье – ткань поразительно красивого оттенка фиолетового лежала мягкими волнами. Бархат? Ткань казалась такой мягкой, что Стеллу потянуло к ней прикоснуться. Она открыла дверь.

И вот теперь хозяйка взирала на нее со свойственным парижанам высокомерием. От ее резкости Стелла почувствовала себя так неловко, что отвернулась и стала осматриваться. Полки и вешалки вдоль стен были заняты винтажной одеждой, превращавшей тесную лавку в настоящую машину времени. Вся история города была словно записана здесь в шифоне, льне, шелке и кружевах. Взгляд девушки упал на строгую военную форму, стоявшую по стойке смирно, потом перескочил на брючный костюм от Pucci таких ярких цветов, что легко было представить, как костюмчик спрыгивает с вешалки и вылетает за дверь. Старушка наблюдала за ней, не говоря ни слова. Маленькая белая собачка рядом с ней тоже была настороже. Молчание затягивалось, от этого становилось неуютно.

«Я что-то натворила?» – подумала Стелла, как всегда убежденная, что сделала что-то не так. Поколебавшись несколько мгновений, она все же направилась к фиолетовому платью в витрине, миновав пеньюар с кружевной отделкой в эдвардианском стиле, расшитое стеклярусом платье и шелковую шаль теплого розового цвета. Она потянулась, чтобы коснуться платья.

– Стойте! – снова закричала женщина.

Стелла отпрянула и заложила руки за спину.

– Простите! – извинилась она.

С такого близкого расстояния она рассмотрела, что старинное платье было совсем ветхим.

– Мы ждали. – Эти слова прозвучали еще более укоризненно, почти зло.

– Простите? – На сей раз это был вопрос.

– Мы вас ждали, – повторила женщина громче и медленнее, как будто громкость могла компенсировать скудность словарного запаса.

Потом, смерив Стеллу презрительным взглядом – как будто считала ее непроходимой тупицей, – она нетерпеливо махнула рукой и скрылась в задней комнате. Собачонка осталась сидеть, дрожа всем телом, навострив уши. Она не сводила со Стеллы глаз, и под ее пристальным взглядом та стояла, боясь пошевелиться. Спустя целую вечность женщина вернулась, держа на вытянутых руках длинную плоскую коробку.

– Идем же! – Француженка властно взмахнула рукой.

Видя, что Стелла не двигается, она положила коробку на пол, схватила девушку за руку и потащила в отгороженный занавеской угол. Собачонка потрусила следом, носом двигая коробку в их сторону.

Ошеломленная, Стелла не сопротивлялась – что, если у парижских лавочников принято так себя вести?

– Ваше платье, – женщина затащила Стеллу в импровизированную примерочную и довольно грубо развернула к себе лицом, – из пятидесятых.

В помутневшем зеркале Стелла мельком увидела свое отражение. Худая мальчишеская фигура в аккуратно отглаженных джинсах, холодные серые глаза, прямые темно-русые волосы до плеч. Белая рубашка, твидовый пиджак. Старуха стащила со Стеллы джинсы, и девушка поспешно прикрыла руками оголившийся живот. С детства никто не позволял себе так бесцеремонно касаться ее, и она чувствовала, как от смущения вспыхнули щеки. Женщина неодобрительно покачала головой.

– Думаешь, я ни разу не видела голую женщину? Я, которая одевала великих моделей перед выходом на подиум?

Что-то бормоча себе под нос, женщина нагнулась, открыла коробку и принялась разворачивать слои тончайшей мягкой бумаги. Этот звук напоминал о Рождестве. Наконец она извлекла нежное облачко ткани и начала аккуратно, с точностью хирурга расстегивать мелкие пуговки на спинке платья.

– Я как раз работала у Диора в тот год, когда сшили это платье. – Удивленная и заинтригованная, Стелла подалась к ней, чтобы лучше разбирать слова. – Это был первый год, когда к нам пришел месье Сен-Лоран – всего двадцать один год ему был, но мы сразу поняли, что у него талант. Это был его первый фасон для дома Диор, и, когда я помогала великой vedette[2] Виктуар Дутрело надеть это платье, месье Сен-Лоран бегал вокруг, все поправлял ткань и был очень взволнован.

Женщина замолчала, глядя вдаль. Стелла ждала.

– Но когда Виктуар вышла на подиум, зал ахнул. Мы все это слышали. Месье Сен-Лоран улыбнулся – о, его улыбки, это была большая редкость. И мы сразу поняли, что это платье… – она замолчала, подбирая слово, – волшебное. Так что представьте мою радость, когда, спустя столько лет, именно это платье поступило в мой магазин. Ici, chez moi![3] – Она покачала головой, до сих пор не веря своему счастью, и сухие губы изобразили нечто, явно означавшее улыбку. – Я не видела его почти тридцать лет, но, когда открыла коробку, это было как встреча старых друзей.

Напевая что-то себе под нос, она набросила платье Стелле на голову, перекрыв свет. В темноте Стелла почувствовала аромат абрикосов и ванили, которым пропиталась ткань. У нее слегка закружилась голова, заставив вспомнить о Дороти в поле маков.

А женщина все говорила, говорила:

– Но я понимала, что это платье не для всех. И поэтому я упаковала его. И я ждала… – Посмотрев вниз, она обратилась к собачке: – Я очень терпеливая, правда, Заза? – Собака пожирала ее горящими черными глазками, насторожив уши в молчаливом согласии. – Я знала, что подходящая персона появится. И, когда вошли вы, мадемуазель, мое сердце дало сбой. Я поняла, mais tout de suite[4], что это платье нашло свою судьбу.

Отличный маркетинговый ход, подумала Стелла. Интересно, она всем такое рассказывает? И кто-то на это клюет? Ей стало интересно, какую удивительную историю выдумает эта женщина в следующий раз.

– Вы же знаете, что и месье Диор, и месье Сен-Лоран иногда давали своим платьям имена. Pas toujours[5], только любимым, особенным. Среди них были Артемиза, Земира, Лоретта. Но это платье было иным. После того как зал ахнул, в ателье влетел месье Диор, осмотрел платье, пощупал ткань и ходил, ходил вокруг модели. «Имя этого платья – Виктуар», – сказал он наконец, а сама Виктуар торжествующе улыбнулась нам. Это была редчайшая честь.

Мадам продолжала, не сводя со Стеллы глаз:

– Но месье Диор покачал головой и потрепал Виктуар по руке. «Но это только сейчас. Pardon ma chère[6], но это платье переменчиво, как духи. Хамелеон. Оно будет выглядеть по-разному на каждой женщине. И потому оно всегда будет носить имя той, кто носит его».

– И платье называется Виктуар?

Старушка отрицательно помотала головой.

– Как вас зовут?

– Стелла.

– Как чудесно! Теперь это платье Стелла. – Она оборвала разговор.

Ее хрупкие пальцы легко, как бабочки, запорхали по спине Стеллы, застегивая пуговки. Но стоило Стелле попытаться развернуться к зеркалу, как пальцы изменились и сомкнулись, как железные прутья, удерживая девушку на месте.

– Еще рано!

Стелла была не против. По мере того как крохотные пуговки ныряли в петли, платье обнимало ее; материя мягко касалась кожи, теплая и уютная, как колыбельная. И Стелла целиком отдалась ощущениям.

– Теперь можете смотреть.

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Она не понимала, где оказалась.

Перед ней в зеркале была незнакомка. Куда подевалась щуплая, похожая на мальчишку Стелла? Ее место заняло какое-то неземное создание. Казалось, стоит ей открыть рот, как из него польется дивная ария – например Casta Diva. Преобразив все ее черты, платье превратило Стеллу в чувственную, привлекательную женщину. Ее лицо, всегда бледное и серьезное, сейчас казалось трогательным и зовущим. Она никогда не тратила время на макияж, но сейчас на губы так и просилась алая помада. Заурядные серые глаза стали дымчатыми, глубокими и таинственными, даже волосы мышиного оттенка внезапно обрели блеск. Стелла не могла отвести взгляд от этой женщины, совсем не похожей на нее.

– Et voilà! – торжествующе воскликнула маленькая хозяйка лавки. – Я же говорила, что это платье – ваше! Согласитесь, куда лучше быть такой красавицей, чем обычной серой мышкой, которая вошла в мой магазин?

– Сколько? – только и смогла выговорить Стелла. Всю жизнь она была гусеницей, а сейчас вдруг страстно захотела стать бабочкой.

– Пятьдесят тысяч франков, – резко бросила хозяйка. Она щелкнула пальцами прямо под носом у Стеллы. – В сущности, даром за это произведение искусства, за момент истории. – Она распахнула руки, как бы демонстрируя свое великодушие. – Но я готова на небольшую уступку. Если вы платите в долларах, я посчитаю по хорошему курсу. Банки предлагают семь с половиной франков, а я даю восемь.

Посматривая на женщину в зеркале, Стелла считала в уме. Шесть тысяч долларов? За платье? Деньги у нее были – деньги Селии, всё, что мать оставила ей, до единого пенни, – но истратить их на платье? Это совсем на нее не похоже. Она снова взглянула на красавицу в зеркале, отчаянно желая превратиться в нее. Но это было неправильно. Она, Стелла, не легкомысленная вертихвостка из тех, кто тратит деньги на тряпки. В последний раз бросив взгляд на свое отражение, она отвернулась от зеркала, стряхнув чары.

– Этому платью место в музее, – с трудом проговорила она.

– Никаким платьям не место в музее! – Старуха протянула руку и погладила ткань платья, как будто утешая обиженное существо. – Платья созданы, чтобы их носили. А это платье создано, чтобы его носили вы. – Отступив на шаг, она осмотрела девушку с головы до ног. – Этому платью суждено быть Стеллой.

И тогда Стелла услышала другой голос. Страстный, настойчивый. Даже неистовый. «Хоть раз в жизни, – шептала ей прямо в ухо мать, – сделай так, чтобы я тобой гордилась». Стелла стянула платье, желая, чтобы голос смолк. «Оправдай свое имя. Будь Стеллой». Призрак Селии продолжал бормотать, пока Стелла наблюдала, как платье, струясь, оседает на пол.

глава 2 Нью-Йорк, 1957

В год, когда Стелле исполнилось семь, ее матери повезло в любви, она сорвала джекпот. Селия была в расцвете – высокая, с великолепной фигурой, царственной осанкой и глубоким взглядом черных миндалевидных глаз. Властное лицо смягчали неожиданно пухлые губы с непременной ярко-красной помадой. Мужчины находили ее неотразимой, и она частенько приводила домой очередного «друга».

Но этот был не таким, как все. Каждый раз, появляясь у них в квартире, Мортимер приносил подарок для Стеллы, как будто приударял и за ней, а не только за ее мамой. По причине ей самой непонятной это страшно смущало девочку.

– Он очень богат, – хвасталась Селия друзьям, – но Мортимер не просто богатый бизнесмен… – Здесь она делала театральную паузу. – Настоящий Мортимер, тот, кого я полюбила, – он в душе художник.

И она рассказывала о его чудесной коллекции – «У него есть Ренуар!» – и о художественной студии в его пентхаусе, где он писал по выходным.

Сказочно богатый и безукоризненно элегантный, Мортимер Моррис был членом правления крупнейших культурных учреждений в городе, он водил Селию на премьеры опер и балетов, на гала-концерты в музеях. Он покупал ей украшения, возил в Гштаад[7] кататься на лыжах и на Сен-Барт[8] плавать на яхте.

– А еще он хочет учить тебя рисовать, – сказала мать Стелле в самом начале их романа. – Повезло же тебе, малышка, ты будешь проводить воскресенья в его студии.

Стелла насторожилась, но не сумела придумать веской причины, чтобы отказаться. В то первое воскресенье, когда Селия высадила ее у дома 930 по Пятой авеню, она заметила, что лифтер смотрит на нее как-то необычно. Очень странно, но у нее даже появилось чувство, что ему жалко ее. Когда они поднялись на восемнадцатый этаж, ей показалось, что лифтер медлит, не желая открывать дверь лифта, и она вышла робея, боясь того, что сейчас увидит.

Но там оказалось красиво! Ослепительно светило солнце, и Стелла подбежала к окну, любуясь видом на Центральный парк. Она рассмотрела Консерваторский пруд, лодочную станцию и памятник Гансу Христиану Андерсену, свой самый любимый. Мортимер подвел ее к длинному столу, на котором чего только не было – и печенье, и пирожные, и лимонад.

– Если ты еще чего-то хочешь, малышка, – он небрежно потрепал ее по щеке, – только скажи.

Взяв ее за руку, он подвел девочку к большому шкафу.

– Это для тебя. – Он указал на разные кисти. Стелла заколебалась, уж очень красивыми они были, страшно тронуть. – Ну же, смелее, – подбодрил Мортимер, вкладывая одну кисть ей в руку, – они твои.

Стела погладила пальцем светлое дерево и потрогала острый кончик кисти, который оказался таким мягким, что она, не раздумывая, провела им по щеке.

– Самые лучшие, какие можно купить, – сообщил великодушный хозяин. – Это настоящий колонок из Сибири.

Он показал, как подготовить холст, протянул ей палитру и указал на нетронутые тюбики с красками. Посмотрел с прищуром на вид из окна.

– А теперь просто рисуй то, что видишь.

Там было столько зеленого! Она выдавила на палитру изумрудную зелень и полюбовалась на яркую кляксу. Потом заколебалась, не решаясь окунуть чистую кисть в блестящий комок краски.

– Не стесняйся! – воскликнул Мортимер и, ткнув свою большую кисть в большую кляксу кармина, мазнул по холсту. Стелла подумала о крови. Но он указал на сидящую внизу женщину в красном свитере. – Это она. – Он выдавил на палитру каплю синей краски, провел по ней кистью, а потом шлепнул на холст. – А это вода.

Стелла молча смотрела на него. Ей вовсе не хотелось пачкать краской такой прекрасный чистый холст. То, что делал Мортимер, выглядело грубо, безвкусно. Уродливо. Она поглядела вниз на нянек, катящих перед собой коляски, на маленького мальчика, запускающего воздушного змея, на крошечные лодки на озере… Снова провела пальцами по мягкому меху кистей, не желая пачкать их густой, липкой краской.

Поджав губы, Мортимер повесил свой аристократический нос.

– Не очень-то ты похожа на свою мать, а? – спросил он.

– Нет, – прошептала Стелла. – Я на нее совсем не похожа.

Они были настолько разными, что ни у кого, а особенно у самой Селии, не укладывалось в голове, что они мать и дочь. Общительная Селия обожала знакомиться с новыми людьми – Стелла робела. Селия жаждала приключений – Стелла во всем предпочитала осторожность. И, конечно, Селия была красива; когда она шла по улице, люди оглядывались на нее, часто ее принимали за Марию Каллас. Стеллу никто никогда не замечал.

– Кстати о твоей матери… Что она скажет, если ты придешь домой вся в краске? Я думаю, тебе лучше снять платьице.

Стелла не хотела раздеваться.

– Помочь тебе, малышка?

Уставившись на свои новые лакированные туфельки, Стелла медленно покачала головой.

– Ну же, Стелла, – сказал он, – будь немного смелее.

Он сел, притянул ее к себе и стал расстегивать платье. Она медленно считала про себя, желая, чтобы пуговиц было побольше, но вот платье упало, растеклось лужицей у ее ног.

– Наверное, остальное тоже лучше снять, как ты думаешь?

Он стянул с нее штанишки, и она осталась только в модных кожаных туфельках и кружевных белых носках. Сердце билось часто-часто.

– Вот теперь ты настоящий художник! – Он протянул ей кисть. – Давай, набросай краски на холст.

Голой Стелле было стыдно и страшно. Ей хотелось домой. И в туалет. Она не осмеливалась поднять глаза на Мортимера, поэтому взяла кисть, неохотно окунула в зеленую краску и вполсилы провела по холсту.

– Не так! Настоящий художник должен быть решительным и показать холсту, кто тут главный. А ну, давай я покажу тебе, как это делается.

Мортимер подошел к ней сзади, от него пахло скипидаром и дорогим одеколоном. Он взял ее руку, ту, что с кисточкой, в свою и провел по холсту, как будто это была рука безвольной куклы. Потом замахнулся ее рукой, так что краска полетела на холст. Она шлепнулась, громко чавкнув. Стелла вздрогнула, и Мортимер стал ее успокаивать. Он погладил ее по спине, потом по животу, везде. Потом он оттолкнул ее и велел идти в ванную, вымыться и одеться. Она послушалась, не проронив ни слова. В ванной с тяжелыми мраморными раковинами и блестящими зеркалами она пустила воду, отвернув краны до упора, и долго терла руки в обжигающе горячей воде. А закончив, наклонилась над унитазом, и ее вырвало. И еще раз вырвало. И еще, до тех пор, пока внутри ничего не осталось, кроме крохотного, но твердого комка отвращения к себе.

– Спасибо, милый, – прильнула Селия к Мортимеру, когда он привез Стеллу домой. Потом она посмотрела вниз, на дочь: – Ну как, тебе понравилось, милая?

Стелла почувствовала запах маминых духов с гарденией, и они напомнили о скипидаре. Она испугалась, что ее опять стошнит.

– Она настоящая маленькая художница, правда, малышка? – обратился к Стелле Мортимер. Его гладкое лицо было ласковым, но глаза потемнели и казались угрожающими.

Стелла сглотнула.

Селия испустила вздох.

– Что нужно сказать? – подтолкнула она девочку.

– Спасибо, Мортимер, – послушно выдавила та.

– Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать. – Он повернул свое большое лицо к Селии. – Приводи ее снова в следующий уик-энд. Сделаем из нее художницу.

– Договорились. – Селия улыбалась, улыбалась. – Няня уже здесь, а мы опаздываем на ужин, у нас же заказан столик. – И она опять повернулась к Стелле. – Завтра утром расскажешь, как прошел урок рисования.

Но следующим утром – и в другие утра – она ни о чем не спрашивала. Стелла была благодарна: если об этом не говорить, то можно притвориться, что ничего не было. К середине каждой недели ей даже удавалось убедить себя, что все это просто ее воображение. Потому что в глубине души она знала: если весь этот ужас по-настоящему, то во всем виновата только она.

Позже, когда все закончилось, но ее попытки заблокировать память ни к чему не привели, Стелла вспоминала одно и то же: волчий взгляд Мортимера, когда он смотрел на нее сверху вниз, неделю за неделей, и его слова: «Приходи еще, малышка. Я буду тебя ждать». И привкус рвоты во рту.

Сколько времени это тянулось? Год? Два? Пока однажды воскресным утром, когда они направлялись на Пятую авеню, 530, Селия небрежно, как бы невзначай, не спросила:

– Мортимер когда-нибудь делал с тобой что-то необычное?

Стелла кивнула.

– Хочешь, чтобы уроки рисования закончились?

Стелла снова кивнула, молясь про себя, чтобы мать ни о чем ее больше не спрашивала.

А она и не стала. Стелла больше никогда не видела Мортимера, хотя подозревала, что Селия продолжала встречаться с ним, потому что иногда чувствовала исходящий от одежды матери тошнотворный запах скипидара и одеколона. Она предполагала, что Селия не сумела устоять перед соблазном денег и престижа Мортимера, но, если Стеллу это и беспокоило, она не позволяла себе задумываться об этом.

Что до Селии, то она не задала ни одного вопроса.

Ни тогда. Ни потом.

глава 3 Нью-Йорк, 1983

В пятнадцать лет Констанца Винсенте внимательно поглядела на себя в зеркало и, рассмотрев длинные ресницы вокруг темных, с искорками глаз, большой подвижный рот и блестящие черные волосы, убедилась, что прекрасна. Взяв сумочку, она вышла из тесной родительской квартиры, оставив позади бруклинский акцент, шумных братьев и сестер и собственное имя. Шел 1930 год, и новоиспеченная Селия Сен-Венсан сумела устроиться продавщицей в отдел косметики элитного универмага «Бергдорф Гудман» на Пятой авеню. Там она скрупулезно изучала богатых покупательниц, с такой точностью копируя то, как они говорили, одевались и причесывались, что ее принимали за девушку из высшего общества, очередную жертву депрессии, пытающуюся свести концы с концами.

Она стала настолько искусным персональным консультантом, что самые богатые клиентки требовали, чтобы именно она уделила им внимание. Никто другой, утверждали они, так с этим не справится. Они входили в примерочную, сбрасывали одежду и открывали сердца. Как-то дождливым вечером супруга мэра, поплакав на плече у Селии, вытерла глаза и сказала: «Наверное, никто в городе не знает больше тебя обо всем, что тут на самом деле происходит».

– Хм-м, – уклончиво промурлыкала Селия. Эти слова навели ее на мысль.

Она взяла себе еще одно имя – Шарлотта Никербокер, – чтобы вести колонку в «Нью-Йорк геральд трибьюн». «Слыхали?» быстро стала предметом пересудов. Хотя в деньгах Селия теперь не нуждалась, она продолжала работать в «Бергдорфе», ведь ее клиентки, не подозревая, что у их обожаемой Селии появился псевдоним, продолжали болтать о своих заботах и горестях. Скажи им кто-нибудь, что именно она автор скандальной колонки, дамы не поверили бы. Селия, настоящий хамелеон, показывала людям именно то, что они хотели увидеть. Даже ее ближайшие подруги не подозревали, что на их восторги она отвечает ироничным презрением. В разговорах со Стеллой она называла их «приспешницами».

Мужчины тоже обожали Селию, но, хотя ее аппетиты были безграничны, Стелле казалось, что никому из любовников не удалось затронуть сердце матери. А в ответ на вопросы дочери об отце Селия всегда отвечала одно и то же: это был красивый мужчина, которого она встретила в баре. «Мы пили пиво “Стелла Артуа”, так что, можно считать, я назвала тебя в честь него. Ну, и еще, конечно, я надеялась, что ты станешь звездой». И она одаривала Стеллу одним из тех пренебрежительных взглядов, которые практически ежедневно напоминали девочке, какое она разочарование для матери.

Селия, разумеется, имела представление о том, как должна вести себя мать, но эта роль ее определенно не привлекала. В конце концов, материнство стало одной из немногих неудач в ее жизни – и уж точно не она была виновата в том, что дочь оказалась такой никудышной. Она дала Стелле дом, кормила ее и одевала. И что получила в награду? Неблагодарную девчонку, не приложившую ни малейших усилий, чтобы соответствовать ее стандартам.

Предоставленная в основном самой себе, Стелла жестко упорядочила свою жизнь. «Такое чувство, что рядом со мной живет монашка! – жаловалась Селия своим приспешницам. – Только колоколов не хватает». Она без устали насмехалась над календарем, который Стелла повесила у себя в комнате. В нем карандашом были тщательно, по часам, записаны дела и занятия на каждый день. Стелла ничего не оставляла на волю случая, так она чувствовала себя в большей безопасности. Если она не была в школе, то либо делала уроки, либо читала или посещала музеи.

Когда утренним встречам с Мортимером пришел конец, Селия предложила ей походить на занятия по искусствоведению в Метрополитен-музее. Стелла пошла без всякой охоты: к искусству она теперь относилась с опаской и понимала, что для Селии это просто способ сбыть дочь с рук на несколько часов по выходным.

Начались занятия скверно. В первое воскресенье она присоединилась к группе детей, которые, сжимая в руках красные резиновые коврики, тащились по просторным музейным залам за сотрудником музея – его называли куратором. Как только куратор останавливался, все расстилали крошащиеся коврики на холодном полу и сидели, пока он рассказывал, что именно они должны видеть в этом важном произведении искусства.

Он вел их мимо мраморных статуй, у которых не хватало разных частей тела. По залам, где средневековые латы издали грозили им боевыми топорами. Мимо египетских гробниц и наверх по массивной лестнице, в залы, полные золотых мадонн и бесконечных распятий. Наконец, он резко остановился перед портретом мальчика в ярко-красном костюмчике, с птицей на веревочке.

– Это, – объявил куратор, – очень известная картина Франсиско де Гойи, написанная в 1787 году. Дети, посмотрите внимательно. Что вы видите?

Стелла подняла руку.

– Да?

– Эти кошки хотят съесть птичку, которую он держит, – сказала она. – А мальчик не обращает внимания. Вот-вот беда случится.

– Нет-нет-нет. – Мужчина нахмурился. – Это ты невнимательна. Смотри еще.

Оказалось, что животные были ни при чем, куратор запланировал лекцию о том, что детство в прошлые века было совсем другим. Его раздосадовало, что она не удосужилась отметить роскошный красный костюм мальчика, его кружевной воротник, шелковые туфли и длинные волосы.

Экскурсия продолжалась, но Стелла раз за разом не могла рассмотреть то, что ей полагалось видеть. Она больше не поднимала руку, и в какой-то момент тихо отошла от группы и отправилась ходить по музею сама. Так же она поступила в следующее воскресенье, и в следующее. Селия ничего не знала. «Они там прекрасно знают свое дело, – напевала она приспешницам, – а обходится намного дешевле, чем приходящая няня».

В четвертое воскресенье Стелла уныло бродила по залам с высокими потолками. На картины она почти не смотрела – просто убивала время. А потом увидела девочку, примерно свою ровесницу, державшую за руку отца.

– Самое лучшее я приберег напоследок, – говорил он. Стелла взглянула на картину: мостик над прудом с кувшинками. – Правда, там красиво? Так спокойно.

Когда они отошли, Стелла осталась и всматривалась в картину до тех пор, пока не вообразила, что сама оказалась на холсте. Там правда было спокойно. Она полуприкрыла глаза, ощущая мягкую землю под ногами и легкий ветерок, вызывавший рябь на воде. До этого момента она не представляла, что живопись может вызывать такие чувства, но теперь с жадностью бросилась за новыми ощущениями.

Позже она так же мечтала у десятков разных картин, гуляя по незнакомым ландшафтам и знакомясь с давно умершими людьми, которые начинали казаться ей старыми друзьями. Еще долго – те детские уроки искусствоведения давно закончились – Стелла продолжала регулярно ходить в музей. В ее настенном календаре «Метрополитен-музей» был вписан карандашом чуть ли не ежедневно. Он стал ее убежищем, местом, где она могла быть одна среди толпы.

Там было намного лучше, чем сидеть одной в большой квартире на Мэдисон-авеню, где ее единственной компанией был темноволосый красивый человек на висевшем в гостиной портрете. Селия рассказывала, что купила картину в Париже, потому что ее привлек вид этого мужчины. Стелле казалось, что он похож на пирата, идущего по уличному базару с таким видом, будто ему принадлежит весь мир. Погружаясь в мечты у этой картины, Стелла чувствовала, как пахнут лимоны на одном прилавке, пробовала клубнику у другого, а потом подолгу разговаривала с тем человеком – конечно, не тогда, когда рядом была Селия. Но такое случалось нечасто: занятая карьерой, Селия мало времени проводила дома. Оказавшись в квартире, она или зарывалась в бумаги, работая над колонкой, или колдовала на кухне над одним из своих знаменитых небольших приемов. Готовить Селия научилась во Франции, и все рвались получить приглашение на ее шикарные суаре.

Стелла их ненавидела.

Когда она достаточно подросла, чтобы удержать поднос, Селия приставила ее к делу.

– Не забывай грассировать, – поучала она, протягивая дочери очередное блюдо, – обносить начинаешь слева, а забирать пустые – справа.

Гости умилялись, любуясь очаровательной девочкой, но, когда она выросла, ее перестали замечать, а к тому времени, как Стелла стала подростком, ее не отличали от нанятой прислуги.

– Это самый запущенный ребенок, какого я только видела, – прошептала как-то вечером одна из приспешниц подруге.

Стелла, которая чувствовала себя невидимкой, была потрясена и унижена. Она так не хотела, чтобы ее жалели, что на миг даже позволила себе почувствовать вспышку гнева. А потом, как всегда, закопала злость поглубже. Так было проще.

– Мне будет не хватать тебя на суаре, – сказала Селия, когда Стелла уезжала в колледж. И, вспомнив, что нужно проявить больше материнской заботы, поспешно добавила: – И вообще, тут без тебя будет пусто и одиноко.

– Спасибо.

На мгновение Стелла разрешила себе поверить, что Селия и правда станет скучать без нее. Может, думала она, теперь, когда она выросла, у них получится сблизиться.

Но спустя четыре года, когда Стелла, вернувшись из Вассарского колледжа, сообщила, что ее взяли на работу в маленькое издательство, Селия без обиняков спросила: «Где ты собираешься жить?»

Стелла смущенно спросила, нельзя ли занять одну из пустующих гостевых комнат (их в огромной арендованной квартире было несколько) – на время, пока будет искать жилье. Селия согласилась с явной неохотой.

– Ты нашла квартиру? – спрашивала она каждый день.

Когда Стелла наконец ответила утвердительно, Селия предложила помочь с переездом. Подняла один чемодан на пятый этаж, до маленькой студии, провела пальцем по пыльному подоконнику и поспешила уйти. После этого мать и дочь виделись редко. Когда встречаться приходилось – в праздники и дни рождения, – Селия почти не скрывала раздражения. Обе чувствовали облегчение, когда положенные несколько часов истекали и можно было разойтись в разные стороны.

Стелла была довольна, на свой тихий манер. Она любила работу в «Вэнгард Пресс», маленьком издательстве, которое возглавляла миниатюрная женщина по имени Эвелин Шрифт[9], чуть ли не каждый день повторявшая, что Стелла лучший выпускающий редактор из всех, с кем она работала. Непривычная к похвалам и комплиментам, Стелла отогревалась душой.

Мисс Шрифт («никаких миссис, попрошу запомнить!») была легендой книжного мира. Она прославилась тем, что брала в работу рукописи начинающих авторов после того, как их отклоняли более престижные издательства. Их маленькая компания напечатала первую книгу Доктора Сьюза и первого Маршалла Маклюэна, приобрела ставшую бестселлером рукопись под названием «Тетушка Мейм» после того, как тридцать крупных издательств ответили автору отказом.

– Но, – со вздохом говорила мисс Шрифт Стелле в первый день ее работы, – со временем все они перебегают к крупным издателям, у которых больше авансы и лучше реклама. Не могу их за это осуждать. – И она пальцем погладила обложку «Страны чудес» Джойс Кэрол Оутс. – Вот Джойс поразительно верная. Я всегда знала, что ей придется уйти, но, прежде чем это случилось, мы опубликовали двадцать одну ее книгу.

Стелле хотелось подружиться с мисс Шрифт, но у нее никогда не было друзей и она не знала, как к этому подступиться. Один раз она, смущаясь, предложила вместе пообедать, и мисс Шрифт улыбнулась и ответила, что это было бы чудесно. Но потом это как-то забылось, а Стелла была слишком застенчива, чтобы напомнить.

До и после работы Стелла придерживалась распорядка, привычного с детства. Ставила будильник на шесть утра, готовила кофе, тост и варила яйцо, упаковывала сэндвич, чтобы взять с собой, и шла пешком пятнадцать кварталов до офиса. Ей особенно нравились ранние утренние часы, когда на работе никто не отвлекал и она могла полностью отдаться делу. Как-то раз она неделями напролет сидела над картами и рисунками аббатства Сент-Мари Мадлен в Везле, пока не удостоверилась, что в романе «Убийство в соборе» каждая деталь соответствует действительности.

В шесть часов Стелла надевала пальто и шла домой, где ее ждала простая еда – куриная грудка, рис, салат и иногда порция мороженого. Изысканные блюда Селии так отвратили ее от кулинарии, что ей и в голову не приходило, что еда может быть источником наслаждения. Наслаждения вообще не входили в ее программу. Изредка Стелла ходила в театр или на балет, но чаще оставалась дома и читала.

По выходным она отправлялась туда, где чувствовала себя наиболее комфортно: в Метрополитен-музей. Со временем она полюбила и Музей современного искусства, и другие музеи города. Особенно ее восхищала частная «Коллекция Фрика». Ее жизнь была не слишком яркой, но Стелле было спокойно, она чувствовала себя защищенной и испытывала за это благодарность.

К тому времени, когда раздался этот телефонный звонок, Стелла не виделась с матерью уже шесть месяцев. Звонила одна из приспешниц.

– Мы переходили дорогу, а такси проехало на красный свет. – Женщина замолчала, Стелле было слышно, как она сморкается. – Травмы были ужасными, но Селия, она такая сильная! – Всхлип и шорох извлекаемого из коробки бумажного платка.

Некоторое время женщина плакала.

– Я знаю, она не хотела похорон, но ее любили очень многие… Вы должны поставить ей памятник. Даже не знаю, как я теперь без нее… – Она еще несколько раз сказала про памятник, дожидаясь ответа Стеллы.

Осознав, что женщина просто так не положит трубку, та наконец подала голос:

– Я так не думаю.

– Но необходимо же какое-то завершение, – взвыла женщина, – мир без Селии стал слишком тоскливым.

– Не для меня.

Стелла до сих пор не уверена, что сказала это вслух.

На следующий день она посетила адвоката Селии.

– Ваша матушка отдала исчерпывающие распоряжения, касающиеся ее последней воли. Вот это она оставила вам. – Он с озадаченным видом, словно не одобрял этого, протянул Стелле запечатанный конверт, надписанный твердым размашистым почерком Селии Сен-Венсан.

Увидев почерк, Стелла испытала странное чувство – ей показалось, что все это розыгрыш и Селия вовсе не умерла. К своему удивлению, она при этом ощутила облегчение. В тот миг она поняла, что продолжает надеяться: в один прекрасный день они с Селией начнут симпатизировать друг другу, может, даже сблизятся. Впереди у них столько незавершенного! Потом она вспомнила, что в конверте последнее обращение ее матери, и только тогда окончательно поняла, что уже слишком поздно.

– Мне неизвестно, что там, – адвокат показал на толстый конверт кремового цвета, – но мне оставлены абсолютно четкие инструкции. Никаких похорон, тело будет передано в исследовательский институт. Все имущество остается вам. – Он вздохнул. – Увы, должен признать, там не так уж много. Картина стоимостью в несколько долларов, но она настояла, чтобы ее передали на хранение. – Стелла вспомнила портрет красивого парижанина; она не думала о нем годами. – О художнике я никогда не слышал, но она была уверена, что когда-нибудь это полотно станет ценным. – Адвокат раздраженно подергал запонку с монограммой, этим жестом показывая свое отношение к капризу Селии. – Ни акций, ни облигаций, ни ренты. Недвижимости также нет. Она жила на широкую ногу. На банковском счете ничтожная сумма – восемь тысяч долларов. Что касается этих денег… – Он помолчал, продемонстрировав Стелле тонкогубую улыбку. – Они должны быть переданы вам в довольно странном виде. Я уполномочен приобрести билет на самолет до Парижа, а оставшуюся сумму перевести в дорожные чеки. Странная прихоть. – Еще одна невеселая улыбка. – Вероятно, вы понимаете ее значение.

Стелла понимала.

– Последнее слово осталось за ней.

– Не знаю, что вы имеете в виду. – Юрист провел рукой по безукоризненно причесанным волнистым черным волосам, и Стелла заметила, что он хорош собой. Пожалуй, слишком молод для Селии, но это ее никогда не останавливало. Вероятно, они были любовниками.

– Это ее последняя попытка превратить меня в такую дочь, какой она хотела меня видеть.

– О, я убежден, что в этом вы ошибаетесь. Она очень гордилась вашими достижениями. Все время о них говорила.

– Да-да, разумеется.

Можно было только восхищаться изобретательностью Селии. Смириться с мыслью, что дочь не стала ни гениальной, ни красивой, она не могла, и потому просто выдумала другую. В конце концов, она поступала так и в отношении себя. Однако для себя ей хватило двух новых личностей, что же до дочери, то она сочинила с десяток разных Стелл. Какую версию, с интересом подумала Стелла, Селия предложила ему? За прошедшие годы мать превращала ее то в юриста по защите прав человека, то в художника по тканям, то в профессора китайской литературы в Гарварде.

– Она предупредила, что вы не любите говорить о своих картинах. Но я знаю, что вы очень близки с Энди Уорхолом и что он чрезвычайно впечатлен вашим талантом. Она упомянула, – мягко улыбнулся адвокат, показывая дорогие зубы, – что вы очень сдержанны.

– Ее это всегда огорчало.

– Вашей матушке сдержанность точно не была свойственна!

Наверняка любовники, подумала Стелла, слушая, как он расхваливает Селию. Как будто сама Селия сидела рядом, а он переводил взгляд с одной женщины на другую, сравнивая ее скромную манеру держаться с поразительным напором Селии. Ей даже показалось, что она становится меньше ростом. Разорвав полученный конверт, Стелла прочла последние слова Селии. На листе была всего одна строчка: «Поезжай в Париж».

Адвокат поднялся и протянул руку.

– Дайте мне знать, когда захотите, чтобы я купил билет.

Стелла не собиралась выполнять каприз матери. Да и не считала, что должна. Но прошло полгода, и она почувствовала, что безопасная и предсказуемая жизнь, так старательно ею устроенная, начинает казаться пустой. Изо дня в день она делала одно и то же, но сейчас, после ухода Селии, это воспринималось иначе. Она думала, что, избегая мать, сможет вычеркнуть ее из жизни, но теперь понимала, что, во всем поступая наперекор Селии, просто обманывала себя. Без матери ничто не имело смысла. Все ее вопросы остались без ответа.

Что, если у нее где-то есть тети или дяди? Бабушки и дедушки? Знают ли они о ее существовании? А что насчет отца? Кем он был? Селия отказывалась о нем говорить, но Стелла должна была проявить настойчивость. Она имела право знать, кто она такая и каково ее происхождение. А теперь было слишком поздно.

И оставался еще Мортимер. Кто-то рассказал Селии, чем он занимается с маленькими девочками? Почему она продолжала встречаться с ним после всего, что он сотворил? Как это похоже на Селию, думала Стелла, просто игнорировать реальность, если она не соответствует твоим целям. Разве мать не поступала так всегда?

Впрочем, Стелла знала, что, будь Селия жива, она никогда не заговорила бы с ней о Мортимере. Одно это имя мгновенно возвращало страх и стыд. Уж лучше закопать его поглубже и там оставить. Думать о многочисленных тайнах Селии не хотелось, поэтому Стелла с головой ушла в работу, все больше времени проводя в офисе, тщательно перепроверяя каждую рукопись, которой занималась. Она проводила недели над книгой об ученом Алане Тьюринге и проекте «Энигма», а затем перешла к следующему заданию – «Концерну порока», книге о торговле людьми в начале двадцатого века. Материал был жуткий и захватывающий, и однажды Стелла засиделась над книгой допоздна, нырнув в нее, как в кроличью нору. Погрузившись в детали транспортировки, иммиграционных законов и прав женщин, она очнулась, только подняв голову и обнаружив, что в комнату вошла начальница и смотрит на нее, натягивая перчатки.

– Что вы здесь делаете? – спросила Эвелин Шрифт. – Скоро полночь.

– Я могу задать вам тот же вопрос, – парировала Стелла.

– Вообще-то не можете, – колко заметила Эвелин. – Это, как ни крути, моя компания. – Эти слова она смягчила обычным одобрительным взглядом и продолжила: – Вам нужно время погоревать. Вы бежите от боли, надеетесь, что работа поможет. Я хочу, чтобы вы взяли отпуск.

– Со мной все в порядке, – возразила Стелла. – Честно.

– Поезжайте куда-нибудь, – настаивала мисс Шрифт. – Возьмите отпуск. Вы его заслужили. А работа подождет вашего возвращения.

– Но… – начала Стелла.

– Это не совет, а распоряжение. У вас упорядоченный ум, и вы лучший редактор, которого я когда-либо встречала. Без вас будет трудно обойтись, но за десять лет, что вы здесь работаете, вы ни разу не брали отпуск, и вам необходимо уехать из Нью-Йорка. Ведь мать, кажется, оставила вам какие-то деньги? Так поезжайте куда-нибудь, сделайте себе приятное. Я не хочу видеть вас как минимум шесть недель.

Стелла впала в панику. Она ненавидела перемены, боялась путешествий и точно не хотела никуда ехать. Но оставаться в Нью-Йорке без дела было бы еще хуже. Меньше всего ей хотелось неделями сидеть без работы, копаясь в собственной голове.

– Моя мать хотела, чтобы на эти деньги я поехала в Париж.

– Идеально! – Мисс Шрифт просияла. – Именно так вам и следует поступить! Поезжайте в Париж. Я дам вам адрес своего любимого отеля. Он необычный и совсем не дорогой, вам понравится.

Утром Стелла позвонила услужливому адвокату.

– Вы удачно выбрали время, – одобрительно заметил он. – Курс франка сейчас упал, так что за свои доллары вы получите неплохую сумму. Желаю прекрасно провести время!

глава 4 Указания

Отель мисс Шрифт находился в Пятом округе, был построен в семнадцатом веке и обещал номера с видом на Нотр-Дам. Стелла затащила чемоданчик наверх по пыльной лестнице и оказалась в маленькой комнатушке с кроватью, которая казалась ровесницей здания, и не менее древним шкафом. Опасно далеко высунувшись из окна, Стелла и впрямь разглядела кусочек великого собора.

После той странной встречи в магазине платьев в первый ее день в Париже Стелла поняла, что надо немедленно заняться своим расписанием. Она составила жесткий график на каждый день, не дающий возможности для отступлений. Первым делом она внесла в план основные достопримечательности – Эйфелеву башню, Триумфальную арку, Люксембургский сад. Провела целый день в Версале, восторгаясь великолепными садами и роскошными интерьерами дворца с золотом и множеством зеркал. Под вечер она очень устала и чувствовала себя так, будто заглянула в каждую из 2300 комнат. Однажды она купила билет на прогулку по Сене, но, хотя виды были очень милы, ее окружали шумные группы туристов, среди которых она острее ощутила свое одиночество. Куда приятнее оказалось бродить по набережным реки, останавливаясь у прилавков со старинными книгами. В другой раз Стелла прилежно совершила паломничество на кладбище Пер-Лашез, разыскала могилы Колетт[10], Мольера и странное египетское надгробье Оскара Уайльда. Она прошагала много миль, посещая знаменитые церкви и музеи, и возвращалась в отель усталая, со стертыми ногами. Другие, она знала, были очарованы этим городом, но она чувствовала себя в нем чужой, и только.

Американцы, с которыми она сталкивалась, в основном ходили шумной гурьбой и открыто возмущались, если официанты и продавцы в магазинах не понимали по-английски. Стелле становилось неловко, когда они сорили деньгами в испытывавшем не лучшие времена городе. Париж был беден: по ночам мосты Сены превращались в ночлежки для бездомных, а очереди за едой в Армию спасения растягивались на кварталы. Она и раньше не ходила в дорогие рестораны и уж точно не собиралась подражать этим неприятным американцам и делать это сейчас. Нет, она, следуя рекомендациям Артура Фроммера из путеводителя «Европа за 20 долларов в день», питалась жареной курятиной или жесткими стейками с вкуснейшим картофелем фри. К таким обедам со скидкой обязательно полагался салат с уксусом и небольшой графин кислого красного вина.

Ей очень хотелось домой; она скучала по своей уютной квартирке и крохотному кабинету в «Вэнгард Пресс». Тосковала по привычному распорядку дня. Но где-то в глубине души теплилась смутная надежда, что если она сумеет понять, зачем Селия отправила ее сюда, то сможет, наконец, примириться с памятью о матери. Она считала деньги и тратила так мало, что наследства Селии должно было хватить надолго. Возможно, следовало бы тратить больше, но, думая о деликатесах и роскошных отелях, Стелла не чувствовала ничего, кроме отвращения. Это был мир Селии, и она не хотела становиться его частью.

Она постигала тайны мира метро, покупая книжечки билетов второго класса. Селия, конечно, ездила бы первым классом (такая простая возможность почувствовать свое превосходство), и Стелла наслаждалась своим крошечным бунтом. Она научилась нестись по выложенным плиткой туннелям, когда раздавался странный, тошнотворный звук сигнализации, и протискиваться через закрывающиеся барьеры. Она носила в карманах мелочь для уличных музыкантов, которые здесь были на каждом шагу, и пачки бумажных салфеток для туалетов азиатского типа, которые терпеть не могла. Сидеть в них на корточках было противно.

По утрам она покупала «Интернешнл геральд трибьюн» и подолгу засиживалась за café crème в «Ле Депар», шумном бистро на площади Сен-Мишель. Не считая официанта, который приветствовал ее неизменным «Bonjour, Mademoiselle», и угрюмого администратора отеля, она ни с кем не разговаривала. Она начала скучать по звуку родного языка. И ждала, что что-то произойдет. Должна же быть причина, по которой Селия отправила ее сюда. Но какая?

Стелла провела в Париже почти месяц, когда по ее расписанию очередь дошла до посещения дома-музея Виктора Гюго на площади Вогезов. Она помнила о странном магазинчике одежды и, проходя мимо, заметила в витрине очередной экстравагантный наряд. Платье из золотой ткани с косой драпировкой отражало солнечный свет, падавший через окно. С каждым проплывавшим по небу облаком платье, казалось, исчезало. Стелла стояла, завороженная, наблюдая, как оно то появляется, то исчезает. Очередной музейный экспонат, подумала она, вспомнив абсурдную цену за черное платье, которое хозяйка навязывала ей. Затем она вспомнила, какие чувства вызвало у нее то платье, и, повинуясь внезапному порыву, вошла в лавку. Ей захотелось снова испытать это чувство.

– А я знала, что вы вернетесь. – Голос скрежетал еще сильнее, чем в прошлый раз, как будто все эти недели женщина просидела молча. И не переодеваясь: на ней было то же бесформенное платье, тот же накрахмаленный белый фартук, завязанный на месте, где когда-то была талия. Наклонившись, она погладила свою пушистую белую собачку. – Мы с тобой знали, верно, Заза? Знали, что она вернется. Даже не стали убирать ее платье.

Хозяйка потянулась к висящему позади нее платью и нежно, как любимого питомца, погладила пышную и легкую, как пена, черную ткань. Подняв голову, она взглянула на Стеллу с укоризной:

– Это платье так долго вас ждало. Когда вы ушли… – Она театрально прикрыла глаза, словно от боли. А потом чисто французским жестом передернула плечами. – Но я знала, что вы не устоите.

Стелла успела забыть, насколько эксцентрична эта старушка.

– Suivez-moi. Следуйте за мной. – Эти слова она прокряхтела с большим усилием; видимо, встать ей было непросто.

Поманив Стеллу узловатым пальцем, она направилась к отгороженному занавеской уголку в задней части лавки. Собачонка, вскочив, побежала за ней. Стелла оглянулась на дверь. Не совершает ли она ошибку? И все же она пошла за француженкой.

Царственным жестом та отдернула тяжелую занавеску и вошла в примерочную. Снова поманила Стеллу.

– Entrez, entrez très chère[11]. – Она подняла платье.

«Почему у тебя такие большие зубы?», – вдруг мелькнуло у Стеллы в голове. Что за нелепость?!

Задернув занавеску, Стелла медленно сняла одежду, и женщина приступила к утомительной работе по расстегиванию крошечных пуговиц. Счастливо напевая, она протянула черную пену, жестом приказав Стелле склонить голову. Стелла заметила на вороте платья этикетку ручной работы. Черной нитью по белому шелку было вышито «Кристиан Диор». И чуть выше: «Северина». Стелла произнесла это слово вслух.

Женщина замерла, затаив дыхание.

– Совсем забыла. – Судя по тону, она сердилась на себя.

– Кто такая Северина? – спросила Стелла.

– Я же говорила! Месье Диор заявил, что платью будет присваиваться имя женщины, которая его носит, а не обычный номер, каким обозначают другие платья. Сначала оно называлось Виктуар, а потом, когда было куплено, получило имя владелицы.

– Значит, это платье принадлежало Северине? Кто она?

– Откуда мне знать? – Женщина одернула ее, заставляя стоять смирно. – Я была швеей в ателье. С клиентами мы редко встречались. Туда месье Диор переводил только самых хорошеньких, ну а я была среди тех, кого держали наверху. Я никогда не была красоткой.

Она развернула Стеллу спиной к зеркалу и встала позади, ловкие пальцы сновали над пуговицами, постепенно поднимаясь все выше. И снова у Стеллы возникло чувство, что платье обнимает ее, и снова она отдалась этому ощущению. Оно согревало, утешало. Наконец, женщина застегнула последнюю пуговку и повернула Стеллу.

Стелла успела забыть об эффекте платья. Она замерла, не веря своим глазам. Хозяйка магазина, подойдя, взяла Стеллу за подбородок и чуть приподняла ее голову – теперь женщина в зеркале выглядела не только чувственной, но и надменной.

– В этом платье, – женщина махнула в сторону зеркала, – вы – королева.

– Но это же только платье.

Старуха шумно ахнула, скорее испуганно, чем обиженно.

– Не говорите так! Подождите, и увидите. – Она глядела на отражение Стеллы, что-то бормоча себе под нос. Потом резко кивнула, как будто победила в споре. – Да! – Она вертела Стеллу снова и снова, заставляя смотреть на себя в разных ракурсах. Стелла смеялась, у нее кружилась голова. – Я сделаю вам скидку, мадемуазель. Купите платье, наденьте его сегодня и сделайте в точности так, как я вам скажу. Завтра, если у вас будет хоть одно слово жалобы, я верну все до последнего франка.

Позже, пытаясь понять, почему решилась на такой безумный, импульсивный шаг, Стелла обвинила во всем женщину в зеркале. Стелла только смотрела, пораженная, а ее отражение вынуло дорожные чеки и стало их подписывать. Когда все было кончено, от пачки осталось всего двадцать долларов. Она подмигнула Стелле в зеркале, полная решимости использовать свой шанс. Завтра настоящая Стелла вернет платье, получит назад деньги и снова станет собой. Но пока…

– Вы пойдете в платье. – Это не было вопросом. Старушка уже складывала одежду Стеллы в кучку на полу.

– Почему бы и нет? – Стелла чувствовала себя бесшабашной, ветреной, готовой выполнить все, что велит эта женщина.

– Но туфли! – Маленькая лавочница скривилась, как от боли. – Impossible! – Даже белый песик заскулил, словно от ужаса.

Женщина подбадривающе потрепала собачку по голове, обшаривая глазами комнату, пока ее взгляд не упал на пару простых черных кожаных балеток. Она показала, и собачка потрусила туда, взяла в зубы одну туфельку и притащила хозяйке. Нагнувшись, та взяла балетку в руки.

– Мой подарок.

Балетка пришлась точно по ноге. Еще один жест – и собачка отправилась за второй.

– Comme Cendrillon, – прошептала женщина, пока Стелла надевала туфельку. Как Золушка.

В этот момент зазвонил телефон – странный французский сигнал, который всегда напоминал Стелле очень злого кота.

– Allô? – Голос владелицы лавки прозвучал сдержанно и отстраненно. – Ah, c’est vous, – начала она почти обвиняюще, но потом затараторила по-французски так быстро, что Стелла перестала понимать. В какой-то момент ей показалось, что она разобрала слово «Северина», но уверенности не было. Потом ей показалось, что речь идет о других платьях от Сен-Лорана, но она могла и ошибаться. – Au revoir[12], – отрывисто и холодно прозвучала последняя реплика, и женщина со стуком бросила трубку на рычаг.

– Так вот! – вернулась она к Стелле. – Я скажу вам, что делать, и вы выполните все в точности, – День прекрасный. Вы пройдете через Тюильри к Сене и вдоль Сены до Pont des Arts, моста Искусств. Перейдите мост и ступайте к бульвару Сен-Жермен к Les Deux Magots[13]. Закажите бокал шабли, очень холодного, и дюжину устриц. Маленький салат. Немного fraises de bois с crème chantilly[14]. Потом вы пойдете… – Она замолчала и долго всматривалась в Стеллу. – Вы были в музее du Jeu de Paume?[15]

Стелла покачала головой. Эту галерею она оставила напоследок.

– Тогда вы должны пойти туда.

– Почему?

– Узнаете, когда будете там.

Стелла сочла инструкции довольно странными, но она всегда с одобрением относилась к четким планам.

Женщина еще не закончила.

– Потом вы вернетесь в свой отель, примете долгую, роскошную ванну и выпьете бокал шампанского.

Вспомнив свой ветхий маленький отель, Стелла засомневалась, что найдет там шампанское. Но вслух сказала другое:

– Но кто же мне поможет с пуговицами?

По выражению лица женщины Стелла поняла, что ляпнула что-то очень глупое.

– А вы как думаете? Вы вызовете горничную и попросите ее помочь. А когда выйдете из ванны, она снова придет и поможет вам надеть платье.

Может, старушка решила, что Стелла остановилась в отеле «Ритц»? Она представила, как рассмеется дама на стойке регистрации, если Стелла позовет ее в номер и попросит помочь с пуговками.

– После ванны, – продолжала женщина на английском с сильным акцентом, – вы вызовете такси, пусть отвезет вас в Caviar Kaspia. Это любимый ресторан месье Сен-Лорана, и он был бы рад узнать, что его первое творение побывало там. И, как знать, может, вы даже встретите его там. Потом возвращайтесь в отель, как следует выспитесь, а завтра придете за своим… – она презрительно взглянула вниз, на снятую Стеллой одежду, – костюмом. И расскажете мне, как прошел день.

Стелла не стала говорить женщине, что на устриц и вино в Les Deux Magots ушли бы ее последние деньги. Ужин в шикарном ресторане? Исключено. Она лишь спросила:

– И вы возьмете платье и вернете мне деньги?

– Если пожелаете. – Хозяйка впервые раз искренне улыбнулась Стелле. – Но уверяю вас, мадемуазель, этого не будет.

глава 5 Устрицы

Прежде Стелла ужаснулась бы от мысли, что станет фланировать по улицам Парижа в черном полупрозрачном платье. Но сейчас она не узнавала себя в беззаботной юной женщине, плавно идущей, почти парящей в весеннем воздухе под восхищенными взглядами прохожих.

«Что со мной случилось?» – думала она. Впервые в жизни она поняла, что, должно быть, чувствовала Селия, когда, пританцовывая, покинула Бруклин, оставив там Констанцу. Свободу! С каждым шагом от ткани поднимался запах абрикосов и ванили. Какой она была, та Северина, носившая черный шифон и благоухавшая, как пирожное?

У дверей Les Deux Magots она немного постояла в нерешительности. Уличные столики под навесами были заняты оживленно беседующими парами, и Стелла вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Мимо прошел красивый молодой человек, обернулся, окинул ее одобрительным взглядом, на которые так щедры французы, и, распахнув дверь, взмахом руки пригласил Стеллу войти. Не позволяя себе слишком долго думать, она вошла в ресторан.

К ней тут же устремился мэтр. Он был так предупредителен, что Стелла сразу поняла, почему старая парижанка отправила ее именно сюда: она хотела, чтобы Стелла почувствовала, как мир воспринимает ее в этом платье. Заняв место на красном кожаном кресле (юбка окутала его облачком), она осознала, что Селии всегда было знакомо это ощущение. А с этим пониманием пришла и капелька сочувствия к матери, которая росла в бедности, мечтая о роскоши и внимании.

Когда официант предложил ей меню, Стелла отмахнулась и, посмеиваясь над собой, послушно заказала устриц и шабли. Она оглядела огромный старый зал с высоким потолком, оценила большие окна, гостеприимно позволявшие солнцу наполнить пространство мягким светом. Потом заметила свое отражение в зеркале, подняла голову выше и вздохнула.

Здесь было тепло, и первый глоток шабли оказался поразительно, шокирующе холодным. Стелле пришла в голову мысль о тающем снеге, несущемся вниз по склону горы, и она сделала еще глоток, а потом еще один. Она катала во рту охлажденное вино, пока оно не согревалось настолько, чтобы можно было глотать. Она не разбиралась в спиртном – но это не имело ничего общего с грубыми красными винами, которые полагались к ее обедам. Неудивительно, что людям нравится пить вино! Казалось, все тело становится мягче, как будто кто-то перерезал струны, натянутые внутри и сдерживавшие ее.

Подали устриц на толстой подложке из льда. Стелла никогда не ела устриц и смотрела на блюдо в замешательстве. Переливающаяся молочно-белая сердцевина каждой была окружена черной гофрированной раковиной. Стелле пришли на ум орхидеи. На льду лежали треугольники лимона, она взяла один и выжала, вдыхая острый аромат. Потом взяла устрицу, запрокинула голову и проглотила. Устрица оказалась холодной и скользкой, с таким ярким соленым привкусом, как будто Стелла нырнула в океан. Она прикрыла глаза, наслаждаясь ощущением, пытаясь продлить его.

– Вы так вдохновенно едите!

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Чувствуя, как к щекам приливает тепло, она подняла руку, словно могла прогнать румянец. На нее с нескрываемым любопытством смотрели синие, как васильки, глаза.

Он был стар, человек за соседним столиком, но поразительно хорош собой. Как Модильяни, подумала Стелла, глядя на серебряные волосы и светлую кожу. Его длинный, довольно высокомерный нос мог бы придавать лицу надменность, если бы в уголках широкого рта не таилась добрая улыбка.

– Пикассо так же ел устриц. – Голос был низкий, произношение как у англичанина, с легчайшим намеком на французский акцент. – С удовольствием. Жадно.

Стелла никогда не заговаривала с незнакомцами, но этот человек годился ей в дедушки. Вряд ли он мог представлять опасность. На долю секунды над столом мелькнула тень Мортимера; тот был старым и совершенно не безопасным. Усилием воли Стелла отогнала тень. Ту Стеллу, перепуганную, зажатую, не умевшую сказать нет, она оставила в магазине, со своей старой одеждой. Проведя рукой по ткани платья, она вызвала новую волну запаха абрикосов и ванили, заимствуя у него смелость. Она уже собиралась ответить, что необычный вкус так поразил ее просто в силу своей новизны. Но та устрица была… восхитительной. Стелла прикрыла глаза, взяла еще одну и проглотила ее. Устрица скользнула в горло, и все тело отозвалось на этот вкус. Стелла ловила его меняющиеся оттенки. Разве может еда подарить человеку столько удовольствия? Видимо, дело в платье. Открыв глаза, она спросила:

– Вы правда были знакомы с Пикассо?

Ее сосед кивнул.

– Я встретил его в начале первой войны. Мне было всего четырнадцать. В то утро за завтраком отец сообщил, что немцы стоят у городских ворот, и мне вдруг расхотелось идти на уроки. Я доехал на велосипеде до школы, а потом, не раздумывая, покатил дальше. О свобода! Я крутил педали до самого Монпарнаса, а там увидел входившего в кафе Жана Кокто.

– Откуда вы знали, кто этот человек? – вырвалось у Стеллы.

– Все в Париже знали Кокто! Он участвовал в войне, был водителем санитарного автомобиля, а узнав, что у водителей нет формы, моментально создал эскизы. Все газеты писали об этой форме, с плащом и ярко-красной фуражкой. Он был таким лихим! Увидев, что он входит в кафе, я бросил велосипед и пошел за ним. Кокто подсел к другу – невысокому крепышу, – и они заказали устриц. Покончив с первой порцией, они помахали руками, и тут же появилось следующее блюдо. Я был в восторге. Я сел за столик за ними, заказал café crème и стал подслушивать, надеясь, что меня не заметят.

– О чем же они говорили?

– Об искусстве. И о жизни. С ними был еще один человек. Он посмотрел на крепыша и сказал: «Когда я в первый раз увидел твоих „Авиньонских девиц“, мне показалось, что кто-то, глотнув керосина, плюется огнем».

– Так это и был Пикассо?

Стелла подумала, довольно нервно, что за все время в Париже это самый долгий ее разговор. Но какой может быть вред от разговоров? К тому же слышать родную речь приятно, а ей в последнее время было очень одиноко.

– Да. И он ответил: «Современный мир лишен смысла. Так почему в моих картинах должен быть смысл?» – Мужчина устремил взгляд куда-то в глубину зала, как будто видел там, за дальним столом художников. – Никогда прежде я не слышал, чтобы люди так разговаривали, их беседа захватила меня, я забыл, что хотел сидеть тихо, и громко захохотал.

Стелла взялась за следующую устрицу. Сосед следил за ее рукой, смотрел, как она откидывает голову. Когда и этот моллюск проскользнул в горло, Стелла вздрогнула от удовольствия. Устрицы, подумала она, где же вы были всю мою жизнь?

– Они меня заметили, поманили к своему столику, – продолжал он, – дали бокал вина, угостили устрицами. Я почувствовал, что стал мужчиной.

Стелла отпила вина.

– А в школу вы продолжали ходить?

Он рассмеялся.

– Редко. Та война разбудила во мне жажду свободы. Отец ушел на фронт, а матери и без того хватало забот, чтобы еще обо мне тревожиться. Слуги разбежались, и ей пришлось учиться самой готовить и убираться. Все свое время она тратила, пытаясь добыть пропитание, чтобы мы не умерли от голода. На меня никто не обращал внимания, и вы представить себе не можете, как здорово это было – до войны кто-нибудь постоянно указывал мне, что я должен делать, как разговаривать, куда идти и как думать.

Незаметно для себя Стелла увлеклась разговором и даже подвинулась к соседу ближе, пытаясь понять, почему рассказ кажется ей таким захватывающим. Дело в платье, подумала она сначала. Потом ее осенило: он описывал переживания, противоположные ее собственным. Может, дети всегда тянутся к тому, чего не имеют? Свободы, о которой он мечтал, у нее всегда было с избытком, но Стелла тяготилась ею. Сталкиваясь с полным безразличием Селии, она сама изобретала правила, разрабатывала жесткий распорядок дня – все ради того, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Полагаю, – говорил между тем ее собеседник, – что, не будь я подростком, впервые вкусившим свободы, война показалась бы мне ужасным временем. Было очень холодно, а у нас не было угля. Мы натягивали на себя всю одежду и так ходили, пытаясь согреться… – Он оборвал себя и всплеснул руками. – Но зачем я вам этим надоедаю? Зачем красивой молодой женщине слушать про холодную зиму 1916 года? Позвольте мне, в качестве извинения за свою скучную болтовню, угостить вас бокалом вина! – Он замахал поднятой рукой (Стелле вспомнился Пикассо и устрицы), и рядом материализовался официант с запотевшим от холода бокалом шабли.

– Мне совсем не было скучно.

Не так ли, пришло ей в голову, живут другие люди? А им, интересно, эта неожиданная встреча показалась бы такой же волнующей, как ей? Весь этот день был необыкновенным, и Стелла поймала себя на том, что нетерпеливо ждет, что случится дальше. Незнакомое ощущение.

Мужчина покачал головой.

– Теперь ваша очередь. Откуда вы?

Внезапно ей пришло в голову, что его беглый английский слишком хорош для француза, да и акцент определенно британский.

– Как вышло, что вы так хорошо говорите по-английски? – резко спросила она.

Он засмеялся.

– Матушка была англичанкой. Она настаивала, чтобы дома мы говорили по-английски. А летние каникулы мы проводили в имении деда и бабушки, в Эссексе.

Склонный к логическим построениям ум Стеллы дорисовал картину. Он из богатой семьи – все эти сбежавшие слуги, мать, не умевшая ни готовить, ни убираться, имение в английской сельской местности. Она представила себе солидный дом на одном из богатых бульваров, обставленный тяжеловесной мебелью. Стулья на львиных ножках. Лампы Тиффани. Тяжелые шторы на высоких окнах. Стены увешаны семейными портретами…

– Так что же? – прервал он ее размышления. – Откуда вы?

– Из Нью-Йорка.

– Чем занимаетесь?

– Я редактор в маленьком книжном издательстве.

– И что же привело вас в Париж?

– Я и сама до конца не понимаю.

– О, это мне очень нравится.

Он издевается? Стелла всмотрелась в его лицо, убедилась, что он не смеется, и снова доверилась платью.

– Это затея моей матери. Она умерла несколько месяцев назад и оставила мне немного денег и распоряжение, чтобы я отправилась в Париж и все их потратила. Не возвращайся, сказала она, пока все не истратишь. Я не знаю, почему она это сделала. И пытаюсь это понять.

– Как романтично! – Очередным властным взмахом руки мужчина снова подозвал официанта.

– Не нужно больше вина! – запротестовала Стелла. – Я опьянею.

– Чепуха! Это превосходное шабли, оно почти не пьянит. – Подлетел официант; пока он наливал Стелле вина, ее сосед продолжил: – В весенний день в Les Deux Magots было бы ошибкой позволить нашим бокалам опустеть. Особенно когда на вас такое красивое платье. Могу ли я поинтересоваться, где вы его приобрели?

– Правда, оно чудесное? – Стелла приподняла легкую, как пена, юбку до уровня стола. – В первый же мой день в Париже я наткнулась на очень странный магазин, и хозяйка буквально заставила меня его примерить.

– И вы его купили!

Стелла покачала головой.

– На это ушли бы все мои деньги! Но сегодня я вернулась туда, чтобы еще раз его надеть. Носить его так приятно, а та женщина пообещала, что завтра я смогу его вернуть. Это самое большое безумство в моей жизни. Я сама не понимаю, что на меня нашло.

– Возможно, вы сделали это, чтобы порадовать свою матушку? – предположил он небрежно, как будто они были старыми друзьями.

– Причина точно не в этом, – отрезала Стелла. – Могу вас заверить.

Однако она с удивлением поняла, что отчасти он прав. В глубине души она все еще надеялась на одобрение Селии. Как бы ее обрадовала эта покупка!

– Понимаю… – По его тону можно было заключить, что он только что узнал что-то важное.

Стелле стало неуютно, она не хотела, чтобы Селия испортила этот день.

– Это невероятное платье, – добавил он. – Сен-Лоран для дома Диор, не так ли? Он был бы очарован, увидев вас здесь, в Les Deux Magots, пьющей шабли, в одном из самых первых его творений.

– Вы и его знаете?

У Стеллы мелькнула мысль, многое ли из того, что рассказал этот странный старик, правда. Хотя, возможно, такое поведение нормально для парижан из самых верхов.

Он отвернулся, выглядя слегка смущенным.

– Очень мало. Я не видел его с тех пор, как скончалась моя жена. Он очень любил ее… – Вот он снова, этот дразнящий проблеск тайны. – Она стала одной из его первых клиенток. Когда он впервые приехал в Париж, то был болезненно застенчив. И все же возглавил Диор, хотя ему было всего-навсего двадцать четыре года. От смущения он не мог смотреть никому в глаза. Но моя жена умела найти подход… Она успокаивающе действовала на людей, и Сен-Лоран открылся ей. Даже сказал, что она его муза. – Помедлив, он с ироничной улыбкой добавил: – Подозреваю, что он говорил то же самое всем своим лучшим клиенткам.

Стелла мысленно добавила роскоши в воображаемые интерьеры его дома; дочь Селии, она не могла не знать, что лучшие клиенты Сен-Лорана – очень богатые люди.

– Не могу представить, каково это – носить платье, которое создавали специально для тебя. Но это платье – оно правда словно создано для меня. Видимо, я того же размера, что и девушка, для которой его шили.

Старик улыбнулся.

– И это, конечно, стало второй причиной, по которой вы купили это платье.

– Что именно?

– То, что, как вы сказали, вам в нем хорошо?

– Это так. Но я не из тех, кто тратит много денег на одежду. – Поняв, что это могло прозвучать резко, она исправилась: – Я не француженка, как ваша супруга, и не привыкла к такой расточительности; от этого мне не по себе.

– Я и забыл, какими пуританами бывают американцы! – Кажется, теперь уже он понял, что это прозвучало чуть высокомерно, и быстро добавил: – Надеюсь, вы планируете пойти сегодня вечером в новом платье в какой-нибудь замечательный ресторан.

– Еда никогда не имела для меня большого значения. – Стелла вспомнила ненавистные суаре Селии.

Ее сосед, казалось, искренне испугался.

– Дорогая моя, – заговорил он мягко, – вы можете признаваться в этом в Нью-Йорке. Можете сказать такое даже в Лондоне. Но никогда не произносите подобного в Париже! К тому же я не могу поверить, что женщину, которая ест устриц так, как вы, не интересует еда.

– А что особенного в том, как я ем устриц?

– Вы едите их так, как будто это самое важное; в этот процесс включено все ваше тело. Каждый раз вы как будто прыгаете в океан.

Дело только в устрицах? Стелла сделала глоток вина, заново ощутив прохладу текущего с ледника горного ручья. Она подумала о всевозможных экзотических продуктах, которые изгнала из своей жизни, и вдруг захотела поскорее узнать вкус икры и омара.

Определенно, все дело в платье.

Словно прочитав ее мысли, мужчина заговорил:

– Если не водить платье в места, достойные его, оно так и не сделает вас счастливой. – Он замолчал, как будто в голову внезапно пришла идея. – Не откажитесь сегодня вечером составить мне компанию за ужином.

– Но я даже не знаю вашего имени!

– Я Жюль Делатур. – Он протянул ей руку. – И я клянусь, что у меня нет дурных намерений.

Она не сказала да. И не сказала нет. А просто пожала протянутую руку.

– Стелла Сен-Венсан. А сейчас мне пора, я иду в музей Же-де-Пом.

Она встала.

Он тоже поднялся.

– Когда-то я в нем работал.

Конечно, а как же иначе, подумала Стелла. Разумеется, и там он работал. День продолжался, и все это было очень странно.

глава 6 Смотреть по-новому

Жюль бросил на столик несколько купюр. Стелла начала было протестовать, но передумала. Возможно, тогда у нее хватит денег на то заведение, с икрой. А он явно может себе это позволить.

Выходя из кафе, она обратила внимание на его одежду – хорошо сшитую, но старую и довольно поношенную. Темно-зеленые вельветовые слаксы лоснились, а нежно-голубая сорочка когда-то явно была ярче, но выцвела. У кашемирового джемпера, бледно-желтого, как зимнее солнце, были заплаты на локтях. Она услышала голос Селии: «Какой-то странный мужчина! Его жена носила Сен-Лоран, а он ходит в отрепьях?»

– Вы работали в музее? – обратилась Стелла к спутнику. В голове вспыхнуло воспоминание о первом походе в Метрополитен-музей, и она с плохо скрытой неприязнью уточнила: – Куратором?

– Чем вам насолили кураторы?

Стелла покраснела, вопрос прозвучал резче, чем она хотела.

– Им не нравится, когда у человека есть собственные мысли. А я не люблю, когда мне говорят, что я должна увидеть.

– И я вас не виню! – Старик ласково улыбнулся. – Я не куратор, но провел большую часть жизни, работая с художниками, и, по моему опыту, хороший куратор как раз наоборот помогает нам разбудить воображение. Во время войны мне довелось работать с замечательным куратором. Роза и вам понравилась бы: она была умной, доброй – и самой храброй из всех, кого я встречал.

– Расскажите о ней.

– С удовольствием. Но сначала вы должны объяснить, почему так стремитесь посетить Же-де-Пом.

Стелла смутилась.

– Та женщина, что продала мне платье, – она почти шептала, – сказала пойти в Les Deux Magots и заказать шабли с устрицами. А потом она велела мне идти в музей. Я спросила зачем, а она ответила, что я сама пойму, когда окажусь там.

– И вы ее не ослушались! Что еще в вашей программе?

– А вот этого я вам не скажу.

Стелла осознала, что в ее ответе отчетливо прозвучали кокетливые нотки. Она совсем не походила на себя обычную. Виновато платье, снова подумала она, или, может быть, вино. Да и вообще, он же совсем старый. Если в Первую мировую он был подростком, значит, ему за восемьдесят.

Они прошлись по Тюильри, миновав неряшливых молодых американцев, которые сидели на траве, побросав рядом рюкзаки, ели хлеб с сыром и листали «Путеводитель по одинокой планете» в поисках гостиниц и ресторанов подешевле.

– Так много мест, где я никогда не бывал, – задумчиво сказал старик, и Стелле представилось, что он думает о какой-то дали, вроде Индии или Непала, и о том, насколько иначе сейчас понимают свободу по сравнению с его юностью.

Подходя к музею, он взял ее за руку, как ребенка. Ладонь оказалась прохладной и с тонкой кожей.

– Поскольку вы не знаете, куда идете, начнем с моего любимого полотна.

Стелла невольно вспомнила того отца – много лет назад в Метрополитене, – который привел дочь знакомиться с «Кувшинками» Моне.

Какую же картину покажет ей этот человек? Стелла почти бежала за Жюлем, который быстро шагал из зала в зал, а когда он остановился, пришла в ужас, увидев обнаженную женщину, лежащую на шелковом ложе. С колотящимся сердцем она поспешно вырвала у него руку.

Словно поняв ее чувства, он мгновенно отошел на почтительное расстояние.

– Ее зовут Олимпия. Расскажите, что вы видите.

Стелла больше не хотела быть той испуганной семилетней девочкой. И потому посмотрела на холст так, как будто стояла одна в Метрополитене, попытавшись проникнуть внутрь картины и увидеть больше чем обнаженное женское тело.

Она лежала на шелковых подушках на смятой постели. Кожа цвета слоновой кости, одна рука прикрывает пах; у нее в ногах выгнул спину черный котенок. Сзади стояла чернокожая женщина с букетом цветов. Стелла ощутила запах орхидей, почувствовала вес тяжелого золотого браслета на руке женщины и тепло жемчуга в ее ушах. Но, взглянув на лицо обнаженной, она поняла, что все эти чувственные детали – цветы, ткань, украшения – не были сутью картины. Женщина смотрела на нее холодным, высокомерным взглядом. Стелла, в свою очередь, вглядывалась в нее, пытаясь понять, что та хочет сказать.

– Линия рта прямая – не улыбается и не хмурится. Она нас оценивает. Насмехается над нами. – Стелла говорила, не раздумывая, не подбирая слова. – Он словно говорит: «Смотрите на мое тело, сколько хотите. Вы же знаете, что хотите этого. Можете взять и украшения. Все ваше – за определенную плату». Она точно знает, кто она такая, и знает, что именно выставила на продажу. Но важнее то, что не продается. Потому что этот дерзкий взгляд предупреждает: «Все эти вещи могут стать вашими. И мое тело тоже. Но моих мыслей вам не заполучить. Потому что они принадлежат мне». – Стелла сама удивилась тому, насколько ясно понимала послание этой решительной женщины.

– Именно поэтому, – подхватил ее спутник, – я люблю эту картину. Это современная женщина, и она меня восхищает. Но в свое время она стала для общества настоящим потрясением. Люди приходили в ужас. Мужчины набрасывались на картину, пытаясь побить ее тростями. Дамы заявляли, что это непотребство. Отзывы в прессе были злыми и жестокими: одна газета назвала Олимпию гориллой. Салону пришлось нанять вооруженную охрану для защиты картины.

– И все потому, что она голая?

– О нет, обнаженное тело не шокировало. Но проститутка, не имеющая стыда, проститутка, которая осмеливается считать себя женщиной с достоинством… Вот это был шок. Не забывайте, шел 1865 год, и у француженок еще не было никаких прав. – Он вздохнул, глядя на полотно. – Как изменились времена! Картину собираются перевезти в Гран-Пале, где она станет центральным экспонатом выставки, посвященной столетию со дня смерти художника. Честно говоря, меня бы больше заинтересовала выставка, посвященная натурщице.

– Натурщице?

Стелла продолжала изучать женщину, а старик рассказывал, что Викторина-Луиза Меран была любимой моделью всех известных живописцев того времени. Получившая прозвище La Crevette – креветка – за маленький рост и рыжие волосы, она позировала для Дега, Стивенса, Тулуз-Лотрека. Она была разносторонне одарена, давала уроки музыки и пела в кафе.

– Но ее настоящей мечтой, – закончил он, – было писать картины.

– Так почему же она не стала?

– Она была женщиной! Женщин не принимали в Академию изящных искусств, следовательно, ей пришлось бы брать частные уроки. Женщины-художники того времени – те, которые у всех на слуху, – Берта Мориссо, Мэри Кассат – все были из богатых семей. Ни одной из них не пришло бы в голову позировать обнаженной, и, уверен, они с презрением отнеслись бы к Викторине за то, что та разделась.

– Наверное, она была очень одинока. – Стелла по-новому увидела эту женщину, бросившую вызов всему свету. – Интересно, – медленно проговорила она, – кем она была на самом деле? Мане изобразил то, что видел? Или просто выдумал этот стальной взгляд?

– А вы как думаете?

– Я недостаточно знаю обоих, чтобы решить.

– Вы всегда так осмотрительны?

– Редакторы не гадают. Мы ценим факты. – Стелла провела рукой по юбке, высвобождая слабый аромат абрикосов и ванили. – Они были любовниками? – повернулась она к старику.

– Никто не знает. Известно лишь, что они поссорились.

– Почему?

– Об этом история умалчивает. Рискну предположить, что он ей завидовал. Ведь Викторина преодолела все трудности и стала художником.

– Я рада за нее.

– Видимо, она была талантлива, так как одну из ее картин отобрали для салона 1876 года, а картину Мане отвергли. Вообразите, какой удар по его самолюбию!

– А какие у нее были картины? Здесь они есть? Мы можем посмотреть на них?

– Нет. Ни одна картина Викторины не сохранилась.

– Ни одна?

Для Стеллы, которая не понаслышке знала, каково это, когда тебя игнорируют и тобой пренебрегают, эта новость стала личной трагедией. Викторина преодолела невообразимые препятствия, чтобы прийти к цели. А потом, только из-за того, что она родилась женщиной, триумф отняли у нее. Реальная Викторина была стерта со страниц истории, и не осталось ничего, кроме картин, написанных мужчинами.

– Это ужасно! – Она всем сердцем сочувствовала маленькой женщине.

Жюль кивнул.

– Работая здесь, я пообещал себе, что постараюсь найти утраченные полотна Викторины. – Он вздохнул. – Но как-то так вышло, то одно, то другое… словом, я этого так и не сделал.

– Вы и сейчас еще могли бы!

– Это не так просто. – Он посмотрел на нее с высоты своего роста. – Вы, кажется, говорили, что работаете редактором? Разве это не то же самое, что литературный детектив? Почему бы вам не заняться поисками?

– Я могла бы, – сказала Стелла, – будь у меня побольше времени в Париже. К тому же почти все мои деньги ушли на это платье.

Ее кольнуло сожаление: впервые с тех пор, как самолет совершил посадку в Орли, она была счастлива находиться в Париже. Поиски Викторины могли бы стать великолепным проектом, придать смысл оставшимся дням отпуска. Ну почему она не встретила этого человека раньше?!

– Тогда тем более вы должны позволить мне пригласить вас на ужин.

– Та дама в магазине сказала, чтобы я поужинала в Caviar Kaspia. – Стелла удивилась собственной дерзости. Это снова платье!

– Понимаю, почему она это предложила, – мгновенно отозвался Жюль. – Но у меня есть идея получше.

глава 7 Разговоры и улитки

Жюль Делатур сказал, что заедет за ней в восемь. Без десяти Стелла уже стояла у входа в гостиницу, беспокойно поглядывая на улицу. Но прошло десять минут, потом пятнадцать, а улица была пуста. Он явно передумал. Не понимая, чувствует она облегчение или разочарование, Стелла вошла в гостиницу, чтобы узнать адрес ресторана, который порекомендовала старушка из магазина. Должно же в их меню найтись что-нибудь ей по карману.

– Caviar Kaspia? – Женщина за стойкой хмыкнула. – Это на Пляс де ла Мадлен. Вот, я записала вам адрес. – Внимательно оглядев Стеллу, она добавила: – Там не очень cheap[16].

Она произнесла это презрительно, как будто английское слово было каким-то грязным животным.

Зажав в кулаке листок, Стелла снова вышла – чтобы увидеть, как антикварного вида серебристое авто, элегантное, словно ювелирное украшение, с трудом лавирует по узкой улочке, а прохожие провожают его взглядом. Хорошо, подумала девушка, что на крохотной Сен-Жюльен-де-Повр не паркуются машины: старые автомобили намного шире современных моделей, а этот чуть не задевает старинные стены по обеим сторонам улицы. Подъехав, машина бесшумно остановилась. Дверца приоткрылась. Стелла уже готовилась заулыбаться, но увидела не элегантного старого джентльмена, а какого-то плотного мужчину. Ну что ж, все-таки придется пойти в Caviar Kaspia в одиночестве. Скрывая досаду, она собралась прочитать адрес.

– Мадемуазель? – Мужчина старомодным жестом прикоснулся к кепи и распахнул перед ней дверцу.

Заглянув в коричневый кожаный салон, Стелла заметила знакомые седые волосы.

– Bonsoir[17].

Стелла забралась на сиденье рядом с Жюлем Делатуром и, опустившись на мягкую кожу, хихикнула. Просто не смогла удержаться. О, Селия была бы в восторге от этого авто.

– Я не ожидала такого экипажа, – оправдываясь, пробормотала Стелла.

– Это Париж, – сказал Жюль торжественно, будто вручая ей подарок. – И, возможно, сегодня вечером вы поймете, как много потеряли.

Стелла нервно сглотнула. Ужин, судя по всему, будет в одном из таких мест. Она с тоской вспомнила вечера, когда Селия, вернувшись с ужина, восторженно описывала особые щипчики для спаржи и ложечки для огурцов. Она наверняка опозорится.

– «L’Ami Louis»[18] – очень простое бистро. – Жюль виноватым жестом показал на свою одежду, и Стелла немного успокоилась. Он не переоделся к ужину, а использовать серебряные вилочки для земляники, надев свитер с заплатанными локтями, точно никто не станет.

Ее спутника, кажется, не смущало, что они едут молча, и Стелла погрузилась в тишину, глядя в окно. Машина пересекла Сену, миновала Нотр-Дам, проплыла по широкому бульвару, а затем свернула к череде узких темных улочек. Наконец они так плавно затормозили, что Стелла не сразу осознала, что машина уже не едет.

Она выдохнула с облегчением: перед ними был скромный деревянный фасад бистро, окна с короткими занавесками в бело-красную клетку – такие же, как в сотнях подобных парижских заведений. Шофер открыл дверцу и помог ей выбраться из машины, после чего тихо шепнул Жюлю:

– Je vous attends, monsieur?[19]

Жюль покачал головой, давая понять, что шофер также может пойти поесть где-нибудь.

Издав странный горловой звук, тот взглянул на Стеллу с таким нескрываемым интересом, что она поняла: только что между французами произошел какой-то обмен зашифрованными сообщениями. Оба произвели на нее впечатление. Водителя она видела впервые, и ей показалось, что этот невысокий плотный мужчина с живым лицом и жесткими, как щетина, черными волосами лучше чувствовал бы себя за плугом или, например, на боксерском ринге, чем за рулем элегантной машины. Дождавшись, пока водитель усядется в машину и отъедет от обочины, Жюль взял ее за руку.

– Мы с Полем вместе полжизни или даже больше. Жена от меня ушла, сын вырос, а Поль по-прежнему здесь. И это очень меня радует.

Интересно, подумала Стелла, сколько еще слуг помогают ему радоваться. Машина, одежда, поместье в Сассексе… Не в силах представить, как устроена его жизнь, она слегка тряхнула головой. Старик вопросительно посмотрел на нее, но не успела она пуститься в объяснения, как дверь распахнулась и из ресторанчика вышла пара, а вместе с ними вылетело ароматное облако. Стелла вдохнула, вспомнив устриц, и попыталась распознать плывущие из открытой двери запахи. Жареная курица, чеснок, глубокие ноты выдержанной говядины и пронзительный, как писк, уксус. Тающее сливочное масло.

Жюль придержал для нее дверь, и они прошли в небольшую темную комнату, где ароматы стали еще интенсивнее. Стелла снова принюхалась, пытаясь определить источник насыщенного, первобытного и до боли знакомого запаха.

– Это же горят дрова!

Жюля это, казалось, позабавило.

– Антуан до сих пор готовит по старинке, верит в живой огонь. Это одна из многих причин, по которым я приезжаю сюда.

– А остальные? – Всматриваясь в чадную темноту зальчика, Стелла с трудом различала лица людей.

Топот, раздавшийся сзади, заставил ее обернуться, и она увидела бородача с обветренным лицом, направляющегося к ним с радушно раскинутыми руками. На нем была классическая белая одежда шеф-повара, но яркий платок на шее придавал ему залихватский вид пирата.

– Жюль! Enfin mon vieux. Je croyais que tu nous avais oubliés[20]. – Его французский был слишком быстрым, чтобы Стелла поняла смысл фразы, но она видела, что это приветствие дорогого гостя не формальность: шеф явно был искренне рад появлению старого джентльмена. Он перевел взгляд на Стеллу и рассматривал ее слишком долго, а затем в комичном восхищении приложил руку к сердцу. – А кто это прелестное создание?

Он наклонился, чтобы поцеловать ей руку, а выпрямившись, впился в девушку глазами. Стелла нервно попятилась, вид у повара был такой, словно он хочет ее проглотить. Жюль, защищая, положил ей руку на плечо.

– Новый друг. Стелла, позвольте представить вам шефа Антуана.

– Une Américaine? – почтительно произнес шеф. – Все женщины прекрасны, – он молодцевато подкрутил свои эффектные усы, – но американки… – Он одарил Стеллу очередным плотоядным взглядом, и она отступила еще на шаг. – Я хотел бы показать ей свою кухню.

– Кто бы в этом сомневался. – Жюль закрыл Стеллу, встав перед ней. – Но я слишком хорошо тебя знаю…

Шеф изобразил пародию на страшное огорчение.

– К тому же мы приехали по важному делу. Эта юная дама в Париже уже месяц и до сих пор не попробовала настоящей еды.

Шеф-повар недоверчиво присвистнул.

– Вы меня ранили. – Он радостно потер руки. – Au travail![21] Как в старые добрые времена, а? – Он покосился на Стеллу. – Помню, как я впервые увидел это…

– Для начала фуа-гра, – быстро, почти грубо оборвал повара Жюль.

– Foie gras, – согласился тот, явно не задетый резкостью Жюля. Скользнув взглядом по Стелле, он добавил: – Хотя бы для платья.

Он подмигнул, еще раз покрутил усы и повернулся к кухне, что-то бормоча. Стелла уловила лишь некоторые слова – что-то о крошечных птичках, первой спарже и о необходимости срочно заказать говядину Шароле, пока какой-то идиот не продал ее менее достойному покупателю.

Появился метрдотель.

– Фуа-гра для платья? Что он хотел этим сказать? – спросила Стелла, пока их вели к столику.

– Вы заметили платок? – Жюль указал рукой на то место, где только что стоял шеф. – Ему подарила его Роми Шнайдер. Прошел уже год с тех пор, как она умерла, а он все носит его, каждый день. – Он заметил ее озадаченное лицо. – Вы не знаете Роми Шнайдер, актрису? Вы не видели ее фильмы?

– Я не хожу в кино, – призналась Стелла и попыталась понять, что отразилось на его лице.

– И телевизор, как я понимаю, тоже не смотрите?

– У меня его нет. Мне кажется, это пустая трата времени.

– Она не ест. Она не тратит времени. Она избегает обычных удовольствий. – Француз печально покачал головой. – Вы хоть иногда позволяете себе какие-то развлечения?

– Какое отношение умершая актриса имеет к моему платью? – У Стеллы возникло странное чувство, что это платье что-то значило для шефа и старик специально перебил его, когда он собирался об этом рассказать.

Сложив на груди руки, Жюль невесело улыбнулся.

– Женщин Антуан любит почти так же сильно, как еду. Но ему нравится, чтобы женщина выглядела… как женщина, – он снова улыбнулся, на этот раз слегка смущенно, – это Франция. А он старомоден. Сейчас, видите ли, время простой одежды. – Он кивнул на женщину за соседним столиком, в потертых синих джинсах, твидовом пиджаке и сапогах (Стелла подумала, что оставила в магазине практически такой же набор). – По-моему, это прекрасно, что современные женщины носят то, что хотят, но раньше, приходя пообедать в «Дружке Луи», люди одевались нарядно, и Антуан скучает по тем временам.

Она чувствовала, что Жюль чего-то недоговаривает, и молча указала на его вельветовые брюки и выцветший свитер.

В ответ он рассмеялся.

– О, я не в счет. Я ведь не женщина, и мы очень давние друзья.

– Сколько лет?

Он задумался.

– Я хожу сюда всю жизнь. Мой отец обнаружил это бистро, когда Антуан впервые открыл его двери. Это было сразу после войны – в 1923-м, может быть? Вкус курятины произвел на папу такое впечатление, что он упросил нашего повара проследить за Антуаном и выяснить, где тот берет кур. Coucou de Rennes – редкая старая порода, уже тогда она исчезала.

– И повар выследил?

Жюль покачал головой.

– Наш повар так оскорбился, что пригрозил уволиться. Мама была в ярости, она никак не могла забыть военные годы, когда у нас не было слуг.

Обернувшись, он поднял руку.

К ним подбежал официант с серебряным ведерком.

– Мы охладили для вас Krug урожая шестьдесят шестого года. – Поставив ведро на столик, официант, как фокусник, извлекающий кролика, достал матовую бутылку и налил вина.

Жюль, сделав осторожный глоток, удовлетворенно кивнул.

Стелла взяла бокал, вдохнула чуть дрожжевой аромат. Отпила чуть-чуть и помедлила, ощущая, как на языке расцветает вкус.

– Персики!

Вкус оказался полной неожиданностью.

В глазах Жюля заплясали огоньки, и ей показалось – редкое для нее ощущение, – что ему и правда приятно ее общество. Не слишком ли? Вздрогнув, она попыталась думать о чем-нибудь другом. Внезапно в окне позади Жюля появилось очень юное лицо, перепачканное грязью, но весело смеющееся. Лицо немного повисело в окне, а затем исчезло. Появилось другое. Потом третье. Трое мальчишек подпрыгивали, пытаясь заглянуть внутрь. Жюль обернулся, увидел мальчиков и засмеялся.

– Сорванцы! – радостно сказал он, и Стеллу немного отпустило – он, должно быть, хороший отец, подумала она.

Краем глаза она заметила, что метрдотель идет к двери с полной тарелкой тонко нарезанной золотистой жареной картошки. После этого головы больше не появлялись, и Стелла представила, как мальчишки, ликуя и обжигая пальцы, таскают с блюда горячие ломтики.

Поймав ее взгляд, метрдотель картинно воздел руки.

– Сегодня они дети, завтра – клиенты, n’est ce pas?[22] – Он, казалось, был смущен тем, что его поймали на этом маленьком проявлении щедрости. – Прошу вас, не говорите шефу.

– Конечно, не скажем. – Жюль приложил правую руку к сердцу. Но стоило метродотелю отойти, как он наклонился к Стелле. – Это как раз Антуан не может устоять перед детьми, – шепнул он, – и любому мальчишке в Париже это известно.

– Ему нравились ваши дети?

Стелла не могла поверить, что задала такой вопрос. Она всегда была сдержанной, замкнутой, а от того, как Селия пронырливо выуживала сведения самого интимного свойства у людей, которых едва знала, ее передергивало.

– Люди обожают говорить о себе, – всегда утверждала Селия.

– Но это не твое дело, – отвечала она.

– Ошибаешься, как раз мое. – Селия была уверена в себе.

Что ж, именно так она зарабатывала на жизнь.

Жюль проигнорировал ее вопрос – к ним неторопливо приближался официант, осторожно балансируя с четырьмя белыми фаянсовыми тарелками в руках. На одной высилась горка поджаренного хлеба, на другой – прямоугольный кусок масла. На двух других красовались толстые розовые ломти, окантованные жирком персикового цвета. Поставив тарелки на стол, официант обратился к Жюлю.

– Сотерн? – нервно прошептал он и украдкой огляделся по сторонам, как будто речь шла о чем-то запрещенном.

Жюль кивнул.

– Вы знаете, шеф не одобряет.

– Шеф неправ.

Стелла чувствовала, что они обсуждают эту тему далеко не в первый раз. Она посмотрела, как Жюль отрезает уголок фуа-гра и кладет в рот, и повторила его действия. Мягкий, нежный паштет наполнил рот. Как шоколадный крем, подумала она. Но с каждой секундой вкус становился богаче… круглее… громче. Это было похоже на музыку: ноты звучали в голове еще долго после того, как мелодия стихла.

Ее спутник, не скрываясь, разглядывал ее.

– Вы чудесно едите – самозабвенно, с такой самоотдачей. Я даже позволил бы себе сказать, с ликованием.

Ликование? Слово было ей абсолютно чуждо, особенно в связи с едой. Стелла смутилась, отпила вина и стала прислушиваться к тому, как меняется вкус. На ум снова пришли музыкальные образы. Сладкое вино было похоже на трель флейты, и неожиданно фуа-гра, поначалу больше похожее на сдобу, чем на мясо, показалось более грубым и каким-то основательным.

– Антуан предпочитает к фуа-гра красное вино. Уверяет, что сотерн выбирают одни снобы. Вероятно, он прав, но что делать, сладкое вино мне здесь нравится больше.

– Это настоящий подарок, – вырвалось у Стеллы прежде, чем она успела подумать.

Жюль улыбнулся, из уголков его глаз разбежались морщинки.

– Как жаль, что вы потратили впустую все свои парижские обеды! Кажется, вы искренне цените еду. Что вы едите дома?

– Еда меня никогда не интересовала. Честно говоря, я никогда не обращала на нее внимания. – При мысли о званых ужинах Селии ей захотелось резко отодвинуть тарелку. – В детстве все твердили, что моя мать настоящий кулинар, но я терпеть не могла ее готовку. – Вообще-то все было очень просто: она отвергала все, что нравилось Селии. – Вот я и решила, что у меня отсутствует вкус к изысканным блюдам.

– Вы никогда не задумывались о том, что это они могли ошибаться?

Эта мысль настолько поразила Стеллу, что она не сдержалась и на ее лице отразилось изумление. Старик наблюдал за ней.

– Расскажите, – медленно произнес он, – о любом блюде, которое помните.

– Телятина «Князь Орлов». Она очень им гордилась.

– Ну вот, что и требовалось доказать! Абсурдная, нелепая выдумка. Три соуса! Тот факт, что вам это не понравилось, доказывает, что у вас врожденный вкус.

Стелла недоверчиво уставилась на него. Возможно ли такое? Она не любила свою мать и не доверяла ей, но никогда не ставила под сомнение ее вкус. В конце концов, стиль был козырем, который Селия разыгрывала всю жизнь. Взволнованная, Стелла положила в рот основательный кусок фуа-гра. Жирный, богатый вкус одновременно успокаивал и возбуждал, и она попыталась найти имя всем этим ароматам – она вспомнила, как Жюль сравнил редакторов с детективами от литературы. А разве тут не то же самое, только в другой области? Еще один кусочек заставил ее подумать, что быть детективом в мире вкусов чрезвычайно приятно.

Подошел официант с еще одной бутылкой вина.

– Шеф настаивает, – извиняющимся тоном сообщил он и протянул бутылку Жюлю, который молча сидел, ожидая объяснений.

– Ortolans[23], – прошептал официант.

– Овсянки? – Жюль заулыбался. – О, к ним совершенно необходимо это мерсо!

Вино пахло молодыми листочками и весенней травой, но, когда Стелла сделала глоток, оно показалось ей старше, холоднее. Спелые дыни на берегу моря. Она держала вино во рту, и вкус менялся; к тому же, согреваясь, вино становилось более гладким, маслянистым. Она сделала второй глоток. Вино ей понравилось.

Официант вернулся с двумя тарелками, на каждой лежало по крохотной птичке.

– Это что, колибри?

Официант поднял указательный палец и театрально погрозил им.

– Нет. – Он протянул Стелле большую салфетку. – Положите ее себе на голову.

– Не поняла, простите?

– Овсянок, – пояснил Жюль, – едят, непременно покрыв голову. Когда я был ребенком, отец сказал, что так мы прячемся от Бога, потому что нам стыдно перед ним. Но настоящая причина куда прозаичнее. Когда едят овсянок, в рот кладут всю птицу целиком. Это не самое красивое зрелище, а под салфеткой никто вас не увидит. Что еще важнее, салфетка удерживает ароматы, позволяя ярче пережить все вкусовые ощущения. – Жюль набросил на голову большой белый квадрат ткани. – Ножками вперед, – приглушенно прозвучала инструкция, – клюв остается снаружи.

– И что потом?

– Жуйте.

– А как же кости?

– Не обращайте на них внимания! Вы съедаете все: кости, сердце, печень, мозг. В этом удовольствие от овсянки. И не переживайте, эта птичка умерла счастливой. Она утонула в арманьяке.

Сначала Стелла почувствовала смятение, почти страх. Но потом подумала, что происходящее, вероятно, похоже на общение с любящим родителем, который хочет расширить твой кругозор. Хотя бы для того, чтобы представить, каково это, она положила салфетку на голову и засунула крошечное существо в рот. Ну а потом все мысли вылетели из головы, вытесненные ощущением тушки – горячей, обжигающей. Она попыталась открыть рот, чтобы высунуть и охладить язык, но не тут-то было: губы были уже растянуты до предела, шире некуда. Ее зубы сомкнулись, и на язык хлынула струя сока. Стелла чуть не вскочила, таким сильным, таким глубоким оказался вкус. Она стала жевать, слыша хруст костей. Глоток. Привкус изменился, обнаружила она. Теперь это было похоже на лесной орех, сладкий с горьковатым оттенком. Она сделала еще глоток. Инжир, арманьяк – новый вкус пронзил все тело. Еще осколок косточки, теперь она ощутила вкус темного мяса, дичи – возможно, бедро.

Все ее чувства сейчас сосредоточились во рту, зубы снова и снова что-то ломали, хрустели косточки, брызгал сок. Она почувствовала хруст черепа и новый вкус – очевидно, мозг. Горячо, грубо, первозданно. Это было захватывающе.

Когда птичка закончилась, Стелла поняла, что ей немного грустно и хочется еще. Сняв с головы салфетку, она обнаружила, что Жюль смотрит на нее озабоченно.

– Есть овсянок – это, конечно… – он пошевелил пальцами, подыскивая слово, – варварство.

– Я бы выбрала другое слово – поразительно. – Стелла устала восхищаться, но была воодушевлена. Отпив вина, она в деталях описала все, что чувствовала, когда ела птичку.

Жюль смотрел на нее с нескрываемым восторгом. Он кивнул на бокал:

– Расскажите о вине. Что сейчас чувствуете?

Она сделала глоток.

– Зелень. Весна. Сад… – Стелла не подыскивала слова, они сами вспыхивали в голове. – Вода, сверкающая в солнечном свете.

Лицо Жюля озарила лучистая улыбка.

– Дорогая моя, у вас настоящий талант, вы одаренный едок. Не могу поверить, что никто никогда этого не замечал.

Кто мог бы это заметить? Селия? Но сейчас Стелле было не до воспоминаний: у нее голова шла кругом от сделанного открытия – оказывается, еда может быть не менее интересной, чем слова и искусство. Она нетерпеливо ждала очередного блюда, новых вкусов.

– Что у нас дальше? – спросила она.

– Я надеялся на жареную курицу, но после овсянок это неправильно. Будь я азартным игроком, я поставил бы на улиток.

– Я никогда не пробовала улиток. – Стелла постаралась, чтобы голос звучал бодро, но на самом деле была разочарована: такое прозаическое блюдо после волшебной, потрясающей птички.

– На кухне Антуана скромные существа превращаются в нечто величественное, эпичное. Кто-то – не припомню кто – назвал улиток Антуана самой благородной едой Франции.

Он прочитал ее мысли?

– Но дело не только в мастерстве повара. Когда моему сыну Жану-Мари было восемь (самый подходящий возраст для предпринимательства), он решил заняться улиточным бизнесом. Однажды в выходные он сходил в лес около нашего загородного дома и набрал несколько сотен моллюсков. Садовник соорудил прочный деревянный ящик, чтобы он смог отнести их Антуану.

– И шеф их купил?

– Антуан всегда покупает улиток только у своего фермера.

– Не бывает фермеров, разводящих улиток!

Какая же все-таки странная страна эта Франция.

– В этом вы ошибаетесь. Разведение улиток – древняя и уважаемая профессия.

Стелле не верилось.

– О да. Улиток выращивают специально, и они требуют внимательного отношения. В дикой природе они могут есть что попало, из-за этого становятся горькими, а то и ядовитыми. Лучшие фермеры, выращивающие улиток, держат их на особой диете, которую хранят в строгом секрете.

– И чем же таким они их кормят? – Стелла все еще не была уверена, что ему стоит верить.

– Я не фермер, выращивающий улиток. Но! Антуан предложил Жану-Мари принести его улиток на кухню. Очевидно, он уже не впервые сталкивался с молодым предпринимателем, потому что расхвалил товар и сказал, что готов их купить, если Жан-Мари выполнит его условия: сначала две недели кормить их виноградными листьями, яблоками, орехами и овсом. После этого он должен был вычистить их и удалить раковины. Когда Антуан показал, как это делается, Жан-Мари опрометью прибежал из кухни и сообщил нам, что скорее согласится есть улиток, чем продавать их.

Возможно, подумала она, Селия ошибалась насчет людей. Не нужно забрасывать их вопросами. Если не торопиться, они сами все расскажут.

– Сколько лет Жану-Мари сейчас?

– Больше, чем вы думаете. Ему под сорок. После того как тот проект провалился, он забыл про бизнес. Я надеялся, что он, подобно мне, полюбит изобразительное искусство, но его интересы лежат в другой области.

– Чем же он занимается?

– Преподает литературу. В основном поэзию, она всегда его завораживала. Это ему передалось от матери – они вдвоем могли декламировать стихи часами напролет.

– Он по-прежнему проводит лето в вашем поместье?

– Я никогда не говорил, что это поместье.

Машина, шофер, садовник. Конечно, это могло быть только поместье.

– Где это не-поместье?

– В Бургундии. В местечке под названием Везле.

Стелла обрадовалась совпадению.

– В прошлом году я редактировала роман – детектив, действие которого происходит в аббатстве Везле. Я целыми днями рассматривала фотографии и изучала карты, чтобы убедиться, что все детали верны. Это мой любимый тип работы. – У нее раскраснелись щеки. Она понимала, что слишком возбуждена и ведет себя экзальтированно – как те, кто утомляет окружающих подробностями своей болезни, – но, странное дело, не могла остановиться. – Кажется, я смогла бы назвать каждую статую в местном соборе.

– Тогда вы просто обязаны туда отправиться и увидеть его своими глазами! Это недалеко, меньше трех часов езды. Мне нужно съездить туда в ближайшее время: скончался мой друг. Он завещал свои картины городу – меня попросили с этим помочь. Можно поехать хоть завтра! Там есть замечательный ресторан…

– «Надежда»? – перебила взволнованная Стелла. – Он тоже есть в книге! Убийца отвозил туда своих жертв, прежде чем расправиться с ними. В романе даже шеф появляется.

– В самом деле? В таком случае мы должны подарить экземпляр шефу Мено. Он будет в восторге!

Есть ли хоть кто-нибудь, кого Жюль не знал бы?

– Книга не переведена. Не такая уж она великая.

– Мено отлично говорит по-английски. – Жюль отмахнулся от такой мелочи. – Да это настоящее приключение! Не заехать ли нам завтра утром в «Шекспир и компания», чтобы поискать вашу книгу? Если в Париже есть хоть один экземпляр, он найдется именно у Джорджа Уитмена.

Заметив ее непонимающее лицо, он объяснил, что владелец книжного магазина питает тайную страсть к детективам.

– Если мы найдем книгу, Поль отвезет нас в Везле.

Селия, подумала Стелла, была бы рада узнать, что ее дочь ездит в элегантном автомобиле с водителем. Эта мысль заставила ее насторожиться.

– Мы можем даже остаться там на ночь.

В голове зазвучал тревожный сигнал. Этого хватило, чтобы разумная Стелла вернулась и уставилась на бокал в своей руке. Потом подняла взгляд – она сидела за столиком с незнакомцем. Жюль вдруг напомнил ей о Мортимере. Она почувствовала дурноту.

Сейчас, резко протрезвев, она поняла, что не имеет никакой возможности проверить, правда ли хоть что-нибудь из того, что он наговорил ей. Все эти истории о Пикассо и Кокто, о жене, вдохновлявшей Сен-Лорана, о сыне – любителе поэзии. Как она могла быть такой наивной! Машина, правда, вполне реальная, но это ничего не значит, ее можно было взять напрокат и даже украсть. Да и с этим «шофером» определенно что-то не так. А имя – откуда ей знать, что старик назвал ей настоящее имя?

– Monsieur Jules? – вернулся официант. – Vos escargots![24]

И он широким жестом поставил на стол тарелки. На них, благоухая чесноком и травами, шкварчали гигантские улитки. Еще несколько минут назад Стелла наслаждалась бы ароматом, но сейчас от восторгов не осталось и следа. Наоборот, желудок сжался, а запах вызвал тошноту.

Официант наполнил бокалы. Когда он отошел, девушка проследила за ним взглядом, по-новому осмыслив своеобразие этого маленького бистро. Ей вспомнилась пустынная улица – где они? И эта нелепая сцена с кормлением мальчишек. Какая же она дура: идеальная жертва. Сама доложила ему, едва успев познакомиться, что у нее нет ни друзей, ни родителей, ни гроша в кармане. То есть практически предложила попользоваться ею.

– Конечно, – говорил между тем француз, – если вам не захочется обедать в «Надежде», наш повар сам все приготовит. В это время года у нас в саду чудесно.

Да уж, не сомневаюсь, желчно думала она, глядя на улиток. Что они вообще за твари? Насекомые? Рептилии? Вытащив одну из панциря, Стелла с отвращением посмотрела на серый комок. Почему они такие громадные? Она положила улитку в рот. Та показалась огромной, упругой и неприятно резиновой; Стелла с трудом преодолела желание выплюнуть мерзкое существо. Эта гадость встала колом у нее в горле, и она не смогла ее проглотить. Как можно незаметнее она поднесла ко рту салфетку.

– Кажется, улитки слишком сытные, – сказала она, надежно закатывая эту пакость в льняную ткань. На тарелке оставалось еще пять.

– Вижу, escargots не пришлись вам по вкусу. – Хотя она понимала, что на самом деле ему все равно, старик довольно искусно симулировал разочарование. Он поднял бокал. – Согласитесь, по крайней мере, что вино превосходное.

Стелла поднесла к губам бокал и притворилась, что пьет. Теперь она будет умнее.

– В Везле у нас неплохой винный подвал, – он покрутил бокал. – Мой отец закупил так много отличного вина тысяча девятисотого года – а его называли урожаем века, – что мне его никогда не выпить. А время вина уходит. Что касается двадцать восьмого и двадцать девятого годов – тоже превосходные урожаи, – то их придется заканчивать уже Жану-Мари. Я был бы очень рад поделиться с вами парой-тройкой бутылок.

Представив себе зловещий, сырой подвал, Стелла в отчаянии извлекла из раковины еще одну жуткую тварь. Как она могла довериться ему? Ведь всю свою жизнь она посвятила тому, чтобы никто не смог застигнуть ее врасплох, как Мортимер. Так что же она здесь делает? И почему согласилась ехать? Густой запах чеснока становился все более насыщенным, удушливым. С большим трудом ей удалось проглотить улитку.

– Вы рано встаете? – снова заговорил француз.

Давно следовало извиниться и уйти, но ей почему-то не удавалось подобрать слова.

– Мы с вами могли бы встретиться пораньше, выпить кофе, потом поискать вашу книгу. Если повезет и мы выедем, скажем, в половине одиннадцатого, то уже к обеду будем в Везле.

Стелла молча кивнула. Пусть так – безопаснее, если он будет считать, что их поездка и впрямь состоится. Пытаясь проглотить следующую улитку, она ощутила привычную ненависть к себе. Она ведь понятия не имеет, где находится. От тревоги ее лицо покраснело и покрылось испариной.

– С вами все в порядке? – Он поманил порхающего по залу официанта. – Анри, пожалуйста, избавь нас от этих улиток. Кажется, они с мадемуазель не нашли общий язык.

Какое облегчение, что противных тварей унесли!

Зато подали еще одну бутылку вина, его пробовали, обсуждали. Стелла пыталась сохранять хладнокровие. О чем он там болтает? Теперь в их сторону плыл огромный окорок, распространяя во все стороны мощный аромат, предшествовавший ему, как трубный глас. Стелла попыталась не обращать на него внимания, но настойчивый запах не желал быть незаметным. Вот только в теперешнем состоянии она не сможет проглотить ни кусочка.

– Ничего похожего на эту говядину вы пробовать не могли. Это шароле, в Соединенных Штатах нет такой породы. – Официант резал покрытое хрустящей корочкой мясо, и Стелла смотрела, как на блюдо падают сочащиеся кровью ломти. Это было ужасно. При мысли, что ей придется это есть, она почувствовала слабость. Ее замутило.

– Простите. – Стелла поднялась, ей было необходимо выйти. – Мне что-то нехорошо.

Старик встал, изображая беспокойство.

– Вы бледны, как привидение. Возможно, аллергическая реакция? Мне очень жаль. Я отвезу вас обратно в отель. Сомневаюсь, что Поль успел вернуться… – Он поднял руку, снова усаживая ее на стул. – Такси, – бросил он подбежавшему официанту.

– Сию минуту, месье.

Пробормотав что-то сочувственное, официант убрал со стола остатки ужина. Из кухни с встревоженной гримасой выскочил шеф.

– Пообещайте, – он склонился над Стеллой, – что вы вернетесь. Вы еще не пробовали мой картофель. И шоколадный мусс.

У Стеллы свело желудок. Она закрыла глаза, мечтая об одном – снова оказаться в своем маленьком гостиничном номере, в безопасности и одиночестве.

– Такси прибыло, – объявил наконец официант.

Старик поднялся и, обогнув стол, помог ей встать. От его прикосновения Стелла вздрогнула.

– Нет-нет, – сказала она, – не нужно меня провожать. Оставайтесь и закончите ужин.

– Об этом не может быть и речи. – Он вывел ее на улицу. – Я не могу бросить вас в таком состоянии.

Наклонившись к окну такси, он быстро сказал по-французски что-то, чего Стелла не поняла.

Нельзя садиться в это такси. Просто скажи нет! – убеждала она себя, одновременно отчаянно пытаясь придумать отговорку. Но в голове не было ни одной мысли, и она, ненавидя себя, покорно забралась в машину. Скользнув по сиденью, Стелла с несчастным видом прижалась к окну. Винить во всем произошедшем было некого, кроме себя.

Пока они ехали, она с тревогой вглядывалась в темные улицы. Местность казалась незнакомой. Сюда они ехали другим путем. Куда он ее везет? Сердце колотилось, она закрыла глаза, проклиная себя. Никто не заставлял ее садиться в такси. Почему она не отказалась? Жалкая трусиха!

Такси замедлило ход. Где они? Машина остановилась. Жюль вышел, и только когда он распахнул перед ней дверцу, Стелла, наконец, медленно открыла глаза.

Они были перед ее отелем.

От облегчения и смущения она задрожала. Какой дурой она себя выставила! Чего только не напридумывала.

– Если я сказал или сделал что-то, чем невольно встревожил вас, мне искренне жаль. – Жюль помог ей выйти из такси. – Я наслаждался вашей компанией, и сожалею, что это чувство не взаимно.

Не находя слов, Стелла прикусила ноготь. Этот человек – совсем не Мортимер. Он добрый. Щедрый. А она все испортила, позволив прошлому взять над собой верх.

– Извините, – выдавила она наконец, – сама не знаю, что на меня нашло.

Жюль только грустно улыбнулся.

– Не надо ничего объяснять. Надеюсь, ваше прекрасное платье доставит вам больше удовольствия в следующий раз. – На мгновение он заколебался. – Позволите дать вам небольшой совет?

Она кивнула.

– У вас уникальный талант.

– У меня?

– Я редко встречал человека, обладающего таким живым воображением и способностью ценить еду и искусство так, как вы. Было бы страшной ошибкой пренебречь этим даром. Он может принести вам много радости, если только вы ему позволите.

Жюль взял ее за руку и удивил, нежно поцеловав кончики пальцев. Потом он сел в такси, а Стелла смотрела вслед уезжающей машине.

глава 8 Бери, что нужно

Стелла проснулась от того, что у нее крутило живот. В комнате явственно ощущался запах скипидара. Во сне ей явился Мортимер, призывая: «Приходи, малышка, я жду тебя». Спотыкаясь, она добрела до крохотного туалета, ополоснула лицо холодной водой и взглянула на себя в неровное зеркало. Волосы свалялись, кожа желтая, как пергамент, глаза пустые.

Ее тошнило. Она нагнулась над унитазом, и тут в памяти всплыл образ маленькой храброй Олимпии. Стелла выпрямилась, схватила платье и направилась к выходу. Она удивлялась самой себе, но это казалось ей совершенно правильным.

Собачонка тявкнула, когда Стелла входила в лавку, а владелица посмотрела на нее с удивлением. При виде протянутого ей платья она изумленно вытаращила глаза.

– Вы не сделали, как я велела. – Это было обвинение.

– Сделала, – ответила Стелла. – Я пошла в Les Deux Magots, ела устриц и пила шабли.

– А потом?

– Пошла в Же-де-Пом. И вы были правы, я нашла то, что искала.

– Так в чем же дело? – Женщина казалась озадаченной. – Почему вы принесли платье обратно?

– Я отдала вам все свои деньги, а теперь они мне нужны. После Же-де-Пом я поняла, что должна провести в Париже больше времени.

Женщина прижала к себе платье, баюкая, как любимое дитя, затем бережно повесила его на плечики.

– Ваше платье будет ждать вас. – Подойдя к прилавку, она открыла ящичек и вынула дорожные чеки. Стелла ожидала гнева, разочарования, обвинений, но, как ни странно, женщина казалась довольной. – Au revoir,