Парижский след

Глава 4 Париж

Стук колес становился всё чаще и заметнее, точно под них кто-то подбрасывал свинцовые плашки. Вагон вздрагивал на стрелках, и каждый такой толчок отдавался в подлокотниках мягкого сиденья, в никелированной ручке окна и пустом стакане с гулявшей по нему ложкой.

Первый класс наслаждался комфортом. Полированные панели теплого ореха с тонкими латунными планками поблескивали в утреннем свете. Над головой нависли сетчатые багажные полки с кожаными ремнями, в них – шляпные коробки, дорожные пледы, узкие саквояжи. Тёмно-синий плюш сидений вытерся на крайних местах – там, где пассажиры, привставая, упирали ладони. У окна сдвинутые зелёные шторки чуть покачивались в такт движению. Под ногами вояжёров лежала ковровая дорожка. Запах паровозной гари, проникающий извне, смешался с пылью, хорошо заметной в солнечном луче, и лишь аромат кубинской сигары перебивал этот неприятный купейный душок.

Клим Ардашев сидел у окна, чисто выбритый, с тонкой ниткой усов, и смотрел, как меняется за окном пейзаж. На коленях покоилась дорожная трость. На нём был чёрный сюртук из альпаки, светло-бежевый жилет и чёрные брюки из тонкой шерсти. Накрахмаленная сорочка с отложным воротничком и галстук-аскот, завязанный мягко и плоско, завершали его туалет. Из жилетного кармана чиновника по особым поручениям МИД России тянулась серебряная цепочка английских часов «Qte Сальтеръ» торгового дома «Сальтеръ», заводившихся маленьким ключиком. Цилиндр, дважды слетавший с вешалки, теперь лежал рядом. Пальцы коллежского секретаря, длинные и тонкие, как у пианиста, постукивали по трости в такт колёсам.

Пожилой англичанин с уже потным от наступающей жары воротничком не только наслаждался сигарой, но и штудировал двухдневной свежести «Таймс»[20]. Он шелестел газетой, складывая её после прочтения каждой полосы. Третьей живой душой в купе была сухопарая француженка в траурной вуали с тонкими, как нитка, губами. Она морщилась от дыма и демонстративно кашляла, показывая всем своим видом британцу, что пора сунуть дорогую манилу[21] в пепельницу. Рядом с ней стояла корзина свежих цветов, предназначенная, вероятно, отдать последнюю дань уважения чьей-то, уже упокоившейся на небесах, душе. Клим хотел было закурить, но пожалел француженку и убрал серебряный портсигар в карман. В этот самый момент её терпение лопнуло, и она, стукнув дверью от злости, вышла в коридор[22]. Англичанин лишь фыркнул, точно старый бульдог, потерявший голос.

А за окном менялись картины, как в кинетоскопе[23]. На смену пшеничным полям пришли луга с жирными пятнистыми коровами, пасущимися в тени ив, и низкие каменные домики с черепичными крышами. Потом появилось озеро со стаей диких уток, а за ним – газометры – причудливые кирпичные сооружения для хранения газа, похожие на огромные пасхальные куличи. Мелькнул канал с идущей по нему баржей. Живописная природная картинка быстро сменилась заводскими трубами, пачкающими чёрным дымом небосвод, и целым рядом ангаров непонятного назначения. Показались сигнальные семафоры и железнодорожные будки, что говорило о приближении товарной, а потом и пассажирской станции. Локомотив коротко свистнул, и под окном побежала щебеночная насыпь.

Колеса застучали чаще. Поезд преодолевал стрелки с шумом, приближаясь к городу.

Париж начинался с одноэтажных домиков с небольшими садами и двориками, в которых стояли то разбитые кареты, то сушилось на верёвках бельё. Мальчишки гоняли обруч, не обращая внимания на идущий мимо поезд. Вагон еще раз дрогнул, затем мягко присел на рессорах, и колеса отсчитали последние метры пути. В купе вернулась недовольная попутчица.

На перроне уже выстроились кондукторы в тёмных мундирах с ярко-красными кантами и в фуражках с лакированными козырьками. Один, с усами-шомполами, внимательно оглядывал ступени и закрытые двери, другой поднял зелёный флажок и, описав им круг, дал трель в свисток.

На боковом пути пристроился локомотив с логотипом «Nord». Его шатуны блестели, а с поддувала с легким свистом сползал пар.

Стеклянно-железный зев вокзального навеса проглотил прибывший состав целиком, как удав кролика. Под сводами ферм Гар-дю-Нор[24] повис сумрак. Большие часы показывали полдень. По краю верхней галереи фасада выстроились каменные богини, безмолвно и надменно взирающие на толпу.

Двери вагонов открыли. Из них хлынули дамские шляпки, цилиндры и послышались громкие голоса. Носильщики – парни в голубых блузах с кожаными фартуками – уже выкрикивали: «Porteur! Bagages!»[25] Один ловко подхватил чей-то сундук, другой покатил тележку, уложенную доверху багажом.

Ардашев поднялся и осторожно снял чемодан. Дверь отворил кондуктор, приложив ладонь к козырьку. Спустившись на перрон, Клим почувствовал жар, идущий то ли от паровоза, то ли от полуденного зноя. Под сводами из стекла и железа царил знакомый каждому пассажиру летний вокзальный климат – жаркий и влажный, почти как в тропиках. Людей спасал сквозняк, приносимый порывами лёгкого ветра. У газетного лотка пахло свежей типографской краской. Мальчишка выкрикивал осевшим голосом: «Le Figaro! Le Temps!»

Здание вокзала вблизи казалось насколько величественным, настолько и холодным, как старый замок, – каменные колонны, статуи, высокий фронтон, – и только в арках лежала тень, смягчающая июльскую жару.

Дипломат вошёл в комнату для осмотра багажа. Акцизный чиновник окинул приезжего взглядом и спросил, нет ли у него запрещённых к ввозу продуктов и товаров в большом количестве (табачные изделия, чай, кофе или спиртные напитки). Клим покачал головой и собрался уже открыть чемодан для досмотра, как проверяющий, остановив его жестом, объявил, что претензий не имеет.

Едва российский подданный покинул малоприветливое помещение, как появился носильщик. Уловив во взгляде вояжёра согласие, он взял чемодан и повёл его хозяина к бирже извозчиков, почтительно обойдя полицейского в тёмно-синей куртке с двумя рядами блестящих пуговиц, перепоясанного портупеей. Страж порядка нёс службу в белых перчатках, заложив руки за спину. Кепи, отделанное красным кантом, имело номерной знак, указывавший на подразделение префектуры. Напомаженные усы ажана[26] торчали в стороны, как пики, и придавали его взгляду не меньше строгости, чем висевшая на кожаном поясе короткая сабля с латунной гардой. Французский городовой не кричал и не размахивал руками, а только поворачивал голову в ту сторону, где, по его мнению, скопилось много лишней суеты, и толпа тут же усмирялась под его взглядом, и людская река текла спокойнее.

На площади перед вокзалом цепочкой стояли фиакры, за ними – тёмные пузатые коляски с кожаными верхами, на козлах – скучающие кучера в сюртуках, в серых котелках и с кнутами на коленях. Надо заметить, что парижские фиакры, как и сами возницы, выглядели проще венских. Не было в них того шарма, которым славятся австрийские автомедоны. Кучер в коричневой куртке и котелке, приметив Ардашева, соскочил на землю, приподнял шляпу и осведомился, куда довезти господина.

– Мне нужна приличная меблированная двухкомнатная квартира в Латинском квартале, – сказал дипломат.

– Доставлю в лучшее место, – заверил возница, чемодан тотчас умостился на решетчатой площадке с ремнями, кожа скрипнула, и замки закрылись.

Носильщик, получив тридцать сантимов, исчез так же незаметно, как и появился. Извозчик, дождавшись, когда пассажир устроится на выцветшем сиденье, закрыл дверь и забрался на облучок.

Фиакр тронулся, едва заметно качнувшись. Клим откинул шторку окна. Колёса застучали по мостовой, и сквозь лошадиный храп и стук подков до седока донёсся шум парижских улиц с треньканьем колокольчиков конок, громыханием омнибусов и криками во дворах. Иными стали и запахи. Уже не несло сгоревшим углём и машинным маслом, как на железнодорожном вокзале. Воздух наполнился ароматом кофе и свежеиспечённого хлеба. Но вскоре запахло конским навозом – это прошли поливальные бочки, размочив лошадиные «подарки» на дороге. Париж открывался Ардашеву во всех своих ипостасях.

Фиакр двинулся по широкому бульвару Мажента к воротам Сен-Дени. Чугунные колонны Морриса[27] с афишами мигали разноцветьем: зелёные – театральные, голубые – концертные, красные – ярмарочные. С перекрёстков слышался заунывный плач уличной скрипки. Мимо тянулись конки с пассажирами. В дверях ателье портной раскланивался с клиентом. Затем карета выехала на прямой и широкий бульвар Севастополь. Серые каменные фасады домов с коваными балконами побежали по обе стороны. В чьём-то открытом окне мелькнул фикус, а за ним показалась прелестная женская головка.

Ардашев взглянул вверх. Над крышей мэрии кружили ласточки. Фиакр преодолел мост Сен-Мишель и въехал в Латинский квартал – студенческое царство. Торговцы зеленью и специями стояли на каждом углу. Пахло дешёвым вином и тушёной говядиной. Было слышно, как где-то стучит типографская машина, работающая от паровой линии. Молодые люди, собравшиеся группами по пять-шесть человек, о чём-то горячо спорили.

По бульвару Сен-Мишель шли омнибусы. У магазина с выставленными в окнах глобусами и бюстами Гомера, Сократа и Цицерона, сидя на ступеньке, дымил сигаретой хозяин. Свернув на более тихую улицу Монсёр-ле-Пренс, извозчик придержал лошадь. Здесь на смену кричащим пёстрым афишам чугунных тумб пришли мелкие объявления на дверях и воротах: белые листки с размашистым «Chambres meublées»[28], жёлтые – «Sans meubles»[29], ниже – «Gaz»[30], «Eau»[31], «Silence après 10 heures»[32].

– Здесь, месье, вас устроит? – обернулся извозчик.

– Вполне.

Он остановил экипаж у приличного пятиэтажного дома с массивной дверью.

Ардашев вышел. Над окном привратницы висела аккуратная вывеска «Concierge»[33], а в окне зеленел папоротник. Окна второго этажа вели на маленькие балкончики. Чёрные грифоны водостоков придавали зданию выражение строгой сдержанности.

Извозчик отстегнул ремни и снял чемодан с задка. Клим протянул ему франк. Тот вежливо кивнул, забрался на место и пустил лошадей. Фиакр растворился в полуденной уличной неразберихе.

Звякнул колокольчик входной двери. В парадном пахнуло лавандовой водой и воском. Под лестницей отворилась дверь, и появилась уже немолодая женщина – маленькая, с бегающими суетливыми глазками, в тёмно-синем переднике.

– Bonjour, месье, – сказала она. – Кого вы ищете?

– Хозяйку, мадам, – ответил Клим по-французски. – Мне нужна квартира на месяц. Без стола.

Она осмотрела молодого незнакомца с ног до головы, словно собираясь купить его в рабство, и явно довольная внешним видом будущего постояльца кивнула:

– Третий этаж. Пойдёмте, я вас провожу к мадам Маршан.

Каменная лестница с полированными перилами вела наверх, минуя площадки с геранями на подоконниках. У тринадцатой квартиры привратница стукнула в дверь, и она отворилась. В её проёме появилась француженка лет сорока пяти, высокая и с прямой, как у классной дамы, спиной. Её тонкое лицо имело усталый и слегка болезненный вид, а тёмные волосы были гладко собраны в узел. Чёрное строгое платье с белым воротничком могло сойти и для католической монашки, если бы не маленькие женские часы на цепочке, висевшие на груди. Её открытый взгляд с лёгкой тенью улыбки располагал к общению.

– Месье желает квартиру? – вежливо осведомилась она.

– Да, мадам.

– Хорошо, – ответила она и, отворив соседнюю дверь с двенадцатым номером, пригласила: – Прошу.

Клим шагнул в переднюю. Справа расположилась напольная вешалка, на которой висела одёжная щётка с ручкой, внизу – полочка для обуви с суконной салфеткой, обувной рожок и подставка для зонтов. Чуть дальше открылись две небольшие, но уютные комнаты: гостиная и спальня, выходящие окнами на улицу. В первой в глаза бросился камин с ажурной чугунной решёткой и мраморной полкой, которую украшали бронзовые часы с амуром. Напротив – диван с гобеленовыми подушками и вольтеровское кресло. Чуть поодаль – круглый стол с массивными ножками и жардиньерка с бальзамином в керамическом горшке. В первом межоконном проёме – зеркало из бельгийского стекла[34] в раме с резными нимфами и ангелочками, а во втором – весьма небрежная копия работы Караваджо «Отдых на пути в Египет». Ковёр с восточным орнаментом закрывал почти весь пол и лишь у порога виднелся паркет. По стенам расположились светильники – газовые рожки с матовыми колпаками. Тонкие шторы пропускали мягкий солнечный свет. Но и от него можно было легко избавиться, задвинув тяжёлые портьеры из тёмно-красного штофа.

В спальне задавали тон латунная кровать с белым покрывалом и комод под орех. У окна притаилось небольшое письменное бюро из красного дерева. Клим открыл его. Внутри оказались стеклянная чернильница, пачка почтовой бумаги, два пера и несколько простых конвертов. Рядом с ним – венский стул и узкий шкаф для одежды. Камин, судя по всему, зимой отапливал эти две комнаты. Из единственного окна хорошо просматривался бульвар с зеленью каштанов и фланирующей публикой.

– Что ж, – кивнул Ардашев, – вполне сносно. Меня всё устраивает. Сниму на месяц, без стола.

– О да, месье, «sans pension»[35], – согласилась мадам Маршан. – Шестьдесят франков в месяц, двадцать – задаток. Газ по счётчику. Вода есть, горячая – всегда по утрам до одиннадцати. Душ и прочие удобства – в конце вашего коридора. Там всё просто – цепочка, открывающая воду, и кран, регулирующий напор. Если нужно, можно всегда попросить подогреть бак. Но только придётся немного подождать, пока нагреется вода на газовой горелке. Свежее мыло уже на полке. После десяти вечера прошу соблюдать тишину, но если так случилось, что вы припозднились, то надобно позвонить в механический звонок при входе и привратница вас впустит. Ей также можно оставлять и корреспонденцию. Она ежедневно ходит на почту.

– Прекрасно, – улыбнулся постоялец. – Меня зовут Клим Ардашев. Я из России. Репортёр. Буду часто уходить утром и возвращаться поздно.

– Тогда, чтобы не беспокоить других квартирантов, – она опустила руку к платью и, точно фокусница, разжала ладонь, – вот вам ключ от входной двери.

– Замечательно!

– Только, пожалуйста, не потеряйте.

– Не беспокойтесь. Верну в целости и сохранности.

– Прачка приходит три раза в неделю: по вторникам, четвергам и субботам. И если месье пишет статьи, то у нас тут тихо. Зимой хорошо посидеть в вольтеровском кресле у камелька, но летом камин никому не нужен, – с грустью проронила мадам Маршан и добавила: – Кофе – внизу, в бистро. Мадемуазель Софи принесёт вам его в комнаты, стоит лишь нажать на специальный звонок у входной двери.

– Превосходно.

– Может, у вас есть вопросы?

– Только один. Я могу сейчас воспользоваться душем?

– О да. Вода ещё тёплая – бак нагрет с утра.

Ардашев достал бумажник и положил на стол оговорённые деньги. Хозяйка выписала квитанцию, каллиграфически вывела «M. Klim Ardachev» и передала ему второй ключ на тонкой бронзовой цепочке.

Оставшись один, постоялец повесил цилиндр на вешалку, поставил чемодан на стул и расстегнул ремни. В комод легли три пары белья, носки с подвязками, пижама, носовые платки, три пары перчаток (светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей на запястье; замшевые моющиеся «шамуа» и белые лайковые «глясе»), перочинный нож, бритвенный прибор в кожаном футляре, кёльнская вода фабрики А. Ралле и Ко, зубная щётка, порошок и блокнот с выдвижным карандашом порт-мин[36] – модной забавой своего времени. Сложенный по-флотски тёмно-синий пиджак теперь повис на распялках. Рядом оказались брюки из того же костюма. Канотье, находившееся в специальном отделе чемодана, вскоре составило компанию цилиндру.

Ардашев снял бывший в дороге сюртук, повесил его у двери и прошёлся по нему одёжной щёткой. Обувь он протёр суконной салфеткой.

Душ оказался и впрямь прост: узкая кабина, цинковая решётка, цепочка к бачку и белая керамическая мыльница с куском душистого цветочного мыла в коробке. Вода бежала равномерно, но была едва тёплая. Через маленькое окошко проникал солнечный свет, игравший мелкой дрожью на потолке. Клим смыл с себя дорожную усталость и почувствовал, как кожа ожила. Он вытерся вафельным полотенцем и вернулся к себе.

Решив дать костюму отвисеться, коллежский секретарь сменил сорочку, надел жилет, повязал галстук простым английским узлом «four-in-hand» и не забыл блокнот с карандашом. Он выбрал комфортные в жару светло-серые тонкие кожаные перчатки без подкладки с одной пуговицей. В кармане у него лежал перочинный нож Бёкер – «Tree Brand»[37], с крошечным деревцем, выбитым у пяты клинка, и упругой пружиной.

Прежде чем выйти, дипломат задержался у окна: у ворот появился шарманщик с попугаем на правом плече. «В Петербурге катеринщики[38] чаще ходят с ручными сороками» – улыбнулся своим мыслям Ардашев, надел канотье и закрыл квартиру.

В парадном снова пахнуло лавандой и воском. Вероятно, ящик для натирки паркета хранили под лестницей.

Он свернул к бульвару Сен-Мишель, перешёл по мосту Сену и через площадь Шатле вышел на Севастопольский бульвар, а уже оттуда, широко выбрасывая вперёд трость, чиновник по особым поручениям направился дальше, вглубь грохочущего Парижа, к рю дю Фобур Сен-Дени – в муниципальную больницу, где предстояло получить ответы на многие вопросы, сложившиеся в уме во время долгой дороги.