Перебежчик

45. Скользко...

Темно, бесконечный снег машет и машет крупными липкими хлопьями... Я иду, мне скользко, жарко, слезы из глаз, особенно из левого, как у Хрюши, это надоедает. Вспомнил и пожалел толстяка Клауса - каково ему пробираться по такому месиву?.. Я похож на них всех вместе - толстый, неуклюжий, как Клаус, ноги как у Стива, глаза как у Хрюши, а хвоста и вовсе нет... Пришел - и никого. Двери подвала распахнуты, на мои крики выбегают собаки, та же троица. Большой рыжий задержался, между нами нет вражды, им еще хуже, чем котам. Все трое обосновались в комнате, где с таким удовольствием полеживал Клаус. Сегодня котов нет и в помине, гуляет ветер... Надо искать своих. Оказалось, что дома четверо, нет Хрюши и Люськи. Опять Хрюша! Долго звал, искал в подвальной темноте, заглядывал во все щели... Наконец, он появляется, изжеванный весь, вымазанный в белом... Сидел под потолком. Взял его на руки - цел, но дрожит. Попили с ним молочка, и я вышел за Люськой. Битый час бродил по сугробам, наконец, слышу ее голосок. Высоко на дереве наша Люся. Пришлось ободрять и упрашивать, прежде чем решилась вернуться к нам. Добралась до нижней ветки, в двух метрах от моей головы, и взвыла, прыгать не хочется. Тут уж я не стал ей помогать, повернулся и пошел. Краем глаза вижу - собралась и прыгнула, по шейку погрузилась в лохматый снег. Выскочила сияющая, повернула к балкону. Хочет вскарабкаться наверх сама, а не плестись со мной по лестницам. Что ж, попробуй, но это нелегко, все пути занесло высоким рыхлым налетом, не видно, где край. Она решилась, прыгнула, и пошла... ноги соскальзывают, пушистые штаны в снегу... Четыре ноги - прелесть! Скрылась дома, а когда я пришел, доедала остатки завтрака, полизала миску, в которой было молоко, смотрит на меня. Знает, у меня всегда что-нибудь найдется...

46. Семнадцатое, разбавленное молоко...

Снег надолго, к моему балкону пробираются только большие и смелые. Я вижу мир с высоты их роста - холодные громады выше головы... По снежным холмам пробирается в мохнатых штанах Макс, шерсть заросла ломкой белой корочкой, усы заиндевели. Вижу, Хрюша бежит от девятого, хвостик опущен, он озабочен, расстроен... Увидев меня, хрипло завопил, пошел сыпать проклятиями - на снег, холод, собак - второй день не пробиться к дому... Я взял на руки плотное теплое тельце, он утих, но временами всхлипывал, ворчал и дергался от возмущения. Еды никакой, но мы все равно сидели с ним, и он подставлял мне уши и шею. Дома Алиса, разумница-старушка, как я называю ее с уважением... за мной впрыгивает в переднюю Люська, распутница-малолетка, как я называю ее под настроение... Вот Костик, который может все, даже вскарабкаться по дереву на мой балкон. Вот Клаус, который столько может, что уже ничего, кроме кошек, не хочет, греет брюхо на теплых трубах, идет за мной из уважения к старой дружбе... А Люська разлеглась на батарее, живот устроила, а лапы не умещаются, свисают. Вид страшноватый, будто умерла, но она живей живых, впитывает тепло каждым уголочком тела. Явился Стив и кинулся ко мне на колени, как лучший друг. Клаус дрогнул, но взял себя в лапы, сделал вид, что моется. Сам виноват, пришел первым, но все выбирал благоприятный момент. Я звал его несколько раз, но, видимо, ему хотелось, чтобы я встал на колени. А со Стивом у меня серьезный разговор. Сегодня он обмочил соседский коврик, это почти смертельно! Не понимает, чем рискует. На обед у нас молоко и кусочек фарша, поели и тут же разбрелись кто куда. Остались Люська и Алиса, взялись вылизывать друг друга, подставляют бока и спины. Благородная Алиса, безропотная, самоотверженная... и эта дылда, до сих пор пытается сосать молоко у матери, ни шагу без нее... Наконец, успокоились, лежат одной кучкой, и теперь невозможно отличить, где одна, где другая. Пока они спали, я думал. Когда-то я видел, как два молодых кота, устав от притеснений старика, хозяина территории... два друга, они объединились и загнали своего мучителя в кусты, сидели рядышком, посмеиваясь, а тот жалобно верещал из зарослей. И с тех пор оставил в покое этих двоих, и вообще, как-то сник, больше не возникал со своими приставаниями. Что было написано на лицах этой парочки единство, веселое торжество?.. Я видел, как старая больная кошка несет своих котят, одного за другим, на второй этаж по узкому карнизу, прыгает вверх на полтора метра, протискивается в узкую щель... Чтобы спасти. Потом приносит им все, что может найти во дворе - птиц, мышей... дом полон перьями, на каждом шагу селедочные головы, крысиные хвосты... Она наблюдает, как они играют, едят, а потом подбирается к остаткам, и я вижу, насколько она голодна... А Вася, старый кот, с его постоянной подругой?.. Самое лучшее в человеке имеет звериное начало. Но тут проснулись кошки, кто-то бухнулся в окно, и мои слабые мысли прервались. Я посмотрел на стены. Картины все чаще вызывают беспокойство, тоску, вязкую слюну во рту, тяжесть в груди... Возникает напряжение во всем теле, дрожь в руках... становится душно, неловко, нехорошо, хочется куда-то бежать, что-то делать... Заброшенный, забытый в сером пространстве, среди метели, я не знаю своего языка, оттого и мечусь. Может быть, пятна?.. Ведь так уже было много раз - спасали пятна! Да неужели? Сто раз повтори, все равно уверенности никакой! Кто же поверит разуму в таком котовском деле! С чего бы это пятна, что за бред!.. Каждый раз в начале нужен повод, зацепка, случай, чтобы вдруг стало ясно - конечно, пятна, ясное дело, они! Уверенность не требует доказательств. Только пятна, тон и цвет! Когда снаружи безрадостно, жутко, холодно, темно и противно... тогда и начинается выживание. Тогда я начинаю видеть.

47. Вышли на прямую...

Стало светлей от снега, распрямился последний виток декабря, от двадцатых к тридцатым прямая дорожка до конца года. Меня по-прежнему встречает Макс, одинокая черная фигурка среди ледяной пустыни. Он выбегает далеко в поле, я спешу ему навстречу. Кошки с Костиком по утрам дома, из подвала по первому зову вытягивается Хрюша, переливается через край темноты и бежит ко мне. Сегодня увидел на лестнице мужскую спину - и бежать. Насилу уговорил вернуться. Клаус долго и напряженно вглядывается в лестничную темень, стараясь понять, мужская фигура или женская... Если мужская, ни за что не сдвинется. Его не раз били мужчины, из женщин он боится только одну, с железным крючком, что у мусора. Он надоел ей своим интересом к ящикам, она замахивается на него клюкой. Кто бьет, редко замахивается. Была каша, овсяная с растительным маслом, немного кефира... Все это моментально смололи кошки и Костик, этот прожора, бьется за чистое блюдце до конца. К счастью немного осталось подоспевшим Хрюше и Стиву. Сегодня говорили с Клаусом. Ус растет плохо, глаза слезятся, шерсть за ушами и на лбу выпадает. Девять или десять ему? Свобода, дружок, старит.... Когда никого нет, он прижимается ко мне головой - "не забыл меня?" "Нет, Клаусик, ты мой самый лучший друг... "

48. На лестнице.

Когда я бегу с ними наверх... Они быстрей меня и всегда обгоняют, а я не знаю, что нас ждет за поворотом. Опасно, когда закрыта дверь в наш закуток, они толпятся перед ней, оглядываются, переминаются, подумывают о побеге... Сверху топот, крики детей, лай собак!.. Может отвориться дверь, выглянет сосед, который их ненавидит... Я должен успеть! И я бегу, сердце досадно бухает и останавливается... потом снова, кое-как... Иногда какой-нибудь кот, чаще Стив или Клаус, начинает кривляться на лестнице - садится, моется, демонстрируя пренебрежение к опасностям. Если Стив, со своим высокомерием, то черт с ним, все равно не убедишь; годами околачивается на ступеньках, не раз попадало, но жив, счастливчик. Если Клаус, то хочет, чтобы я подошел, уговорил его, а то и взял на руки. Хрюша при малейшей опасности забьется под лестницу, отличная добыча для овчарки. Поэтому для отстающих способ один - завлечь стремительным бегом вперед и вперед; они легко заражаются моей торопливостью, в них просыпается инстинкт догнать убегающего. В догонялки лучше всех играет Клаус, я говорил уже, от него не отвязаться, он будет плестись за мной, пренебрегая святостью границ. Несмотря на мороз и ветер, поев, все исчезли в темноте. В подвальной комнате, где сидит Клаус, из окна постоянно выбивают фанерку. Я прихожу она на полу, а в подвале буран и сугробы. Каждый день я пристраиваю ее снова. Утром и вечером ищу Стива.

49. Хроника. Природа не безжалостна, она равнодушна...

Только не попадайся ей под руку или под ногу. Двадцать шестое декабря, мороз такой, что любая одежда кажется бумажной. В кухне замерзла вода в чайнике, на подоконнике лед и снег. Если законопатить все щели, плотно закрыть входы и выходы, то домой вернется плюс, и вода растает. Я выбираю тепло, и запираю на ночь слабых и плохо одетых - двух кошек, Хрюшу, Костика и всех, кто не уверен в своих силах. Уверены обычно Макс, Стив и Клаус, и Серый, конечно, эти сумеют позаботиться о себе. Стива нигде нет. Двадцать седьмое, Хрюша и кошки дома, Клаус и Макс уходят. Костик встает и без колебаний за ними, это дружба. Со своею гладкой шкуркой ему тяжело придется, вместо воздуха иглы и колючки, в подвале не сладко, еда в мисках превратилась в куски льда... Где затерялся безумный Стив, играющий своею жизнью? Менял хозяев, места, образ жизни, неделями где-то скрывается... Вчера я подходил к девятому, звал и громко и шепотом - ни движения, ни звука. Как будто все вымерли в том доме. Потом что-то шелохнулось, шлепнулось - и мимо меня промчался большой серый кот, я его знаю. Глубоко сидят, берегут тепло... Вечер, двадцать пять не тридцать, зато ветер сдувает тонкую оболочку тепла. Макс сидит под балконом, морда в снежной пыли, хвост затвердел. "С ума сошел! Почему не бежишь в подвал? " Он слабо вякнул в ответ, глаза дикие, сосульки возле рта. Дома понемногу отошел... Как научить его прятаться?.. Лохматые снова уходят в ночь. Двадцать восьмое декабря, всего девятнадцать, зато пурга. Под ногами блестящая поверхность, земля отталкивает, ветер сносит меня в черноту, в овраг, к реке... У нашей двери серый растрепанный кот, видно, что был домашний, но потерялся. В руки не дается. Дома все, кроме Клауса и Стива, девять куч и столько же луж. В подвал снова забежали собаки, им некуда деться. Фанерка на окне повалена, с великими трудами укрепил ее. Скорей хотя бы десять минусов, тогда оставлю форточку открытой на ночь. Дал всем по кусочку сала, жадно ели и отнимали друг у друга. Клаус сильней Макса, но уступает ему, только негодующе смотрит на меня. Костик отнимал у них обоих, он друг, ему разрешено. У друзей может отнять и Люська, а у Алисы отнимают все. И у Хрюши, который смел при входе, а потом бегает за спинами. Но никто не оспаривает его право раздавать оплеухи. Стив, когда был в последний раз, дышал мне в лицо, урчал, закатив глаза, про дружбу навеки. Где же твоя дружба?

50. Полкастрюли каши. Стив.

Вечером я шел к своим, погруженный в мысли. Нет, мыслить я давно разучился - проносились лица, деревья, кусты, заборы, лужи с отражениями фонарей, желтые листья... слова, сказанные шепотом... светится окно... Кусочки памяти, которые всегда при нас. А кругом серая и мутная пустыня, над ней рои существ, правильных и мертвых, это снежинки. Лист существо, может, даже с именем, а снег - вещество... Я нес кашу, немного, зато с необыкновенной рыбой линем, и с подсолнечным маслом, чтобы шерсть гуще росла. Что важней шерсти зимой?.. Судьба обрадовала меня - на ступеньках Стив! Я не поверил глазам. Думаю, неужели Макс научился шастать по ступеням?.. Того и гляди, доберется до нас своим умом... Нет, длинней, и нет рыжины на боках, и глаза особенные - до глупости бесстрашные глаза. Стив! И ничуть не похудел, сильная мускулистая спина. Я только успел пощупать спину, как он замахнулся лапой и сказал -"но-но..." Настоящий, живой! Злой и деловой "времени нет, показывай, что принес..." Ему, конечно, почести, миска отдельная и все такое. Хрюша и Люська почтительно посторонились перед нашим странником, ходячей легендой. "Вот придет Стив..." Долгими зимними вечерами разве я не так говорю им?.. Потом пришел Клаус, Хрюша, нашелся Макс, и все четверо черных оказались в доме. Хрюша, конечно, замахивался на Стива, но каждый раз успевал передумать. Стив особый кот, учить его нашему порядку бесполезно. Хрюша понимает это, и еще знает - Стив все равно уйдет, а порядок останется. Нас восемь четверо черных, трое серых и я. Не было Серого, он, кажется, побаивается Стива. Но Стив недолго баловал нас, отведал рыбки с кашей, и к балконной двери, оглянулся на меня, зашипел, зарычал - "Отворяй, устал я с вами!.." И я со спокойным сердцем отпустил его. Он, не оглядываясь, ушел в мутную мглистую снежную пустыню, где небо и земля слились.

51. Хрюша едет верхом.

Стив снова исчез, но я успокоился - жив, бродяга. Дома все, кроме Хрюши. Макс с Люськой в обнимку, она его любовно вылизывает, он милостиво разрешает, и сам полизал чуть-чуть... Костик на улицу не хотел, но отчаянно хотел пописать. И, улучив момент, когда я потерял бдительность, намочил бумажку в углу и успокоился. А я поздно хватился, и сделал вид, что не заметил. В такой мороз мне жаль их выталкивать на улицу, и я терплю лужи и кучи, надеясь на скорое потепление... Поели, отдохнули, помылись, и я отворяю перед ними балконную дверь или форточку минут на пять, и жду, в клубах морозного пара, кто куда... Кто хочет уйти, уходит. Но сегодня воздух колюч как никогда, даже Макс дрогнул. А Алиса ушла, хотя я оставляю ее без разговоров, но вот надо ей, и все! Три раза выходил за Хрюшей, его все нет и нет. Из подвала выбежали собаки, они там греются. На этот раз я ничего не сказал им, они знают меня и ведут себя тихо. Дошел по тропиночке до девятого, снег по колено, вокруг дома здоровенные псы, сидят на колючем ветре, ждут кого-то... Хрюше с его коротенькими ножками, да по такому снегу... не проскочить! Звал, звал - и, наконец, слабенький голосок - появляется в окошке Хрюша, чумазый настолько, что не черный, а серый. Взял его на руки, он тут же успокоился и едет, гордо поглядывая на стадо собак... Прибыли, тут же все сбежались, ведь ясно, что Хрюша получит премию. Я оставил его в ванной с рыбьим хвостиком наедине, а дверь плотно закрыл, подоткнув бумажку. Клаус пытался когтистыми лапами взломать Хрюшино уединение, трудился, пыхтел, в конце концов победил... но увидел только довольную Хрюшину физиономию. Опоздал! Что поделаешь, в другой раз, дружок.

52. Тридцатое декабря, завтра перевал...

Люська обожает всех без исключения котов, но в особенности Клауса, это ее кумир. Утром кумир полакал разбавленного молока и пулей вылетел на балкон, оставив нам огромную кучу, настоящая мужская работенка! Мороз застрял на двадцати пяти и при этом ухитряется быть влажным, это для нас смертельно. Кошки прочно поселились в доме. Хрюшу едва вытянул из подвала, теперь он спит рядом с батареей, она еле теплится. Люська в отсутствие Клауса подобралась к Максу, приводит в порядок его лохмы, ему это нравится. Но Клаус все поставит на свои места, как только Люська на что-нибудь путное сгодится. Стив основательно исчез, наверное, объявился могущественный обладатель купеческой колбасы. Но исчезнут его покровители, он снова явится, пойдет по этажам выпрашивать подаяния, не теряя при этом гордого вида. Завтра первый перевал, за ним передышка, а потом даже круче. Коты это знают, у них чувство времени точней моего, им не нужно чисел. Впрочем, я тоже не помню чисел... и пейзаж для меня, как для кота, всегда нов, дорога сюда каждый день другая, снег имеет сотню имен - он колет, жжет или гладит... холоден, мокр, сух, блестящ... А цвет... как можно говорить о цвете - он охватывает все оттенки настроений и состояний... Так вот, у наших такой настрой - придется потерпеть еще, зима не все показала зубы. Никто не веселится, кроме Костика и Люськи, которым все трын-трава. Мечта Костика - попробовать жизнь на зуб до сих пор жива, а кот с мечтою не взрослый кот, он так и не вырос. Каким -то чудом добрался до меня, доколыхался серой тенью, а потом схватился из последних силенок, и держался, отчаянно держался!.. Не все смогли, куда делась лохматая худышка с желтыми глазами? Почему не выскочила из темноты, если выскакивала сто раз, когда ей было гораздо страшней и хуже?.. Не знаю, мир для меня разделен - по ту сторону царство отвратительных теней, а по эту только подвалы и коты... Почему не искал ее? Раньше бы искал, а теперь я все чаще так поступаю: выбежит - спасу, не выбежит - отворачиваюсь, иду дальше. Иначе не выжить, не от голода или усталости, а от сердечной тяжести. Их слишком много, даже в поле моего зрения, я и семерых-то с трудом спасаю. Людей тоже бывает жаль, но они в этой жизни хозяева, сами ее делают, пусть сами за все и платят. А мне достаточно забот, я помогаю зверям. Я - перебежчик, всегда на их стороне. Они запоминают меня и пробиваются поближе - к лестнице, к балкону, к двери, потом оказываются на кухне... Они проявляют чудеса выдумки и выдержки, только бы остаться на ночь, забиться в дальний угол, за кровать... Я находил их в мусорном ведре, на верхней полке шкафа... Они лезут по кирпичной стенке, по деревьям на балкон, а до этого просиживают неделями под окнами, наблюдая за счастливцами, решая сложнейшую задачу как проникнуть... Я слышу, как скрипят и ворочаются их мозги... Каждый из моих восьми... что скрывать, Серый уже проник... Каждый изобрел свой способ, свои трюки, чтобы обмануть меня, отвлечь внимание, а потом оказаться в опасной близости, когда я, взглянув им в глаза, не смогу отодвинуть. И я иду сюда, проклиная холод, скользкую дорогу, ветер, темноту, то, что мало еды, на один зуб этим прожорам... окруженный частоколом враждебных взглядов, связанный ожиданием чуда - еды, тепла, внимания... Я девятый среди них.

53. Когда я шел к своим...

Когда я шел к своим, то увидел двух больших овчарок, которые пытались спастись от холода. Им трудней, чем котам. Они забегали в каждый открытый подъезд - и отовсюду их гнали. Им не выжить. И я вспомнил несколько ночей, когда мне негде было ночевать, в середине октября. Никого у меня не было, и одежды никакой, кроме старого пиджака. Ночью я пробирался в один дом, там шел ремонт, не было ни окон ни дверей, зато на месте крыша. И я дремал в углу, то покрывшись пиджаком, то подложив его под себя. Кое-как дотянув до рассвета, плелся на вокзал, дремал на скамейке, а в шесть уборщицы меня прогоняли... Что чувствовали собаки в тридцатиградусный мороз? Кто-нибудь скажет с ухмылкой - они же не думали, ведь это звери... Но и я не думал в том доме - я был просто живой тварью, и страдал, как они страдают... Жизнь прожита, а вспоминаются именно те дни. Я не мог отдать овчаркам все, что нес своим! Залез рукой в кастрюлю и вывалил на снег пригоршню каши с рыбой. Вытер руку о полу пальто, а то вмиг замерзнет. "Все, что могу, ребята!.." Они проглотили и уставились на меня, на сумку, в которой кастрюля с кашей. Немигающий взгляд, в нем не было благодарности, только вражда и медленное созревание одной и той же мысли у обоих... Я понял, что надо срочно уносить ноги. Они долго смотрели вслед. Они легко догнали бы меня, но еще не привыкли. А я подумал, что они были бы правы. Кощунственно говорить, что все жизни равноценны, если у меня кастрюля, а у них пустое брюхо. Мне не нравится, как все, все здесь устроено. В гробу я видал борьбу за существование!.. Говорят, другой жизни быть не может. В гробу я тогда видал эту жизнь!.. Стать котом трудно. А быть человеком не легче - неприятно и стыдно. Когда пожимают плечами, талдычат о культуре, великих традициях, разуме, добре... меня охватывает бешенство. Я бы привел к говорунам, в их чистые теплые комнаты этих собак, чтобы испытали на себе тот взгляд!

54. Между небом и землей.

Возвращаясь от своих, я чуть не пропал, и что бы они делали без меня? Не хочу и думать! Я говорил, что не хожу через город, отвык от людей, противно смотреть в их лица, и я иду через поля, по тропинке вдоль высокого берега реки. В одном месте, метров сто, наверное, тропка на самом краю спуска, и летом крутого, а сейчас бесконечного, высокого и опасного. Внизу долина реки, другой берег, низкий, плоский, дальше, за дымкой поле и черной полосой до горизонта лес. Горизонт теряется в темноте, земля и небо сливаются в единое, притихшее от холода пространство. Обычно я спокойно иду по насту, а тут устал, забылся, думал о годе, который ничего хорошего не принес... Видно, сделал шаг в сторону и тут же провалился по пояс в снег. Подо мной не было никакой опоры. Я попытался вытащить одну ногу, но поставить ее оказалось некуда - она снова утонула и утащила меня еще глубже. Ухватиться не за что, а тропинка где-то рядом, в полуметре от меня, но сверху-то я видел ее, а сейчас она словно исчезла!.. Так я барахтался, как перевернутое на спину насекомое, и никого поблизости не было. Представляете картину? - я на вершине снежной лавины, которая вот-вот сорвется в сторону реки, и тогда уж никогда не выкарабкаюсь из-под этой тяжести. Было тихо, только мое хриплое дыхание, потрескивание снежной корки и хруст слоев снега; они постепенно уплотнялись под моей тяжестью, и я после каждого движения погружался все глубже. Если я не двигался, то висел. Темнота сгущалась, другого берега уже не было видно. Я был в отчаянии, но все больше уставал и погружался в какое-то оцепенение... Вдруг кто-то сказал мне на ухо - делай вот так! Я понял, надо не сгибаться вперед, как я все время пытался, а отклониться назад и вылезать на спине. Я попробовал, и, действительно, после нескольких попыток обнаружил, что выкарабкиваюсь. Тут уж я стал смелей отталкиваться ногами, и спиной, спиной выползать, пока наконец весь не оказался на плотной полоске снега, по которой до этого так безмятежно шагал. Спокойствие вернулось ко мне. Я вспомнил, чего испугался в первый момент - Хрюша и кошки заперты дома! Если не выберусь, кто откроет им дверь? Они погибнут от жажды и голода.

55. История остромордого.

Вчера вечером я возвращался от своих и увидел у девятого дома под редкими кустиками темное пятно. Мой глаз навострился узнавать живое, я подошел и обнаружил щенка месяцев шести, небольшого, остромордого, темно-серого, насколько мог различить в сумерках. Мордочка обнесена инеем, видно, что лежит давно, и снег под ним подтаял. Кажется, он лежал на люке, здесь теплей. Я заговорил с ним, он не испугался, и слушал. "Минус двадцать девять не шутка, - я сказал ему, - уходи!" У меня не было еды, и я не знал, как увести его отсюда. Я звал его в подъезд, но он не слушался, только еще крепче свернулся и спрятал нос... Я ушел с тяжелым сердцем. Этому малышу предстояла ночь на морозе, он не знает, что это, а я знаю. Сегодня утром я нашел его в месте чуть получше прежнего - у одного из окошков в подвал, там слегка приоткрыт железный ставень и струйка тепла попадает ему на спину. Я нашел палку, подлез поближе к окошку, а это под балконом, так что я полз на коленях, и приоткрыл пошире ставень, чтобы песику было теплей. Потом сходил за едой, свалил в одну из мисок остатки хлеба и рыбы с кашей и вернулся по косой тропинке к девятому. За мной увязался Макс, который собирался навестить этот подвал и ждал подходящего момента. Иногда они ждут часами, чтобы беспрепятственно одолеть сто метров... За нами бежала маленькая собачонка, а навстречу идет большой рыжий пес с крестьянской физиономией, он часто встречается мне в подвале. Я не раз пытался его образумить, он внимательно слушал, а потом поступал по-своему... Макс, поняв, что нас обложили с двух сторон, остановился подумать; делать два дела сразу он не в состоянии, впрочем, я тоже. Сейчас он кинется от большой псины к десятому, та за ним, и я ничего не смогу сделать... Но Макс оказался не так прост, как я думал, он принял смелое решение - подбежал ко мне и двинулся дальше, правда, оглядываясь на меня, навстречу большому псу. Если бы так поступил Клаус или Стив, я бы не удивился, но мой недотепа так никогда не делал! Значит, не безнадежен дурачок?.. Пес застенчиво отвернулся, скосил глаз на кота, потом на меня... "Не трогайте меня, и я вас не трону..." Скандал ему ни к чему, ведь мы не раз еще встретимся. Мы благополучно добрались до песика, я поставил перед ним миску. А Макс, окрыленный своим успехом, набычился, задергал хвостом и двинулся в сторону щенка, того и гляди, нападет... Песик смутился и есть не стал. Я отозвал Макса и пошел с ним осмотреть двери в этом подвале. Северная забрана частой решеткой, для котов не преграда, а щенку не проскочить. Южная... вчера в темноте я долго толкал ее, оказывается, открывается на себя! Приоткрыл ее и подпер палкой, так, чтобы щенок мог пройти, если захочет. Вместо того, чтобы затащить силой, я предложил ему выбор. И чуть не погубил его. Почему я так поступил? Потом я много думал об этом... Я стараюсь не решать за них, пусть поступают сами в соответствии со своей природой. Но что он мог решить, этот глупый щенок! Нашел же он подвальное окошко, нашел бы и полуоткрытую дверь... Если б я мог, то взял бы его себе. Невозможно... Надо признать, я хотел помочь и остаться в стороне, не участвовать, не вовлекаться, не привыкать... Но так часто этого недостаточно! Потому что слишком мало вокруг нас уважения к жизни, даже простой доброжелательности, и так много непонимания и злобы, что с этим не сладит даже самый сильный и мудрый зверь.

56. Минус тринадцать, ветер...

Вечером ветер пуще прежнего... Скользко, как на поверхности циркового шара, перебираю ступнями, плохой акробат... Дома Люська с Алисой выясняют отношения. Алиса ворчит, замахивается, дочь ластится, заглаживает вину. Потом мирятся и блаженно облизывают друг друга. Хрюша отчаянно орет, надо идти, поддерживать славу смелого. Надо, но очень не хочется. Кутенок у того же окошка. Постелил ему тряпку, накормил теплой кашей. Пробовал втолкнуть в подвал, он отчаянно сопротивляется. Бездомные собаки не доверяют темноте и узким щелям, в которых котам вольготно... Погладил по спине - один хребет. Он и двух дней не протянет на морозе, устал сопротивляться. Старуха, что кормит в девятом, защищает своих - дверь перевязала веревочкой; благодаря ей живы тамошние коты. Через час пришел снова, смотрю - щенка у окошка нет! Видно, кто-то спугнул его, он отполз от тепла, свернулся калачиком в глубоком снегу. Не отзывается! Я залез в сугроб, потрогал его. Он вздрогнул, поднял голову. Живой, но отвердевший, неподвижный, тяжелый. Взгляд обращен вглубь, он умирает. Я поднял его, он оказался неожиданно тяжелым, по сравнению с котами, но для своего роста ничего не весил. Он молчал и уже не делал попыток вырваться. Я опоздал! С проклятиями самому себе я пролез в чужой подвал, недалеко от входа нашел кусок картона и положил на него щенка. Ему бы продержаться несколько дней... Вернулся к своим. Макс, Алиса и Костик копаются в помойке. Люська висит на батарее, болтает ножками. В подвале метель, фанерка на полу. Кто это так старается для нас... Снова укрепил ее, как мог, нашел Клауса и вдвоем пошли домой. Я говорю старухе из девятого, она согнута и чтобы видеть меня, должна задирать голову. "Если вы умрете раньше, я буду кормить ваших, не выбрасывайте щенка..." Она, кажется, приняла во внимание. В каждом доме свой сумасшедший, в девятом она, в десятом - я.

57. Пятое января, снова щенок...

Песик лежит дальше от двери на старом мешке, то ли сам отполз, то ли старуха помогла. При виде меня кое-как встает, шатается, но виляет хвостом. Жадно пьет... дурачок, терпел жажду, хотя снег рядом! Кот, конечно, догадался бы полизать... Глаза впали, мордочка острая, ребра обтянуты кожей. Не ест даже яйцо, размельченное в курином бульоне, с болью оторвал от своих. Оставил, может, передумает... Когда шел обратно, меня догнала Алиса. Она ходила в гости к тамошним кошкам и рыжему коту, отцу Шурика и многих не выживших Алисиных котят. Я думал, что скажу своим, ведь не осталось еды... Но повезло - соседка выставила на лестницу банку прокисших щей, зато на мясной бульоне! Наши знают цену любой пище, их не смущает запах. Явились четверо - двое лохматых, две кошки. Не было Костика, а Хрюша нашелся в подвале, но не пошел, поворчал из темноты и получше устроился на своем месте, под самым потолком.

58. Шестое, минус пятнадцать, снова ветер...

Сегодня песик встретил меня у двери, вилял хвостом, стал быстрей, облизал руки, что я ненавижу, съел яйцо, и оказалось мало. Я намеренно не называю его, зачем мне лишняя привязанность, подниму его и уйду. Рыбу почему-то не тронул... Здоровенный кусок минтая, наши сошли бы с ума!.. Он худ неимоверно, но отогрелся, и на ногах стоит тверже, чем вчера.. Выбежал на улицу, исполнил свои делишки и бегом обратно. Ему бы недельку в тепле и тишине... Макс был со мною, сопел за спиной, и сожрал, конечно, минтая. В этом подвале коты бедствуют, старуха кормит еще хуже, чем я. Здесь черный с белыми усищами, рыжий, замурзанный, с холодными ушами, вечно голодный... Ухожу с тяжелым чувством - угасающая жизнь не может поддержать другую, а процветающая не желает замечать... Я думаю о песике, что будет дальше?.. Были бы живы, а жизнь хитрей нас, что-нибудь придумает.

59. Всего минус четыре, но буран...

Собачка - остренькая морда, темные глаза, хочет внимания и ласки. Выдал ей кусочек сырого мяса, если бы Клаус видел... А Клаус кривился, но ел жиденький супчик. Я и не заметил, как стал обирать своих в пользу собачонки! Стива нет и нет, я все жду - подойду к дому, а навстречу мне большой, важный, блестящий... Хрюша смурной, встречает без крика и объяснений, полная хандра. У котов это бывает, кошки ведут себя ровней, и живей... Алиса за ночь навалила две кучи и удалилась с прытью, которую стоит пожелать ее дочери, сейчас довольно вялой. Макс на мусоре, ловит мгновение, пока не подъехала машина. Самое лакомое время, но и опасное - всюду бродячие собаки, которых мне жаль, им еще трудней выжить, чем котам. Их кормят ноги, надо успеть от дома к дому, пока не увезут мусор. Собаки гоняют котов, коты гоняют птиц, а птицы умирают, потому что никого прогнать не могут. Иногда я смертельно устаю от них, и думаю, черт с вами, ребята, мне самому бы выжить. А потом бегаю по подвалам, ищу, и жду...

60. Девятое января, минус четыре, тихо...

Старуха из девятого выпустила собачонку, та ускакала на костлявых ногах и не вернулась. Она сообщает мне это с явным облегчением, у них все налажено с котами, а от этой неуемной подвал ходуном... Одно утешение - четыре не мороз, и тихо. Может, вернется, когда станет туго, вспомнит теплый подвальчик... Облазил все вокруг дома, не тут-то было, наверняка подалась в город. К своему стыду, и я чувствую облегчение - мои уже несколько дней на голодной пайке. Если вернется, снова оживлять? Я не чародей, вытаскивать из сугробов и приводить в чувство замерзших собак! Зато в девятом поговорил с усатым отцом Сильвочки, нашей счастливой кошки, и Рыжим, отцом Шурика. Только Шурик был чистенький, сияющий и нежно, пастельно- рыжий, а этот мужичок, морда красноватая, зубастая. Но я вижу в нем своего любимца, глаза те же - оранжевые, теплые глаза... Я незаметно подбросил ему кусочек студня, чтобы сам нашел. Опытный, осторожный малый - долго придирчиво разглядывал находку, потом моментально проглотил. Когда я уходил, то оглянулся, и понял, что он раскусил меня, смотрит вслед... Шел к своим и думал, что, вот, была собачка, и нет, и это правильно. Не можешь держать жизнь в руках, за все отвечать - отпусти, пусть сама решит. У дома Макс, показывает кривой зуб, решительно настроен на пожрать бы... Им надоели мои выкрутасы, все уже побывали в девятом и знают, куда уплывает еда!.. Костик, тихий гад, налил на коврик соседке. Крадусь к ее двери, уношу улику и полощу у себя в ванне... "Засранец - говорю предателю, - я ли тебя не выручал, не спасал, а ты нас угробить хочешь?.. Этот коврик, можно сказать, молитвенная принадлежность!.." А он и слушать не желает, наглый и сытый стал! Беру за шиворот, - он зажмурился, не сопротивляется - и выкидываю на балкон. "Отдохни, счастливец, серая морда, не понимаешь, где бы ты лежал сейчас..." Там, где многие - в овраге, у реки.

61. Десятое, минус девять, безветренно и сухо...

Я шел по снежной поверхности, будто плыл над землей. Иногда вспоминаешь, что идешь по воде. Так тихо, что можно уснуть... Десятый, девятый... сразу за оврагом восьмой, там граница наших владений. Шел и выискивал взглядом ту костлявую собачонку, темную с желтыми носочками. Но ее не было, только крохотная болонка увиливала от настойчивого ухаживания овчарки, жалобный визг несся по оврагу. Не успел миновать девятый, как слышу еще один отчаянный вопль. Похоже, на сей раз, действительно, беда!.. Ноги сами подвели меня к дому, хотя я не раз говорил себе - "не вмешивайся, дурак, не бери на себя больше, чем можешь поднять..." Подхожу и понимаю, что кричат из мусоропровода. Опять! Отодвигаю задвижку, здесь темно, тесно, огромные ящики с мусором, над одним изогнутый конец трубы мусоропровода. Никого, только вонь и эти забитые доверху громады. Снова крик - из самой трубы. Там на груде мусора вижу серого котенка с тигровыми полосками, двухмесячного, сильно не ошибусь. Сбросили... Тянусь туда и с великими трудами вытаскиваю зверя, при этом он старается укусить меня. Теплый, значит, появился недавно. Хватаю его и несу в подвал, где недавно кормил собаку. Взять себе не могу, не могу... не хватало мне еще одного Костика! В подвале толпа - тут и рыжий, и усатый, и дымчатая кошка, такая осторожная, что видел ее только несколько раз, а я здесь хожу годами. Как живет, не знает никто... Толкаю котенка в подвал, он вопит, не понимая своего счастья. Кошки примут его, старуха поворчит откуда взялся, еще один дармоед... потом накормит. Не успел отойти, за мной крик - это Макс, мы идем вместе. Он умеет ходить, петляя между ногами, как настоящий цирковой кот... А дома нас ждали два великих засранца - Костик и Клаус, на этот раз они поступили со мной гуманно - всего две кучи на полу в ванной и аккуратно прикрыты бумажками, как в магазине. На стенах прошлогодняя мазня, непонятно, как получилось!.. Я сижу, весь в кучах и лужах, с неясными ощущениями то ли в груди, то ли в животе... Что-то варится во мне, тянет за кишки, выматывает, и некуда бежать, невозможно спешить, не на что жаловаться, не у кого помощи просить... От бессилия и скрытого напряжения тошнит, будто ведро кофе вылакал натощак... или стоишь на высоте, на скалистом гребне, туда или сюда все равно... Значит, надежда есть! Тот, кто радостен и спокоен, просто труп. Не выдерживаю, беру остатки еды и шлепаю опять в девятый, по дороге отдыхаю от напряженного безделья, которое все трудней дается. Со мной снова Макс, и мы с ним вкатываемся в теплый и темный подвал. Не могу сказать, чтобы нас ждали или обрадовались. Котенок освоился и гулял по трубам, пищал, но не от страха, а от скуки; местные к нему присматривались и знакомиться не спешили. Макс очень дружелюбно обнюхивает котенка, он обожает покровительствовать малым и слабым, при этом надувается от важности... В общем я ушел спокойным, сегодня он жив, а до завтра всем бы дожить

62. Вечер, минус одиннадцать...

Воздух неподвижен, вязок, дым из высокой полосатой трубы указывает на полное спокойствие. Я обхожу девятый, ищу собачку, ее нет. Поблизости прохаживается безумная старуха, я знаю ее лет сорок. С нею три собаки, одна похожа на мою пропавшую, только не носочки а желтые гольфы на ногах. Когда был жив мой пес, он частенько трепал ее большого пуделя, и она ненавидела меня и мою собаку одинаковой ненавистью. Прошли годы, давно умерли оба пса, мы состарились, она по-прежнему с собаками, по-прежнему безумна, и я безумней, чем был, и котов у меня все больше и больше... Что поделаешь, сами находят меня... Она уверена, что я священник в новой церкви под горой, в которую ей не хватает сил добраться. Религию разрешили, и новое поветрие - лбы расшибать. Лучше бы зверей кормили. Я в церкви не был - в учреждения не ходок; мне нечего просить, ничего не жду, что могу, делаю, живу, как считаю нужным... Она говорит, ей туда нельзя. Кому же тогда можно, возражаю, забыв, что говорю с ненормальной. Она зовет своих - Шурик, Жучка... Я вздрагиваю, слыша эти имена. Зверей нужно называть по имени, разговаривать с ними, как, впрочем, и с людьми, иначе они дичают, что было бы неплохо и естественно среди нормальных зверей, но не среди нас. Я тоже дикий, но помню кое-какие правила, иногда полезные, чаще унизительные или смешные. Печально видеть, как мало возможностей развивается в мире, где главные силы озабочены выживанием... Ее голос возвращается, и лицо, я снова слышу... Она говорит про собачку, которую ищу. Ее убили милиционеры. Молодые парни, я знаю их лица. Как, должно быть, весело и забавно было им - стрелять... Вот тебе раз, спаслась и тут же споткнулась. Стоит раз поскользнуться, на тебя обязательно упадет еще! Точно также у меня и у всех наших. Это, конечно, неспроста... Но среди плохого всегда есть хорошее. Я убедился, что тигровый драчлив и смел, борется с кошками за еду. Налил всем молока в большую миску, а он, растолкав двух котов, пролез вперед. Я незаметно наклонял миску в его сторону, чтобы ему больше перепало... Я старался не думать, не чувствовать, быть деревом с толстой корой, иначе покачусь в темноту... Мы живем среди плесени, она называет себя мыслящей, а сама истребляет все другие формы жизни. Она ненасытна, и некому ее остановить, разве что обожрется и сдохнет... И мне тяжело, что я ее частица. Мне хочется, чтобы земля отдохнула от нас. Жили бы себе коты, другие звери...

63. Минус тринадцать, режет щеки...

Сегодня утром застал разгром - у мусоропровода хозяйничает та самая собачья троица: тонкая сучка, она даже пыталась рычать на меня, большой рыжий Полкаша с отвислыми щеками и третий, самый опасный, сосредоточенный, угрюмый и быстрый, с широкой грудью, поджарым задом, мускулистыми неутомимыми ногами... Я постоял, давая им возможность ухватить еще по куску, потом вполголоса сказал -"Валите отсюда, ребята..." Быстрей всех меня поняла сучка, рыкнула и поскакала по глубокому снегу в сторону оврага. За ней, чуть помедлив, серый овчар, только покосился на меня, но его взгляд сказал многое, такие не забывают. А Полкан явно напрашивается на дружбу, стоит, застенчиво подставляя шею, только хвостом не виляет. Бродячие не виляют, это нравится мне. "Приходи, если будет совсем туго, а пока иди, иди..." Он, добродушно оглядев меня, побежал за теми двумя. Только тогда я увидел Клауса, он стоял на карнизе первого этажа и наблюдал за событиями. "Иди сюда!" "Зачем, если ты домой?" Умница, толстяк. Я наверх, и он наверх, только другим путем. Потом спустился в подвал, в первой комнате никого, дальше совсем темно. Кто-то мохнатый и теплый коснулся ноги. Я опустил руку - Макс, только у него такие клочья. По дороге присоединились к нам голубой друг Костик и Алиса, а дома ждала Люська. Хрюши нет уже два дня. Я чувствую, где он, и редко ошибаюсь. Надо идти через овраг, к восьмому. По дороге все время зову - "Макс-с-с-с-ик..." это имя легче выкрикивать, а откликаются на него даже те, кто знает свое, например, Клаус. Может, они думают, что так зовут меня?.. На той стороне десяток собак празднуют встречу, а в овраге тихо... И вдруг знакомый клич, жалоба, объяснение - "Не мог пройти - собаки..." Я беру его на руки, он теплый, крепенький, хвостик нервный... Ему получше, из глаза не течет! Хочет идти сам, то забегает вперед, непрерывно разговаривая, то бежит сбоку, не забывая поглядывать по сторонам... Пришли совсем с другим настроением, и даже вермишель в прокисшем бульоне показалась очень вкусной. А Стива искать бесполезно. Может быть, полеживая у камина, лениво потянувшись, подумает - а не навестить ли мне этих чудаков... И придет.

64. Понедельник, ветер в левую щеку...

Это значит - юго-западный, к переменам, то ли оттепель, то ли тридцать... В девятом подвале тихо и тепло. Навстречу выбегает друг тигровый, чуть не отхватил полпальца с куском студня, он не пропадает. У нас в подвале хуже, опять нет Стива... Все тот же кислый супчик да каша с обломками минтая. Клаус, как старшой, выбрал кашу, Хрюше достался суп, он смолчал, наелся и ушел спать к батарее. Макс в плохом настроении, с одной стороны Серый допекает, с другой - не принимает всерьез котовское общество, хотя он силен, мохнат и мороз ему нипочем. Вот они с Костиком и утешаются, играют в голубых ребят, тренируются перед взрослой жизнью. Макс встряхнулся, и на балкон, Костик за ним; я запираю за ними дверь. Вчера видел Антона, знакомого, которого укусил мой давно умерший пес. Не думал, что пес выживет, настолько этот Антон ядовит. Он бежал как тень собственного пуделя - горбиком спина, попонка, тонкие ноги в старомодных "прощай молодость"... Я шел со своими, представляете, толпа котов... и он, похоже, ухмыльнулся, на синеватой морде промелькнуло что-то человеческое. Вполне возможно, ведь Антон по происхождению человек, а не кот. Я определяю принадлежность к людям по каким-то еле уловимым, но важным штрихам, внешние различия все меньше для меня значат. Люська на батарее, дрыгает ножками, рядом бодрая старушка с желтоватой гривкой, ее мать... Когда я шел сюда, то видел, как желтые и коричневые, хранители тепла, пробиваются сквозь снег, чтобы поспорить с фиолетовым, которым еще хвалится небо... Жизнь - дело спасения тепла от всемогущего рассеяния, так говорит наука, искусство, и сама жизнь. Мы спасаем тепло, значит, красное и желтое... Я думаю о мире, в котором нет людей. Смерти не желаю, но был бы рад золотому увяданию в покое и тишине. Чтобы наш род угас, безболезненно и постепенно, а звери остались бы. И наступит мир на миллион лет... А потом пусть снова возникнет человечек, взбрыкнет, покажет себя, такая же он сволочь или не такая... и, думаю, все повторится.

65. Четырнадцатое января, минус шесть, ветер кругом...

Снег проваливается, тяжелеет... Каждый день загораживаю фанерой подвальное окошко, подпираю кирпичом, и каждое утро фанерка на полу. Кто-то, подозреваю, не один, все время разрушает то, что я делаю. У них есть воля, терпение, упорство, и все это направлено в противоположную мне сторону. Я никогда не вижу их, иногда мне мерещатся тени, а с тенями бороться невозможно. Наверное, я для них также бесплотен, как они для меня. Странно только, почему не стащат, ведь другой у меня нет. Значит, им интересна борьба? Долго думать об этом не могу - нестерпимо болит голова... Был старый супчик, Клаус отнесся к нему с интересом, он как медведь, любитель засохших корок, подпахивающей рыбы... Нет воды и света, зато тонкая луна выглянула из-за туч, сижу и смотрю в светлое окно. Бесполезно думать, все уже придумано, но можно еще смотреть. Все мои надуманные усилия быстро забывались, а то, что получалось под напором чувства, пусть странного или безрассудного, имело продолжение... Клаус требует, чтобы провожал его по лестнице. Каждый день мы спорим из-за этого, я говорю, "ты мне надоел, уходи, как все!" - он не мигая смотрит на меня... В конце концов, человек не кот, он слаб, а я еще человек, - встаю, и он, хрипло мяукнув, бежит к двери. Он побеждает всегда.

66. Пятнадцатое, около нуля...

Вода замерзает, снег и лед не тают, обладая дополнительной устойчивостью структуры, чтобы их стронуть, нужен удар тепла.... По дороге в девятый встретил старика Васю, он шел из восьмого дома. Вася нашел там еду, вид у него довольно бодрый. Ему больше пятнадцати лет. Я порадовался за него, он сумел вовремя уйти, это дар. У девятого мусора Макс и черный усач по-братски делили рыбью голову. Грыз то один, то другой, и оба довольны, я впервые видел такое. Макс без колебаний оставил голову товарищу и побежал за мной. Хрюши не было, и тигрового друга тоже. По дороге мы встретили двух комнатных глазастых собачек с огромными лохматыми ушами и приплюснутыми носами. Они были на поводках, и, увидев кота, забились в истерике, повисли на своих лямках, и хозяйке пришлось оттаскивать их то на брюхе, то навесу. Макс и глазом не повел. Пришли, кое-что было, он тут же удрал обратно. Кошки все дома, котов нет. У молодых период странствий, у пожилых осмотр территории. На небе зелень с фиолетом, жидкий холод, Нам ждать и ждать тепла. Без Хрюши скучно мне.

67. Наконец три выше нуля!

Вечером у подъезда мелькнул Хрюша, я был навострен на его особенную тень, и мы тут же встретились. Он завопил, что в дом не пробиться, дороги обросли тяжелым снегом, не тает и не тает... Хрюша преувеличивает, хочет прослыть героем, я знаю это и не спорю с ним. Он похватал каши с рыбой и умчался снова. Алиса чудом впрыгнула в форточку, плотно прикрытую, но не запертую. Обычно такое вытворяет только Клаус - висит на окне, сопит и царапает, пока не отворит. Старушка выделывает чудеса не хуже!.. В подвале Макс занят обследованием Люськи, он подозревает, что она годится, но еще не выяснил, годится ли вполне. Клаус это чувствует с порога... Была каша с каплей молока, ели и отвалили по своим делам. Ветер явно февральский, неровный, мятежный, не знающий твердого направления. Погода ковыляет, торопится к весне.

68. Нет, снова минус, шквал и Серый...

Зима спешит отвоевать потери. Снег подернулся голубой корочкой, я иду, скольжу, проклиная все состояния воды... Сначала нашел двух кошек. Алиса отбивается от нападок Серого, его давно не было. Он провожает нас до подъезда, уговаривает Алису не идти за мной, но она не дура, и карабкается по ступеням. Он и сам готов был заглянуть, но я пресек моментально, еще не хватает чечена с тыла к нам! Когда он проникал на кухню каждый день, страстно желая влиться в наши ряды, я уже стал колебаться, - даже после всех наших споров! - может возьмем?.. И в этот момент он отвалил в сторону, дней десять, а то и больше его не было. И вот объявился, от брюха одни воспоминания, головастый костлявый кот. Я присмотрелся - и ахнул: правый бок изрыт свежими шрамами, и не царапины это, а, похоже, пальнули дробью. Люди уже не удивляют, а подтверждают мое мнение о них... Могуч, оклемался-таки Серый и снова готов приняться за свои дела, хотя, кажется, стал немного добрей к нам. Наверное, полеживая в какой-нибудь дыре, вспоминал наши супы и каши, и прошлое казалось светло-розовым. Но на узкой дорожке с ним по-прежнему лучше не встречаться... Люська снова затеяла игру в погоню с Костиком, Хрюша обследует полку, на ней стопками рисунки и маленькие картинки. Мне лень вставать, и я говорю ему, что не позволю! Он сделал вид, что испугался. Клаус ожесточенно борется с засохшей вермишелью, остальные пробовали да бросили... Всем не по себе - тоскливо, что отступило тепло.

69. Восемнадцатое, минус шесть...

Воздух неподвижен, лед гол и ослепителен при скудном свете серого утра. Вместо солнца кометный фиолетовый след, чуть выше снега и зубчатой кромки леса... Эльза, бродячая овчарка с двумя щенками копается в отбросах. Щенки резвятся, они пережили тридцать, что им шесть минусов - чепуха! Жизнь могуча и терпелива... если в нужный момент ее чуть-чуть подпихнуть. Подбросил им корку хлеба, из тех, что всегда ношу с собой. Щенки не захотели, мать легла, и придерживая обеими лапами, стала грызть, она знает, надо есть впрок. Меня встретил Макс, дал себя погладить, и мы шли, рассуждая о прочности и непрочности жизни. Пробирались по обледенелому насту к подъезду, темному, спящему, потому что суббота. А нам выходные нипочем, все дни одинаковы. Выскочили кошки, с другой стороны появился Серый, тут же бросается к Алисе, она с шипением против такой фамильярности... Увидев меня, Серый слегка присмирел, а я спросил его - бывал ли, едал ли, имея в виду кухню. По морде вижу, что бывал и едал, так что в доме хоть шаром покати. Макс прочно засел под лестницей, пришлось уламывать, упрашивать... Напоследок явился Хрюша, - поднял истошный визг на балконе, схватился с каким-то новым. Я поддержал его, только новых мне не хватает!... В подвале снова кружится ветер, фанерка, искореженная с особой злостью, валяется на полу. Эта борьба надоела мне... В углу зашевелился мой старикан, и мы не спеша идем домой. От того места, где солнце показывается утром, до точки, где уплывает под землю, по снежной пустыне небольшое расстояние, а от сегодняшнего захода до летнего - еще огромное.

70. Воскресенье, минус три...

Я иду через город по желтоватому снегу. Воскресные коты по утрам гуляют безбоязненно, многих я знаю в лицо. А люди... кое-кого помню, но не желаю узнавать... Выхожу к своим, вижу, Люська отчаянно разевает рот, но еще не слышу ее. Макс, Хрюша... Клаус, его тянет к мусору, я беру его на руки, он сопит, но терпит. Среди них мне лучше, легче... Время туши и мела, а тянет к цвету. Нет ничего приятней, чем мазать по чистому и белому. Коты безумно любят светлую бумагу или полотно. Кот, если замарает задницу, садится на траву и елозит, пока не очистится. Бесполезное, бездумное, звериное занятие искусство - страсть отделаться, освободиться - от краски, цвета, от слов, которые поперек горла... Особая форма выживания, изощренная, изысканная, и мучительная. Ветки замерли, деревья неуклюжи, тяжеловесны, их стволы и ветки наивны, все живое легкомысленно вылезает на поверхность, пробуя на вкус ветер. Зачем им это? Ничего хорошего не ожидает тех, кто вылез - из скорлупы, семени, земли на воздух и свет. Прорастание - мучение, рост безумие, авантюра, вызов. Я завидую муравьям, для них на земле столько пространства... и так мало кто их замечает... Может, это кажется мне, но какая разница, - мы живем тем, что нам кажется. Зову своих, вдруг с одного балкона мне отвечают, и на перилах появляется котенок. Тот самый, тигровый! Исчез из подвала, и я думал, он погиб. Оказывается, его взяли в дом, он хорошо живет, гуляет и возвращается. Что может быть лучше возможности уходить и возвращаться? Это и есть свобода... Он орет, и хочет ко мне. Я приходил к нему в сумерках, он и лица-то моего не видел! Наверное, запомнил голос... Я отступаю за угол и молчу. Пусть забудет, дурак. Что я могу для него - скудную еду, подвал, опасности бездомной жизни, в которой свободы больше, чем можешь воспринять?.. Зажегся свет, отворилась дверь, и женский голос позвал его, единственного, своего... Он умолк, а мне стало спокойно... и немного грустно. Что поделаешь, надо отвергать любовь и привязанность, если не уверен в себе.

71. С утра минус три, туман...

Навстречу мне белая крохотная собачонка, за нею пес, Полканом не назовешь, но и не Шарик, морда солидная, глаза понятливые, темная спина, на лапах и брюхе бежевые, палевые пятна, пятна... Поравнялся со мной, остановился... Я вижу его насквозь. "Бежать за этой сучкой?.. Неплохо бы и позавтракать..." Иду дальше, зная, что он еще стоит. Сейчас повернет за мной. Сзади шорох лап - идет, поравнялся, смотрит... У меня немного каши с рыбой, но меня ждут шесть рыл, и Стив, если явится. И Серый - восьмой, если осмелится. Лезу в кастрюльку, кладу пригоршню каши на край тропинки, на потемневший снег. Он тут же сожрал и снова уставился на меня. Я ускоряю шаг и говорю через плечо - "в другой раз..." Он проходит еще несколько шагов и решительно поворачивает за сучкой, исчезнувшей в тумане. Встречает меня Макс, рядом веселится стайка шавок. Но я самый сильный и смелый кот, Макс это знает, он шагает впереди меня, кося глазом на свору... Видим, Хрюша валяется на снегу, вскакивает и кричит, что давно пора! Опять нет Стива... На кухне Серый подъедает остатки, и, не слушая моих упреков, не торопясь уходит. Я не против него, я только за равновесие сил, покой и мир в доме, а он не хочет меня понять! Как только я добрей к нему, он наглеет и свирепеет. Я вижу, он снисходительно ухмыляется, и знаю, почему - нормальному коту трудно понять ненормального: в подвале кормлю, а в доме придираюсь к мелочам, и гоняю. Но ведь он крокодил, передушит моих, и обожрет! И все-таки, мой порядок довольно странный, и для котов и для людей. Я застрял между двумя мирами, как бывает во сне. Хрюша рассеянно пожевал каши, весь в думах и мечтах. Я чувствую, у него зреет план, как победить всех котов и завоевать всех кошек. Может, получится?.. Он снова к форточке, в путь, я не удерживаю его, смотрю с балкона, как он спешит. Куцая фигурка, маленький, сосредоточенный, движется скачками и перебежками к оврагу. Остановился, вытянулся, прислушивается... По ту сторону голоса, крики - люди. Я на своей непрочной шкуре ощущаю его страх в мире злобных и равнодушных великанов... Он постоял и начал спускаться, исчез. У нас мало кошек, Алиса стара, хотя на хорошем счету, а Люська еще дура, к тому же связалась с Клаусом, у того тяжелая лапа... И Хрюше ничего не светит у нас. У него один защитник - я, а этого мало для котовского признания. Ему бы сразиться с Серым, будет побит, но станет своим. Хрюше пока не хватает решимости. За оврагом другая жизнь, сытней, но опасней, и я опасаюсь за Хрюшу - вернется ли?.. Сидим, ждем мусорку, где же она?.. В пустых подвалах мерещатся коты, на голых стенах - картины, в каждой тени, узоре или трещине на потолке видится неведомая местность, звери, морды, лица... все движется, живет...

72. Еще разговор с Серым...

Он каждый день пробирается к нам и шарит по мискам - ну, съел бы немного, так ведь ничего не оставит! Забыл, что я наказываю за грабеж?.. Всем котам не по себе, только кошки довольны - какой мужик!.. Но я вижу другое. Уже два с лишним года он пытается проникнуть ко мне; с едой-то наладил, такому украсть раз плюнуть, а дружбы не получается. И он стал уставать. Нашел себе крохотную тряпочку, которой наши пренебрегли, сидит на ней в кухне, в самом неудобном углу, и полюбил это место. Иногда заглядывает в комнату, где развалились кошки, в глазах зависть и печаль. Сегодня он на своем клочке, я подошел, он не смотрит, совсем приуныл. Я протянул руку, он зажмурился, уши прижал, но ни с места! Никого не было, только я и он. "Ну, ладно, Серый, - я сказал ему, - сиди..." Он не очень обрадовался, "и так сижу, а теперь, значит, позволил?.." Не этого он хочет. "Тогда не бей наших!" Только шевельнул хвостом, положил голову на лапы, а потом и вовсе в клубок свернулся. Я не мог его выгнать, оставил форточку открытой на ночь. Если б он подружился хотя бы с Клаусом и Хрюшей... Но зверь это зверь, тем более, мужик.

73. Страх и сон.

Раз или два в год я вижу сон: убиваю зверей. Иду к ним с важными заданием, в руке топор. Беру его наизготовку, кто-то хватает кошку, держит задние ноги, кто-то накинул на шею петлю... они растягивают зверя над большим, почерневшим от крови чурбаком. Надо прижать плотней, чтобы легла шея... Я размахиваюсь и сильно, ловко, точно бью, так, чтобы голова отскочила сразу. Дергающееся туловище тот, другой, отшвыривает подальше, чтобы не запачкаться кровью. Голова соскакивает с петли, падает, глаза несколько раз открываются и закрываются, взгляд еще напряженный, узнающий, быстро тускнеет... Я делаю это без колебаний, так нужно. Просыпаюсь, еще темно, где-то в черноте живут ночной жизнью мои звери, знают, что утром принесу поесть, дам погреться около себя... Я ничего не понял тогда, убивал без сомнений, но с напряжением, преодолевая страх, который не мог себе объяснить, да и не хотел. Потом так случилось, что перестал убивать - отпала необходимость. Но оказалось, то, что называют душой, или личностью тоже вещь и ведет себя как любой материал: внутренние напряжения приводят к скрытым повреждениям, они понемногу, постепенно проявляются, вылезают, и никуда не деться... Мне уже давно приносили растворы, прозрачные, бесцветные, иногда розоватые, я исследовал их, они содержали массу интересных веществ... Но я-то знал, откуда они взялись, с чего весь этот путь начинается. С живого существа, замершего от страха... И во мне началось странное брожение, я чувствовал, что-то происходит, но не хотел выяснять, избегал, а внутреннее дело шло и шло.. Я еще жил обычной человеческой жизнью, вокруг меня суетились люди, я сам суетился... Но течение этой привычной жизни для меня все замедлялось. Прислушиваясь к тому, что происходит во мне, я все больше удалялся от окружающих, терял интерес к ним, и к тонкой, нервной умственной работе, в начале которой обычное убийство, топор или что-то более современное, какая разница... Я больше не мог оставаться соучастником, бросил свою профессию, вспомнил юношеское увлечение и стал художником, постепенно вошел в это дело полностью, забыл прежнюю жизнь, все напряженней всматривался в цвет... в себя... истончалась моя оболочка... И однажды в случайно оставленную открытой дверь вошел Феликс, одинокий, брошенный людьми кот. Он нашел меня, и стал приходить как домой. Я кормил его и выпускал, забывая до следующего прихода. Он исчезал, где-то бродил, а потом являлся, уверенно шел на выбранное с самого начала место, и засыпал... Я не тревожился за него - годами живет один, проживет и дальше. Но он появился вовремя, и недаром. Скоро я стал оглядываться, искать его, звать, а он все чаще отзывался, выскакивал из кустов и бежал ко мне. Я гладил его, и вспоминал тех, кого убил - я не видел их, но помнили руки, они убивали. Потом мне вспомнилась одна кошка, она осталась в доме, из которого я уехал. Когда я жил там, она бежала мне навстречу. Перед отъездом, вижу - сидит на балконе, запущенная, грязная, безучастно смотрит с высоты на землю. Не откликнулась, не взяла у меня еду!.. Я уехал, и куда она делась... Прошло много лет, я вернулся, жил другой жизнью... И однажды, проснувшись, вспомнил ее, как сидит на балконе и смотрит вниз... И я забился, затрепыхался от острой боли в груди, которой раньше не знал. Потом я увидел Алису. Она жила в девятом, и приходила в наш подвал. Она была так похожа! Я считал годы - не может быть! Но, может, ее дочь?.. Я не мог оторвать глаз от нее... Когда я смотрю на Хрюшу, преодолевающего страх перед людьми, машинами, собаками, сильными котами, перед миром огромных существ и вещей... Я завидую ему: в нем много страха, так же, как во мне, но нет сомнений, иного пути он не знает. Мой ум подсказывает уходы, уловки, выходы, лазейки... как предать, извернуться, забыть... и объяснить, что так и надо... И тогда я вспоминаю тех, кого убил, замучил, вывернул наизнанку, разрезал на мелкие части и бросал их в обжигающую синеватую жидкость, чтобы тут же побелели, смерзлись, стали хрустящими в ступке камешками... Моя шкура истончилась, прохудилась до живого мяса... различия между мной и зверями становятся все незначительней...

74. Минус один, снова Серый!...

Макса сидит на лужайке между домами и смотрит на мой балкон. В иные дни Серый забывает о нем - дела, в другие он сам забывает о Сером, а иногда просто трепещет! Я подошел, стал утешать его, и стыдить, - пора разобраться с этим мерзавцем!.. И надо же так случиться - из куста вылезает Серый. Ни на секунду не остановился, чтобы принять решение - молча кинулся на Макса. Тот бежать, но Серый нагнал его в несколько прыжков, повалил и давай полосовать когтями... Летела черно-коричневая шерсть, Макс сопротивлялся как мог, но куда там!.. Все произошло быстрей, чем я бы успел сосчитать до трех!.. Наконец, я очнулся, с криками бросился к ним, хотя не представлял себе, как разнять катающийся по земле клубок. К счастью Макс вырвался и убежал... Во мне кипело возмущение, и я решил наказать проходимца. Пусть только придет, злодей! Но на этом не кончилась история. Я поднялся наверх и видел продолжение с балкона. Серый неторопливо направился в девятый, чтобы там насадить свой порядок. Время от времени он это делает, когда особенно воодушевлен победами. Я был уверен, что он не встретит достойного сопротивления, но не знал, что делать. Если б я был человеком, то, пожав плечами, сказал бы - коты, сами разберутся, на то они и звери... Если б я был котом, то побежал бы сражаться, чтобы защитить слабых!.. Тут я увидел, как из зарослей вышел Клаус, обычный его прогулочный маршрут, и пошел в сторону Серого. Тот замешкался, обследуя ложбинку, где сидел Макс. Клаус уже видел Серого, и мог обойти, но не сделал этого - он явно напрашивался на драку. Они сошлись носом к носу, тут уж Серому пришлось соблюдать приличия, подать свой тоненький голосок. Клаус отвечал ему хриплым тенором. Но слишком хорошо они знали друг друга, чтобы долго церемониться. Мгновение, и оба исчезли в крутящемся черно-сером клубке. Секунда, и снова на ногах, готовы к продолжению разговора... Я видел, что Клаус выдержал, и радовался за него! Второй раз они сцепились... и снова стоят... На гладкой шкуре Серого появились темные полосы, Клаус пострадал сильней, шерсть клочьями, на ней все листья и ветки, по которым прокатилась мохнатая спина. Но он снова выдержал напор Серого. Устоит ли в третий раз? Если нет, то что будет, как изменится равновесие сил в двух наших подвалах, не станет ли преимущество Серого таким подавляющим, что всем нам придется уйти, и куда?.. Я выбежал из дома. Они по-прежнему стояли друг против друга, но то и дело поглядывали по сторонам, значит, третьей схватки может не быть. Я видел, что Клаус доволен собой, а Серый не очень. Он повернулся и пошел обратно к десятому, может, забыв о своем намерении, а может была другая причина... После этой драки я еще больше укрепился в своем намерении наказать Серого за всех нас! Он явился к обеду, когда наши чавкали у мисок, и стал тихо, плавно кружить за спинами. Макса не было, небось, зализывает раны в девятом подвале... Серый подошел к одной из мисок, его бугристая морда оказалась на расстоянии протянутой руки от меня. Я сказал ему - "это тебе за Макса", и влепил так, как давно не бил. Он оторопел, потом бросился прочь, и исчез. А я подумал - вот еще один шаг в моем превращении...

75. У нас дела...

Мечется, суетится крупитчатый рой, колет лицо. Я иду на восток, к своим. У девятого мусора три собаки. Полкан узнает меня, глядит дружелюбно и выжидающе, даже вильнул хвостом. Макс в двух метрах от собак, сидит и наблюдает. Полкан смотрит на меня, потом на кота, складывает числа, получает мно-о-го... Он уходит, с ним остальные, и главное, сучка, которая нервничает, со дня на день теряет привлекательность, глядишь, и компания развалится... Макс со мной, по дороге к нам прицепился Костик. Макс хватает Костика и пытается изнасиловать. Костя привык к этим играм, но не перед едой же! Он рычит, пытается вырваться, с отчаянными усилиями ползет за мной, волоча на себе огромную Максову тушу... Так они добираются до подъезда, здесь Костя, наконец, освобождается из дружеских объятий и мчится наверх, за ним Алиса и Люська, которые ждали под лестницей. Серый на время исчез, Макс счастлив, и тоже с нами. Пригнав эту свору, иду искать остальных. Какой-то черненький лижет снег. Хрюша... Подбегает и радостно объявляет мне, что надо бы подкрепиться, ходил-то далеко! "Знаю, Хрюша, ты у нас герой!" Как только достал пакетик с едой, все завопили и давай карабкаться по штанам, только лохматый маньяк Макс не думает о еде, снова залез на Костика. Я подношу к его носу фарш, он ни в какую, занят! Ах, так! Отдаю долю Макса Костику, тот, не обращая внимания на непристойные движения Макса, глотает мясо. Макс ничего и не заметил! Дал фарша всем, кто был, и пошел за Клаусом, которого не было. На лестнице уборщица и мусорщица разговаривают - " пора отлавливать, отлавливать, в подвале воняет..." Им не дает покоя котовский запах, а то, что кругом все разрушено и разграблено - не мешает! Земля пропахла человеческой мертвечиной, и это - ничего, главная беда, оказывается, коты, лишенные места в природе существа. Люди сволочи, кого угодно сведут с ума... В подвале минус, фанерки нет и гуляет ветер, невидимая сила одолела меня! Но мои усилия были не напрасны, главные холода позади... Когда мы с Клаусом доплелись, миски были вылизаны до блеска. Но он не потерялся, обнаружил в передней кучу блевотины с кусочками копченой колбасы и терпеливо выбирает самые ценные. А Стива все нет... Форточка распахнута, из кухни, один за другим, все понемногу оттягиваются на улицу - удары о дерево, громыхает жесть, плачет Хрюша - опять уходить, снова биться, биться... Люська рядом со мной играет с ковриком, треплет его, он скоро превратится в тряпку. Раньше я много играл с ней и Шуриком, сочинял им игрушки. Теперь она любит играть с Костей - интересно и безопасно. Распластается по полу, шерсть густая, серовато-желтая, вздрагивает, по ней пробегают волны... Он, дурак, стоит к ней спиной и обнюхивает край стола, последние Хрюшины новости. Она собралась в комок - и бесшумно бросается на него. В этот момент он оборачивается на шорох, а она уже в воздухе, вот- вот налетит, собьет с ног!.. Но тут она делает немыслимую свечку, и приземляется на все четыре в сантиметре от его носа!.. И бежать, а он, конечно, за ней. Потом он притаивается, но у него не получается так красиво. Он опрокидывает ее на спину, она визжит, шипит, прижимается к полу, а он перед ней, высокий, тонкий, на прямых лапах, стоит боком, смотрит, что будет... И она боком-боком, улепетывает под кровать, оттуда готовит новую атаку. И так часами, каждый раз по-новому, не повторяя своих трюков. Подошел Клаус, видит, Хрюши нет, на коленях пусто! Он сидит передо мной, кудлатый, толстый, неторопливо моется, поглядывает - успею... Пока он думает, кто-нибудь ввалится или я уйду! Так и не получится разговора?.. Самый старый мой друг, и такой немногословный. Подойду, поглажу, он буркнет в нос, и все... Встал и ушел, что-то не понравилось ему. В дверях Макс, он ко мне не хочет, ему бы оставить грязные клочья на коврике. Вычесать его непростое дело - он сопротивляется, машет лапами... Макс почесался и ушел, за другом потянулся Костя, только что обижен, унижен, и все равно они вместе.

76. Двадцать пятое января, минус шесть...

Ветер с севера, прерывист, взволнован, несет важную весть. Границу между небом и землей сдуло, до горизонта мечется белый волнистый дым, только кое-где пробивается зубчатая полоса. Земля и небо враждуют, мирятся, а мы ни при чем, барахтаемся между ними. Мою тропинку совсем занесло. Огромный белый пес доедает рыбью голову. Макс оттеснен, но не побежден, сидит рядом и упорно смотрит на разбойника. Забавно, что громила нервничает, то и дело поглядывает на кота, как на хозяина мусорной кучи. Увидев меня, отошел на несколько метров. Я поднимаю остатки головы пригодится, мы с Максом идем, пес позади, нюхает рыбий след. Как только пришли, Макс, забыв про голову, набрасывается на Люську - без всякого ухаживания, невежа! Она, конечно, оскорблена, шлепает его по морде, он обиженно отворачивается. Глухой стук, в окошке морда Серого. Макс тут же прячется под кровать. Два дня жили без него, не тужили, явился, здравствуйте-пожалуйста!.. Кажется, ненадолго помогла взбучка, может, повторить?.. Громко заявляю, что приема сегодня нет. Серый подумал и уходит, внизу раздается его слащавый голосок, он уверен, что наши кошки так и побегут за ним! Макс вылезает из-под кровати, пристраивается в гречневой каше, его брюхо не терпит пустоты. За окном стало светлей, ветки носятся по ветру, разгоняя клочья тумана. Люська в обнимку с бумажкой, рвет и мечет клочки по закоулочкам... Нет круп, рыбы, наши запасы истощаются. Давно не вижу мышей на полу, Алиса приносила их летом Люське и Шурику. Сидит и смотрит, как они возятся. Играла все больше Люська, а съедал мышь Шурик, залегал и хрустел, придерживая добычу лапами... Когда говорим о жизни, смерти, голоде, все равны.

77. Двадцать шестое, минус одиннадцать...

Восемьсот метров по полю, ураган в лицо, снег по колено. Зато пришел Стив! Я видел его и даже потрогал - это он! Его не было две недели. Длинный как автобус, совершенно черный, важный, и ничуть не похудевший. Подошел к еде, понюхал и отвернулся. Я запер их и пошел искать остальных котов и кошек. Стало теплей на сердце, жив наш странник... Встретил оставшихся, накормил, и похвалил - одного за то, что поел, другого за кучу без глистов... третий не кашляет... Поели, уходят, двое приготовились обрызгать картины, оставить свои следы! Макса убедил, а Костик струсил, оба, не выполнив задуманного, сиганули вниз. И Стив, шипел, рычал, и удалился на лестницу. Жив, это главное, значит, отыгрывает у вечности время. Высокомерен... Кто же его таинственный покровитель?.. Сегодня собрался наглухо забить подвальное окошко, для этого не пожалел старую картинку. И не получилось - ночью уволокли всю оконную раму, не к чему стало прибивать. Эти люди... они, когда не смешат меня, то сводят с ума!.. Две кошки наперегонки дружат со мной, кто выше залезет, их заветная мечта - прижаться к лицу. Все они знают про глаза - хотят заглянуть! Алиса первая, и отталкивает дочь. Я подставляю ей щеку, она нежно касается лапкой, потом прижимается своей шелковистой щекой и мурлычет так громко, что закладывает в ушах. Тяжелый глухой стук, прыжок - это Клаус, он молча приходит. Кто-то второй - беззвучно, мягко пробрался, ни стука, ни звона, и выдает незнакомца только громкое чавканье - добрался до мисок... Знакомая личность, опять явился! Что делать, он считает нас своим домом... Я жду - пусть заморит червячка, потом кричу - "Оставь другим, обжора!" Думал, он тут же рванет вниз, но в кухне тишина. Клаус спокойно дремлет на столе, а на полу Серый, смотрит на меня. "Что же ты, Клаус, допускаешь?" Нечего и спрашивать, после обеда святое время, драться никто не станет. "Что же мне с тобой, Серый, делать? Так и будем жить, драться и мириться?" Он герой, одолел два дома, весь в заботах, не пропустит к нам ни одного чужака и проходимца... - Но зачем ты бьешь наших? - спрашиваю его. - Так надо! - он отвечает мне глазами. - Здесь я самый сильный, не забывай!.. - Я не забываю... - он говорит, - это они забывают наш порядок... Я подношу к его побитому носу кулак, и говорю: -Только попробуй... Он нюхает кулак, поеживается, замирает, но по-прежнему смотрит на меня немигающим взглядом. - Ну, ладно, посмотрим... - говорю ему, потому что больше сказать нечего... и протягиваю руку к голове. Он молчит и не двигается. Я глажу его - он в первый момент вздрагивает, потом выгибается, и подставляет голову. Я не могу его больше бить. Он был когда-то домашний и хочет снова вернуться в дом. Как-нибудь, как-нибудь мы уладим все наши споры... День медлит спускаться к вечеру в западню, ветер стих, прислушивается. Люська играет с Костиком, как отведавшая любви десятиклассница со своим одноклассником, незрелым и прыщавым. Клаус перебрался к ним поближе, снисходительно наблюдает за этой глупой возней, иногда принюхивается, вглядывается в Люську, он уже на стреме. Нет, еще рано вступать в дело... То скрипы, то стоны, то стуки... Дрогнула форточка, треснул снег внизу. Жизнь, живая и страшная. Каждый звук, каждый цвет бьет наотмашь.

78. Напрасно я это сделал...

Двадцать седьмое, понедельник, минус тринадцать, солнечно, ясно, ветер в морду, что само по себе плохо, зато для нашего окна наоборот. Я шел со вчерашним супом, насквозь овощным, наперед зная, что дохлый номер, им мой суп ни к чему. Люська с Алисой попробуют - из вежливости, Клаус издали понюхает и отойдет, только Костик- беспризорник будет есть с интересом. А Хрюша вчера долго спал, не придет. Так и было, только с Максом получилась неприятность у меня. Нашел его в мусоре, вместе зашли в подъезд, что большая смелость с его стороны, он тут же под лестницу - обнюхать памятное место и самому оставить след в котовской истории, новички тщеславны и старательны... В это время сверху идут голоса, это самая злая уборщица, с ней мусорщица со своей железной клюкой. Макс их не слышит, замешкался - след оставил, но обнаружил селедочную голову, и, конечно, забыл о своей безопасности и обо мне. Я не мог его там бросить! Он вечно злит меня - не понимает, что хотя я и главный, но не совсем нормальный кот, чем я смогу ему помочь, если вовремя не схвачу за густую шерсть. Ворча, я втиснулся под лестницу, схватил кота за спину. Он тоже заворчал, но стерпел. И я выпрямился. Напрасно, напрасно я это сделал - надо мной был многотонный незыблемый камень... На миг я забыл, где нахожусь, такой был удар. Потом вспомнил, и с котом в руках, осторожно неся свою голову, поднялся на второй, успев опередить женщин, которые были уже на третьем. Принес кота, и увидел, что лоб крови... А Хрюши так и не было. Обратно шел кое-как, кружилась голова, я смотрел вниз и видел не дальше следующего шага. И подумал, что так и живу - следующим шагом. В сущности не так уж плохо, важно только помнить, в каком направлении идешь. Иногда я забываю это, но, постояв, всегда вспоминаю. Надо сразу выяснить, утро или вечер, и что в руках, полная кастрюля или пустая. Это просто... Но утешительные мысли чередуются с печальными. Я подумал, что рисую небо, землю, траву, деревья, заборы, окна, ночь, зверей, прогулки с ними по утрам и вечерам - и так мало вижу вокруг себя!.. Опять подумав, я снова утешился - ведь в сущности все давно знаю, видел много раз, и теперь достаточно мимолетного взгляда. Все, что важно, давно во мне, окружающий мир только напоминание или подтверждение. И пишу я не просто деревья и траву, кусты и окна, дороги и заборы - а сам становлюсь то деревом, то камнем, то кустом... то котом в оконном проеме.... Раньше я читал, и буквы превращались в слова, чувства, картины, вещи. Но со временем надоела сложность - знаков, символов, переводов, мне оказался интересней и ближе прямой язык - вещей, красок, теней... И я с завистью думаю о котовской жизни.

79. Бумага пригодилась.

Не мне с моим нюхом определять, что, где... Если я кот, то очень старый, как Вася. Мне помогает Клаус, который не пакостит дома с тех пор, как срослись его тазовые кости. Несмотря на возраст, он обладает прекрасным нюхом, и о чужих грехах знает больше, чем о своих. И сегодня, нашел в углу кучку и смотрит на меня. Я бросился искать бумажку, которая должна быть не слишком мягкой, иначе не соберешь добро, и не слишком твердой, чтоб не засорить унитаз... Вижу, на полу какие-то листочки. Это игривые Люська с Костиком в ночной гонке свалили с полок всякой всячины - мелких рисуночков, брошюр... Я схватил один из листков и применил его с большим успехом. Потом смотрю - "Декларация прав..." Годы прошли, но помню, с каким трудом раздобыл ее, хранил, хотя это было опасно, особенно, если обнаружат с другими книгами, которые я тогда читал и считал хорошими. Оказались всего лишь своевременные, теперь слова в них уже стерты, пожухли, как масло на непроклеенном холсте... Послужила книжечка последнюю службу, не такую уж плохую. Столько прекрасных слов сказано с тех пор, и что?.. Кричат о любви, и одновременно уничтожают живое, людей и зверей. Декларации, заверения, клятвы, обещания, прекрасные порывы... я им нашел применение.

80. Минус четыре, драки...

Двадцать восьмое января, ветер с юго-востока, снег покрыт блестящей корочкой. Скользя и спотыкаясь, спешу к своим, ведь открыта форточка! Не в градусах дело, страшен ветер: южный опасен, восточный невыносим - задувает в кухню, заползает в комнату, вытряхивая остатки тепла из еле живых батарей... Люська, Алиса и Костик дома. У меня полстакана бульона, зато от хорошей рыбы. Наливаю им половину, думая о тех, кого еще нет. Выхожу на улицу день мрачен, за рекой синие тучи, дым над городской трубой мотается рваными лохмами по всем сторонам света. У подъезда коренастый парень с коротким хвостом жует большой блин. Хрюша, тебе повезло! Моя мечта - кормить всех до полного изнеможения... Взял у него блин и понес, он бежит рядом и не беспокоится, а дома уплел перед всеми. Не мог же я ему сказать - поделись! Кто нашел, тот и съел. Не прошло и получаса, как за дверью громкий требовательный голос посторонись, я иду! Стив ворвался и сразу к мискам, старается свое замешательство скрыть суетой и наглостью. Признать, что я понадобился, выше его сил. Все уничтожено, что же ему дать?.. Я вспомнил о банке со свиным салом, желтоватым и клейким от старости, мы недавно выудили ее из мусора. Жир ели все, даже Стив остался доволен, сожрал большой шмат и тут же удалился. Через минуту грозное рычание, он наткнулся на Серого и не думает уступать. Они медленно расходятся, как в море корабли... Серый явился с подавленным видом, он отличный боец, но ему не по зубам кот, который не уступил самому Васе, когда Серого и планах не было. Стив мог бы властвовать в нашем доме, но не любит участвовать и собираться, предпочитает странствовать и клянчить, так что Серому нечего беспокоиться. А на коврике передо мной подрались Алиса с Люськой! Обычные женские дела - сначала слюни и объятия, а потом обиды, и размахались лапами. И тут же успокоились, Алиса села рядом со взъерошенной Люськой, лизнула ее пару раз для примирения, и они теперь моют друг друга, мурлыча и постанывая от удовольствия.

81. Вечер, февральский ветер, минус девять...

И дует в лицо! Пришли все, кроме Макса. Я опоздал, он это не терпит, нервишки слабы - тут же трусит в девятый подвал, чтобы тамошние кошки утешили его. И очень зря исчез, у меня с собой была жареная печенка и каждому перепало. Костик дважды отнял у Люськи, при этом жутко рычал, мерзавец. Хотел отнять у Алисы, она всегда уступает, щуря подслеповатые глазки. Пришлось вмешаться, и ей, благодаря моим стараниям, достался-таки последний кусок. Костик цапнул меня за палец, сгоряча, конечно, а я ответил пустым пакетом по морде. А огромный дурень Макс шляется по снегам. Шел обратно позже обычного, темень, ветер завывает с новой силой, очнулся после дневного света. Шел и шатался, засыпая каждые десять шагов. Писать картины легко, когда они пишутся. Но как найти щель в бесконечном заборе, за которым правильное скучно, грубое и грязное может стать сильным и трогающим, ежедневное мелко и далеко, а редкое, наоборот, рядом, и возможно?.. Когда вламываешься, уже измочален донельзя! Еще февраль впереди, пока все живы. Нужно собирать их каждый день, разговаривать... чтобы они видели свет в окне, грелись и спокойно уходили, оставляя за спиной тепло. Сохранение жизни - кропотливое ежедневное дело с запахом протухшей еды и говна. Живопись тоже сохранение жизни - особым путем, вот и все. Я шел и смотрел - на небо, на ветки, сумасшедшие от ветра, на снежную пыль, носящуюся между небом и землей - с той особой нечувствительностью лица, когда оно, как стена, разбивающая ветер, а глаза - две прорези, дыры, щели, бойницы, раны, сосредоточившие всю чувствительность...

82. Минус пятнадцать, природа бездумна...

Тридцатое января, ветер в морду и левый глаз, ломит лоб, съеживает кожу. Пока пройдешь эти восемьсот... Зато светло и ясно, небо сверкает, как саврасовский март, от этого сверкания боль в глазах... На кухне опять Сергей, он спокоен, покорен, сдается на милость победителя. Я вижу по мискам, сколько он съел, ужасаюсь, беру его подмышки, сажаю на форточку и толкаю под зад. Он скатывается на балкон и долго стоит там, задрав голову, в глазах недоумение. Через пять минут вторгается снова, я кричу на него... и так много раз. Мне становится неудобно перед ним, стыдно, сколько можно унижать сильного в угоду слабым!.. Я выхожу на балкон и даю ему кусок печенки, он понимает это как сигнал к возвращению.... И там мы мучаем друг друга. Но стоит его оставить в доме, через минуту чей-нибудь истошный вопль, так он понимает справедливость. По утрам воробьи уговаривают нас поверить в конец зимы. Я бросаю им крошки, но не верю, так просто нас не обманешь. Скрипя ржавыми баками подъезжает мусорка, сигнал уходить Клаусу, самому крупному специалисту по мусору. Костик, поднявши хвост, обхаживает Макса, а Макс, поджав хвост, изучает Алису... За это и бьет тебя Серый?.. На желтоватом снегу овраг, заживающая на коже рана, перечеркнутая линиями швов-стволов, живыми и неуклюжими. Искренность и выразительность неуклюжи и наивны.

83. Суббота, минус шесть...

Первое февраля. Слабый ветер в лицо, никто меня не встречает, дома верная Люська, она хочет стать домашней. На лестнице лает черный щенок с белыми пятнами, тут же увязался за мной, влез к нам на кухню и просит есть. Люська удивлена, но не испугана. Он хочет поиграть с ней, она бы не прочь, но у них разные языки, оба расстроены и встревожены. Нет, не могу тебя взять!.. Он охотно убегает, не понимая, что его ждет. Делаю вид, что его и не было, чтобы не зацепил меня, не закрючил, не одолел. Я и так весь в долгах, ищу временного равновесия... Оно редко случается; иногда застает меня в зарослях шиповника, здесь растворенная в теплом воздухе тишина, через трещины в старом асфальте проросла трава... Оно встречается со мной в подвалах, с запахами запустения и гнили, со слабыми проблесками света, при которых вещи крупны, значительны, цвета мало, но он сильно звучит и много значит, а жизнь нереальна и до жути узнаваема, как сон или подземная вода. По снегу, запаху, движению деревьев чувствую, конец недалеко. Появился свет, теперь бы добраться до тепла... Кругом промерзшее говно - бесцветные поля, дома... Правы дети, ветер от движения веток, это глаз и логика художника. Также верно, что холод не отсутствие тепла, а враждебная ему субстанция. И существует тьма, а не просто мало света, об этом знают ночи и картины.

84. Понедельник, минус восемнадцать...

Ветер съежился, слуга двух господ - холода и тепла. Иду, дыша в воротник - февральская реставрация. Около девятого черно-белый щенок с пьянчужкой, они гуляют. Пьяницы самые живые люди, если не считать сумасшедших... Щенку, видите ли, мешает поводок, он еще не понял главного - живой!.. Костик с кошками греются в одной куче на кровати, которая принадлежит им, а я только место занимаю. Сегодня каша с тыквой и растительным маслом для вегетарьянских котов. Появился Хрюша, хмурый, заспанный, разочарованный в жизни, не успев очароваться ею... В подвале пахнет землей и котовской мочой, разгуливает Серый-Сергей, просится наверх, помня про печень и забыв предшествующие разногласия. Но я не могу обещать, не изучив сегодняшнего котовского расклада, кто, где и прочее. Мимо подъезда деловито топает толстый кот с обломанным белым усом. Зову его, он неохотно сворачивает ко мне, вегетарьянство не признал, и уходит. Дятел, праздничная птица, стучит и стучит...

85. Пятое февраля, минус восемь, рыба сайка...

Она размером с салаку, но гораздо жирней, от нее понос во всех углах. Но я обдаю ее кипятком, это помогает. Пришли все, кроме Люськи. Алиса, как всегда, аккуратная, спокойная... Хрюша неразговорчив, так и не выспался. С каждым днем больше света, а холод на свету выдыхается. Сегодня большие изменения в подвале. Южную дверь заколотили, а северная открыта настежь, и в подвальной темноте бегает понурая собачонка с поджатым хвостом. Где могучее племя рыцарских собак, которые пугали нас в январе? Рассеялись, не имея общей цели?.. К кошкам и Костику подходит Клаус, садится, отвернулся, с рассеянным видом моется, будто случайно оказался рядом, шел себе шел, и захотелось отдохнуть... Ни за что не покажет, что хочет пообщаться! Костик простая душа, снует между всеми, задравши хвост, он не может понять, отчего бы не сбиться в одну кучу - теплей и веселей... Я рад, когда они вместе, разговариваю с ними, стараюсь, чтобы не забыли имена. У них нет веры в человека, только настороженность и страх, так пусть останется надежда на самого сильного кота.

86. Шестое, минус три...

Стынет левая щека, значит, дует с юга. Зима шагает по ступеням времени, то назад на ступеньку, то вперед через одну перепрыгнет... Было немного молока, разбавили водой, чтобы всем досталось. Мы сидим в окружении картин, на них тоже коты, деревья, кусты, дорога - ведет в никуда... дома - в них никто не живет или такие, как мы... Что же хотел нам сказать художник?.. Идите вы... Ничего не хотел. Может, передать дух котовской жизни через ощущение воздуха, света, тепла?.. Все, что внесли всей компанией в холод и тьму зимы - тепло нашего подвального мира... И каждый добавил кусочек странности, без нее изображение реально, то есть, мертво. Меня покинули все, даже верная Люська ловит носом струю из форточки.

87. Минус десять, взгляды...

Звери не спеша вылезают навстречу, значит спали спокойно. Костик увязался за Люськой - быть игре, полетят на пол картины и книги... У нас вермишель, полная кастрюля! Серые накинулись на миски, черные еще спят или странствуют. Люська стала домашней кошкой, очень старательно моется! Алиса не домашняя, зато суперкласс. Я бросаю короткие взгляды на кошек, котов, и картины. Как смотрит Клаус... метнет глаз, и все ясно! Здесь нужно светлей пятно, а здесь темное слишком велико... Художник - уравнитель пятен, это работа, интерес, игра. Язык живописи - перекличка пятен, самый немой разговор. Поэзия - полет звуков, немой, как мычание, остальное рифмованные мысли, афоризмы житейской мудрости. У девятого носится черно-белый щенок, седой алкаш в валенках зовет своего домой, его подруга-алкоголичка тискает пса и целует в нос. Надолго ли повезло?.. Я, к счастью, избежал того взгляда, глаза в глаза, после которого разрастается притяжение - прорастание... Вчера у подъезда три похожие на волков собаки сидели плотно прижавшись друг к другу решетками ребер. Эльза, бездомная овчарка и двое ее щенков, из четырех, которых я видел осенью. Двое еще живы. Глядя на них, чувствую холод изнутри. Я уйду в тепло, коты на трубы, а куда они?.. Мне говорят - люби людей... Мне говорят - есть хорошие, добрые, их много... Что же вы жизнь не защитите? Идите вы... Как еще далеко до весны...

88. Восьмое, все о пятнах...

Колкий снег в левую щеку, вихрики, оголяющие мертвую траву, она пунктиром и точками на белом и сером... Из подвала выкарабкивается Хрюша, пожевал кашу и на боковую, у батареи, на диванной большой подушке. Он тут же засыпает, тогда его можно трогать, он теплый, не двигается, только вздыхает во сне. Над ним, на батарее, верхом на теплом железе Люська, на кровати дремлют Костик и Алиса. У нас все тихо. А я, проходя мимо одной из картин, заметил, что помогать нужно дальним пятнам - чем они дальше друг от друга, тем напряженней их взаимное внимание, и притяжение, они как тайные любовники в большой компании... В кухне толпа, позади всех дорогой гость Стив, не мешается с коренным населением. Щупаю его спину, позвоночник только-только прорезается, будем кормиться на общих основаниях. Впереди Костик, серый плут. Вчера играл с Люськой и вдруг хвать ее за гривку - и замер, сам удивился. Она от изумления присела... Голубой Костик выходит на правильный путь?.. Что за черт возьми! Оставленная с вечера кастрюля открыта, опрокинута, остатки вермишели едва покрывают дно... Опять Серый, ненасытное брюхо?.. Стив возмутился обманом - "Обещал вермишель? - обещал!" - и бросился вниз с балкона, по сугробам пошел к девятому - головастый, мохнатый, с широкой прогнутой спиной. В расстройстве - не оправдал котовских ожиданий - проходя мимо, захватил глазом одну вещицу и уличил ее в смертном грехе - пятна кричат наперебой. Всего-то несколько - темных и светлых, но каждое обязано знать свое место в круге света!.. Наш глаз все тот же миллион лет - его настораживает граница тьмы и света, вход в пещеру и выход из нее... Цельность зрительного образа; выразительность на основе цельности; лаконичность, как условие выразительности - вот три кита, на них опираются все стили и эпохи. А на поверхности - кошечки, собачки, психологизьм, розовые страсти, "ах, Ватто!" , сватовство майора, "какие руки!.." тисканье упитанных бабенок, охота на крокодилов, печаль и слезки на глазах...

89. Девятое февраля, опять о пятнах..

Сегодня плюс один, снег уже не парит в воздухе, а тяжело опирается на землю, которой еще не видно. У котов сотни снегов - утренний и вечерний, обжигающий и приятно холодящий, пушистый и легкий, и, наоборот, мокрый и тяжелый... нет слов, собирающих и ограничивающих, есть тысячи ощущений... Объект зависти - воспринимающий мир кот. Соседка выбросила селедочные головы, Стив дрогнул от запаха такой еды. Может, снова исчез богатенький спонсор?.. Макс насел на Костика, изображая страсть. Тот возражает - в миске суп, а как до него добраться, имея на спине такую тяжесть!.. Костик ворчит, рычит, ползет, и, наконец, макает морду в миску. Еще была корочка хлеба, поделенная на всех... Серый мирно разгуливал по кухне, никаких вызывающих движений и затей. Я сделал вид, что не заметил его, он понял, и тоже меня не замечает. Я все приглядываюсь к Алисе. С ее брюшком не все, как надо... Неужто снова?.. А Люська, Люська! И ты?!. Я не особо разбираюсь в этих делах, вот они и преподносят мне сюрпризы в виде котят... После еды Хрюша торопится улизнуть, но сначала надо оставить след, напоминание, намек, загадку - вот был такой, какой-то странный, не совсем обычный... Романтик... "Не надо, Хрюша..." Но бесполезно уговаривать, есть котовский закон, а вставать и доказывать, что сила выше закона мне кажется несправедливым... и лень вставать. Стремление остаться понятно, но пагубно - как только становится сильней желания быть собой, сразу начинается угадывание. Зато у котов оно всегда естественно... От себя скажу вот что если след хорош, то есть, пятна говорят между собой с напряжением и страстью, то творец выталкивается из творения со всей своей биографией; законченная вещь замкнута в себе и не нуждается больше в авторе. Согласитесь, жалкое зрелище - объясняющий картину художник... или кот, объясняющий свой след... Ну, уж нет, другой кот и так все поймет... Все должно получаться естественно и просто, не стоит стараться - быть понятным, хорошим, добрым, полезным, веселым или грустным, искать одобрения, принадлежать сообществу, клану, человеку или зверю, течению, школе... Не лучше ли выйти из ряда, раздвинуть кусты и рамки, убедиться, что ты зверь из зверей, под тобой земля, а не пол, рядом травы и деревья - живые, муравьи, коты и собаки пытаются с тобой объясниться... а гриб, что сбраживает сахар в банке на окне, смотрит на тебя, и выбросить его трудно, страшно... Художник - зверь с тонкой шкурой. . Кто-то в подвале, опять Серый, Хрюшина месть... В пять я пошел к своим, минус двенадцать, ветер... И не поверил глазам дым из трубы мчится на запад, прямо в наше окно! На холодной, белилами разбавленной зелени расползается серая вата с фиолетовыми блестками... Снег под ногой то хрустнет, то снова замрет, он оседает. В подвале страшно стало - кто-то отгородил себе часть, стучит молотком!.. Самые теплые места пропали для нас, котам туда хода нет... Явился Стив, им интересуется Люська, он для нее романтическая личность, недосягаемый аристократ... В кухне опять встречает Серый, свой среди своих. А в кастрюле с остатками вчерашнего обеда пусто! Блестит алюминий... В который раз?.. Взял Серого за крутые бока - ого! нет лучшего доказательства! - и в форточку. Он молча свалился вниз, и стоя на затоптанном снегу, среди окаменевших куч, смотрит на меня без злобы и упрека, укоризненно и печально... Артист! Я обернулся за поддержкой к нашим, они всегда с радостью принимали изгнание негодяя... и вижу напряжение и недоверие в глазах... Что-то, видите ли, не понравилось им. Хрюша, Клаус?.. Наконец, Макс, которому Серый прохода не дает? Сколько ты голодал, боясь приблизиться к дому?.. Сами же хотели!.. Ну, ясное дело - котовская солидарность... Значит, он вам свой, а я не свой?.. Так вот, знайте - этот засранец вам ничего не оставил, теперь защищайте его! Наскреб со дна крохи, кинул в сердцах в миску и удалился, не вмешиваясь в свалку, не пытаясь, как обычно, устанавливать им справедливость, пусть живут как хотят! Через минуту визг, врывается Люська, за ней мчится Хрюша... загнал под кровать и жаждет разделаться, чтобы запомнила, кто настоящий мужик! Ну, как не вмешаться! - схватил паршивца за шиворот, вытащил, стыдил, уговаривал... а он ругал меня длинными смачными котовскими ругательствами, потом поднял хвост и обильно оросил мольберт. И все покатилось по старому, только во мне появилась темная точка, и дальше все разрасталась. А в подвале обосновались прочно, укрепили южную дверь и врезали в нее глазок. Кто же поселился там? Тут завопил Костя, Константин, ходит и песенки поет, ищет углы, а они все помечены храбрым Хрюшей. Похоже, Костик становится взрослым...

91. Вечер, юго-восточный ветер...

Так и не знаю ничего про новых подвальных обитателей, кроме того, что это люди, людишки, человеки, а сталкиваться с ними я избегаю, если нет прямой угрозы моим друзьям. Я сжимаюсь, когда слышу детский топот - опять бегут! Отвратительное племя, все сметают на своем пути, пинают зверей, поджигают мусорные кучи, лишая моих разнообразия в еде, опрокидывают ведра с мусором, а потом уборщицы клянут котов! А бывают и тихие подонки, которые пытают... От подвала рожки да ножки, где же теперь нам прятаться... После очередного скандала Серый несколько дней не появлялся, а сегодня снова вальяжно разгуливает перед кошками и делает угрожающие жесты в сторону котов. Он явно неравнодушен к нашей Алисе, старухе - дипломатке, у которой из трех котят один обязательно черный, другой рыжий, а третий серый, чтобы со всеми мир и дружба, да? Иногда коты душат котят, наверное, различают своих и чужих, темных и светлых, вот и старается Алиса всем угодить. И сейчас я все с большим подозрением смотрю на ее животик, скрытый густым мехом. Она столько раз рожала, что ей это раз плюнуть, не успеешь оглянуться, котята тут как тут... Серый от нее не отлипает, провожает и встречает, на улице они ходят парой, сидят бок о бок... Может он сын Васи и его серой кошки, чудом выживший ребенок, и тоже однолюб? Но пока что от этой любви одни огорчения. Целый день я боролся с ним, пять раз выставлял, а он тут же является и смотрит на меня без боязни. Морда опухшая, изрытая многочисленными следами когтей, глаза серые, немигающие... Боец. И в то же время никаких возражений, беру его руками, он послушен, словно хочет этого!.. Клаус косится на него, вспоминает искалеченное ухо. Макс сжимается, ворчит, из-за этого проходимца чуть не погиб от голода, да и сейчас, бывает, целыми днями сидит в сугробах между девятым и десятым, взъерошенный, несчастный, в глазах жуткий страх... А Хрюша? До сих пор мчится под кровать, взрослый кот, стоит только Серому показаться на пороге. Приходится веником загонять мерзавца в кухню, там под столом у него укромное местечко. Я не изверг, черт с тобой, сиди! Он нравится мне отличный кот, смелый, верный, но как, как образумить его, чтобы наших не бил?.. Вообще-то во всем есть свой юмор. Вот Макс, домой не идет, боится Серого, бегает вдоль пограничной полосы, остроухий, длиннозубый, черная лохматая гусеница в рыже-коричневых штанах... За ним бежит Серый, могучий, но уже дородный, с животиком, средних лет семьянин, обязательно хочет побить, но не всегда получается. Ведь к нам постоянно вторгаются самые неожиданные личности: вот на днях появился огромный белый с черной нашлепкой на носу кот, весьма пронырливый и не трус, и срочно пришлось принимать меры. И так все время, каждый день!.. И, конечно, этот пограничник успевает проникнуть на территорию, внедриться, собрать урожай с помойных ведер, к тому же, мерзавец, имеет какие-то виды на Алису!.. Так они бегают, один догоняет, другой перехватил, то рыбью голову, то колбаски из общего помойного фонда, и дальше бежит... На таком рационе долго не протянешь, и я помогаю, приспособился - кормлю Макса на бегу или на пограничной полосе, везде, где нет Серого, и тоже приучился нервно оглядываться, не вылезает ли из-за угла щербатая рожа нашего мучителя!..

92. Двенадцатое, плюс два, серое на сером...

Четверг, оттепель, опрокинутый на спину молодой месяц, ловит воздух огромным ртом... Ветер дул бы в левую щеку, если б я мог оторвать взгляд от блестящего наста. Когда же вдали показались два наших дома, я понял, что эти жалкие сотни метров не одолеть, разве что проползти... Вернуться, идти через город? Нищий старик со спутанной бородой, блестящими от недосыпания глазами... А здесь я среди своих, небо, поле, деревья... это моя дорога. Я прошел свой путь благополучно, недаром обклеил подошвы пластырем, хоть немного, да помогло - и с пользой, потому что краем глаза, а это важно, именно краешком! - заметил господство серых на земле и небе, дым от трубы светлое серое на сером темном, и много еще разных оттенков серого. Из-за странных людей в подвале места котам не хватает. В одной из оставшихся комнат владения Клауса, он некоторых туда пускает, а других ни на шаг... в другой ходит Серый, меряет пол толстыми лапами, он обожает кошек, а котов подозревает в распутстве и преследует, сколько хватает сил... есть общая комната, там Серый всех терпит, и даже большого белого, который еще не верит, что брошен, живот позволит ему продержаться недели две. Как только возникнет вопрос о мисках, белому не бывать. Хитрый Клаус не претендует на подвальную миску, вот Серый, скрепя сердце, и терпит его, не спешит драться, а с другой стороны прекрасно знает, какое это нелегкое дело, - Клауса можно разбить, но не победить, начнется ежедневная тяжба, длинные объяснения до хрипа и полной потери голоса, кошки заскучают от такого занудства... И, в конце концов, проигрывает тот, кому есть, что терять. Вот умные коты и не ввязываются в драки, если непонятен исход или есть возможность не замечать. И чем Серому не угоден бедняга Макс?.. Правда, Макс беспардонно, не признавая этикета, пристает к Алисе, но какой же он конкурент?.. И я опускаю руки, признаваясь, что не понимаю. Плохой из меня кот!.. Сегодня каша с кефиром и кусочек рыбы на всех! Люська все равно веселится, азартно и весело носится с ничтожной бумажонкой. Сверху смотрит Алиса - не присоединится ли?.. Ее манишка удивляет белизной. Черные ушли, в комнату прокрался Серый и замер под кроватью. Я сделал вид, что не заметил, может, исправится?.. К слову, о сером - проходя мимо одной из картин, а в ней господствовал именно он, намекая то на желтизну, то на скрытое горение, при этом, однако, холоден... - я понял, что в поисках согласия перестарался. Ощущение достаточности, о котором я разглагольствовал так безудержно, совсем не предполагает покой и мир. Предпочитаю скрытое напряжение, противодействие пятен друг другу, благородную борьбу, тогда проявится сила, без которой наши попытки обречены: тот, кто яростно ошибается, не безнадежен, тот же, кто уныло талдычит безгрешную истину, без силы и страсти, обречен на скуку топтания на месте.

93. Пятнадцатое, чувствую землю...

И выщербленный асфальт, и старую седую траву... Кошки ночью сидели дома, и Сережа тоже. Он щурится - ничего особенного, подумаешь, переночевал... Сегодня кастрюлька каши с салакой. Серый полез к миске, Хрюша ему по морде - р-раз! Люська с другой стороны - два! Он встряхнулся, присмирел, покорно ел то, что ему позволили съесть, вылизал миску и огляделся. Батюшки, окружен со всех сторон! С одной Клаус вылизывает кастрюльку, с другой Макс, моется и поглядывает на своего врага, в присутствии нас он смелеет... тут же горячо любимые кошки, довольно дружелюбный и славный Костик... А сзади стою я, непонятное существо - то кормит, то гонит или требует невозможного... Он сидит, боясь шелохнуться... и я вижу блаженство на его изрытой шрамами морде!.. Он в теплом доме, его не бьют, подумаешь - шлепнули... и даже кормят!.. А потом Люська качалась на моих ботинках и блаженствовала не хуже Серого. На подоконнике распустил брюхо Клаус, в глазах пристальный блеск. Ждет, когда Люська дойдет до кондиции. Алиса, уже нет сомнений, решила доказать нам свою удаль - котята будут! Насчет Люськи есть сильные подозрения... Отчего же тогда заинтригован Клаус? Может, коты обожают беременных кошек?.. Макс занялся Костиком, который всегда под рукой. Тот пытается возражать сколько же можно... но дружба прежде всего. Все замирает в доме и за окном. Люська устроилась на моей рукописи, притих и Макс, лежит рядом с Костиком, лапой обхватил своего дружка, оба дремлют.

94. Шестнадцатое, минус восемь...

И то, и сё... Ветер обжигает лоб, под ногами снова нет земли, или она меня не узнает?.. Из подвала выкарабкался возбужденный Хрюша, от его длинных фраз остались окончания. Внизу нахожу бесстрашно разгуливающего Макса, а как же Серый?.. Что произошло?.. Вижу, перегородка, возникшая недавно, повалена, с той стороны бьет дневной свет, льется вода, она всегда откуда-то льется и уходит в землю, когда-нибудь дом дрогнет и поплывет... Зато южной двери, что вчера была заперта, да еще и с глазком, просто нет, снята и унесена! И снова тихо, только гуляет ветер. Были люди и ушли, а я так и не понял, что происходило. Со временем все больше таких событий вокруг меня - что-то происходит и кончается, прежде, чем я понимаю, зачем и почему. Жизнь задевает и бьет нас - мимоходом, походя, не оглянувшись... Страшные звери люди, я боюсь их. Но в конце концов, все кончилось, и мои ребята снова на своих местах, в уголках, щелях и на теплых трубах. Остатки кефира разбавил теплой водичкой, накрошил хлеба, и ели с удовольствием. В коридоре нашел баночку супа, прокисшего, но вполне сносного, и мы принялись за суп. Проходя мимо одной из картинок, я заметил, что черное слишком черно, а белое - бездумно бело, и не отвечает на вопросы отблесков, разбросанных там и тут, ищущих своего начала... Приехала мусорка, гудит и рычит, коты торопливо моются и спешат к ней. Сегодня воскресенье. Мой узкая тропинка вдоль дома, по ней я хожу в подвал, покрылась тонкой корочкой льда, очень опасной - стоит поскользнуться, как ударишься головой о стенку дома, пористый красный кирпич. Подо льдом вижу серый теплый цвет, это показался камень. Теперь будем ждать, когда над деревьями начнет роиться, мерцать коричневато-красное сияние. Тогда зима окончательно потеряет вес... Снова нет Стива. Предложил вареную картошку Серому, он понюхал и вежливо отказался. Похоже, до сих пор потрясен вчерашним приемом. Подбежал новый подвальный, серо-белый лохматый кот и мигом слопал картошку. Я же говорил, он долго не продержится. Я бы дал ему супа, но Серый отнимет. Через полчаса Серый сунул рожу в форточку, а я побежал вниз, налил супа новому бедняге. Он с жалобными вздохами влип носом в консервную банку, она бывает вылизана так, что сияет почище лампочки. На коврике Макс с Костиком тоскуют, песен не поют, и даже бросили свою странную любовь. Хрюша залег и спит на заповедном месте, свернулся так, что не знаешь, где голова, а где куцый хвост. А я хожу и смотрю. Главное смотреть, а не размахивать руками. Посматривать, поглядывать, переходя из темноты к свету, а писать... Это момент - написать, когда все усмотрено. Вот здесь должно быть пятно! И поставил пятно... А у Клауса глаза ревнивые, завидущие, он не хочет, чтоб вокруг меня толпились коты и кошки. Только он! Что я могу сделать! Время от времени подхожу к нему, глажу и говорю, что он все равно мой самый лучший и красивый кот. И, главное, самый умный! А они несчастные, бедные, глупые, кто их пожалеет, если не мы с тобой? Но он не верит мне, я вижу по глазам и ушам. И ему не жаль пропадающих котов и кошек. И его понимаю, и бросить других не могу...

95. Семнадцатое, минус пятнадцать снова!..

И невыносимо дует, а лед присыпало тонким слоем нежного снега; ветер закручивает бледные смерчи, перемещает холодные барханы... Предатели все, и мороз, и снег, и даже эта чертова труба! Согнувшись, передвигаюсь, проклиная ноги, ветер... Редкие ветви на зеленоватом, холодном небе... Февраль не уйдет добром, только хлопнув дверью. Из подвала - ледяного, доступного всем ветрам и завихрениям, высовывается трагически серьезный Хрюша с глазами позднего Маяковского. За ним Костик, за Костиком Макс, с блестящим бандитским зубом и гривастой башкой... В подвальных черных переходах бело-серый подкидыш, вспомнил вчерашний суп, и в плач... А вот и Люська, примчалась, моя красавица, хвост задран, глаза сияют... Мои подозрения все усиливаются, кажется, нам предстоят котята с двух сторон... Алиса присоединилась к нам в подъезде, шагает шустро, только живот волочится по ступеням. На второй лестнице устала, отдыхает, мы ждем ее... Так я собрал своих, кормил кашей и остатками вчерашнего обеда. Когда доедали, бесшумно и быстро впрыгнул в форточку Серый, даже не задел края, особый котовский шик, и давай подкрадываться к мискам. Люська, негодница, тут же ему пощечину, хоть бы уважала возраст! Он зажмурился, помотал головой, но скольжение к еде не прекратил. "Поели? Дайте и Сереже тоже! " Он уплетает так, что посуду мыть не придется. А в коридоре уборщица и мусорщица, орут на пару, клянут котов за лужи и кучи. Тут же под лестницей огромное говно, вещь совсем не наших масштабов, что я не понимаю, что ли! В чем, в чем, а в этом я специалист. Но им наплевать, люди великая нация, все дозволено! "Котов ваших надо убивать!". "Вот-вот, чуть что, убивать... Зачем тогда приручали?.." "Это не мы!" А ведь знают, что я встречаю своих и провожаю, и никаких куч не позволю в общественных местах. Но бесполезно уговаривать, слабый всегда виноват... Их неприятно удивляет, что каждый зверь имеет свое имя, а не просто "кошка". Привыкли к кличкам. Я сижу, вокруг меня мусор, запахи, шерсть, из окна дует ветер, на лестнице крик, но я спокоен - поели. Что будет завтра, не знаю, и знать не хочу. Жизнь складывается из моментов, ничтожных движений, мелких усилий... мы отыгрываем у смерти время, день за днем... чтобы в конце основательно продуться. Когда я уходил, меня догнал серый кот с белой мордой, перегнал и остановился, смотрит. "Вася, живой еще! Все-таки не забываешь наш десятый... " Худой, и просит есть. Я с радостью вспомнил, что на подоконнике оставил немного каши с рыбным бульоном. Только б не добрались наши! "Вася, погоди!" Нашел кашу, выбежал, а его нет. Пошел к подвалу, вижу - сидит у дверей, значит, не забыл, как мы здесь встречались, разговаривали о кошках, о погоде... "Каким ты был сильным, помнишь, как с тобой дрался хромоногий Стив, как ты гонял нашего бесхвостого молодца, а потом признал его?.. Вася... помнишь Феликса?.. До вас самым сильным был Пушок, его ударили ножом в шею, рана не могла зажить, он раздирал ее, как только покрывалась корочкой, потом начала гнить... он долго умирал, вот здесь, в этой подвальной комнате. И тогда вы поделили власть с Феликсом, и обходили друг друга, зная, что равны... Вася, Вася, наши усилия поддержать жизнь уходят в песок, в эту холодную землю. И все-таки, жизнь складывается из дней, а за день можно и побороться, ты понимаешь это..." Вася вылизал миску дочиста, стоял и смотрел на меня. Он был сыт, но хотел слышать знакомый голос. Морда одутловатая, посечена шрамами, он стал даже меньше ростом, чем был. "Ну, иди, иди..." Он мотнул головой и пошел, и скоро слился со снегом, как будто и не было его.

96. Восемнадцатое февраля, минус четырнадцать...

Люська и Алиса были заперты дома, в передней лужи и кучи. Алиса тут же намылилась удрать, спешу найти остальных. Ветер разгуливает в подвале широким хозяйским шагом. Никого... Костик, правда, нашелся, этот вечно крутится около дома. Уборщица доложила, что черно-белого украли у той алкоголички. С плохим настроением я двинулся дальше. Кому нужно красть щенка у хозяина, хорошему человеку, что ли? Лучшие люди старухи и алкаши... Наконец, появляется Макс, испуганный, взъерошенный, снова повздорил с Серым? Дома успокоился, набросился на кашу... А я, проходя мимо одной из картинок, увидел, что желтый пустоват, груб, и борется с серым, с которым следовало бы дружить. Так бывает - ничего не видел, и вдруг совершенно ясно! В хорошей картине каждый цвет и пятно на своей вершине, она чудом угадана; чуть в одну сторону - тут же катишься к грубости, в другую - к банальности. Так во всем. Бывают художники, поэты... пока крутятся возле великих, все пристойно, культурно, умно, разве что пахнет скукой... Но стоит шаг влево, шаг вправо, поползновение к побегу, как тут же прорезается пошлость и грубость, видна толстая-претолстая шкура... Одно дело перекладывать с места на место хорошее, особенно, если сказали, где искать, другое - строить неизвестное самому, обращаясь ко внутреннему чувству равновесия и меры... Рядом со мной Костик, он залез на рукопись и спит. Макс моется и посматривает в окно. Как там наши кошки?..

97. Девятнадцатого, минус шестнадцать...

Солнце, ветер, мороз, дружелюбный оскал февраля. Он еще не мертвец. Всем разбавленного молока... Снег вокруг наших домов тускнеет, выветривается. В подвале нищий кот просит есть... Понемногу собрал своих, Клаус упорно пасет Люську, какие-то признаки обнадеживают его. А я не понимаю этих котовских штук, вижу - живот, и это не радует меня. Вы скажете, какая прелесть, новая жизнь и прочее, а я знаю, как эта жизнь пробивается; смерть трагична, а выживание слишком часто продление агонии. Так быть не должно? Согласен, но чтобы не было, надо приложить силы, и получается - жизнь за жизнь... Интересно, какие у нее будут котята? Может, и Клаус о том же думает?.. Молодые тем временем веселятся. Костик, друг всех котов и кошек, затевает игры. Макс тоже хочет участвовать, он немного взволнован, слюна стекает на густой воротник. Стив загрустил, хотя не прочь поесть, значит, снова нет спекулянта с дорогой колбасой? Хрюша на своем тюфячке, морда курносая и упрямая - "все равно докажу!.." Наши понемногу осваивают девятый подвал, там тише, спокойней, теплей, и овраг ближе к дому. В конце дня произошла неприятность с Максом. Не выдержав домогательств, от него убежал Костик, и Макс решился напасть на Клауса. Навалился всей тушей, свалил с ног и начал свои непристойные движения... Трудно передать, как это возмутило Клауса! Он стряхнул с себя Макса как ребенка, и глядя безобразнику в глаза, заныл своим самым тонким противным голосом. Макс тут же превратился в плюшевого мишку, в огромного ребенка, струсил, сжался и спрятался под стол. Я понял, что месть неизбежна, если не вмешаюсь, как старший кот. Ухватил Клауса за шерсть на спине, рискуя получить удар железными крючьями. Но Клаус одумался, повернулся спиной и погрузился в дремоту. Стив сидит отдельно от всех, на неудобном месте, чтобы подчеркнуть случайность визита. Как всегда горд, но ему кисло. Каждый год разочарование - мечты о богатстве остаются мечтами, и приходится возвращаться в нашу конуру. Я не в обиде, он заслуживает лучшего, особым умом не отличается, зато славен своим бесстрашием и железной ногой. Явилась Алиса и тут же на поиски. Обнюхала, ощупала, обыскала все закоулки и дыры, ящики и щели... Я понял, что скоро! И начал лихорадочно строить и предлагать ей возможности, какие только мог предоставить: тряпки пихал в ящики, освобождал нижние полки в шкафах... Она все это внимательно исследовала и тут же безоговорочно забраковывала. В отчаянии я обратил внимание на ящик с обрезками планок и багета, что на кухне, освободил его, запихнул туда остатки холста, и придумал! - сверху наглухо замуровал и прорезал дыру в боковой стенке, получилась берлога! Она подошла, изучила, подумала - и влезла в темноту. Я с замиранием сердца ждал, чем закончится проба. Наконец, вылезла. Кажется, довольна, во всяком случае, больше не искала, и ушла. Теперь мне осталось только ждать.

98. Двадцать первое февраля, я - девятый...

Всего минус одиннадцать, но ветер режет кожу. Я невольно ускорял шаг, пока не задохнулся... Остановился, посмотрел вокруг. Желтовато-белая замерзшая жидкость, ледяная пустыня, лафа для любителей акварели. Не природа, а застывший понос! Но встретило меня счастье, если использовать это непонятное слово. Были все! Хрюша в каких-то перьях, будто вырвался из лап ку-клукс-клана.... Кошки- вошки, с многочисленными детишками, рыжими, серыми и желтыми... Даже Стив! А главное - Макс пришел! Не поджидал в укромном местечке, как он чаще всего делает, не прокрался, трепеща, по лестнице, а преодолел наш балкон, прошел верхним путем, как взрослый кот! Зуб тускло мерцает, сам доволен... И среди всех мирно разгуливает Серый, друг народа, и никто не опасается его. Тут я очнулся, шагал, шагал и едва не заснул на ходу, во всяком случае, грезил наяву. Макс не может... Сколько я надеялся, глядя на его попытки понять совокупность движений, ведущих наверх! И Серый не друг им, бредни!.. Но, действительно, придя, собрал всех, кормил, и Макса тоже, правда, в одном из подвальных глухих углов... На ветке, что за окном, ворчит сорока, доносит на Серого, ночью чеченом пробирается на кухню к своей кошке. Сергей явился с опозданием и начал подкрадываться ко всей компании. Хрюша было испугался, но я успокоил его, ведь я здесь главный! Он поверил, с гордым видом прошел мимо Сережи и заехал по ряшке... рядом стоящему Клаусу! Тот не нашел, что ответить, такие тычки без объявления войны кого угодно смутят. Тем временем остальные ели и нахваливали - еще бы, пахло хорошей рыбой, а запах стоит самой еды. Убежал, дергая хвостом Стив, легко одолел форточку, значит работает нога!.. За ним Клаус - оглядывая каждый угол и прислушиваясь к шорохам. Макс наблюдает игру Люськи с Костиком - то, что позволено Костику, почему-то не разрешено ему... Хрюша лег на свою подушку. Костик оставил Люську, притих и боком прижался ко мне. Хотел укусить, но раздумал, дремлет... Люська, наша распутница, решила проветриться. Снег оседает и глухо хлопает, птица с оранжевой перевязкой долбит кору. Сорока ругает кота с обожженной утюгом спиной, я знаю его - из восьмого дома. Красивый котик, но безумный, на коже розовый сапожок... Слишком много непонятного вокруг нас. Жизнь может быть ужасна, но должна быть понятна. Кто я? Урод среди людей? А среди котов? - ущербный зверь, не способный к мгновенному действию?.. Под балконом в сугробе кувыркается колли с ошейником и обрывком поводка, неопасная для нас порода, добродушный пес. Я спустился, отстегнул поводок, - "иначе тебе хана, - говорю, - не понимаешь, где живешь, поймают и шкуру сдерут заживо..." На балконе в ряд разложены аккуратные кучки, это Хрюша, засранец-аккуратист, свои дела маскировал снежком. К весне снег прохудился и Хрюшина работа вылезла наружу... Да, проходя мимо одной из картин, я заметил, что не получилось. Небо, окно, кот на окне, все само по себе... Начал с неба, нагло слепящего, и пальцами, пальцами втирал чертову эту сажу и очень понемногу страшный краплак, от которого, если переборщишь, в жизни не избавишься... Спустился к зеленому, вот уж ненасытный, ни с чем не сравнимый по наглости цвет, растворяющий в себе все тонкости и оттенки, как нежно-пастельную весну поглощает слепящее лето... Далее, взялся освободить желтый от бьющей в глаза глупости... развенчать делящую окно полосу, и не просто погасить - дать ей потрудиться... Но как можно объяснить котовские эти штучки!.. Забыты кот, окно, якобы деревья, трава... Главное, чтобы свет! - исходил, излучался, вызывал на откровенный разговор, отражался снова и снова... то ослаблялся, то вспыхивал, чтобы исчезнуть на границе картины и мира. Чтобы с первого взгляда стала понятна нерушимая связь вещей. Мир раздерган, раздрызган, мельтешит и распадается на теряющие значение части, и я - на куске холста, и вокруг себя - собираю то, что могу собрать. Может, всерьез, может, игра - на невидимых весах взвешиваю пятна...