Перемещенные

Утром я проснулась в своей постели и начала собирать воспоминания вчерашнего дня. Так… Папа поздно забрал меня из участка. Я даже поспала на диванчике, пока ждала его. Дремала я и пока он тихо обсуждал что-то с полицейским и подписывал документы. Женщина с протоколом к тому моменту уже ушла. Наверное, домой, к детям. Интересно, дома она такая же скучная?

Сегодня в школу можно не идти. Папа сказал, что мне разрешили прогулять день, чтобы «прийти в себя». Удачно: впереди два выходных, и в школу только в понедельник. Но зато потом вызвали с папой к директору. Звучит не очень, но я подумаю об этом позже. Сегодня мне нужно привести себя в порядок и прибрать свой уголочек, насколько это возможно.

– Де-е-е-е-е-ля-я-я-я!! – Это моя соседка кричит из коридора. Да, у меня есть соседки, даже несколько.

– А?

– Будешь чай?

От такого не отказываются. Надо идти в коридор и пить чай. Потягиваюсь в постели, лениво встаю и иду к большому зеркалу, висящему на стене. М-да-а-а-а, ну и чучундра…

Начать с маникюра. Никакого лака для ногтей, никакого тщательного ухода. Только хардкор: ножницы и облезлая пилка. Нормального шампуня тоже нет, волосы – сухая спутанная пакля. А ведь еще недавно были длинные, прямые, блестящие, идеальные, в общем, волосы. Да еще с осветленными и тонированными верхними прядками, с красивыми бликами. Короче, вместо былой роскоши – ни прядок, ни стрижки. Кожа на лице тоже полный кошмар. Тут выдали обычное мыло и один на всю комнату старушечий крем с алое для лица. Я не могу попросить папу купить хороший крем, хороший шампунь, бальзам, тоник, масло для кутикулы, ватные диски и нормальные прокладки. Во-первых, у папы нет денег. Во-вторых, кажется, он считает, что это не самое главное, не отцовские проблемы и не тема для разговора.

– Де-е-е-е-е-ля-я-я-я! Ты идешь? – Соседка ждет, а я задумалась.

– Иду, сейчас, переоденусь только.

– Ставлю чай!

Я еще в пижаме – зеленая футболка и оранжевые короткие шорты из разных комплектов. Сплошной позор. Еще и шрам этот – через всю левую ногу, кривой, грубо зашитый. С того самого дня, еще там… Прощайте, юбки и платья, хотя привыкнуть к этой мысли не получается.

Итог ревизии – красиво одеваться нельзя, красиво выглядеть не получается, красивой одежды нет и не будет. Надеваю широкие уродские джинсы невнятного цвета и желтый свитер и иду пить чай. И почему здесь все так любят эти цвета – желтый, оранжевый, кирпично-красный и противно-зеленый? Не было, что ли, оттенков понежнее? Эх! Вот бы с Розой поговорить! Она бы точно поняла! Но это невозможно. Все невозможно.

В коридоре стол, на нем потертая клеенка. На столе электрический чайник, коробочка печенья. Печенье стоит давно и в меня уже не лезет. Рая нажарила пахучих сладких оладушков на электрической сковороде. За электросковородку Раю часто ругают, потому что это вроде как нарушение пожарной безопасности. Но, честно говоря, есть еду из столовой каждый день уже невыносимо. Одно и то же, одно и то же – порционное, бездушное, никакого выбора. Тебе поставили картошку с мясом, бутерброды или липкий суп – и ты ешь. Вроде и спасибо, что кормите. Но сердце и желудок просят разнообразия. Поэтому сперва мы покупали себе лапшу быстрого приготовления, печенье, овощи. А потом и вовсе начали жарить оладьи и яичницу. Не то чтобы получается вкуснее, чем в столовой. Но зато как будто есть выбор – мы едим, что хотим, а не то, что нам поставили на стол. Наш маленький бунт.

– Какой красивый у тебя свитер, деточка, – ласково говорит Рая.

– Спасибо! Вкусно пахнет как! В столовую не пойду даже. – Я берусь за теплый оладушек. – И за чай спасибо!

– Кушай, кушай. Говорят, ты сегодня прогульщица? Что делать будешь?

– Буду придумывать план, как туда не возвращаться, – твердо отвечаю я.

– Кушай, возьми еще, милая.

Рая здесь самая живая. Все тут немного того, с глазами в пол. А в Рае есть жизнь. Она хотя бы иногда улыбается, заботится обо мне, пытается навести уют. И про свитер специально сказала, чтобы мне приятно сделать. Рая для меня как двоюродная тетушка – я отношусь к ней с теплом и почтением. А вот остальные соседки меня откровенно раздражают.

Вообще, у нас женская комната на восемь кроватей. Тут постоянно кто-то приезжает, кто-то уезжает – в основном одинокие пожилые женщины. Как-то недолго жила мама с маленькой девочкой, но остальные – пожилые, снова и снова. И только мы вчетвером здесь живем с самого начала – я, Рая, Ирма и Лили. Отряд невезучих, как я нас называю.

Рае примерно семьдесят лет. Она высокая, сухощавая, следит за собой, со вкусом одевается – насколько это здесь возможно. Видно, что еще недавно она носила красивую короткую стрижку. Рая заботливая, спокойная и, кажется, очень умная. Говорят, она работала где-то в научной теме, но мы из нее подробностей так и не вытянули. Рая отлично говорит на местном языке и читает стихи наизусть на родном. Вот только непонятно: вроде бы она умная, а при этом курит. Разве может умный человек не знать, что это вредно для здоровья и портит цвет кожи? Но я решила закрыть глаза на единственный ее недостаток.

Ирма – вторая соседка. Хотя она примерно ровесница Раи, но ее я про себя называю противная старуха. Про Раю я так никогда не сказала бы. Ирма как будто не обращает внимания на то, как она живет – вечно у нее на тумбочке завалы, она одевается не глядя и постоянно ворчит или ноет.

Но самая сложная – Лили. Она помоложе – лет пятьдесят-шестьдесят. В целом она милая, но, мягко говоря, немного нервная. У нее ПТСР – травматическое расстройство. Это когда с человеком случилось что-то страшное, и он не может пережить это, мучается воспоминаниями. Таких у нас в лагере несколько. Лили часто плачет, боится почти всех громких звуков, а не только самолетов, как я. Часто смотрит в стену. Но самое сложное для нас – она стонет, кричит и плачет во сне. Лили очень жалко. Но и нас жалко. Жить с ней в одной комнате невыносимо.

Так, ну и я. Мне четырнадцать, и я тут, кажется, застряла. Почему я вообще живу с ними? Из родственников у меня в лагере для беженцев только папа. Папа живет в мужском корпусе для одиноких, а я – в женском для одиноких. Есть еще семейные корпуса, там вроде получше – у каждой семьи своя комната. Но туда заселяют только тех, у кого маленькие дети, и места там быстро заканчиваются. А нам сказали, что папе с дочкой было бы странно жить в одной комнате. Серьезно? Чего странного-то? А с отрядом невезучих не странно?

Допиваю чай, убираю со стола. Потом надо прибраться у себя. Заходит Ирма – противная старуха.

– Чего ты засуетилась? – начинает Ирма.

– Мы чай пили, я убираю. – Стараюсь сохранять спокойствие, а то прицепится же.

– Ага! Прячешь от меня еду вашу? Думаешь, мне очень надо?

– Я не прячу… Ну и мы все съели, там мало было.

– Вот! Ж-ж-ж-жадная. Вы жадные. – Ирма театрально вздыхает и, шаркая ногами, идет в комнату. У двери оборачивается: – Никто тебя замуж не возьмет такую жадную, увидишь.

Проходя мимо моей кровати, Ирма делает вид, что плюет на нее. Я со злостью швыряю тряпку и иду на улицу. Сколько можно терпеть? То она у меня футболку заберет, якобы ей такую хорошую не выдают, то нашу еду съест. То гадости начнет говорить. Пару раз писала на нас с Раей жалобы на пустом месте, и нам делали выговор с предупреждением. Ужасно бесит. В комнату теперь вернусь не скоро, иначе сорвусь на нее. А этого никак нельзя допустить. Тут, в лагере, быстро понимаешь, что ссориться нельзя. Ссоры превращаются в затяжные конфликты, которые очень отравляют жизнь. Все мы друг другу чужие люди, у всех своя беда, свой характер. И общие обстоятельства, как говорит папа. Так что лучше терпеть – это даже я понимаю, хотя характер у меня, как говорит мама, не сахар.

Но должна же я как-то защищать себя? Должна же быть справедливость в мире! Решено: пойду в офис лагеря. Местная начальница чуть моложе папы. Такая себе женщина и женщина. С виду обычная чиновница в пиджаке. Но папа говорит, что она явно любит власть и не любит людей. У нее даже походка такая, будто она только что дралась и победила – гордая, широкая и вперевалку. Добавьте к этому громкий высокий, даже визгливый голос и абсолютное неумение дослушивать до конца. Дети из семейных корпусов прозвали ее Гадкой Кляксой, и это так и прижилось.

В лагере вообще одни пожилые и дети. Если те немногие, кто ходит в школу и на работу, хоть как-то бывают заняты, то эти целыми днями маются от безделья. Сидят на скамейках посередине лагеря. Вообще, пожилые люди – это кошмар. Создают проблемы всем, кого встретят. Чертова Ирма! Нечем человеку заняться, только и ждет возможности испортить кому-то настроение.

Но я не буду жаловаться на нее Кляксе, а попрошу переселить меня в другую комнату. Или отселить Ирму от нас. Проговариваю про себя текст про защиту детства и про мои права. Должно сработать.

– Да, девочка? Что тебе? – Клякса даже не поднимает глаз. А я начинаю невольно втягивать голову в плечи.

– Я из женского корпуса.

– Так, и что?

– Можно меня переселить от Ирмы, пожалуйста? Это моя соседка.

– С чего это вдруг?

– Ну, я ребенок, она меня обижает. Кричит, вещи мои портит. Это плохо сказывается на моем здоровье и возможности учиться. – Вроде нормальный текст я заготовила.

– Ну ты погляди! Такая здоровая дылда. Обижают ее! Может, тебе поучиться уважать взрослых? Или мне, что ли, идти с вами разбираться? А ты, например, за меня пока работу поделаешь? Вот, например, стопка жалоб. А это счета на продукты в столовую.

Большой вопрос, как Клякса вообще смогла стать начальницей. Она и своей-то голове не начальник. Я с трудом сдерживаюсь. Я реально ребенок, и я реально хочу жить в нормальной комнате! Без Ирмы и ее двинутой головы. И без Лили, если честно, с ее стонами.

– Может, есть какая-то другая комната? Или мне разрешат жить с папой?

– В мужском корпусе? Как ты это представляешь? Хочешь, чтобы в газетах про это написали? Что мы несовершеннолетнюю беженку к мужчинам отправили?

– Можно в семейный.

– Так, давай так. – Смотрит на меня в упор. – Сделка. Ты больше сюда никогда не приходишь с этими разговорами, а я сделаю вид, что простила тебя.

– За что? – Я не понимаю, что происходит. Разговор явно пошел не по плану.

– Мешаешь мне. Еще раз придешь – вызову проверку, посмотрим, как там твой папа справляется с воспитанием, как ты учишься, не пора ли органы опеки вызвать посмотреть на вас. Приехали тоже мне! Будут теперь учить меня работать. Еда есть? Комната есть? Город тебе все дал? В школу ходишь? Живешь на наши деньги? Все! Ушла отсюда. – Клякса начала распаляться, ее голос стал визгливым. – Ушла быстро!

– Хорошо. До свидания. – Я пячусь из ее кабинета.

– И, чтоб ты научилась уважать взрослых, немного ограничу тебя в гуманитарке. А то, ишь, одета лучше моих детей. Может, начнешь ценить наши усилия. Говори номер комнаты!

Клякса… Какая же ты мерзкая. Ничего я тебе не скажу. Сидит себе на своей гуманитарке. Это даже не твои личные вещи, их собрали для нас. Вот бы тебе с твоими детьми когда-то оказаться на моем месте. Хотя нет. Даже ей не пожелаю. Но я так больше не могу. Почему я должна это терпеть? Почему я должна чувствовать, что кому-то чем-то обязана, если у меня и так ничего нет? И папа вот тоже в эту их игру играет. Кивает им, соглашается, делает что ему скажут, терпит это отношение. Суетится, бумажки носит. Почему он такой слабак? Почему не может послать ее и бороться за наши права? Мы же люди, а не какие-то второсортные существа.

Разворачиваюсь, сдуваю волосы с лица и быстро иду к мужскому корпусу. Дышать трудно. То ли от ходьбы, то ли от злости. Щеки и уши горят. Я здесь больше не останусь. Хватит над нами издеваться, сколько можно! Я что, до конца жизни должна теперь слушать таких, как она, и жить с отрядом невезучих?

У порога корпуса стоит Даниэль – папин сосед. В отличие от меня у папы всего один сосед. Мужчин в целом здесь очень мало, а мой папа вообще самый молодой – ему тридцать восемь. Даниэлю где-то шестьдесят, он уже совсем лысый и одевается как-то старомодно – твидовая кепка и старый пиджак. Зато он не унывает: со всеми болтает, бодро перемещается на костылях и одной ноге, шутит и все время пытается дружески хлопнуть меня по плечу. Но в этот раз Даниэль, взглянув на меня, не шутит, а молча показывает пальцем на окно их комнаты. Значит, папа там.

– Па-а-а-а-а-ап! Папа!

– О! Деля, у меня отличная новость! Даже две. – Папа суетливо застегивает папку с нашими документами и выглядит довольным.

– Папа, давай уедем, я тут больше не могу! – С ходу запрыгиваю на его кровать.

– Обувь сними. Что случилось? Куда уедем?

– Хоть куда! Все здесь какое-то невыносимое, люди злые, уродливое все. Клякса эта, Ирма. Я такую жизнь не выбирала!

– Понятно… Деля, сейчас никак нельзя. – Папа садится рядом на стул и смотрит в сторону. – Сейчас никак нельзя. Я нашел работу. У меня жизнь складывается наконец-то. Сегодня поеду подписывать договор и с понедельника выйду. Сразу после разговора с твоим директором в школе.

– О-о-о-о! Еще школа и директор! Да за что мне это! Я в эту школу не пойду!

– Аделия. – Папа делается строгим, что бывает редко. – Аделия, сейчас нельзя. Мне нужна работа. Нам нужно делать документы. Нам нужно выбраться из лагеря и начать жить обычной жизнью. Если мы уедем сейчас, мне на новом месте придется заново искать работу и заново обустраиваться, снова подавать документы и пытаться получить вид на жительство. Это снова займет месяцы. Там будут все те же проблемы – школа, соседки, вещи. Потерпи. И тебе надо ходить в школу.

– Ну па-а-а-ап.

– Нет. Сейчас нет. Я еду подписывать документы. Обсудим все позже.

«Потерпи! Потерпи!» Кому нужна эта школа и эта работа? Кому нужны эти документы, если все здесь такое противное? Жаль, я не могу сбежать. Вечер в полицейском участке меня многому научил. Заново я туда не хочу. Да и папу жалко. Папа давно очень грустный. Сначала он грустил из-за развода с мамой. Потом – когда я решила жить с ним. Потом – когда пришлось спасать меня и вывозить из больницы. Теперь из-за работы. И из-за чего-то еще непонятного. Но он все больше походит на призрак моего прежнего классного папы. И мне кажется, что это из-за меня. Я создаю ему слишком много проблем. А мы не можем это даже обсудить. С папой тоже никак нельзя ругаться.

Стою на улице и думаю, что делать. Последний рабочий вариант, который у меня есть, – это звонок маме. Но прямо очень не хочется. Это совсем-совсем последний вариант. Тем не менее – это шанс выбраться отсюда. И папу освободить от меня. А потом, может, ему станет полегче и он приедет к нам. Ведь может же он потом приехать, и все будет хорошо. Делаю несколько глубоких вдохов, принимаю окончательное решение и иду поближе к бабушкам. Они не зря гуляют именно на скамейках – там лучше всего работает связь.

– Мам, привет!

– Привет, моя птичка, у меня есть три минуты. – Мамин низкий голос звучит непривычно. Я уже отвыкла от него.

– Мам, я хочу к тебе! – Скрещиваю пальцы за спиной. Сама не понимаю зачем. То ли чтобы точно получилось. То ли чтобы не признаваться себе, что я лукавлю.

– Сейчас никак нельзя…

– О-о-о, у вас с папой одна фраза на двоих? – это я специально говорю. Мама ненавидит, когда я их сравниваю. – «Ни-ка-а-а-а-ак нель-зя-я-я-я».

– Ну милая. – Она глубоко вздыхает. Настраивается. Наверное, даже отошла от компьютера. – Ну давай обсудим, что случилось?

– Хочу к тебе-е-е-е! Будем жить, буду смотреть, как ты работаешь, буду расти у тебя на глазах… Мне нужна мама, я в таком возрасте. У всех есть мама. Я же девочка, – использую еще серию запрещенных приемов. Маму сложно убедить только одним, надо сразу набор. И кажется, это работает.

– Ну птенчик. Смотри, я сейчас на проекте круглые сутки. Мы делаем фильм, и у нас еще несколько смен. Сейчас и правда никак. Думаю, я освобожусь примерно через четыре-пять недель. И сможем обсудить. Давай я пока узнаю, как сделать, чтобы ты могла сюда въехать и чтобы была возможность тебя вывезти?

– Мама, ты честно? Или просто время тянешь?

– Я правда подумаю. Мы с тобой, может быть, будем и правда очень неплохо жить вместе. Мама с дочкой. У меня ребята из команды как раз будут в ваших краях, мы что-то придумаем. Но сейчас я действительно на проекте. Я пойду, птенчик. Напиши мне.

Надо понимать, что мама всегда «на проекте». Она продюсер и режиссер документального кино. У нее даже международные награды есть. Про маму с детства я помню только одно – она стоит у двери, обувается, берет огромную свою сумку, машет рукой и уходит на работу. И так каждый день. А потом однажды с сумкой она прихватила чемодан и ушла насовсем.

После разговора с мамой мне легче, как будто появилась какая-то определенность. Вместо вечности всего четыре-пять недель. Это уже можно вытерпеть.

Успокаиваюсь, возвращаюсь в комнату. Там Ирма смотрит телик. Но без звука – она ненавидит местный язык, но развлечений все равно хочется. Вот же человек, а?! Зато я чувствую себя суперниндзей, у меня задание на четыре недели – не выделяться, ловко отбивать атаки и выжидать. А потом начнется новая жизнь. Ура! Я уеду отсюда, от этих людей! Правда, плана насчет школы все еще нет.

Через пару часов мама присылает сообщение: чтобы не было никаких проблем, надо подтянуть отметки и попросить учителей написать мне хорошую характеристику для поступления в новую школу в новой стране. Я постараюсь. Правда, непонятно пока, как пройдет разговор с директором, какое условие поставят папе. И как мне разговаривать с дураком Герой и двойным дураком Мириком. Но я опять подумаю об этом позже.

Роза

Каждые выходные, с тех пор как мне выдали новый «гуманитарный» смартфон, я ищу Розу. Я делаю это во дворе, потому что только там ловит сеть.

Пожилые жители лагеря с раннего утра сидят на скамейках, уткнувшись в телефоны. Читают свои новости или там пишут своим знакомым про дела и события. На перилах семейного корпуса висят малыши. Им здесь ужасно скучно – детской площадки особо нет, спортивных игр тоже. Погулять никуда не пойдешь. Им приходится целыми днями сидеть в комнатах или вот так висеть на перилах и бегать вокруг них. Из других развлечений – палки, камни и рисование. Пару раз к нам приезжали специальные психологические клоуны, чтобы детей веселить и подбадривать. Один раз привозили какие-то мастер-классы, прямо на улице делали с детьми поделки. Даже я, помню, склеила там открытку. Но все остальное время ужасно скучно.

Розу последний раз я видела в тот день, весной. В худший день в моей жизни. Видела мельком – в госпитале нас развезли в разные стороны. Она была без сознания. Я помню, как смотрела на проплывающие надо мной лампы, плакала и шептала «прости меня, прости меня». А дальше ничего не помню. Из больницы меня забирал папа. Мне дали какую-то чужую одежду, у меня ужасно болела нога, голова, спина и этот огромный уродливый шов через всю ногу. На осмотре после операции я жутко рыдала из-за шва. А врач пожал плечами и такой: «Я военный медик, я не косметолог». Ну спасибо.

Ну так вот. Папа меня забирал молча. Наверное, ему было страшно. Но еще ему нужно было решить все срочные жизненно важные вопросы: как безопасно выбраться, куда уезжать, где жить, кому доверять. Про больницу и Розу мы поговорили только один раз. Папа сказал, что не знает точно, но вроде бы ее перевезли в другое место для лечения. И добавил, что вроде у Розы была очень плохая ситуация, не известно, удалось ли ее спасти. Но никаких конкретных новостей нет и брать их неоткуда.

Я искала Розу каждые выходные, искала хоть какую-то зацепку. Она могла быть в любой стране, в любом городе. Все старые номера и аккаунты были заброшены. Я продолжала искать, хоть уже и не верила особо. Последние несколько месяцев только этим и занималась. Возможно, на поиски уйдут годы. Но я должна ей сказать «прости меня» так, чтобы она услышала.

В эти выходные я Розу снова не нашла. Мне очень нужна хотя бы маленькая зацепка.