Педагогические идеи К.Д. Ушинского

Величайшее из искусств

Сто с лишним лет назад, когда Россия пробуждалась ото сна, когда раскрепощение и образование народа стало знаменем революционной демократии, впервые, подобно набату, прозвучал и страстный голос основоположника русской педагогики Константина Дмитриевича Ушинского:

Теперь именно настает время, когда России всего более нужны школы, хорошо устроенные, и учителя, хорошо подготовленные,— и много, много школ нам нужно! Иначе и свобода крестьян, и открытое судопроизводство не принесут всей той пользы, какую могли бы принести эти истинные великие шаги вперед.

— Правительство обязано прислушиваться к голосу лучших людей, к голосу народа...

— Если же мы до сих пор, готовя технологов, агрономов, инженеров, архитекторов, медиков, камералистов, филологов, математиков, не готовили воспитателей, то не должны удивляться, что дело воспитания идет плохо и что нравственное состояние современного общества далеко не соответствует его великолепным биржам, дорогам, фабрикам, его науке, торговле и промышленности... Педагогов численно нужно не менее, а даже еще более, чем медиков, и, если медикам мы вверяем наше здоровье, то воспитателям вверяем нравственность и ум детей наших, а вместе с тем и будущность нашего отечества.

Считая воспитание величайшим из искусств, К. Д. Ушинский, начиная со своей первой блестящей работы «О пользе педагогической литературы» и кончая самым значительным, незавершенным произведением «Педагогическая антропология», утверждал неразрывную связь науки и искусства воспитывать.

«...Во всех областях воспитания,— писал он,— мы стоим только при начале великого искусства, тогда как факты науки указывают на возможность для него самой блестящей будущности, и можно надеяться, что человечество устанет гнаться за внешними удобствами жизни и пойдет создавать гораздо прочнейшие удобства в самом человеке...»

Он убежден в том, что человечество, и прежде всего его страна, уже стоит в преддверии храма педагогического искусства и надо приложить усилия, чтобы войти наконец-то в сам храм. Он понимает, что это вхождение есть закон жизни, условие прогресса; и оно должно быть совершено по велению высшего судьи — совести каждого гражданина, обязанного помочь своему народу, содействовать его пробуждению от летаргического сна средствами образования, культуры, воспитания.

Приготовлять умы, рассеивать идеи. Вот наше назначение... Отбросим эгоизм, будем действовать для потомства... укажем разумную цель, откроем средства, расшевелим энергию—дела появятся сами — вот заветная мечта, с которой сжился молодой педагог почти с юношеских лет.

Вот почему принцип народности становится ведущим в его теоретических работах и в практической деятельности. Вот почему его идеи высоко оценены революционером-демократом Н. А. Добролюбовым, а позднее Н. К. Крупской и М. И. Калининым.

Да, он был прежде всего патриотом своей Родины, а затем уже педагогом.

Он был прежде всего демократом по убеждениям, а затем уже теоретиком.

Он был прежде всего кристально честным человеком, а затем уже методистом-воспитателем.

Когда соприкасаешься с личностью Ушинского, невольно приходит на ум определение, данное Белинскому, — неистовый.

Представьте себе молодого человека, худощавого, выше среднего роста, крайне нервного. Лицо резко выделяется своей бледностью в строгой раме черных, как смоль, волос, тонкие бескровные губы и проницательный взор, который, кажется, видит человека насквозь. Каждое движение подчеркивает сильный характер и упорную волю. «Мне кажется,— вспоминает о нем ученица,— если бы знаменитый художник В. М. Васнецов увидел Ушинского, он написал бы с него для какого-нибудь собора тип вдохновенного пророка-фанатика, глаза которого во время проповеди мечут искры, а лицо становится необыкновенно строгим и суровым. Тот, кто видел Ушинского хотя раз, навсегда запоминал лицо этого человека, резко выделявшегося из толпы даже своей внешностью».

Прибавьте к этой характеристике еще и высокие его помыслы—все для России, все для любимой Родины; его открытую непримиримость к косности, к казенной официальной пауке, к гнусностям самодержавия; высокую образованность — и тогда станет понятным его тернистый жизненный путь в условиях мрачной реакции того времени.

В 22 года исполняет обязанности профессора кафедры энциклопедии, законоведения и финансов в Демидовском юридическом лицее в Ярославле. В лекциях развивает демократические идеи, произносит страстные речи с критикой существующих порядков и состояния преподававшихся в лицее наук. Его действия осуждаются реакционно настроенным Министерством народного образования.

В 25 лет уволен из лицея. Спустя год, в 1850 году, ему удается с большим трудом устроиться на службу в канцелярию департамента иностранных вероисповеданий, а спустя четыре года он отстранен и от этой должности.

Все это время он работает над педагогическими проблемами и мечтает о преподавании, о живом общении с молодежью. Он готов выехать в любой уездный город. Посылает запросы, но везде — отказ. И вот наконец-то по счастливой случайности поступает в 1854 году в Гатчинский сиротский институт, а в 1859 году переводится на должность инспектора классов Смольного института благородных девиц.

Здесь ему удается привлечь к работе ставших впоследствии известными педагогами и учеными словесника Водовозова, географа Семенова, литератора Модзалевского, физика Пугачевского, математика Буссе, составивших тесный кружок единомышленников и борцов за новую демократическую школу. Вместе с ними Ушинский в Смольном институте проводит целый ряд преобразований: разрабатывает новый учебный план, отвечающий тогдашнему уровню развития науки и техники, концентрирует изучение наук вокруг родного языка, вводит предметные (наглядные) уроки, опыты по физике и естествознанию, внедряет новые методы воспитания и образования.

Наиболее реакционные учителя, священник и начальница Смольного института возмущены его действиями, обвиняют его в том, что он со «своей партией распространяет в заведении безбожие и безнравственность».

И неугомонный реформатор по официальным соображениям властей, как замечает его ученик и последователь Л. Н. Модзалевский, был немедленно (в 1862 году) отстранен от исполнения обязанностей и должен был представить объяснение по всем обвинительным пунктам... Иначе и не могло быть.

Это была борьба острая, непримиримая, неравная... Это была борьба кристально честного человека с мракобесием. Человека, который поставил своей жизненной целью (об этом он написал в своем дневнике) «отдать все потомкам... не ждя награды ни на земле, ни на небе,— знать это и все-таки отдать им и жизнь свою — велика любовь к истине, к благу, к идее! Велико назначение!».

Это была борьба человека, который знал, что ему угрожают лишения, а возможно, и ссылка. Ведь не случайно его рукой в семейном альбоме как величайшее откровение, как клятва были написаны такие слова:

Представьте себе затхлую атмосферу Смольного института, престарелую, полуграмотную статс-даму, начальницу Леонтьеву, с замашками госпожи Простаковой, окруженную сонмищем ограниченных педагогов и классных дам, строивших весь учебно-воспитательный процесс вокруг «камильфотных» манер и «чувствительности сердца». И идеолога всего этого скопища невежества и пошлости — законоучителя отца Гречулевича, редактора церковного журнала «Странник», в котором подвергалось самой невероятной клевете все, любые прогрессивные явления русской жизни. И воспитанниц: одних — доведенных до отчаяния институтским мраком и затхлостью обстановки, других — совершенно опустошенных бездельем, разговорами о модах, женихах, аристократичности и прочей мишуре.

И вот в институт, «окаменевший в своей неподвижности», в институт, куда не долетала ни одна свежая мысль, ни один стон народного страдания, «ворвался солнечный луч» — пришел величайший русский педагог-реформатор, а вместе с ним хлынула и волна новых идей...

Поддержки вначале ни от кого, даже от воспитанниц... Конфликт с первых дней, с первого часа... Кто-то решил сделать ему приятное, облил духами его шляпу. Ушинский возмущен:

— Ведь вы же здесь специально изучаете нравственность, а не знаете того, что портить чужую вещь духами или другою дрянью неделикатно. Не каждый выносит эти пошлости! Наконец, почем вы знаете... может быть, я настолько беден, что не имею возможности купить другую шляпу... да куда вам думать о бедности!

— Говорить о бедности, повышать на благородных барышень голос, орать на нас как на мужиков — это возмутительно. Наш институт назвал стоячим болотом! Кто же он сам?— всполошились девицы.

И им отвечал преподаватель словесности Старов:

— Грубый материалист! О! Вы не знаете, что творится в мире! О, как прелестны вы в вашем неведении! Не теряйте его, этого лучшего сокровища сердца. Впрочем, мне говорили, что Ушинский... в высшей степени образованный человек... Он, говорят, поклонник новых идей! Что ж... Нам, старикам, по правде сказать, и давно пора очищать место для новых людей, для новых идей!

Я здесь ничего не придумал, я воспользовался воспоминаниями об Ушинском. Вдумайтесь, насколько точно воспроизведена обстановка борьбы 60-х годов, описанная в тургеневских романах, в сочинениях Писарева, Чернышевского. Как схож Ушинский с героем того времени революционером Евгением Базаровым, с его знаменитым тезисом: «Сначала место надо расчистить, а строить потом».

Но одно дело романы, а другое — жизнь. Вот так прийти к начальству института и объявить:

— Выбросить старый хлам служащих и сделать это как можно скорее необходимо уже потому, что теперешние классные дамы притупляют умственные способности воспитанниц и озлобляют их сердца...

И уже эти слова молодого реформатора воспитанницы произносят как молитву. Они почувствовали в нем ум и силу, доброе сердце, смелость и подлинную нравственность. Они еще присматривались. Они ничем еще не помогли ему. Но и не возмущались уже его действиями.

А он?.. Вот два случая.

...Словесник Соболевский так учил русскому языку, что девицы делали ошибок в словах больше, чем было в них букв. И когда Соболевский еще и бросился в нижнем коридоре подавать галоши инспектору, то Ушинский вырвал их у него со злостью и произнес:

— Лакей на кафедре — уже совсем неподходящее дело!.. Это мое окончательное решение!

...Старов считался лучшим преподавателем литературы. Он декламировал девицам свои нелепые погребальные вирши, вместо Пушкина и Лермонтова.

— Кто из вас читал «Мертвые души»? Потрудитесь встать...— обратился Ушинский к воспитанницам.

Никто не сдвинулся с места.

— Это невозможно! Вы, сударыня, читали? А вы? Но, может быть, что-нибудь другое читали из Гоголя? «Тараса Бульбу» знаете? Неужели и произведений Пушкина никто не читал? А Лермонтова, Грибоедова?

И Старов был уволен. А девицам, которые решили выступить в его защиту, Ушинский объяснил, что Старов совсем безграмотный человек, что одной доброты педагогу недостаточно, что настоящий учитель должен быть еще и прогрессивным, образованным, иметь специальные знания...

...В школе как в капле воды отражается все общество, с его политикой, культурой, экономическим укладом, уровнем развития науки и техники. В Смольном институте Ушинский увидел в миниатюре стоячее болото жандармской России.

И это болото охранялось вековой традицией, крепостным строем, лестью, преданностью и жестокостью придворных, старовыми и леонтьевыми и, наконец, всем укладом жизни.

Можно предположить, с какой ненавистью были восприняты идеи и реформы Ушинского в той обстановке дореформенной, еще крепостнической России!

Можно лишь мысленно представить, насколько сложно и трудно было тогда заложить основы научной педагогической теории, коренным образом изменить и перестроить всю систему образования и воспитания подрастающего поколения. А без этого изменения, без радикальных преобразований Ушинский не мыслил теории. Именно освоение новых идей и методов целым народом, приобщение самых широких слоев населения к образованию и на той основе споспешествование прогрессу — вот основная задача, которую ставил перед собой педагог-демократ Ушинский.

Были ли у него ошибки? Да, были. О них много писалось. Он не был атеистом. Его этика строилась на религиозной основе, а воспитание связывалось с религией, с верой в патриархально-нравственные устои народа. Его книги по родному слову, замечает в статье «Старые и новые учебники» Н. К. Крупская, снабжены картинками из священной истории и детскими воспоминаниями о сочельниках, рождестве, молебнах, постах, говении, хождении «на страсти», светлом воскресении и т. д.

Религия в его понимании — синоним нравственной чистоты и поэтической одухотворенности.

В его жизненном пути, в его учении, в его поступках и даже в его приверженности к религии уже тогда обозначались те противоречия русской действительности, о которых в свое время напишет В. И. Ленин.

С одной стороны, Ушинский, сотрудник «Современника», весь на стороне освободительного движения, всем своим существом протестует против царской действительности, а с другой стороны, он не принимает революции, так-как кровопролитие, по его мнению, не приносит людям ни свободы, ни счастья, ни мира.

С одной стороны, он за развитие науки, за всеобщий прогресс, а с другой — приписывает русскому народу якобы врожденные черты религиозно-патриархальной нравственности. «Будучи глубоко русским человеком, пишет о нем его друг и соратник Л. Н. Модзалевский, Ушинский также был в полном смысле «западником», хотя и относился строго критически к западной науке и образованности вообще; а к западной школе—в особенности, немецких же педагогов даже недолюбливал за их нередко слишком сухой педантизм и излишнюю чисто кабинетную теоретичность.

В своем протесте по доносу попа Гречулевича он совершенно категорически заявляет, что «всегда предпочтет преподавателя-атеиста, но человека честного и правдивого, ханже и фарисею».

В предлагаемой книжке читатель столкнется с этой противоречивостью, и в связи с этим мне хочется привести слова Н. К. Крупской: «Смешно было бы бояться, что учащиеся заразятся религиозными настроениями Ушинского... эти настроения слишком уж наивны для современного читателя». И вот теперь, когда мы с вами вошли хоть в какой-то мере в тот мир, в котором творил великий мыслитель и педагог, нам легче будет разобраться в его основных теоретических проблемах, касающихся прежде всего коренных вопросов воспитания и образования подрастающего поколения.

* * *

Итак, центральная идея педагогической системы К. Д. Ушинского, народность, которую он глубоко обосновал в целом ряде своих работ, и прежде всего в одной из первых статей «О народности в общественном воспитании» (1857 г.). Заметим сразу, что К. Д. Ушинский, развивая принцип народности в общественном воспитании, одновременно выступал против односторонних тенденций славянофильства и западничества.

Научные истины, по его мнению, могут быть общими, психологические приемы и методические находки, добытые в разных странах, могут быть использованы любым народом, но система воспитания в целом у каждого народа своя, со своими национальными особенностями, учитывающая уровень развития общества, специфику национального характера и творческие силы самых различных слоев страны.

Рассматривая историю народа как историю его политических прав, Ушинский писал: «...воспитание, созданное самим народом и основанное на народных началах, имеет ту воспитательную силу, которой нет в самых лучших системах, основанных на абстрактных идеях или заимствованных у другого народа... Всякая живая историческая народность есть самое прекрасное божие создание на земле, и воспитанию только остается черпать из этого богатого и чистого источника.

Защищая самобытность русского народа, глубоко веря в его творческие силы, напоминая о всемирно известных подвигах простых людей своей страны в борьбе с различными интервентами, он предостерегал от слепого подражания другим нациям, стремился пробудить в учительстве подлинный патриотизм и национальное самосознание, чувство гражданского и человеческого достоинства.

У нации Гете и Шиллера, Гегеля и Шеллинга можно и нужно учиться глубокому познанию основ наук, наклонности к абстрактному мышлению, но непременно надо отбросить мелочный формализм, муштру и склонность к казенному педантизму. Слава богу, этих последних отрицательных свойств достаточно в России.

Французские школы с блеском готовят артиллеристов и техников, инженеров и механиков. Ни одно учебное заведение в Европе не могло сравниться тогда с успехами французской Политехнической школы, основанной в 1794 году и за сравнительно короткий срок выпустившей свыше четырех тысяч образованнейших техников.

Но ограничиваться только образованием — значит совершать преступление перед своим народом. И тому свидетель, по мнению Ушинского, позорище наполеоновской Франции, той безнравственной Франции, заклейменной навеки творениями ее лучших сынов — Бальзаком, Золя и Гюго.

Внешний блеск и тщеславие, материальная польза и стремление пустить пыль в глаза «чудесами воспитательного искусства» — вот что мешает общественному воспитанию Франции. Вот чего должна остерегаться педагогика русского народа, создавшего свою культуру, свой язык, народа, из чьей грубой, казалось бы, «серой, невежественной массы, льется чудная народная песня, из которой почерпают свое вдохновение» поэт и художник, музыкант и философ, ученый и филолог...

Он категорически не согласен с некоторыми немецкими педагогами того времени, утверждавшими, что можно быть крупным ученым и вместе с тем безнравственным человеком. Нет! Прежде всего человек, гражданин, а затем уже образованность. И только в единстве, в неразрывной органической связи воспитания и обучения могут быть сформированы гармонически развитые личности — образованные и непременно воспитанные люди.

Не принимает Ушинский в целом и английской системы образования, закованной в латы средневековой схоластики и существующей в лучшем виде только для аристократов,

Ревниво следит К. Д. Ушинский за тем, что делается в Америке. Отмечает демократизм в организации женского образования, введение в школы таких наук, как физика и астрономия, биология и химия, отделение школы от церкви. Но вместе с тем его поражает необыкновенное многообразие программ и учебных планов, отсутствие той научной системы, которую он видел в Швейцарии и Германии и которую мечтает претворить на народных началах в своем отечестве.

Во всех школах Западной Европы,— сделает много позднее вывод Ушинский в своем главном труде «Педагогическая антропология»,— «бесчисленное множество чужих, плохо переваренных фраз, которые, обращаясь теперь между людьми, вместо действительных, глубоко осознанных идей, затруд-няют оборот человеческого мышления, как фальшивая монета затрудняет обороты торговли...».

Он отмечает, что в западных теориях много верных выводов и фактов, но еще больше ни на чем не основанной фантазии, головоломных и утлых мостов через неизведанные пропасти образования и еще больше ложных и вредных советов.

Как истинно народный педагог, он понимает, что ни одну из самых даже интересных систем и, казалось бы, научно обоснованных теорий нельзя перенести с Запада на русскую почву. Нельзя открыть чужим ключом своей двери.

Попытки без разбора переносить в свою страну путаные и формалистские теории, абстрактная неудержимость объяснять явления народной жизни чуждыми и надуманными понятиями есть не что иное, как уход от злободневных проблем воспитания, от самого человека, от конкретных детей и учителей с их тревогами и насущными нуждами. И в этом Ушинский до конца последователен и, позволю себе заметить, необычайно современен.

Что же является критерием использования научных достижений в создании национальной системы образования и воспитания? Что может стать основой педагогической теории? И ответ один — народность. Народность как глубокая вера в творческие силы своей страны, как вытекающий из этой веры императив — предоставить дело народного образования самому народу, освобождение его от бюрократизма и чиновничества, построение системы воспитания в соответствии с особенностями различных наций в стране и историческими условиями его жизни.

Принцип народности в педагогическом наследии Ушинского — ключ к пониманию его системы, и критерий верности его взглядов.

И все-таки, прежде чем рассмотреть именно с. этих позиций его конкретно педагогические взгляды, хочется привести выводы самого Ушинского, следующие из его учения о народности в общественном воспитании. Вот они:

Общественное воспитание не решает само вопросов жизни и не ведет за собой истории, но следует за ней. Не педагогика и не педагоги, но сам народ и его великие люди прокладывают дорогу в будущее: воспитание только идет по этой дороге и, действуя заодно с другими общественными силами, помогает идти по ней отдельным личностям и новым поколениям.

Общественное воспитание только тогда оказывается действительным, когда его вопросы становятся общественными вопросами для всех и семейными вопросами для каждого. Система общественного воспитания, вышедшая не из общественного убеждения, как бы хитро она ни была обдумана, окажется бессильной и не будет действовать ни на личный характер человека, ни на характер общества. Она может приготовлять техников, но никогда не будет воспитывать полезных и деятельных членов общества, и если они будут появляться, то независимо от воспитания.

Возбуждение общественного мнения в деле воспитания есть единственно прочная основа всяких улучшений по этой части: где нет общественного мнения о воспитании, там нет и общественного воспитания, хотя может быть множество общественных учебных заведений.

***

Вопросы смысла жизни, цели воспитания детей, наверное, если говорить по большому счету, для каждого поколения являются острыми и жизненными проблемами. Особую остроту эти вопросы приобрели в период наиболее активной творческой деятельности Ушинского. Полемика вокруг них послужила началом педагогического движения 60-х годов и проходила в русле борьбы с сословно-специальным образованием.

Дискуссия открылась публикацией в июльской книжке «Морского сборника» за 1856 год статьи «Вопросы жизни» известного ученого и педагога Н. И. Пирогова.

На статью откликнулись Чернышевский и Добролюбов. Выступил с откликом на сочинения Пирогова и К. Д. Ушинский.

В общем-то, разделяя точку зрения и Пирогова, и революционеров-демократов в главном — основная цель воспитания — «приготовить человека на искреннюю борьбу с самим собой и с жизнью», Ушинский пытается глубже заглянуть в самое существо воспитательной практики.

— Приготовлять человека к борьбе? Прекрасно,— полемизирует Ушинский.— И так борется, но для чего борется? какими средствами? для какой цели? Не всякий из нас отстаивает свои, может быть, скрытые от самого себя убеждения? но какие убеждения?

Если говорить о целях воспитания вообще, то кажется все ясным и понятным, размышляет Ушинский, но если сталкиваешься с конкретным ребенком, с конкретной воспитательной практикой, многое моментально опрокидывается.

Воспитанию вверяет общество чистые и впечатлительные души детей, поэтому мы и вправе спросить воспитателя, какую цель он ставит перед собой, какие средства будут применены. И ответ нужен самый точный и даже категоричный.

Одни говорят, что главная цель в том, чтобы сделать человека счастливым. Но ведь и на счастье у людей самые разные взгляды. Сходство только кажущееся. У каждого чело-иска, если поглубже всмотреться, представление о счастье свое, особое. Оно обусловлено мировоззрением и характером, всем строем его жизни, в какой он вырос и воспитывался.

Точно такая же неопределенность в суждениях и тех воспитателей, которые утверждают, что главная цель — сделать наших детей лучше, совершеннее.

Оказывается, что и взгляды на идеалы у людей разные. То, что одни считают совершенством, другим кажется оно безумством, тупостью, пошлостью.

Не может он согласиться и с прогрессивной по тем временам теорией «естественного воспитания» Жан Жака Руссо.

Неужели, возмущается Ушинский, идеалом нашим может быть дитя природы, дикари с острова Фиджи с их свирепыми страстями и с кровавыми суевериями.

Фантазии и абстрактные рассуждения о целях мало что дадут. Невольно возникают перед глазами картины, нарисованные Ушинским.

Живой, большеглазый мальчуган обращается к обществу: к родителям, к школе, к педагогам, к государству:

— Чего вы хотите от меня? Что вы называете хорошим? К чему вы сами стремитесь? Мне нет дела до ваших заблуждений. Укажите мне прямую дорогу. Не говорите мне, что вы ненавидите, а скажите, что вы любите! Не говорите, что вы рушите, а скажите, что вы хотите строить! Только не торопитесь ответить, взвесьте все. Детям ведь нельзя лгать.

А кто из педагогов может признаться этому мальчугану, как это сделал в одном из частных писем к Н. А. Корфу сам Ушинский:

«Чему мы должны учить теперь детей?— раздувать их народные страсти и народное самолюбие, вливать в них ненависть к чужеземцам, приучать стрелять и резать. Вот какие школы мы должны устраивать — и это неизбежно, необходимо. Вот куда повернули людей Наполеоны, Бисмарки и Вильгельмы — да поразит их кара небесная!..».

Учитель бьется, не зная покоя, учит детей премудростям науки. Но во имя чего? Чтобы только его ученик стал образованным? Чтобы только поимел возможность на дальнейшее свое образование?

Мать горячо молится, чтобы сыну ее выпало счастье, чтобы нужды он не знал. А в чем подлинное счастье? Ведь бывает же счастлив человек в бедности и несчастлив в богатстве! Ведь все бывает!

Вы теперь уже семьянин, часто говорят новому мужу или новому отцу семейства, и вам пора уже оставить все фантазии молодости, сделаться человеком солидным, позаботиться о семье. И эти заботы о семье заводят часто человека в самую грязную яму, замечает Ушинский. Семья делается для него средоточием Вселенной. Интересы государства, науки, искусства, цивилизации для него существуют постольку, поскольку могут принести их детям пользу.

Ушинский вспоминает те суровые и наивные времена, когда спартанка, подавая сыну щит, говорила: «Возвратись или с ним, или на нем». И снова вопрос: «много ли найдется родителей, которые серьезно, не для фразы, сказали бы своему сыну: «Служи идее народа, государства, хотя бы это стоило тебе величайших усилий, несчастий, бедности и позора, хотя бы стоило это тебе самой жизни...». Но зато сплошь и рядом Ушинский видит людей, которые, как бы ни прикрывались мудрыми объяснениями, сколько бы ни нагоняли туману, а все равно их взгляд на цель воспитания сведется к весьма жестким и ограниченным пожеланиям: воспитать стремление лезть вверх. Лезть во всеоружии. Туда за крестами, почестями, богатством. А для этого надо образование получить, чтобы обойти кого-то в чинах, чтобы побыстрее добраться до потолка... Какого? Это неважно... Но, по всей вероятности, в этом и есть счастье, раз все лезут, как ошалелые, вот уже сколько веков, тысячелетий.

Категорически отвергая всякий прагматизм и утилитаризм в определении счастья, целей воспитания и смысла жизни, Ушинский и в теории, и на практике решал проблему цели с философских и подлинно народных позиций.

Заглянем снова в практическую деятельность великого педагога. К чему призывал он своих учеников?

— Вы должны,— говорил он,— зажечь в своем сердце не мечты о светской суете, на что так падки жалкие создания, а чистый пламень, неутомимую, неугасающую жажду к приобретению знаний и развивать в себе прежде всего любовь к труду,— без этого жизнь ваша не будет ни достойной уважения, ни счастливой... постоянный умственный труд разовьет в душе вашей чистейшую, возвышенную любовь к ближнему, а только такая любовь дает честное, благородное и истинное счастье... Добиться этого величайшего на земле счастья может каждый, следовательно, человека можно считать кузнецом своего счастья.

Итак, целью воспитания является гармонически развитый человек, который находит самое высокое счастье в служении Родине, который живет интересами своего народа, который добр, благороден, честен, который обретает счастье в труде, в любви к людям. Воспитать счастливого человека — значит научить находить счастье даже тогда, когда ты беден, когда во имя великих целей лишился благополучия, когда помог ближнему, отказав себе в чем-то...

***

«Это прекрасный преподаватель, прекрасный воспитатель,— говорит молва, но в чем заключается его сила и откуда проистекает его искусство,— этого никто не знает, да этого и нельзя знать; до этого можно дойти только собственной практикой. Не правда ли, что это нечто вроде фокусов наших знахарок и шептуний? Неужели же искусство воспитания, это искусство развития сознания и воли, может оставаться на этой низкой ступени и не подымется даже на ту, на которой стоит медицина, собирающая факты, но основывающаяся на знании...» — вот какие вопросы задает Ушинский всему русскому обществу в своей первой блистательной статье «О пользе педагогической литературы». В чем же современность взглядов Ушинского на роль и назначение воспитателя?

В том, что воспитание может и должно стать такой же точной наукой, как преподавание, как архитектура, как физика и математика?

В том, что воспитатель должен обладать обширным кругом антропологических знаний: из анатомии, физиологии, политэкономии, истории цивилизаций, литератур и искусств, одним словом, всем, что касается человековедения?

В том, что воспитатель должен, наконец, знать ребенка во всех его отношениях?

Все это так.

Размышляя о роли воспитателя, о его основных качествах, Ушинский предстает перед нами как бы с двух сторон, характеризующих подлинность, если хотите, и современного педагога, того педагога, в котором так нуждается современная школа.

С одной стороны — это мыслитель, сформировавшийся в философской среде, познавший всю сложность и диалектичность воспитательного процесса. И как мыслитель он понимает, что в педагогике не может быть рецептов и догматически очерченных правил. Личность ребенка формирует главный воспитатель — жизнь «со всеми ее безобразными случайностями». Перекликаясь с Чернышевским, он подчеркивает, что стоит только отстранить «пагубные обстоятельства», создать атмосферу свободы и творческого труда, как непременно просветлеет ум человека и облагородится его характер.

Но вместе с тем и создание атмосферы труда и благоприятствующих обстоятельств, овладение даже самыми совершеннейшими методами воздействия, еще не приведут к желаемым результатам. И тому пример иезуитского воспитания. По тем временам иезуиты могли создать прекрасные условия в своих школах. Владели искусством воздействия на личность ребенка. Но это было «искусство», враждебное самой природе человека, самой идее гуманизма. В жестоких хищных руках иезуитов искусство воспитания оборачивалось и свою противоположность — в издевательство над детьми, превращающее ребенка в слепое орудие чужой воли, в послушного робота.

Изощренное манипулирование ребенком, тончайшая игра на чистоте и впечатлительности детей приводили к тем ужасным миазмам человеческого разложения, к созданию той зловещей командной касты, против которых выступили впоследствии все прогрессивные педагоги, такие, скажем, как Корчак и Макаренко.

Да, умение проникнуть в интимный мир детей, и в этом мире совершать с точностью ювелира филигранные работы по становлению характера — это, о, как важно для воспитателя!

Но это так же опасно, как и авторитарно подавлять волю ребенка. Ибо, входя в мир человека, мы не только можем привнести в него свой отрицательный опыт, но и навязать ребенку не свойственные его природе наклонности, нарушить тончайший узор его неповторимой индивидуальности, развить в нем не творческие, а преимущественно исполнительские и подражательные способности.

Дети — будущее Родины, которая через тридцать лет (об этом писал Ушинский в одном из своих писем) откроет новую, прямую дорогу, по которой, возможно, и другие будут идти столетиями...

Вот почему беспокоит Ушинского один и тот же вопрос: Неужели все искусство воспитания только и заключается в том, что исходным началом любой воспитательной системы является приобщение учащегося к духовному миру наставника? Нет, отвергает Ушинский-философ, тезис «воспитывайте детей так, чтобы дети походили на меня, и вы дадите отличное воспитание», является ложным. Попробуйте заглянуть в свою биографию, в тайники своей совести, своих поступков, взгляните на свое поведение в самые критические минуты вашей жизни и вы заметите, что результаты вашего развития далеко не удовлетворительны, а большей частью печальны и жалки.

Вот почему надо «изыскивать средства сделать детей наших лучше нас».

Вот почему необходимо диалектическое мышление. Вот почему необходим каждому воспитателю суровый анализ самого себя, постоянный беспристрастный критический обзор результатов своих действий.

Для того чтобы, пусть даже «хирургическим» путем, с болью, отбросить в себе те свойства, которые могут пагубно воздействовать на развитие ребенка.

Для того чтобы исключить возможность прикосновения к детской чистоте и неосведомленности своих отрицательных свойств.

Воспитателем может быть тот человек, кто умеет видеть не только недостатки детей, но и свои собственные.

Воспитатель тогда достигает вершин искусства в своем общении с детьми, когда несет им большую правду подлинно народных убеждений, когда сам способен на честный гражданский поступок, чем бы для него ни завершился он, чем бы ему ни грозил.

Одной образованности, одних знаний, одних правил, методик и циркуляров, какими бы совершенными они бы ни были, явно недостаточно.

И тому пример, говорит Ушинский, история. Философ Сенека — блестящий эрудит, один из самых образованных людей своего времени. Но ведь воспитал же Сенека зловещего тирана Нерона. Именно Сенеку обвиняет педагог в том, что он содействовал своей изысканной болтовней и сентенциями «ужасной нравственной порче своего страшного воспитанника».

Как педагог-философ Ушинский фактически приближается к тому подлинно научному пониманию диалектики воспитания, к той сложной формуле, которую вывел педагог-марксист Макаренко на основании индукции своего цельного опыта. Он писал в одном из писем Максиму Горькому: «Педагогика — вещь прежде всего диалектическая — не может быть установлено никаких абсолютно правильных педагогических мер или систем. Всякое догматическое положение, не исходящее из обстоятельств и требований данной минуты, данного этапа, всегда будет порочным».

Ушинский, исходя из глубочайшего анализа философских систем того времени (Милль и Спенсер, Гегель и Шеллинг, Белинский и Герцен), исходя из своего опыта воспитательной практики, формулирует, возможно, главное противоречие самой природы и сущности гуманистического воспитания.

С одной стороны, наставник не должен навязывать своих убеждений, ибо это навязывание есть величайшее насилие над умом воспитанника. С другой стороны, нельзя развивать душу ребенка, не внося в нее никаких убеждений. Отрицание авторитета нравственных требований, норм морали может воспитать полных скептиков, убежденных в невозможности убеждений.

Практическая педагогика всегда ставит воспитателя перед конкретным фактом оценки поступков, ситуаций, нравственности детей, взрослых, вообще различных явлений, точек зрения.

И в этой своей оценке, в своем активном отношении к миру педагог выступает не как кабинетный теоретик, а как член общества, того конкретного общения, где все до предела сжато, все в живом темпе событий, где нет времени для длительного раздумывания, где надо сейчас, безотлагательно, что-то решать, что-то утверждать, что-то отрицать.

Если один ребенок обижает другого, педагог должен немедленно активно вмешаться, приостановить зло.

Если ребенок ленив, то педагог, узнав причину праздности, обязан как можно скорее включить ребенка в активную деятельность.

Если сложились такие взаимоотношения между детьми, которые порождают ложь, насилие, безнравственность, то воспитатель безотлагательно должен действовать, бросив всю свою энергию, весь свой запас знаний, убеждений, гражданской страсти, все самое дорогое, что присуще ему как творческой личности, для нравственного влияния, для утверждения справедливости и подлинного гуманизма. Без нравственной силы, способной противостоять насилию и безнравственности, без авторитета, способного объявить войну любым проявлениям авторитарности, не может быть ни подлинного воспитателя, ни педагогического мастерства.

Не может быть подлинной доброты, смирившейся со злом. Разговоры о доброте без активной ее защиты — есть самое настоящее фарисейство и спекуляция на гуманизме.

Только действенный, а не пассивно-созерцательный гуманизм зовет преобразовывать обстоятельства, выступает в защиту человека, живет тревогами народных страданий и готовностью помочь людям. -

В этом смысле педагогический гуманизм радикален, непримирим к косности, требователен и суров к людям.

Педагогический гуманизм, если говорить по большому счету, является как бы синтезом всего развития личности воспитателя, его политического и морального кредо, его страстей и убеждений, его культуры и ценностей Нельзя гуманизм мерять на кварты и сантимы, он неделим. Он интегрален.

Нельзя вот так взять да и решить: вот сейчас я применю доброе слово, чтобы завоевать авторитет ребенка. Воспитатель попадает в детскую среду и становится обозреваем извне и даже изнутри десятками детских глаз. Не только он изучает детей, но и его изучают воспитанники. Они прислушиваются к каждому слову, присматриваются к каждому движению. И рано или поздно он будет разгадан до конца, не важно, кто он по темпераменту: холерик или флегматик, повышает ли голос или говорит шепотом, взрывается или увлекается поглаживанием по головке.

И прежде всего он, воспитатель, воспринимается как человек, как добрый и щедрый или как злой и самовлюбленный учитель, которому и дела нет до детей, или который проявляет доброту как средство войти в интимный мир другого человека.

Ушинский, придя в Смольный институт, с точки зрения статс-дамы Леонтьевой, поступал негуманно. И чувствительный, добрый Старов воспринял новатора как злую силу.

И воспитанницам показался он чересчур грубым. И Ушинский знал об этом. Ему даже друзья часто говорили, советовали, что вот если бы он полегче, да с соблюдением тактики, да с компромиссами, с уступочками, вот тогда-то можно было и подольше продержаться, побольше сделать.

А Ушинский не мог иначе. Он бесстрашно обнажил шпагу навстречу косности и рутине. Он знал, что его поймет молодая Россия, он верил тем же воспитанницам. Он ждал их пробуждения. И он торопил себя, их, словно чувствуя, что совсем мало осталось жить и он не успеет выполнить свой долг перед Отчизной.

Таким он хотел видеть и каждого воспитателя: решительного, радикального, смелого, с позитивной программой действий, одним словом, рыцаря без страха и сомненья..,

— Что? Воспитатель не должен сомневаться?— может подловить меня на слове кто-то из инакомыслящих, — вы за бездумную активность? За деятельное невежество?

Нет, я не намерен оправдываться перед столь изощренной эрудицией, поднаторевшей в спорах о значении понятий.

Я повторяю только то, что сказал. Воспитатель должен быть сильной личностью. Он призван воспитывать сильных людей. Сильных душой и телом, глубиной познания и молодостью, щедростью души и ненавистью ко всему казенному, алчному, бесчеловечному.

— И все это без тени сомнения? Без оглядки на то, что было и будет сделано? — Конечно, нет.

Процесс думания, осмысления и анализа своих настоящих и будущих действий и есть та зауженная ячейка, через которую непременно должна пройти педагогическая активность.

Ушинский как педагог сам был невероятно радикальным и бескомпромиссным, когда дело касалось косности, невежества и пошлости, но он становился необыкновенно деликатным человеком, когда общался с детьми, с учителями, разделявшими передовые взгляды на просвещение, народ, науку.

Он обладал подлинно педагогическим тактом, без которого, по его мнению, ни один педагог «никогда не станет хорошим воспитателем-практиком...». «...Никакая психология,— пишет он,— не может заменить человеку психологического такта, который незаменим в практике уже потому, что действует быстро, мгновенно, тогда как положения науки принимаются, обдумываются и оцениваются медленно. Возможно ли представить себе оратора, который вспоминал бы тот пли другой параграф психологии, желая вызвать в душе слушателя сострадание, ужас или негодование? Точно так же и в педагогической деятельности нет никакой возможности действовать по параграфам психологии, как бы ни твердо они были заучены».

Почему же Ушинский как бы разделяет знания психологии, физиологии с психологическим состоянием ребенка? А дело в том, что эти вещи действительно разные. Ушинский подходит к ребенку скорее и как педагог, и как глубокий психолог. Его прежде всего интересует личность ребенка во всей своей полнокровной целостности. Педагогические методы и педагогические средства применяются не к отдельным психическим качествам дитяти, а к такому ребенку, «каков он есть и действительности, со всеми его слабостями и во всем величии, со всеми его будничными, мелкими нуждами и со всеми его великими духовными требованиями. Воспитатель должен знать человека в семействе и в обществе, среди народа, среди человечества, и наедине со своей совестью, во всех возрастах, во всех положениях, в радости и горе, в величии и унижении, и в избытке сил и болезни, среди неограниченных надежд и на одре смерти, когда слово человеческого утешения уже бессильно. Он должен знать побудительные причины самых грязных и самых высоких деяний, историю зарождения преступных и великих мыслей, историю развития всякой страсти и всякого характера. Тогда только он будет в состоянии почерпать в самой природе человека средства воспитательного влияния,— а средства эти громадны!»

* * *

Проблема средств и факторов воспитания волновала педагогов на протяжении многих веков. Она актуальна и по сей день.

И все-таки характеризовать точку зрения Ушинского по этому вопросу мы намерены не для того, чтобы отметить, что он в решении кардинальных педагогических проблем приблизился к марксистской концепции становления личности, что он превзошел в своих теоретических посылках других ученых, философов, психологов.

Это уже сделано в истории педагогики.

Постараемся избежать и преувеличений такого рода, что Ушинский проложил, говоря словами Писарева, новую дорогу человеческой мысли, «сделал такие открытия, от которых перевернулось вверх дном миросозерцание» многих поколений педагогов, а вслед за этим и многое изменилось в общественной жизни страны, народа, хотя такая оценка Ушинского была бы в какой-то мере и справедливой.

Обратим внимание читателя лишь на то, в какой мере актуально учение Ушинского для нас, насколько его теория современна, насколько разработанная им система средств и факторов воспитания не устарела в наши дни.

Итак, средства воспитания и развития, по Ушинскому, выводятся из самой природы ребенка, его деятельностной сущности, из той реальной окружающей среды, которая дает пищу для его ума, обогащает мир чувств, влияет на его становление.

Два основных фактора определяют воспитательные средства — свободная инициативная деятельность ребенка и среда.

Вот почему лейтмотивом всего учения Ушинского можно считать слова, написанные в его основном труде «Человек как предмет воспитания»? «...всякая человеческая душа требует Деятельности и, смотря по роду этой деятельности, которую дает ей воспитатель и окружающая среда и которую она сама для себя отыщет,— такое направление примет и ее развитие. От недостаточной оценки этой основной психологической истины происходят главные ошибки и еще чаще упущения и в педагогической теории и в педагогической практике». И воспитывает ребенка та деятельность, которая доставляет ему радость, которая оказывает положительное нравственное влияние на него, которая гармонично развивает умственные и физические способности.

И система средств, и все воспитательные воздействия, и организация всей воспитывающей среды должны быть так построены, чтобы побуждали ребенка к самовоспитанию, к самостоятельному стремлению трудиться, совершенствоваться.

Как истинный педагог-демократ и величайший гуманист своего времени, Ушинский рассматривал воспитывающую деятельность в неразрывной связи со свободой, самостоятельностью и инициативой ребенка. «Стремление к деятельности и стремление к свободе так тесно связаны,— писал он,— что одно без другого существовать не может. Деятельность должна быть моя, увлекать меня, выходить из души моей, следовательно, должна быть свободна. Свобода же затем только мне и нужна, чтобы делать мое дело. Отымите у человека свободу, и вы отнимете у него его истинную душевную деятельность».

Призывая родителей и педагогов воспитывать у ребенка стремление к деятельности в такой же мере, как и стремление к свободе, Ушинский с необычайной тонкостью раскрывает диалектику свободы и необходимости. Свобода вовсе не означает того, что взрослые должны убрать все преграды на жизненном пути ребенка. «Свобода воспитывается не отсутствием стеснений, но, напротив, преодолением их, опытами сладости свободы, которая чувствуется почти только в минуту удаления стеснения,— то ясно, что чем более сделает дитя таких опытов, тем более окрепнет и разовьется в нем стремление к свободе; чем более стеснений оно опрокинет, тем более полюбит свободу».

Одним из важнейших средств воспитания, или, как замечал Ушинский, «могущественнейшим органом воспитания», является учение. И опять-таки, подчеркивая важность образования, Ушинский замечает, что главное достоинство преподавателя заключается в том, чтобы «он умел воспитывать учеников своим предметом».

И снова, и снова предостерегает великий педагог от возможных ошибок — сузить учение рамками параграфов «от сих до сих», вдалбливания готовых истин, зазубривания, муштры. Учение как воспитательное средство в том случае достигает цели, если связано с развитием познавательных способностей ребенка, если научает самостоятельно мыслить и пытливо всматриваться в окружающий мир.

Не будем перечислять все те дидактические принципы обучения, которые обоснованы в наследии Ушинского, которые вошли в нашу советскую педагогику. Ограничимся лишь тем, что приведем некоторые его мысли, касающиеся средств обучения.

Его идея — концентрация всех учебных предметов вокруг родного языка — основывается не только на принципе народности, но и на стремлении сделать обучение близким, доступным, поистине родным. Ученик получает от предыдущих поколений огромное наследство знаний, опыта, орудий и средств производства. Предстоит всем этим овладеть. И конечно, хорошая школа и разумные родители возможно понятнее, возможно доступнее постараются объяснить ребенку окружающий мир. Причем это объяснение желательно делать на той наглядности, которая может как-то затронуть не только ум, но и чувства детей.

Вот почему Ушинский рекомендует предметом бесед брать естествознание. И по его мнению, хороший рассказ о картофеле или репе может большему научить, чем проповеди самого опасного свойства о различных прочих непонятных детям отвлечениях.

Считая умственные занятия ребятишек самым серьезнейшим трудом, Ушинский рассматривает учебно-познавательную деятельность ребенка в тесной связи с нравственным воспитанием, с пробуждением жажды творить добро, с воспитанием чувств, широких эстетических вкусов, с наслаждением и той прекрасной радостью, какую может и должен испытывать каждый от свободного творческого труда.

Вот мы и подошли к одному из ведущих воспитательных средств в системе Ушинского. Свободный труд свободного человека — это и цель, и средство, и если хотите, результат.

Самое большое наследство, которое могут дать родители своим детям,— это любовь к труду, это, говоря словами Горького, «желание прожить жизнь, каждую ее минуту в «полубезумном восторге делания».

Даже самый отдых растущего человека должен проводиться с пользой. После умственного труда можно физически поработать. Это полезно, приятно, необходимо, так как физический труд может стать величайшим подспорьем учению.

С одобрением Ушинский относится к тем зарубежным школам, где ввели столярные и токарные работы, привлекают детей к широкому самообслуживанию, к ведению хозяйства, к обработке сада и огородных культур.

Одна из лучших его работ «Труд в его психическом и воспитательном значении» — подлинный гимн труду.

Труд в его понимании — источник всех человеческих радостей, счастья; в нем сосредоточена животворящая духовная сила, которая пробуждает человеческое достоинство, И эту духовную силу, рожденную трудом, нельзя купить за все золото Калифорнии. Она дается тому, кто лично трудится.

С какой ненавистью, с каким отвращением пишет Ушинский о человеке, который, получив горсть презренного металла, перестал трудиться. «Видите ли этого расплывшегося негодяя? Его сальное и бессмысленное лицо, маленькие заплывшие глазки, исполненные хитрости, наглости и вместе с тем низкого раболепства... Это тот же самый крестьянин: он похирел и в то же время поглупел, сделался жаден и жесток... Он весь предался тому сорочьему инстинкту, который медицина должна причислить к самому неизлечимому роду сумасшествия...».

Читая произведения Ушинского, невольно формулируешь для себя выводы.

Если наш ребенок или воспитанник трудится не в той мере, в какой ему позволяют силы и здоровье, значит, ждать хороших результатов бесполезно.

Если среда, окружающая ребенка, не располагает к труду, если в семье или в классе царит атмосфера безделья, пустых и никчемных разговоров, значит, она непременно отрицательно скажется на воспитании.

Если ребенок ежедневно с радостью покидает классную комнату и каждый день торопится на бал или детский праздник, то вряд ли из этого ребенка вырастет дельный человек.

Если ребенок предпочитает весь день работать только физически, лишь бы несколько минут не отдать умственным занятиям, значит, что-то в воспитательной методе надо менять.

Если ребенок готов целый день просидеть над книжкой или механически вызубрить целые страницы, лишь бы избежать самостоятельного думания, значит, его познавательные способности уже приглушены чем-то...

А причины всех этих недостатков и пороков воспитания могут быть разные: влияние среды и дурной пример старших, скованность сил ребенка, появившаяся, возможно, от страха перед наказанием, возможно, от укоренившейся скверной привычки, от образования отрицательных качеств и т. д.

Чтобы избежать просчетов воспитания, необходимо как можно раньше приобщать детей к труду, к самостоятельной деятельности, к самостоятельному мышлению. Все, что может ребенок сделать сам, все, что ему посильно, он должен делать. И правилом здесь могут быть,— советует Ушинский,— прекрасные слова шиллеровского Телля, ответившего на просьбы сына поправить ему испорченный лук: «Я?—нет! Лучшая помощь — сделай сам».

Дети любят трудиться. Даже играя, они приобщаются к труду. Они вносят в игры и серьезные занятия. А иногда работающий ребенок так увлекается игрой, что не отличает игры от серьезных дел, получая величайшее наслаждение, скажем, от копания грядок, плетения корзинок, шитья кукол.

И вот эту-то игру-труд и должен использовать родитель и воспитатель как средство развития активности детей, как средство приобщения детей к величайшему воспитателю, каким и является свободная инициативная деятельность ребенка.

В игре формируются все стороны детской души, писал Ушинский, ум ребенка, «его сердце и его воля, и, если говорят, что детские игры предсказывают будущий характер и будущую судьбу ребенка, то это верно в двояком смысле: не только в игре высказываются наклонности ребенка и относительная сила его души, но сама игра имеет большое влияние на развитие детских способностей и наклонностей, а следовательно, и на его будущую судьбу».

Знакомясь с педагогическим наследием К. Д. Ушинского, поражаешься не только энциклопедичности его мышления и воззрений, но и той глубине предвидения, той совершенно блестящей интуиции, которые позволили ему уже в те времена обозначить основные контуры теории коллективного воспитания.

«Ни один воспитатель,— утверждал он,— как бы ни была успешна, неусыпна и обширна его деятельность, положительно не может руководить всей душевной деятельностью даже немногих воспитанников, поэтому он должен окружать их такой сферой, в которой они легко могли бы найти деятельность, если не полезную, то, по крайней мере, не вредную».

Посетив однажды семинарию в Веттингене, Ушинский с восторгом писал о претворении в жизнь идеи трудового воспитания на основе самоуправления детей: «Все 80 учеников расписаны на разнообразнейшие должности. Тут есть и командиры полевых работ, и пожарная команда, и писаря для программы, и почтальоны, отправляющиеся в Баден за письмами. Одни ученики обязаны смотреть за чистотой и порядком в классах, другие — за классными вещами, третьи — за лампами, четвертые — наблюдать, чтобы нигде не было сквозного ветра, пятые — распоряжаются в купальнях...».

Если суммировать его мысли о воспитании, сделанные в последних работах или, скажем, в таком труде, как «Педагогические заметки о Швейцарии», опубликованном впервые лишь в 1945 году, то можно прийти к выводу: Ушинский действительно считал разумную организацию жизни детей на коллективных началах одним из важнейших методов воспитания.

Организация коллективной деятельности, общения, внутри-коллективных зависимостей, труда ведет ко многому: воспитывает доброе отношение друг к другу, дети становятся веселыми, спокойными, общительными, самостоятельными.

А такие качества, как трудолюбие и чувство ответственности, воспитываются у них на конкретных трудовых делах, на посильном выполнении простейших обязанностей, начиная от смазки дверных петель и замков и кончая административными функциями по руководству воспитательным учреждением.

Дети привыкают к порядку, «к точному выполнению тех мелких обязанностей, от выполнения или невыполнения которых зависит очень много — наше счастье и даже та польза, которую человек может принести обществу...».

По сути дела, Ушинский говорит о детской самодеятельности, о самом главном ее условии — педагогическом руководстве.

Такой порядок жизни, при котором учащиеся сами активно включались бы в организацию своей жизни, завести, по его мнению, чрезвычайно трудно. Здесь важна не только внешняя организация, нужна еще и мудрость воспитателей, способных «руководить этой машиной без свирепой строгости, но и без слабости,—с шуточкой, ласково и строго...».

К сожалению, мысли о влиянии коллектива на развитие личности, как и многие другие, не получили у великого педагога дальнейшего развития. На 47-м году оборвалась его жизнь.

Многие замыслы остались незавершенными. Да и невозможно их было осуществить в условиях царского режима... ...И все же им сделано невероятно много. Поистине титаническая работа для одного человека.

Он создал замечательные творения «Детский мир» и «Родное слово». Книги, которые вопреки властям и «благонамеренной части» общества, пробили себе дорогу в школу.

Книги, которые полюбили русские отцы и матери, учителя и дети. Книги, которые стали настольными в русских школах и семьях на протяжении целого ряда поколений.

Книги, которым тогдашнее Министерство просвещения Приписало вредное влияние на образ мыслей юношества и студенчества, выступивших против самодержавия.

Нельзя в связи с этим не привести слова из одного частного письма К. Д. Ушинского к его превосходительству товарищу министра народного просвещения И. Д. Делянову: «...название вредных книг кладет самую оскорбительную печать на всю мою педагогическую деятельность. За что же это? Неужели за то, что я всегда шел прямой дорогой?»

Ушинский впервые обосновал необходимость неразрывной связи теоретических и практических знаний учителя и воспитателя. Им создан фундаментальный труд «Человек как предмет воспитания», по замыслу, идеям и способу написания, по своему целостному подходу к личности ребенка, по органической связи педагогического и психологического анализа, не имеющий себе равного во всей истории развития общественно-философской мысли.

Он, как справедливо отметил известный публицист того времени Ю. С. Рехневский, выполнил такую же великую миссию, на какую в XVII веке оказался способным гениальный чешский педагог Коменский.

Вот почему мы называем Ушинского отцом русской школы и педагогики, учителем учителей.

Вот почему каждый из нас готов поставить свою подпись под словами, сказанными немногим менее ста лет назад одним из учеников Ушинского: «Мы твердо убеждены, что чем далее будет совершенствоваться русская школа, тем более должно расти и значение К. Д. Ушинского, вдохнувшего идею в русское воспитание и указавшего ему путь к бесконечному развитию на тех же физико-психологических или, вернее, антропологических началах.,.».

Вот почему Константин Дмитриевич Ушинский живет в каждом учителе, в каждом воспитателе, в каждой школе и каждой семье нашей необъятной Родины.

Ю. П. АЗАРОВ, кандидат педагогических наук