Перестройка

— Подполковник Сердюченко, — представился рослый.

— Старший лейтенант Кроть, — отрекомендовался тот, что поменьше.

— Вовка, неужели ты?! — вдруг крикнул Исаев и неуверенно пошел к военным.

— Иван, Ваня! Вот это встреча, ничего себе «целина»! Отец писал, я только на днях письмо получил.

Все удивленно смотрели на обнимающихся.

— Пойдем ко мне, — начал Иван, — с женой познакомлю.

— Как — «с женой», — удивился Вовка, — у вас что, семьями воюют?

— Да нет, она врач батальона.

— Понял, но сейчас не могу, мы вам языка привезли.

— Петров, давай пацана!

Солдат вывел мальчика лет десяти-двенадцати.

— Вот, полюбуйтесь, ракетами на ваш батальон мины наводил, что делать с ним будем?

Солдаты понуро молчали.

— А что с него возьмешь, совсем ребенок еще, — сказал кто-то, — посмотрите, он почти босой стоит, пальцы видны.

Переводчик, солдат – таджик, перевел все мальчику. Тот стоял, высоко подняв голову, и презрительно смотрел на строй, иногда по его лицу пробегало что-то наподобие ухмылки.

— Отпустить его надо, пусть идет, небось, мать ищет.

— Никто его не ищет, — сказал Сердюченко, — афганские матери сами посылают своих детей, как они говорят — постоять за Аллаха!

— Да не может быть, ведь ребенок совсем, — вдруг сказала Оксана и подошла к мальчику. Тот посмотрел на нее с такой злостью и что-то резко крикнул.

— Он сказал: не подходи — женщина! — перевел таджик.

— Смотри, какой он худой и одежды никакой, — не унималась Оксана, — Павел Петрович, принесите ему что-нибудь одеться.

Солдат все переводил ребенку, но тот только ухмылялся посиневшими губами. Руками, впереди связанными, несколько раз изображал моление Аллаху.

— Да развяжите ему руки, куда он денется!

— Развяжите, — сказал Владимир.

Фельдшер принес бушлат и сапоги, но мальчишка категорически отказался что-либо надеть.

Оксана попробовала дать ему кусок хлеба, так он так ударил ее по руке, что хлеб улетел далеко в сторону и упал в грязь.

— Да отпустите вы его, — зашумели солдаты, — что с него возьмешь!

— Никуда он не пойдет, а если пойдет — его убьют свои же, — сказал Владимир, — ему одна дорога — в лагерь.

— Неужели вот такого и в лагерь?

— Их там обучают, кормят, одевают, это самый лучший вариант.

— Ну, отпустите, посмотрим, что он будет делать.

Солдат отвел мальчика в сторону и что-то сказал, сам отошел на несколько шагов назад. Парнишка стоял спиной к строю и военные не видели его лица, но потом он вдруг резко повернулся и, что-то закричав, рванул на себе и без того худую куртку.

— Он сказал: стреляй шакал, в лицо стреляй, не бойся, смерть за свободу — большая милость Аллаха!

Солдатский строй только ахнул.

— Вот, замполит, никаких политзанятий и агитации не надо, вот что делают безграмотность и фанатизм! — сказал командир.

— Господи, ведь, по сути, почти ребенок! - ужаснулась Оксана.

— По машинам! — прозвучала команда. Строй рассыпался.

Иван подвел Оксану к Владимиру.

--Познакомтесь, это и есть моя жена.

— Очень рад, очень рад. Хотя бы так, но все, же свиделись.

— А где же ваши?

— Мои? Так в Благовещенске и живут, а я вот тут уже второй год.

— Ну что, бывайте, на базе поговорим, тут совсем рядом.

Уже ревели моторы, на оставленного мальчика никто не обращал внимания. А он смотрел недоуменно на действия военных и вдруг, упав на колени, стал бить кулаками по грязи, плача и причитая. Но его уже никто не слушал. БТР взревел и двинулся вперед. Ребенок неожиданно резво вскочил с земли и побежал, обгоняя машину и что-то крича. Бронетранспортер остановился, и выскочивший солдат-таджик схватил мальчишку за руку и увлек внутрь. А колонна, оставляя клубы светло-серого дыма от работающих дизелей, медленно поползла вперед, все больше и больше врезаясь в горы.

Что ждало семью Исаевых впереди, один только Господь Бог и знал.

— Вот шарахнуло бы в нашу машину, были Иван и Оксана — да больше нет. -- Мы никогда не говорили об этом, но если случится так, что я умру или погибну первым, очень прошу тебя: продай все, заплати, сколько надо, но похорони меня там, возле березок, пусть, хотя бы так, мы будем единой семьей.

— Ты чего это расклеился? Трупов не видел? Рано нам еще об этом. Теперь мы ему вот обязаны, — Оксана показала на живот, — кто бы ни родился — это будем «мы», только в одном человеке, в нем будет течь моя и твоя кровь, у него будет твоя и моя душа, и этому «мы» нам надо посвятить себя. Я к этому готова, всю свою жизнь отдам для него, а еще вернее — для нас.

— И я готов, но жизнь есть жизнь, и все может быть. Я хотел бы, чтобы хоть бы кости мои лежали рядом с костями моих родителей.

Глава девятнадцатая

Прошло четыре года. Разные события произошли за это время. Страна успела похоронить Брежнева, Андропова, Черненко. А в семье Исаевых родился сын, и назвали его Егором. Снова появился Егор Исаев, и, казалось бы, повествование наше стало подходить к концу, да не тут-то было!

Вроде и жизнь у Оксаны с Иваном настроилась, они вместе с Силиными (кстати, Анатолий вернулся с Афгана, награжденный орденами и медалями) каждый год ездили отдыхать на море, на десять-двенадцать дней вырывались в Карпаты. Можно сказать, что жили уже хорошо. И росли на белом свете снова Варвара, два Егора, один, правда, совсем маленький, но писано красивый и невероятно шустрый и сообразительный.

Исаевы работали на прежних местах, но больше преуспевала Оксана. Она потихоньку, через Самуила, сплавляла червонцы, и квартира Исаевых уже была полна изобилием. Ивану и не снилась такая жизнь. Оксана была действительно идеальной женой. Все время старалась быть отзывчивой и ласковой. Когда Егорка был маленьким, опекала его, оберегая от всевозможных болезней, а когда подрос, как-то само собой получилось, что Оксана начала заниматься больше обустройством квартиры: закупала мебель, посуду. И их автомобилем занималась она, ходила на курсы шоферов, купила в хорошем кооперативе гараж, оформила все необходимые документы, даже машину сама перегнала. В гараже отыскала все папки и документы, о которых говорил Виктор Иванович, сложила их в сухое место. Навела порядок, даже освещение провела. Работала она посменно, и время свободное было. Егорка ходил в садик, забирал его, как правило, Иван. Мальчик всегда, увидив отца, летел на встречу, раскинув ручонки и что было силы, кричал: - Папочка, родненький, как я соскучился! И они обнимались, ласкаясь, друг к другу. Иногда Ивану эти встречи навевали воспоминания о первом его сыне и тогда в душе Исаева, что - то обрывалось. Не было такого дня, чтобы Иван не вспомнил о сыне. Как он там? Как живёт? Элементы перечислялись регулярно и автоматически куда-то в Подмосковье. Жена ни когда не интересовалась финансовой стороны. У неё были другие заботы. Близились экзамены в автошколе. Оксана училась хорошо и надеялась получить права с первого захода.

А Иван в свободное время занимался воспитанием сына. Все, что он имел — тепло души, ласку, любовь, — он отдавал Егорке. Оксана однажды даже высказала недовольство:

— Что-то ты, Ваня, после рождения сына поостыл ко мне, аль разонравилась? Так я вроде бы еще ничего, — и она, встав перед зеркалом, обтянув талию красивым халатиком и подбоченившись, игриво посмотрела на мужа. Но в это время, как всегда некстати, влетел Егорка, грязный, со всклокоченными волосами, он держал в руках черный самодельный пистолет и, еще не успев закрыть дверь, закричал:

— Папка, папка, смотри, вот дедушка Игнатий что мне подарил!

— Какой такой Игнатий? — спросила Оксана. — Ты глянь, на что ты похож, ну-ка раздевайся и в ванную! И спать уже давно пора!

— Подожди, мать, — остановил ее Иван и, встав перед сыном на колени, привлек его к себе и, внимательно посмотрев на пистолет, сказал: — Да, вещь! Я бы такой не сделал, вот тебе и Игнатий!

— Откуда вы выдрали какого-то Игнатия?

— Как откуда, в соседнем подъезде живет, в беседке, всегда сидит.

— А, это тот, с палочкой, еврей. Так его, по-моему, Ефим зовут.

— Ага, Ефим Игнатич. У тебя, Егорка, тоже дедушка есть, да еще какой! Дед, Виктор, большой такой великан.

— Как ты?

— Да нет, мне до него далеко, — говорил Иван, раздевая сына и уводя в ванную. Часы пробили два часа дня. Время дневного сна Егорки. Он, правда, с большой неохотой укладывался в постель и всегда просил Ивана или Оксану рассказывать ему сказки. Мать быстро выдохлась в повествовании, зато отец в этом преуспел. Вот и сейчас мальчишка захныкал, не желая после ванны ложиться спать.

— А я тебе сказку расскажу про твоего деда Егора.

— И его Егором звали, как меня?

— Да, как тебя, то есть тебя в честь его и назвали. Ну, давай, я тебя вот сюда уложу, мое золото, мое солнышко, — лаская и целуя сына, Иван укладывал в кроватку.

«Так вот куда ушла половина ласки моей, — подумала Оксана на Егорушку, — это даже очень хорошо». И она довольная и счастливая скрылась за дверью кухни.

— А кругом вековая тайга, деревья такие огромные, огромные, — рассказывал Иван, — горы такие высокие, высокие и все в ослепительно сверкающих снежных кристаллах, будто один громадный изумруд, отточенный невообразимыми гранями, лежит средь темно-зеленого простора и сверкает всеми цветами, словно посеребренные церковные купола, только без крестов, а внизу, веселым горным потоком, бежит и бежит себе небольшой ручеек и без конца рассказывает всякие смешные истории. И стоит только подойти к нему, сесть рядом, и польется сказка, одна лучше другой. И про белку, и про лисицу, и про зайца, а то и про горного красивого белого барана или про лося, всегда такого угрюмого и грозного, или про медведя, который любит полакомиться медом диких пчел, или, еще интереснее, про всякие кристаллы, маленькие и большие, которые спрятаны в недрах Саянских гор, и как они живут там и размножаются. Вот и жил там твой дедуля, Егор Исаев, много лет, ходил на охоту, собирал ягоды, кедровые орехи, иногда ходил далеко в горы, часто километров за десять, на речку, ловил там рыбу. Так и жил он среди этих сказочных просторов один одинешенек.

— А почему один? Скучно ведь без папы, мамы, без соседских мальчишек.

— Так у него была собака, кот, козы, голуби. Он с ними разговаривал, они ему помогали. Я к нему на лето приезжал, работал в огороде. Он мне часто сказку одну рассказывал, интересную такую, всегда спрашивал: рассказывал ли он про кристаллы. А я уже слышал ее много раз, но снова хотелось, и я говорил, что нет, не рассказывал, и тогда он закрывал глаза и говорил: «И открыл он люк в подвал подземный, и заискрились, засветились ослепительным светом кристаллы, самые разные, самые неповторимые». И что интересно, дедушка рассказывал всегда по-разному, всегда не так, как прежде.

— Расскажи мне про кристаллы, — уже полусонно лепетал мальчик. Но в самом начале сказки Егорка уснул. Иван, украдкой перекрестив его, прикрыл до шеи простыней и пошел к жене на кухню.

Исаев не был верующим, но как все пилоты-десантники, был суеверен. И запомнилось однажды сказанное Николаем Николаевичем: «Берешь ребенка из кроватки — скажи: Господи Иисусе, ложишь обратно — повтори то же самое, небось язык не отсохнет, а ребенок не испугается, не проснется, спокойненько будет спать.» И действительно, сколько раз Иван проделывал такое с Ваняткой, а вот теперь с Егоркой, и, казалось бы, простые слова, но как действовали! А крестить — это уже сам Исаев придумал, и ребенок спал хорошо и долго.

Подойдя к двери кухни, Иван услышал голос диктора: «Вы слушали выступление Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева». Оксана готовила обед.

— Ну что, уснул? Опять про деда рассказывал?

— И про деда тоже, что там Горбачев говорил? Наконец-то умного человека Генеральным поставили.

— Да, в него все наши женщины влюблены, умный и молодой.

— В армии восприняли его с воодушевлением, вот только с министром обороны явно не повезло, все ждали, что будет Ахромеев, умней его в войсках нет, и вдруг Язов.

— И кто такой Язов?

— А черт его знает, штабист какой-то, говорят, что на кадрах сидел.

— Даже интересно, Ваня, у тебя выходные появились, можно пойти погулять.

— А чего, может, пойдем?

Зазвонил телефон, подошла Оксана:

— Алло, слушаю, говорите громче, плохо слышно..., кого, кого? Да, да, можно. Ваня, тебя!

— Слушаю, Исаев... Кузнецов? Какой Кузнецов? Владимир Иванович, да как же можно, как это вы меня разыскали?! Вот здорово! Попов? Как же, помню! Начальник ДОСААФ? Ого! Привет ему!.. За дом? Так я же не знал, надо было срочно решать! А как вам позвонить? — Иван на секунду оторвался от телефона, — Оксана, записывай!.. Давайте, диктуйте. — Кузнецов продиктовал адрес и телефон.

— Да кто я, зампотех кадрированного батальона по ремонту автомобилей. Долго объяснять, так сложилось. Спасибо за звонок, рады будем встретиться, приезжайте. Как дети ваши?.. Уже женатые? Вот это да! А были совсем мальцы. Да, время летит. До свидания!... Вот это да! Ты представляешь, кто звонил? Внук Софьи Ивановны, Владимир, который был разведчиком в Англии, помнишь я рассказывал за золотые ботинки? Дом, говорит, зря продали, он бы его купил, а теперь татарки не продают — он туда ездил: что-то от меня хотел, но теперь, говорит не надо. Какое-то дело у него ко мне было очень важное.

— А Попов как там?

— Ты его помнишь?

— Конечно, хотя видела всего один раз. Видный человек, могучий.

— Да, это мой идеал, я у него столько почерпнул. Теперь он генерал-полковник. Начальник ДОССАФ СССР, — Иван обнял Оксану.

— Да ладно тебе, до вечера еще далеко.

— Далеко — не далеко, а нам Варвара еще нужна, ой как нужна!

— Старые мы уже для Варвары.

— Не такие и старые.

— Одного надо воспитать, как следует!

— Ну конечно! Ты — как наседка от всех его защищаешь. Он мужик, должен уметь сам за себя постоять!

— Мужик, аж четыре года! Куда там!

— Мужик — с рождения мужик, и не порть сына!

— А кто ему: «мое золото», «мое солнышко» напевает!

— Одно другому не мешает, и то и другое нужно. А насчет Варвары подумай!

— Ну, вот сегодня ночью вместе и подумаем. А потом еще и Настеньку, а потом и Риту, — добавила Оксана,

— Ну и что, я не против, и еще Виктора.

Опять зазвонил телефон.

— Слушаю, Исаев..., так, так, что вы говорите, да я его на первое мая видел на демонстрации. Очень жаль, очень жаль, такой человек... и когда?

— Что там еще?

— Тимер-Булатов умер, сгорел в своей квартире, говорят, телевизор взорвался.

— Какой ужас, такой был человек! Они же только квартиру в Одессе получили. А где же Фаина была?

— Откуда я знаю, говорят — три дня назад похоронили. У них, по-моему, дочь и сын есть?

— Дочь в Ленинграде, замужем, а сын где-то служит, офицер. Дочка у них, по-моему, наркоманка, Фаина как-то проговорилась.

А через неделю приехала Фаина, попросила у Оксаны денег в займы, та — дала.

— Почему именно к нам приезжала? — спросил тогда Иван.

— Не знаю, сказала, что у вас, вроде, денежки водятся.

— Это уже плохо, может, кто пронюхал про золото?

— Да ты что! Откуда? Не может быть! Об этом знаем только мы трое.

— Что-то мне родители снится, к березкам бы съездить, давно не были.

— Да, уже почти два года прошло, надо съездить. Как они там?

Глава двадцатая

Следователь почти закончил расследование по факту смерти заведующего кафедрой тактики Одесского высшего военного артиллерийского училища, полковника Тимер-Булатова Виля Сабировича. Устно доложил нетерпеливому прокурору, что причина смерти — пожар в квартире, происшедший из-за короткого замыкания.

И вдруг еще совсем не старый капитан-следователь умирает. Его самого, жившего старым холостяком, находят через три дня соседи в его собственной квартире мертвым. Иссиня-черное лицо его ничего не выражало, только изо рта и ушей выступила кровь.

И вот прокурор вызывает молодого, только-что прибывшего из училища следователя, лейтенанта Ткаченко. Прокурор не знал, что Ткаченко вырос вместе с сыном Тимер-Булатова и, безусловно, отлично знал самого Виля Сабировича.

— Дело там ясное, не затягивайте, председатель исполкома звонил, торопил, все же ЧП в районе, — сказал полковник лейтенанту и передал папку с материалами расследования. Ткаченко целый день и последующий вечер изучал документы и натолкнулся на многие непонятные вещи.

Медэкспертиза была написана наспех, без подробного описания, несколько общих фраз заканчивались выводом: на теле видимых следов насилия не обнаружено, смерть наступила от удушья. Отсутствовали анализы, не было настоящих свидетельств, все были косвенные.

Лейтенант решил допросить соседей по квартире. Приехал в дом, где жил Тимер-Булатов, побеседовал с дворником, несколькими соседями, и вдруг — удача! В квартиру напротив только что приехала из отпуска пожилая женщина.

— Можно к вам зайти? — спросил лейтенант.

— А чего же, я только вот чемоданы поставлю и пожалуйста, да вы проходите прямо на кухню, там и поговорим. Так я вас слушаю, товарищ лейтенант, может чайку поставить?

— Да нет, я на минутку, вы наверно догадываетесь, по какому я вопросу?

— Пока нет, а чего гадать, вот вы и скажите.

— Я насчет Тимер-Булатова, вы знаете такого?

— А чего же, конечно! Виль Сабирович хороший товарищ, мы как-то раз с ним в Молдавию ездили, вот и на той неделе поедем.

— Вы что, ничего не знаете?

— А чего знать-то? — удивилась женщина.

— Так полковник-то умер!

— Да как же это так? Ведь две недели назад я видела его, ругался он со своей непутевой дочкой и зятем!

— А вы число случайно не помните?

— Чего ж не помню? Помню, я как раз в отпуск уезжала, вынесла чемоданы в коридор, а они выходят из квартиры Тимер-Булатова.

— Кто — «они»?

— Да как «кто»? Дочка его с зятем.

— Так дочь его в Ленинграде.

— Ага, в Ленинграде, она каждую неделю сюда наведывается, деньги у отца выуживает.

— И он давал?

— А как же, давал, а потом перестал, вот и скандалила.

— А больше никого с ними не было?

— Вначале нет, а потом, когда они вышли на улицу и стояли у подъезда, к ним от трамвайной остановки подошел этот, длинный такой, с кадыком, ну, говорят, что он сын председателя исполкома нашего района.

— Почему вы подумали, что он к ним шел?

— Да я его много раз с ними видела.

— А потом что было?

— Так я же на остановку пошла.

Лейтенант тщательно оформил показания.

— Я вас очень прошу, Мария Семеновна, дело серьезнейшее, никому о нашем разговоре. Если кто будет интересоваться: вы ничего не знаете. Вы единственная свидетельница. Если это не простая смерть, вас будут искать.

— А как же все-таки случилось?

— Сгорел он, в квартире пожар, и все такое, но может быть, что и не так. Будьте внимательны, а лучше, чтобы вы пару дней не выходили из квартиры, охранять мне вас нечем, а дело серьезное.

— Да что вы! Кому я нужна!

— Как знать, как знать.

Следователь, выходя из подъезда, как говорят, «лоб в лоб» столкнулся с длинным худым юношей, который, бесцеремонно оттолкнув лейтенанта, побежал по ступенькам лестницы.

Тимер-Буланов жил на первом этаже, и задержавшийся лейтенант услышал, как зазвонил звонок.

— Что-нибудь забыли?! — услышал он голос Марии Семеновны, потом сильный хлопок дверью и тишина.

Ткаченко молниеносно подбежал к двери и попробовал открыть — закрыто. Прислушался — тихо. Спрятавшись в темный уголок, лейтенант стал ждать. В квартире послышался шорох и дверь открылась. Из нее спокойно вышел молодой человек и, повернувшись к двери, сказал:

— Смотри, старуха, из под земли найдем, ты знаешь, — кто мой папа? Гляди!

Дверь захлопнулась, и длинный, засвистев, запрыгал вниз по ступенькам.

«Нагло ведет себя, уверенно, — подумал лейтенант, — скорее всего они и расправились с полковником».

А через три дня все завертелось. Из Ленинграда пришел ответ. Дочь Тимер-Булатова утверждает, что в Одессе не была и отца не видела. Прокурор был в ярости.

— Я же говорил вам, что дело выеденного яйца не стоит, у нас даже есть письменное заявление Фаины Салаховны, жены Тимер-Булатова, где она просит — уголовного дела не заводить, считать это несчастным случаем!

— Товарищ полковник, тут пахнет убийством, и если вы не дадите ход делу официально, мы сделаем частное расследование. Нужно вскрыть могилу, освидетельствовать труп, допросить дочь, зятя, сына председателя исполкома, а лучше, если их троих посадить в КПЗ.

— Какой кошмар! Я чувствовал, что так будет, нутром чувствовал!

Через две недели дело все-таки закрыли. В Ленинграде повесился зять Тимер-Булатова, всю вину свалили на него. Кто все-таки нанес удар «тупым металлическим предметом», вернее всего, утюгом, от которого и скончался Виль Сабирович, так и не было установлено. Жена умершего действовала очень энергично, и дело закрыли.

Так бесславно закончил свой жизненный путь, в общем-то, очень грамотный, талантливый военачальник, полковник Тимер-Булатов Виль Сабирович. А его жена, Фаина Салаховна, заняв денег у Оксаны, соорудила памятник с такой надписью: «От любящей жены и детей».

Вот так-то и не более!

Глава двадцать первая

А в это время, легкая на подъем, семья Исаевых уже мчалась по бескрайним просторам юга России в Ростовскую область. Самую большую радость, конечно, испытывал Егорка. Еще бы! Дважды возили его родители к могилкам, когда он был еще совсем малец, и он ничего не помнил. А сейчас! Он уже герой! Не переставая удивляться красоте вначале холмистой, а потом почти ровной степной местности, Егорка громко кричал:

— Смотри, папка, какой большой трактор бегает, и чего он взад-вперед носится?

— Так посевная сейчас на селе, весна. Видишь — все цветет, полыхает, наверно, уже кукурузу сеют.

— Апрель, рановато, еще не все деревья в листья оделись, — сказала Оксана.

— Да нет, все правильно, у вас, в Ростовской области, может и рано, а тут, в Николаевской, Херсонской, в самый раз.

— Смотрите, смотрите, коза какая большая, а за ней еще, а там, вон, еще! — кричал Егорка, показывая в сторону нетронутой степи.

— Это заповедник «Аскания-Нова», там водятся антилопы-канны.

— Между прочим, молоко канны вылечивает язву желудка, туберкулез, — добавила Оксана.

Семейная гордость Исаевых, японская «тойота», шла легко и быстро. Одно за другим проносились села, поселки, степенно проплывали города.

— Смотри, папка, опять море!

— Да, море, только уже Азовское, наше море, море нашей Родины.

— Нет, родина человека — это то место, где он родился, а наш сынулечка родился в Молдавии, значит родина его — Молдавия.

— Значит, я молдованин?

— Нет, не молдованин, но родился в этой солнечной республике!

— Я со словом «солнечная» не согласен, — возразил Иван, — на Чукотке солнца даже больше, чем в Молдавии, но ее, же не зовут: «солнечная Чукотка».

— Как хорошо, когда человек побывал во многих местах, я так мечтала попутешествовать.

— Так «еще не вечер», как говорят в Одессе, вот уйду на пенсию, колеса есть и хорошие, еще поездим.

— Надо думать: где жить будем. Молдавия Молдавией...

— Да, я об этом много думаю, — отозвался Иван, — что-то Егорка притих?

— Спит он, умаялся, а чего, вернемся в Голодаевку, дом-то наш до сих пор стоит.

— Насчет Голодаевки не знаю, а вот в Таганрог или Ростов был бы не против.

— Что-то ты, то в деревню тебя тянуло, а то вдруг — город, а чем в Голодаевке плохо?

— Кто говорит, что плохо, просто, смотря, сколько детей у нас будет, но в Бендерах оставаться нельзя, это земля чужая.

А вот и ответвление на Матвеев курган, прямо — Ростов, вправо — Таганрог, а налево от кургана — Голодаевка, а там еще километров пятьдесят и березовая роща.

— Вечереет, может заночуем? — спросил Иван.

— Давай домой, до Голодаевки, кстати, ты тогда так Урминскую и не видел?

— Так ее же не было. А кто та бабушка, что нам дом открыла?

— Соседка наша, кстати, родственница генерала Цветкова.

— А они куда подевались?

— По-моему, в Ленинграде сейчас живут. В Голодаевке много знаменитых людей проживало, даже ваш бывший министр обороны, Гречко, родом отсюда.

— Что ты говоришь? Я знал, что он из Ростовской области, а откуда точно — не знал. Надо же, земляки!

Через час солнце скрылось за горизонтом, слева остался Матвеев курган, и тойота, покачиваясь на выбоинах, покатилась в сторону Голодаевки. Егорка все спал.

— Может, разбудить его, а то перепутает день с ночью.

— Пусть спит, приедем — проснется. Небось, Эрик и Серый живы еще?

— Вряд ли, столько лет прошло.

— Вообще-то много. Бедная Рита Ивановна, может, жила бы еще и жила.

— Ваня, помолчи, пожалуйста, не терзай сердце. Все мы бедные: а Варвара, а Егор, а Василий Лукич, а твои дедушка и бабушка? Всем досталось. Нам, может, меньше всего пока.

Дорога пошла мощеная, булыжная, съехали на грунтовую и запылили в синеватой дымке. Вдалеке уже вспыхивали огни, наступал вечер. Проснулся Егорка.

— Я есть хочу, и болтанка сильная!

— Да, прямо как на море, скоро к бабушкиному дому приедем.

— Дай ему бутербродик, пусть пока перекусит, осталось каких-нибудь двадцать километров.

— Папка, смотри, речка какая-то, крученная, там, внизу!

— Да, есть там речка, называется Мийус.

— Почему так смешно?

— Говорят, чумаки так ее назвали, ездили, кочевали, торговали, как-то главный чумак залез на гору. Видишь, впереди белеет? — увидел речку и, закручивая усы, сказал, — Ця ричка вьеця, як мий ус. Так и назвали — Мийус.

— Интересно, а дальше?

— Чего дальше? Все.

— А чумаки куда поехали?

— Начинается, — вставила Оксана, — пошло-поехало, опять сказку?

— Мам, а, мам, ты мне обещала рассказать про снежную королеву.

— Нет, Егорка, сейчас мы приедем в Голодаевку, там живет бабушка Марина, она столько сказок знает, что только слушай, вот, она тебе и расскажет.

— А почему Голодаевка? Там люди голодные?

— Да нет, люди там сейчас, слава Богу, сытые, а когда-то, наверно, были и голодные.

— А когда были голодные, у них и хлеба не было?

— Наверное, не было.

— А когда это было, вчера?

— Зачем «вчера», давно-давно.

— Давай.

— Чего давай?

— Сказку «давным-давно».

— Ваня, а Вань, ну отцепи его от меня, расскажи ему что-нибудь!

— Егорка, прыгай ко мне.

— Ага, нельзя, дядя милиционер заштрафует, я еще маленький.

— Не заштрафует, тут милиционеры умные.

Егорка перевалился через спинку переднего сиденья и сел рядом с Иваном.

— Папка, а если нашей машине крылья приделать, полетит?

— А чего же, полетит, еще как!

— Ого, как я хочу летать!

— Как летать, как птица?

— Нет, как вертолет, как Карлсон, бр-р-р-р, — Егорка зафыркал, изображая вертолет.

— А вот мы и приехали, вон Голодаевка виднеется.

Впереди, сотнями огней, засветилось большое село. Уже почти стемнело, только с левой стороны еще белело небо, и там же, темной полосой, возвышался обрывистый берег речки Мийус.

И не Иван, и не Оксана тогда не думали и не гадали, к чему приведет та самая, объявленная Горбачевым «перестройка», и придется ли им так свободно, пересекая границы Молдавии, Украины выехать в Россию, чтобы посетить могилы своих предков.

Не думали, конечно, не думали, они ехали и ехали, пока не остановились у небольшого, чуть покосившегося штакетника, за которым почти черной глыбой стоял небольшой крестьянский дом.

— Марина Анатольевна! — закричала Оксана, — Встречайте гостей.

На веранде загорелся свет, и на ступеньках показалась женщина.

— Неужто Оксана? Какими судьбами?

Шли годы. Исаевы продолжали жить в Молдавии, сказочно богатом уголке Советского Союза. Действительно, самый благодатный край.

Расположившись в междуречье Днестра и Прута, и обладая достаточным количеством водных ресурсов, на громадных просторах долин и балок молдаване выращивают хорошие урожаи овощных культур. В основном томатов, баклажан, капусты, огурцов, гагашар. А так как территория Молдавии представляет собой в основном увалистую равнину, напоминая о близости Карпат, то на ее возвышенностях, довольно пологих, раскинулись громадные плантации виноградников и садов. Кроме традиционных яблок, груш, вишен, черешен в садах встречаются повсеместно вкуснейшие и крупные по размерам персики и абрикосы. Начиная с конца мая и заканчивая октябрем, рынки Молдавии ломятся от изобилия фруктов, ягод, овощей.

Ближе к низовью Днестра открываются взору путешественника поля пшеницы, кукурузы, подсолнечника. А на севере к Карпатам располагаются Молдавские Кодры — леса, где можно найти все виды древесных пород. В крупных городах, таких, как Кишинев, Тирасполь, Бендеры, Дубоссары, Каушаны преобладает промышленность по переработке сельской продукции, но есть и мощные машиностроительные предприятия, такие как тракторный завод в Кишиневе, завод литейных машин в Тирасполе, Молдовакабель в Бендерах и другие.

Молдаване, традиционно веселый, трудолюбивый и гостеприимный народ, жили значительно лучше, чем люди в других регионах страны. Это бросалось в глаза сразу же любому, кто прибывал в этот цветущий край. Во-первых, ухоженность и чистота везде: на полях, в городе, в селах. Добротные сельские дома, построенные в основном из пиленого камня-ракушника. В подвале каждого дома не менее двух тонн вина, кроме овощей и фруктов.

Наличие асфальтных, гравийных и железных дорог превращало Молдавию в наиболее благодатный уголок Союза. Даже села между собой, как минимум, соединялись гравийным грейдером, а в большинстве — асфальтом. И сделано это было во времена, когда первым секретарём ЦК Компартии Молдавии был Л.И. Брежнева. То есть молдаване жили к тому времени, когда Горбачев объявил о перестройке, мягко говоря, безбедно.

И вот — «перестройка». На свою родину возвращаются изгнанные в военные годы банкиры, финансовые магнаты, помещики. Все они жили не так далеко — в Румынии. Появляются и свои интеллигенты, обиженные прежней властью, такие как поэт Виеру, сказочница Лари. Принимается закон о государственном языке. Им становится, безусловно, молдавский. Вначале никто не придал этому никакого значения, молдаване и раньше говорили на своем языке, гагаузы — на своем, болгары — на своем, но общим был русский. По этому закону менялась азбука, из кириллицы (т.е. славянских букв) она переходила на латиницу (т.е. латынь).

Оказалось безграмотным не только русскоязычное население (русские, украинцы, евреи, болгары, гагаузы), но и сами молдаване. По незнанию государственного языка, молдавского, стали увольнять с работы русских директоров предприятий, крупных учебных заведений. Были закуплены в Австрии пишущие машинки с латинским шрифтом, соответственно уволены русские машинистки. Появились тысячи «специалистов» из Румынии. Всем стало ясно, что Молдавия без боя «сдаётся» Румынии. А когда открыли границу, то через неделю Молдавия была опустошена. Пропало все — даже кефир и подсолнечное масло. Румыны на грузовых машинах вывозили телевизоры, газовые баллоны, хозяйственные товары, продовольствие. Местные жители, видя творящийся беспредел, сами стали тащить все, что могли. И опустели полки магазинов, пропали шумные базары, начались забастовки, митинги. Забурлила Молдавия.

Иван Исаев, к этому времени закончивший службу и уже работавший в одной из спортивных организаций, как всегда усталый, возвращался домой. Идя мимо школы, где учился Егорка (он в тот год пошел в первый класс), Иван решил забрать сына. Зашел в школьный двор. По большому количеству людей понял: что-то произошло.

— Почему столько народа?

— Так посмотрите, что они делают?

— Двор разделяют пополам, мало, что школу внутри перегородили, так теперь двор!

— А зачем? Какова цель?

— Да вы что, с луны свалились? — удивленно посмотрела на него пожилая женщина. — Мы уже неделю воюем: они разделяют детей на русских и молдаван — молдаване в одной половине, русские — в другой.

— Они же и так были по разным классам, чего же еще надо?

— А чтобы молдавские дети вообще не общались с русскими!

— Кому же это выгодно — поссорить народы?!

— Слушайте, — зло фыркнула женщина, — идите вы...

И Иван действительно пошел, нашел класс с надписью 1"б» и открыл дверь. В классе — никого. За столом сидит пожилая учительница, что-то пишет.

— Вам кого? — спросила она, глянув поверх очков и узнав Исаева, еле заметно улыбнулась. — Егорку забрала Оксана Ивановна, минут двадцать назад, извините, и вот еще что, чтобы вы знали: с завтрашнего дня детей будете приводить в школу и сдавать нам под роспись, а вечером забирать так же. Вот я такую книгу завожу.

— Да что же это творится?

— Как что — перестройка. В соседнем детском садике пропали два ребенка, потом их нашли в песочном карьере, заваленных песком. А вы что, ничего не знаете? Вы на митингах бываете?

— Некогда мне, работы по горло.

— Ну, смотрите, так и свою судьбу можно проворонить. Я вам все-таки советую сходить на митинг, хотя бы на один. Они проходят ежедневно на площади. Послушайте, что Будулай, Михась Волонтир, говорит, он призывает убивать нас, русских. Очищать молдавскую землю от оккупантов.

Иван шел, опустив голову, по притихшему, почти безлюдному городку в сторону своего дома.

«Да, что-то тут не так, — думал Исаев, — где-то произошел сбой, притом очень солидный, если не хуже. Уже идет война в Карабахе, Азербайджане, Армении, Грузии, такое же назревает в Молдавии. Кому же это выгодно? Кто же тогда Горбачёв?!»

— Кому это выгодно! — кричал оратор на следующий день на митинге, — Нам, трудовым людям? Нет! Я всю жизнь проработал с молдаванами, и никаких проблем. Нам нужен был один язык — говяжий, чтобы закусить, а сейчас, посмотрите, что происходит! Это выгодно ЦРУ, они раскачивают СССР с молчаливого согласия Горбачева.

— Нужно позвонить Горбачеву! — кричали из толпы.

— Звонили, он не хочет с нами разговаривать!

— Врешь! Не может быть! Звоните отсюда!

Председатель исполкома, по национальности молдаванин, дал команду и на площадь вынесли телефонный аппарат, подключили через усилитель к динамикам, которые когда-то использовали на парадах, и громадная толпа народа, заполнившая площадь и близлежащие улицы, четко услышала: «Приемная Генерального секретаря ЦК КПСС слушает». — «Я председатель исполкома города Бендеры Молдавской ССР, собрался многотысячный митинг, люди хотят слышать Горбачева». — «Минуточку, — а через пару минут, — Генеральный секретарь занят!»

И так повторилось много раз.

— Члены КПСС! В знак протеста предлагаю прямо тут, на площади, сжечь партийные билеты! Горбачёв – предатель! Он предал наш народ!

Заполыхал костер. Люди с орденами и медалями, большинство плача, но были такие, что матерились трехэтажным матом, проходя, бросали в костер книжечки с профилем Ленина на обложке. Сжег свой билет и Иван, и на душе стало так пусто и безысходно, что хотелось не заплакать, а заорать, завыть.

«Какое предательство! До такого мог додуматься только гениальных подлец». – Думал тогда Иван.

А площадь бурлила. На трибуну вышел военный. Люди, неоднократно обращавшиеся в воинские части за помощью, притихли, ожидая какого-нибудь сообщения.

— Тихо! — сказал сосед Ивана по толпе. — Дай послушать, что майор скажет.

Иван сразу узнал своего сослуживца, начальника ГСМ Воронова. Но офицер начал читать стихи, по площади пронеслось:

— Я никогда не думал и не верю,

Что русские виновные за то,

Что нефть течет рекою «за пределы»,

Что продано Отечество мое.

Я — русский, но не Сталин,

И мой народ в России не один,

Зачем же мне вы приписали,

Что натворил великий тот грузин.

Страна моя! И гордый мой народ!

Дай мужество сказать мне это слово:

Чтоб столько лет мы, двигаясь вперед,

Дошли до ужаса, позора до такого!

Несколько секунд площадь молчала, но потом взорвалась бурными аплодисментами.

— Правильно! Причем тут русские?!

— Нашел время стихи читать, ты лучше скажи: на какой стороне будете вы, военные, когда нас убивать будут?!

— Помолчите! Дайте человеку сказать!

— Да я его знаю, он сосед мой, стихи пишет!

По площади неслось:

— Страна моя! Российские сыны!

Неужто вы потерпите такое!

Чтоб русские стояли у стены,

Лишь за язык, за братство то святое,

Чтоб мы посмешищами стали!

Чтоб я от русского отвык.

Но даже он, Иосиф Сталин,

Признал великий мой язык!

— почти кричал майор.

— Какая там страна! — орали из толпы, предали и продали русских.

— Горбачев подонок!

Майор исчез, на его месте уже стоял другой оратор, и снова над площадью понесли четверостишья.

— Да что их, прорвало! — сказал сосед Ивана. — Нашли время, тут уже жрать нечего!

— Правильно говорят, кто, как может: один матом, другой стихами!

— Опомнитесь люди!

Если вы люди!

Опомнитесь, что вы творите?

Ведь слезы и кровь

Вас преследовать будут,

Не год и не два, а столетья, — неслось над площадью.

Но Иван, обойдя стороной тлеющий костер, где догорали партийные билеты, медленно пошел домой.

— Сегодня время негодяев,

Сегодня время подлецов, — орал самодеятельный поэт.

«Да, действительно, время негодяев, — подумал Иван, — да еще каких!»

Глава двадцать третья

События в Молдавии нарастали с катастрофической быстротой. Стояли уже все фабрики и заводы, бастовали железнодорожники. В Кишиневе молдавские националисты разгромили редакцию газеты «Советская Молдавия», физически избивали сотрудников и журналистов за то, что те опубликовали списки бывших буржуев, теперь активно участвовавших в политической жизни под общим лозунгом: «Кто есть кто».

Собирались пожертвования на нужды Народного фронта Молдавии. По улицам стали ходить, в основном, женщины сельского вида: подходили к людям, разговаривали по-молдавски, если человек не понимал или говорил по-русски, плевали в лицо, провоцировали на драки, а сопровождавшие их молодчики тут же избивали любого. Распространялись дикие слухи о якобы бесчинствующих русских, на этой почве разжигался национализм.

В городе Бендеры, раньше тихом, жившем без каких-либо происшествий, появились сообщения о пропавших без вести, об убийствах. В парке на набережной нашли мертвого мальчика шестнадцати лет, на голове его был полиэтиленовый пакет. Под двери квартир подсовывались угрожающие записки: «Русские свиньи, убирайтесь домой!» А на страницах газеты «Молдова ши астра» поэт Виеру открыто призывал: «Бейте этих русских! Они гнали нас в Сибирь, они гноили нас на каторге». Обстановка накалялась с каждым днем. У детских садиков и школ дежурили дружинники из русских.

В город приезжали и большие политики, такие как Бакатин, Ахромеев, Рафик Нишанов. Обстановку знали все, и даже в Москве, но мер никаких не принималось. Начались акты самого настоящего бандитизма. Утром был обстрелян автобус, перевозивший рабочих на птицефабрику, погибло шесть человек. В Слободзейском районе, у села Чобручи, был убит председатель местного колхоза, русский по национальности. Ясным днем на автобусной остановке был зарезан русский солдат, уволенный в запас и ехавший к родителям. В школах отменили преподавание русского языка и литературы и уволили преподавателей. Стали увольнять врачей, не владеющих «государственным» языком.

Молдавия разделилась на две части: левобережную и правобережную. Левобережная стала требовать вернуть статус 1929 года, когда она на правах автономной области входила в состав Украины. Делегация из Тирасполя уехала в Киев, но там местные украинские националисты предали их и выдали молдаванам. Избитый до полусмерти, председатель Тираспольского исполкома чудом остался жив.

Создался заколдованный круг: почти трехмиллионное русскоязычное население Молдавии оказалось никому не нужным: ни России, ни Украине, а молдавское правительство проводило враждебную политику против славян.

В такой обстановке очень многие русские семьи старались добровольно уехать, поменяв квартиру. Появились такие объявления: «Меняю четырехкомнатную квартиру с гаражом, дачей на любую квартиру в России». Но из России, даже молдаване по национальности, узнав обстановку, не спешили возвращаться на свою родину. Стали думать о переезде и Исаевы.

— Вот не продали бы дом в Крыму, вернулись бы туда, — говорил Иван.

— Поменяли бы шило на мыло, — там сейчас националисты тоже бунтуют. Есть только один выход — Голодаевка, — возражала Оксана, — вот Егорка первый класс закончит, и надо решаться.

— Зря только все это барахло купили: мебель, вещи теперь ничего не увезешь отсюда.

— Надо продать все, что можно, а холодильник, телевизор и другие наиболее ценные вещи возьмем с собой, прицеп большой, войдет порядочно.

— Оксана, сколько там червонцев-то осталось?

— Еще порядочно, Ефим Исаакович сейчас сам уезжать в Израиль собирается, ему золото нужно.

— Нет, больше менять нельзя, неизвестно, чем это кончится, а золото — это валюта. Как там самородок?

— А что с ним станется, я его под обшивку прицепа спрятала, лежит себе, своего часа дожидается. Может, это, Исаев, наша жизнь в будущем.

— Может быть, может быть, только из Молдавии надо удирать, а Голодаевка, по-моему, будет на крайний случай. Как думаешь, дом-то не развалился? Плоховатый был.

— А что с ним сделается? Там Урминская так и живет, старенькая, видать, стала, а все же живая душа. Мало мы тогда пробыли, починить бы его.

Шел апрель. Город Бендеры утопал в зелени цветущих садов, не обращая никакого внимания на бушующие вокруг людские страсти. Угрюмо и задумчиво серела над мутным Днестром крепость Тигина, построенная когда-то руками рабов турецких ханов, переходившая из рук в руки. Никак не реагировали могилы Карла XII и Мазепы на происходящее, — истории было все равно, куда идет теперь многострадальная земля Молдовы, и что ждет ее людей впереди.

Глава двадцать четвертая

Исаев шел по двору спортивной школы, когда к нему подбежал Григорий Гуцу.

— Иван Егорович, вас жена к телефону, сказала — срочно!

«Ваня, Ванечка, — кричала в трубку Оксана, плача, — Егорка наш, Егорка!» — «Что с Егором, говори же быстро!» — Егорку нашего похитили!» — «Откуда знаешь, что похитили?» — «Его соседка вместе со своими девочками забрала, вела домой. Подъехала машина, жигули, трое парней схватили Егорку..., — Оксана не могла говорить, она захлебывалась слезами, — Ванечка, спаси Егорушку». — «Успокойся, — сам сильно волнуясь, говорил Иван, — никуда не ходи, сиди дома, я начинаю действовать. Я буду тебя информировать».

Через час Иван уже знал, примерно, через кого искать Егорку. Собрав всю спортивную школу, где учились и молдаване, и гагаузы, и русские, и украинские дети, он сказал:

— Я вам всегда помогал, помогите теперь мне: украли Егорку, если кто знает, где он, подойдите по-одному ко мне в кабинет и скажите, а чтобы никто не понял, кто именно мне сказал, я отмечать буду вас по списку, то есть все через полчаса чтобы прошли мой кабинет один за другим, гуськом.

Иван смотрел им в глаза и спрашивал: «Ну?» Большинство парней пожимало плечами, но Исаев удерживал каждого не менее минуты.

Лидеров Народного фронта Молдавии в Бендерах Иван никогда не видел, они действовали через других лиц, орущих и свистящих на митингах, настоящие же, те, в чьих руках сосредоточено все, особенно себя не рекламировали — ждали момента.

У молдавских юношей Исаев старался узнать как можно больше именно о тех, кто знает все. Все же через час у Ивана были данные почти о всех лидерах молдавских националистов, и он решил начать с самого главного — Иона Мокану, врача городской больницы.

Было около пяти часов вечера, когда Исаев подъехал к воротам больницы, сотрудники по-одному, по двое, а то и группами выходили из ворот. Трудовой день закончился. Кругом незнакомые лица, большинство — женщины. И вдруг Ивану опять повезло: он увидел хирурга Попова, служившего когда-то два года у них в части. Попов по национальности молдаванин, но когда служил, зарекомендовал себя очень хорошо.

— Геннадий Михайлович! — позвал его Иван. Попов вначале не узнал Исаева, но потом, улыбаясь, пошел навстречу.

— Какими судьбами? Очень рад вас видеть в добром здравии, как ноги?

— С ногами, спасибо, все в порядке, я сюда по делу: хочу увидеть Иона Мокану.

— А что, проблемы с детьми? Кстати, у вас как с семьей, есть дети?

— Да, есть один, нужна консультация, — сообразил Иван.

— Ну, если консультация, то я бы Мокану не рекомендовал. Врач он средненький и как человек — не очень. Я могу сделать протеже к другому врачу.

— Да нет, мне именно он нужен, и еще, если что — о моем визите никому.

— А, политика... тогда другое дело. Но что у вас с ним общего, он же страшно ненавидит русских!

— Так вот в этом все и дело.

— Тогда, видите, на втором этаже, в детском отделении, зеленые шторы на окнах? Это его кабинет, а лучше всего: вон стоит белый «жигуленок» — это его машина, он скоро там появится.

— Какой он на вид?

— Да такой, среднего роста, коренастый, с бородой, почти лысый. Ну, пока: мой автобус!

Иван, увидев рядом с «жигуленком» пустое место, подогнал свою машину так, чтобы Мокану не смог открыть левую дверь, вытащил из-под сиденья пистолет «Марголина», зарядил его и стал ждать. Радио пропищало шесть часов, Мокану не появлялся. Иван стал нервничать, ругая себя, что выбрал не совсем удачную позицию. Можно было встретить в коридоре или при выходе из корпуса, отвести в сторону, а дальше — как уже сложатся события.

Как ни ожидал Исаев, а при появлении из ворот детского врача, окруженного тремя молодыми людьми и одной девушкой, сердце его дрогнуло. «Ну, помоги мне, Господи», — тихо прошептал Исаев и сжал рукоятку пистолета.

Единственное, чего боялся, так чтобы к машине Мокану не подошел еще кто-нибудь, тогда действовать будет сложнее. Не подходя к автомобилям, группа людей остановилась и, попрощавшись, разошлась. Мокану, на ходу вынимая ключи, направился к «Жигулям».

Глава двадцать пятая

— Слушаю, — сказала Оксана, схватив трубку зазвонившего телефона.

— Бунэ зио, — послышался незнакомый голос, — вы Исаева?

— Здравствуйте, да, я Исаева, Исаева я, — пролепетала Оксана.

— Ваш сын у нас, скажите мужу: пусть готовит баксы.

— Да, да, я скажу, мы отдадим, только вы не трогайте ребенка, я умоляю вас, не трогайте! — заплакала Оксана.

— Тихо ты, русская свинья, как у вас говорят: Москва слезам не верит, — так мы теперь говорим: Молдова ничему не верит. Ты хотя бы знаешь, что такое — «баксы»?

— Вроде бы — доллары, так у нас их нет, но мы достанем, достанем, только вы не трогайте ребенка, я вас умоляю, я, же столько ваших детей вылечила! Только хорошее для вас делала.

— Ладно, не реви! Егорова знаете? Бывшего полковника, он в вашем доме живет. Скажите, что дочь его тоже у нас, даем вам трое суток.

— Так сколько же денег готовить-то?

— Тысячу, за каждого! — Звонивший бросил трубку.

«Что же делать, что делать?! — Металась по комнате Оксана, — Иван не велел уходить, а как же Егоровым сообщить?» Выглянула через окно на улицу, в беседке сидели два паренька, лет по десять.

— Мальчики, мальчики! — закричала Оксана, — вы знаете, где живут Егоровы?

— Я знаю, — неожиданно ответила проходившая женщина, — они наши соседи.

— Мне очень нужно с кем-нибудь из них встретиться, речь идет об их девочке. Я не могу выйти, пусть они подойдут к нам.

— Хорошо, я передам.

Через несколько минут в квартиру Исаевых зашла запыхавшаяся пожилая женщина.

— Что, что известно о Марине?

Оксана передала телефонный разговор.

— Какой ужас! Что же делать? Это внучка наша, от младшего сына. Лейтенант он, приехал к нам в отпуск, — и вот прямо во дворе взяли. Мужчины ищут уже сутки, без результата.

— Иван найдет, — уверенно сказала Оксана, — из-под земли откопает, но найдет, боюсь только, чтобы они ничего не сделали с мальчиком.

— Дай-то Бог, дай-то Бог! Кто бы мог подумать, что мы до такого доживем! Что же русское правительство не знает, что ли?

— На кой ляд мы нужны этому правительству! Плевали они на нас! Три подонка развалили СССР!

— И, правда, был же референдум, все были за Союз. Горбачёв подонок!

— Да как вы можете?! Он же президент, недавно присягу давал.

— Резидент он, а не президент! Попомните мои слова, выгонят его, как только он свою миссию выполнит!

Зазвонил телефон. Оксана схватила трубку.

— Ивана Егоровича!

— Нет Исаева, а кто его спрашивает?

— А где он, не знаете?

— Не знаю, он мне сказал сидеть и ждать.

— Тогда передайте, что мы выполнили его поручение, но кинобудка закрыта, а там то, о чем он просил.

— Хорошо, хорошо, я передам, — ничего не поняв, ответила Оксана.

— Это кто звонил? — спросила Егорова.

— Я не совсем поняла, но, по-моему, его ребята, кто-то из них.

— Я схожу домой, может наши что узнали, если что, пришлю сына, дед уже не может — сердце.

Соседка ушла, бесшумно закрыв дверь. Оксана, оставшись одна, опять заметалась, забилась беспомощно, как птица в клетке. Единственное она знала, что Иван действует и действует так, как никто другой не сможет, она была в этом уверена и это придавало ей силы.

Прошел час, как вечность, а около семи часов вечера пришел молодой человек, представился:

— Лейтенант Егоров, — и добавил, — Олег.

— Садитесь, Олег. Жду, думаю, что Иван вот-вот должен позвонить, а что вы узнали?

— Мы узнали многое, но не то, что нам надо. Ясно одно: бандитов кто-то наводит, берут не кого попало, рядом с нашей Мариной играли еще трое детей, а взяли только нашу.

— А как же взяли-то?

— Отозвала ее девочка, которую бандиты подослали, дав мороженое. Мы ее расспрашивали, ничего не может объяснить, говорит: дяди дали мороженое, попросили позвать Марину Егорову.

— Прямо так и говорили?

— Да, так и говорили.

— Значит, рядом с нами ходят те, кто нас же и продает.

— Мы тоже думали так, даже вышли на дворничиху. Она молдаванка, почти всех знает, очень злая. Попытались у нее что-либо узнать — бесполезно, закрывается, как улитка.

— Иван узнает, — опять уверенно сказала Оксана.

Глава двадцать шестая

— Пора, — подумал Иван, — увидев, как Мокану идет к машине.

Молодые люди пошли, не оглядываясь, к выходу из больницы. Исаев подождал, пока Мокану подойдет ближе и тихо, но так решительно, что тот заметно дернулся, сказал:

— Спокойно, пикнешь — прошью насквозь, садись в мою машину, есть разговор, — Иван почти вплотную подошел со спины к доктору, — не дергайся, быстро в машину!

— Что в-вам надо? — пробормотал, заикаясь, Мокану, несколько раз стрельнув глазами на улицу.

— Смотреть на меня! — схватил за руку и скрутил ее так, что доктор, беспомощно охнув, послушно посмотрел на Ивана.

— Я вас немедленно отпущу, если тут, сейчас же, скажете, где мой сын, Егор Исаев!

Услышав фамилию Исаев, у Мокану что-то мелькнуло в глазах, и он еще сильнее побледнел. Иван понял, что доктор знает что-то.

— Я н-н-ничего не знаю, даже не слышал о таком.

Иван защелкнул дверь потайным замком и включил двигатель.

— Считаю до трех! Прямо в машине кишки выпущу! Раз... два! — щелкнул, взведя спусковой крючок, и одновременно «тойота», медленно набирая скорость, выскочила из ворот больницы.

— Куда вы меня везете?!

— За город, что, не соображаешь?

Набирая скорость, машина вырулила на проселочную дорогу, ведущую к Гербовицкому лесу. На пустыре остановилась у искусственного водоема.

— Выходи!

— Я вам помогу, я знаю, даю слово, — залепетал Мокану, — забиваясь в угол, почти под переднюю панель.

— Хорошо, пристрелить всегда успею, сейчас едем ко мне на работу. Я вас закрываю в стрелковом тире и выпущу только тогда, когда найду живого и невредимого сына. Как говорили молодогвардейцы: «Кровь за кровь, смерть за смерть!»

Во дворе училища никого. Вечерело. Иван подъехал прямо к двери стрелкового тира и без проблем поместил доктора в оружейную комнату.

— Ну что, Ион Мокану, схлестнулись наши дорожки не по моей вине, а по сему будем работать по вашим законам. — И Исаев связал врача по рукам и ногам.

— Говори, кому звонить! — сказал Иван, подходя к телефону.

Снял трубку и позвонил домой: «Оксана, это я, все идет по плану, ты только не предпринимай никаких мер сама... Кого, Егорова? Этого только мне не хватало! Он в части мне все нервы истрепал... — при упоминании фамилии Егорова Мокану стал подавать Ивану какие-то знаки, — Олег? Видел я его один раз... Как сказали? В кинобудке? Понял, я все понял!»

— Что, — обратился Исаев к Мокану, — знаешь Егорова?

— Да, я знаю, где его дочь, но там охрана. Не так просто, я ими не командую.

— А кто?! И с какой целью вы ее взяли?

— У нас цель одна — деньги, валюта!

— Чтобы убивать нас, русских?

— Чтобы бороться за свободу!

— Так ты, значит, раб, а я господин?! Чем же я тебя порабощаю, объясни?

Мокану осмелел, он понял, что Иван убивать его не будет, просто пугнул, но он ошибся. Ивана понесло, давний, уже забытый диагноз — полное истощение нервной системы, напомнил о себе с полной силой. Тут пахло уже не скандалом с генералом, а чем-то пострашнее.

— Так, значит, ты решил, что можешь издеваться над детьми русских и они же тебе должны за это платить! Ах, ты подонок! Гад ползучий! Да я тебя сейчас же придушу!

Иван одним прыжком оказался рядом с врачом. В озверелых округленных глазах его стояла такая ненависть, что Мокану упал на колени.

— Я не виноват, я о вашем сыне ничего не знаю, может это ваш киномеханик?

— Почему киномеханик? Он кто?

Иван сразу представил маленького, худощавого, плешивого, очень злобного работника клуба, с которым он, Исаев, несколько раз крупно скандалил.

— Кто он у вас, раз вы его знаете?

— Он член Народного фронта и руководитель группы в вашем училище. Скорее всего, это его работа.

Иван все понял, об этом же говорил звонок учащихся.

— Сидеть тут! Можете расположиться на мате и молчок, я мигом!

Иван вылетел на улицу, были сумерки. Он осмотрелся. В темном углу под большим деревом грецкого ореха стояли парень и девушка. Подошел к ним.

— Вы не видели киномеханика?

— Видели, — ответила девушка и, засмеявшись, побежала со двора. Парень последовал за ней. Иван только теперь увидел в маленьком окошке кинобудки свет. Быстро прошел коридор и остановился возле двери с надписью: «Аппаратная».

Прислушался, за дверью ни звука. Потом Исаев услышал еле различимый шорох, и ему показалось, что он слышит голоса. Отскочив от двери к противоположной стене, Иван со страшной силой ударил правой ногой по двери, срывая ее не только с защелки, но и с петель. Дверь с грохотом свалилась на пол, подняв светло-серое облако пыли. Влетев в аппаратную, Иван не сразу заметил поднявшегося и натягивающего брюки киномеханика и девушку, которая пулей вылетела через пролом. А увидев, Исаев схватил его за ворот рубахи и так припечатал к стене, что тот закатил глаза и безжизненно повис у Ивана на руках.

Исаев явно переборщил, он, бросив киномеханика, схватил тут же стоящий графин с водой и вылил ему на голову. В этот момент в комнату опять влетела девица — забыла сумку. Но на этот раз Иван ее не пропустил.

— Если хоть кому-то сообщишь — ты не жилец, единственное твое спасение — молчать! Понятно?! Иначе из-под земли найду! А теперь пошла вон отсюда!

Григорий Чербу, так звали киномеханика, зашевелился. Иван одной рукой схватил его за шиворот и усадил на пол.

— Ты, сволочь плешивая! Даю минуту на размышление: где мой сын Егор?!

— Это не я, это не я, я только показал мальчика, я не увозил его!

— Где мой сын?!

— Он в школе, — и Чербу назвал школу, — он там в тире.

Иван очень хорошо знал расположение школы, двор и сам тир, там много раз проходили соревнования по стрельбе.

— Охрана, пароль, быстро!

— Охрана — двое наших, пароля нет.

— Понятно, едем ко мне домой. Если сына найду, сразу отпущу, а если с нами что случится, тебе — труба, повешу!

Глава двадцать седьмая

Оксана, увидев мужа, обрадовалась и испугалась. Она еще никогда не видела его в таком состоянии.

Иван, подтолкнув киномеханика со связанными руками в квартиру, юркнул в кладовку и, найдя там стальной тросик с кольцом коушем, снова вышел в коридор, где стоял со связанными руками Григорий Чербу.

В это время из кухни вышел лейтенант Егоров, увидя, как Иван зацепил один конец тросика за крюк в потолке, на который цеплялись кольца, испугавшись, залепетал:

— Только не самосуд, я в этом не участвую! Оксана Ивановна, это пахнет трибуналом!

— Ваня, не надо! — завопила Оксана.

— Молчать! Всем молчать! Собакам собачья смерть должна быть! А этот, перед вами, хуже собаки, это шакал, он похитил ваших детей. Это сделал он, может, его взять и отпустить?!

Исаев, схватив стул, грохнул им о пол.

— Лезь, паскуда!

— Дяденька, не надо! Я все для вас сделаю, только не это! — взмолился киномеханик.

— Лезь и не умирай прежде времени!

Лейтенант метнулся к двери.

— Стоять! — заорал Исаев. — Что, кишка тонка, не далеко от папы ушел! Из этой квартиры никто не выйдет без меня! Сейчас поедешь со мной, заберем твою дочь!

Лейтенант остановился. Киномеханик стоял на стуле с накинутым на шею тросиком-петлей.

— Оксана, если с нами что случится, выбей из-под него стул. Поклянись, что сделаешь это!

— Клянусь! — почти шепотом сказала жена и на глазах ее показались слезы.

— И еще, я думаю, что все обойдется, но если что-нибудь со мной, не забудь про березки. Пошли, лейтенант! — Егоров обреченно поплелся сзади.

До школы доехали быстро, машину остановили за три дома, во дворе.

— Сиди тут и жди, — сказал Иван, — я постараюсь быстро.

Непривычно тихо. Во дворах и на улицах — ни души. А в недавнее время до поздней ночи на самодельных столах и в беседках резались в «козла», на скамейках окруженные болельщиками играли шахматисты, малышня носилась на детских площадках. И это было недавно! А что сейчас? Мёртвая тишина.

Будто прифронтовой город. Свободно могут гулять только молдаване. Но Иван шел открыто, подошел к забору, ограждавшему школу, и только тут юркнул в кустарник, уже во дворе. На противоположной стороне улицы ярко светил фонарь, внутренний двор школы просматривался хорошо. Вход в тир был несколько сбоку и сзади. Там была тень, и дверей не было видно. Иван выбирал место для засады. Наконец, определив самый лучший вариант, крадучись перешел. Теперь дверь была видна, но не совсем четко, и вдруг сверкнула молния, и в черном небе загрохотало.

Иван все думал: как проникнуть внутрь. «Вдруг они не сразу выйдут на улицу? Надо искать варианты. В тире два окна, заколоченных досками. Если ударить ногами, можно выбить, но это шум, теряется внезапность, и, потом, неизвестно, сколько человек охраняют, и сколько там детей, — может двое, а если больше — тогда что?» — думал Исаев, переходя из одного места в другое. Опять сверкнула молния. Иван представил Егора, сидящего в этом холодном бункере, и сердце его сжалось. Одновременно с раскатами грома с противоположной стороны куста метнулась тень. От неожиданности Иван даже упал на колени, но тут же, разжавшись, как пружина, прыгнул.

— Дяденька, пустите меня, — шепотом, но довольно громко, пропищал мальчишка.

— Ты кто?

— Андрей я, Воронов, тут моя сестренка, ее молдаване украли.

— А ты откуда знаешь, что здесь?

— Я уже третьи сутки слежу.

— Воронов, Воронов, что-то фамилия твоя знакома.

— Да нет, дяденька, мой отец всю жизнь военным был.

— А сейчас, где он?

— В госпитале, избили его сильно, на прошлой неделе.

— Он майор? Стихи пишет?

— Ага, а вы откуда знаете?

— Служили вместе, а мать где?

— Дома, после сестренки совсем слегла.

— А сколько сестренке-то?

— Так вот скоро десять. Дяденька, там, внутри, двое охранников, у них пистолеты, я видел, они выходили, хвастались.

— Слушай, Андрейка, меня внимательно, мы сейчас сделаем так: уже поздно, охранники вряд ли выйдут, их надо вызвать. Понимаешь? Риск есть, но я думаю, что не большой. Ты подойдешь к дверям и постучишь. Если не ответят, постучишь еще, но стоять будешь за стенкой, это если они вздумают стрелять, в чем я очень сомневаюсь, чтобы не попали в тебя. А если ответят, скажи что ты к сестренке пришел. Понял!

— Ага, понял.

— Так и скажешь, что ты знаешь, что она тут и принес ей кушать: колбасы и хлеба, а вам, скажешь, дяденьки вина. Они, клюнут на это, тем более что ты для них еще и добыча. Не боишься?

— Ни в жисть, я ради сестренки все сделаю!

— Молодец, а как только они щелкнут засовом, отпрыгни в сторону, тут уж моя работа. А вдруг у нас что-то не получится, и они тебя возьмут, — сиди спокойно. Я вас все равно выручу. Обо мне ни слова! Иначе — труба дело!

Некоторое время покапал дождь, но, так и не начавшись, ушел. Молнии еще полыхали, но далеко в стороне. Небо постепенно прояснилось, и прямо в зените повисла совершенно круглая луна. Мирно мерцали звезды, и высоко в небе, сверкая огоньком, проплыл самолет.

— Ну что, Андрейка, начнем?

— Тихо, дяденька, кто-то разговаривает.

— Ну, ты даешь, — восхитился Иван, прислушавшись, — прямо локатор.

— В музыкальной школе учился.

Во двор, на освещенную площадку, вышли трое парней, они, громко разговаривая, шли в сторону тира.

— Молдаване, говорят по-молдавски, — шепнул Андрей.

«Этого только не хватало, — подумал Иван, — нужно менять тактику».

— Андрей, если они будут заходить, я рванусь к ним, а ты беги в соседний двор, там стоит машина, «тойота», позовешь лейтенанта.

— Я видел машину.

Молдаване подошли к двери, остановились, и как по команде, стали мочиться в кусты. Андрей чуть подался вперед.

— Тихо сиди и помни, что я сказал!

Но пришедшие вдруг стали прощаться:

— Ну, лариведере, друм бун.

Иван не мог понять, кто остается, а кто уходит. Наконец понял, поскольку двое быстрым шагом пошли, обратно, а один условным сигналом постучал в дверь.

— Андрей, как только я рванусь, беги к машине, — шепнул Иван и весь сжался, приготовившись к прыжку.

За дверью послышался шорох, и звонко щелкнула щеколда. Иван с такой силой рванулся вперед, что не успел даже увидеть, как приоткрылась дверь. Метнувшись вначале вправо, преграждая обратный путь молдаванину, он всем корпусом ударил не успевшего даже оглянуться парня и, ломая дверь, они уже вдвоем полетели в черный проем вниз.

Все произошло так молниеносно, что никто не издал ни звука. Иван только, падая, услышал, как охнул и захрипел открывающий дверь. На какую-то долю секунды Исаев сам, ударившись о стену, потерял сознание, но потом, быстро опомнившись и почувствовав под собой что-то мягкое, почти подпрыгнув, вскочил и включил фонарик. Оба молдаванина лежали без признаков жизни.

Исаев, помня, что внутри должен быть еще один, держа фонарик в стороне, молча, вошел в тир. Тихо. Скользнув по бетонному полу, увидел что-то наподобие стола, а рядом постель. В тире никого. Это удивило и озадачило Исаева, но он вспомнил, что тут, где-то рядом, зал для стрельбы из пневматики. Открыл дверь и увидел на полу лежащих, связанных по рукам и ногам детей, их было четверо. Открытые детские глаза отражали свет и искрились. Егор был крайний.

— Егорушка, сынок! — почти закричал Иван. — Сейчас я вас, сейчас, — заметался он, развязывая детей, — быстро за мной!

Удивительно, но дети, не проронив, ни слова, гуськом, схватившись за руки, побежали за Исаевым. Все были примерно одинакового возраста, от семи до десяти лет.

При выходе из тира, на маленьком пятачке, где должны были лежать молдаване, что-то происходило. Скользнув светом фонарика, Иван увидел Андрея, который усаживал одного из молдаван в угол.

— Ты зачем это?

— Они пьяные, водкой прет, а лейтенант ваш сбежал.

— Как сбежал?

Иван увидел, как второй молдаванин зашевелившись, попытался подняться.

Исаев, схватив его за шиворот, усадил тут же. Быстро обыскал обоих, но ничего не нашел.

— Детей к машине, быстро!

Андрей с детьми почти бесшумно исчезли.

— Запомните, вы, оба! — прохрипел Иван, — сделаете еще что-нибудь, — из-под земли найду! Сидите тут, я за вами пришлю!

«Где же оружие?» — подумал Иван, выбегая из подвала.

Тихая лунная ночь. Совершенно белая беременная луна освещала тускло-молочным светом притихший город. А вокруг — ни звука, только где-то во дворе противно и с надрывом заорала кошка, потом еще раз и еще.

Иван, посмотрев по сторонам, держась темной стороны улицы, пригнувшись, ускоренным шагом пошел к машине.

— Ну, все в сборе? — как можно веселее сказал Иван, садясь за руль, — Андрей, тебя домой?

— Домой я бы не хотел, маме можно позвонить.

— Стоп, чуть не забыл, надо же позвонить в скорую. — И Исаев выскочил из машины, тут же, из автомата, позвонил.

— Вот народ, не верят! Поехали. Егор, ты чего молчишь?!

— А Егорка не умеет говорить, — сказала сестренка Андрея.

— Как не умеет? Егорка, что случилось?!

Подъехали к дому.

— Пошли все быстренько за мной! Андрейка, иди последним!

— Понял, понял, вы на каком этаже?

— Тут рядом, второй.

Оксана, увидев столько детей, не на шутку испугалась.

— Неужели они всех там держали? Чьи же это дети?

— Тихо, подожди, веди их в ванную, а я разберусь с этим.

И Иван подошел к киномеханику, все так же стоявшему с петлей на шее и испуганно озиравшемуся.

— Ну, тебе повезло, гад, чьи те двое, мальчик и девочка, знаешь?

— Офицеров, мальчик — командира десантно-штурмового батальона, девочка — поэта...

— Эту я знаю, а другая, — перебил его Иван.

— Вторая — полковника Егорова.

— Точно Егорова?

В дверь постучали.

— Кто? — спросил Иван.

— Это я, бабушка Марины Егоровой, увидела машину.

Исаев открыл дверь.

— Вы ее привезли?

— Привез, а ваш Олег трус и подлец он убежал.

Но старуха его не слушала, она метнулась в комнату, услышав детские голоса.

— Оксана, никого не пускай, я скоро вернусь!

Иван с киномехаником вышел на улицу. Подошли к машине, стали с неосвещенной стороны.

— Так, считаем, что инцидент исчерпан. Я знаю, живешь ты рядом, дойдешь сам. Очень прошу, — уже почти мирно говорил Исаев, развязывая руки киномеханику, — обходи меня десятой дорогой, иначе не сносить тебе головы!

Тоскливо трещали сверчки, где-то в частных домах снова противно заорала кошка. Ни ветринки. Во дворе ни звука, сначала были слышны шаркающие шаги киномеханика, но и они стихли.

— Слава тебе, Господи, — глядя на мерцающее звездами небо, проговорил Иван и быстро перекрестился. Постоял еще пару минут возле машины и пошел в сторону училища. Там, прямо у входа, на ступеньках, сидел сторож, пожилой мужчина, украинец по национальности.

— Чего, Егорыч, забув? Сына найшов?

— Да нет, не забыл, тут у меня один тип сидит, в оружейке, только ты ничего не видел. Вот он и похитил Егорку, но все уже позади, так что я выпускаю этого бандита, а ты ничего не видел.

— Так я чего, само собой.

Пришлось Исаеву отвезти Мокану на его работу, проследить, чтобы он сел в свой белый «жигуленок» и выехал со двора больницы. Только тогда Иван успокоился.

Вернулся домой. Оксана сидела на кухне, глаза ее были полны слез.

— Что еще стряслось?

— Егорка не разговаривает, я проверила, вроде бы все в порядке, а вот молчит.

— Надо подождать пока, может, на нервной почве. Ты никуда не звонила?

— Зачем звонить-то?

— А как же, мальчика-то надо вернуть.

— Я их уложила спать. А которого, их там двое?

— Который поменьше.

— Тарасика? Чудненький мальчик, как картинка.

— Это сын командира батальона.

— Так уже два ночи.

— Ну и что, небось, родители маются.

Позвонил оперативному, тот дал адрес командира и телефон.

«Я вас очень прошу, подождите до утра, он у нас спит вместе со всеми детьми».

Но родители Тарасика приехали буквально через двадцать минут, и увезли мальчика домой.

Кажется, дети не до конца осознавали то, что с ними происходило. Они просто безропотно подчинялись старшим, не протестуя и особо не переживая.

Мать Тарасика, целуя свое чадо, плача и смеясь, все говорила и говорила: «Миленький ты мой, родненький, светлячок». А малец, сонно поводя глазами, норовил прилечь матери на плечо. Наконец все утихло. Исаевы остались одни. Через открытую форточку Иван услышал, как где-то пропел петух.

— Никогда тут не слышал петухов.

— Ванечка, теперь нам тут не жить, надо срочно уезжать куда-нибудь. Они этого так не оставят. Жалко все бросать, но жизнь дороже всего, начали с Егора, неизвестно, чем закончат.

Опять прокричал петух.

— Я тебе при увольнении говорил: поехали куда-нибудь в Россию, и льготы у меня были, и квартиру можно было поменять, а теперь куда ехать, кто нас ждет? Мне кажется, нужно уехать пока к Силиным в Тирасполь, пожить там месяц-другой, а на работу ездить. Пусть Егорка с детьми Анатолия и Нины пообщается, глядишь — и все у него пройдет. Пока со школой повременим.

— Что пройдет, я не сомневаюсь. Это все на нервной почве. И все-таки в такой обстановке мы жить не сможем.

— Ладно, давай ложиться спать, уже скоро утро, вон петухи надрываются.

— Слушай, неужели Олег убежал? Такой крепкий парень и бросил свою же дочь! Это же, какое предательство! Как же он жить теперь будет?

— И это офицер, не зря я ненавидел его отца, так поступают только последние твари. Вон, Андрей, не только не испугался... Стоп, а где же пистолеты все-таки?

— Какие пистолеты?

— Да так, должны быть пистолеты, а их не оказалось. Минуточку, — Иван зашел в комнату, где спали дети и потихоньку прощупал карманы одежды Андрея, — ничего.

«Не может быть, чтобы у них не было оружия», — подумал Исаев.

Утром, чуть забрезжил рассвет, Иван поднялся: старая привычка, никак не мог избавиться от необходимости работать «от темна до темна». Умылся, всем почистил обувь, заглянул в детскую. Дети спали, за исключением Андрея. Он сидел на положенной на пол постели и, уронив голову на руки, упиравшиеся локтями на колени, еле слышно всхлипывал.

— Ты чего, Андрейка? — встав на колени и обняв голову мальчика, шепотом сказал Иван. — Ведь большой уже, не к лицу мужчине слезы. В нас должна выработаться злость, если нам кто-нибудь пакости делает. Ну, перестань, я тебя в обиду не дам.

И Андрей, обняв Исаева, затих у него на груди, изредка всхлипывая и тяжело вздыхая.

— Пойдем на кухню, пусть дети спят, там и поговорим, как мужчина с мужчиной... Ну, вот и хорошо, садись, «погутарим», как говорят на Дону. Так в чем проблемы.

— Мамку с папкой жалко, изгоняют нас отсюда, а ехать некуда, родственников нет. Мои-то оба детдомовские.

— Отца твоего я хорошо знаю, стихи у него классные. Помню, он поэму написал о нашей части, с эпиграфом:

Меньше работай,

Больше ешь;

Так сказал

Парфен Кулеш.

— А кто такой Кулеш?

— Был один дурак начальник политотдела.

— Вот этот «начпо», как говорил папа и не давал ему жизни. А тут он влез в политику, на митингах стал выступать, вот и лежит теперь в реанимации.

— Неужели так серьезно?

— Еще как! Но я им отомщу, поклялся.

— Мал ты еще для этого, надо подрасти.

— Да нет, уже могу, стреляю отлично.

— Из пистолета?

— И из пистолета тоже.

— И где же ты их спрятал?

— Да у вас же в машине.

— Это уже серьезно. Надо подумать.

— А чего думать, я знаю их в лицо!

— Кого знаешь?

— А тех, кто его бил! Отец тогда сказал, чтобы я вызвал милицию, еще когда те подходили к нему. Я шмыгнул за кусты туи, сбегал к автомату и позвонил, а когда возвращался, увидел милицейскую машину, знаю номер, те трое спешно сели в нее и укатили. А когда я подбежал, отец лежал без сознания.

— А дальше? В милицию, куда-нибудь заявляли?

— Мамка сказала, чтобы не говорил, иначе и меня убьют. Потом украли Оксанку.

— Твою сестренку зовут Оксана?

— Да, Оксана, а чего?

— Так, жену мою зовут Оксана. А как сейчас мать твоя себя чувствует?

— Плохо, у нее инфаркт.

— Как инфаркт?! Ты наверно что-то путаешь!

— Да нет, не путаю, она инвалид первой группы: не ходит, а после отца с сердцем плохо стало. Потом Оксанка, мамке еще хуже.

— Какой ужас, а как же она вас родила?

— Так это случилось в прошлом году. Она вишни рвала возле дома, подставила лестницу и упала с нее, прямо о бетонную дорожку ударилась, поломала позвоночник.

— А кто же за ней сейчас ухаживает?

— Соседка, баба Даша, она медсестрой работала, а теперь на пенсии. Мы ей платим.

— Надо же, какое горе! Но ты, Андрейка, теперь перед родителями в ответе и за себя и за Оксану. Так что крепись, держись, я тебе помогу. Раз уж судьба нас свела вместе. А насчет пистолетов я буду думать. Без меня не смей! Хорошо?!

— Хорошо, дядя Ваня, без вас ничего.

Глава двадцать девятая

И вот снова зима, холодная, ветреная, неприветливая. Низко над землей проносятся черные, почти сизые тучи, из которых плеснет то колючим, с льдинками, дождем, то мелкими крупинками снега.

Иван, хотя и хорошо оделся, предвидя причуды погоды, зябко прильнув к одной из тумб аэровокзала, стоит в отстойнике вместе со всеми, улетающими этим рейсом.

Раннее утро. Чуть-чуть засерел рассвет. Громыхая по мокрым скользким бетонным плитам, подрулил специальный автобус, подвозящий пассажиров к самолету.

— И по какому делу в Саратов, если не секрет? — спросил пожилой мужчина, оказавшийся соседом по месту в салоне довольно уютного самолета ЯК-42.

— Да какой там секрет, обмен ищем. Где только я не был уже: и в Запорожье, и в Донецке, и в Жданове, и в Таганроге.

— И что же, нигде никак?

— Пока «нигде» и «никак». Не хотят теперь люди в Молдавию ехать.

— Да, теперь проблема, а раньше...Вот что сделал этот подлец Горбачёв.

— Раньше, раньше, по-моему нужно забыть про раньше. Я вначале многим возмущался в том, старом, строе, но теперь...

Помолчали. Самолет, поревев, медленно покатился к взлетной полосе.

— А семья-то большая? — опять нарушил молчание сосед.

— Да как сказать, была вроде бы и небольшая, да неожиданно стала большой. Вышли на взлетную полосу. Постояв немного, мощный авиалайнер стремительно понесся навстречу такому красочному, такому яркому восходу солнца, что Иван, даже, несмотря на всю паскудность своего настроения, улыбнулся:

— Смотрите, какая красота! Солнца еще нет, а зарево какое яркое, да многоцветное: то оранжевое — то чисто-красное, а вот слева и справа прямо как радуга, — все цвета просматриваются!

— Да-а-а, — протянул сосед, — одно слово — природа, а я вот в Волгоград лечу, родственники у меня там. Тоже определяться надо: натворил Горбатый, натворил. О таком даже Гитлер не помышлял. И сколько же у вас детей?

— Так вот теперь трое стало.

Иван рассказал соседу грустную историю Андрея и Оксаны.

— Вещь серьезная, как бы осложнений не было: оформление документов.

— Все получилось так неожиданно, что мы вначале и сами все делали чисто эмоционально. Куда же им? Взяли, думаем: пусть живут, потом привыкли.

— Надо же, в один день говорите, умерли?

— Не в день, а в одну ночь. Пока дети у нас переночевали, у них не стало ни отца, ни матери.

— И как же они?

— Да как, хорошо, что я позвонил к ним домой. Узнав все это, мы с женой решили пока детям не говорить. Не знаю, правильно ли мы сделали или нет, но такое испытание и для таких малых могло плохо кончиться.

— А кто же похоронил отца с матерью?

— Да почти все я и сделал, помог военкомат. Потом, месяца два спустя, я сказал сначала Андрею, потом и Оксане. Удивительно, но дети даже не плакали, они просто со страхом смотрели на нас и молчали. Андрей, правда, сказал: «Я так и думал». А уже после начались мытарства, и до сих пор тянется.

— А у меня вот жена молдаванка, дети в русской школе учились, записаны, как русские, и что теперь делать, ума не приложу.

Загорелось табло: пристегните ремни. Всего какой-то час полета отделял Кишинев от Волгограда. Погода пасмурная, но не такая тоскливая. Морозец небольшой, снега еще нет. Иван, вместе со всеми, зашел в здание аэропорта.

— Ну, бывай, здоров, — пожав руку, сказал попутчик и нырнул в толпу. Исаев прошелся, вокруг ничего особенного, обыкновенный типовой аэровокзал. Вдруг услышал:

— Ваня-я-я! — пронеслось по полусонному аэровокзалу. Женский голос. Иван даже вздрогнул и приостановился. Но потом, подумав, что это, может быть, и не его, зашагал дальше, посматривая вверх, откуда, как ему показалось, прозвучало его имя.

— Сердюченко! — уже настойчиво и громко прозвучало справа.

Исаев повернул туда голову и застыл в изумлении. Прямо на него шла одетая в дорогие меха, ослепительно красивая женщина. Она, раскинув руки, улыбалась. И Иван не знал, что ему делать, и только по большим, чуть раскосым глазам он, наконец, узнал Лену... Лену из Петропавловска.

— Лена, Елена! — только и успел проговорить Исаев. Женщина так крепко обняла его, что Иван чуть не задохнулся.

— Вот это встреча! А я смотрю и думаю: он или не он? Если бы шапки не было, сразу бы узнала. Да сними ты ее, ну вот теперь ты, точно, Иван. Сколько же лет прошло?! Мамочка родная! Какая встреча!

«Объявляется посадка на самолет...» — пронеслось по аэровокзалу.

— Это мой рейс, надо лететь, — сказал Иван, — в Саратов лечу.

— Витя, дай ручку, быстренько, я адрес запишу.

Иван только сейчас обратил внимание на солидного мужчину, стоящего рядом.

— Мой муж, — представила Лена, — между прочим, доктор наук.

— Елена Михайловна, вас снова заносит.

— Ничего подобного, давай, Ванечка, диктуй.

— Так диктовать-то нечего, удираем мы из Молдавии, вот, обмен ищем.

— Тогда возьми наши данные, может, еще встретимся!

Иван, не посмотрев, сунул визитную карточку в карман. Елена обняла его еще раз и крепко поцеловала в губы.

— Прощай, Ванечка, помни обо мне, я тебя никогда не забывала, — прошептала она и вдруг заплакала. Крупные слезинки покатились по ее щекам.

Исаев почти побежал на посадку. Холодный ветерок дунул ему в лицо, уколол щеки и нос, прослезил глаза.

И только в самолете Иван достал визитку и прочитал: доктор технических наук, заведующий кафедрой политехнического института Кузнецов Сергей Владимирович. Дальше: адрес, телефон и все в Москве.

«Интересно, — подумал Иван, — телефон мне кажется знакомым. Кузнецов..., Кузнецов Владимир Иванович, так у них мальчик и девочка значительно моложе меня. Нет, значит однофамилец, — и Иван, откинув назад голову, закрыл глаза, — Как там Оксана управляется с этой оравой?»

Ивану действительно повезло с женой. Оксана была воплощением всего того, что должно быть в каждой женщине. Доброта, сердечность, нежность, отзывчивость, красота, любовь к мужу, детям, забота о них.

Как это они столько лет отдали другим! А теперь бы жить да жить, а жизни-то и нет.

Так, задумавшись, Исаев задремал. Самолет, прорезав облака, снова вышел к солнцу и, пролетев еще около часа, пошел на посадку.

Саратов. Холодно. Дует свежий, уже почти зимний ветер. По привокзальной площади несется мусорная поземка: бумаги, пакеты, пачки из-под сигарет, консервные банки, — создается впечатление, что год не убирали. Сел на автобус, идущий из аэропорта в город. Стекла выбиты, в салоне мужики курят, полное бескультурье, в отдельных обрывках речи слышится мат, даже от женщин.

«Вот это да, вот тебе и Россия!» — подумал Иван.

Заскрежетав ржавыми дверьми, автобус поковылял вниз. Слева и справа постройки, наверно, несколько столетней давности. Домики деревянные, черные. Окна на уровне тротуаров, везде неухоженность, запущенность. На центральной площади, у здания театра, кучи мусора, ветер, разбрасывая его, несется по серому асфальту.

«Да, Россия, моя ты Россия, и это областной город! Может, правы молдаване, называя нас русскими свиньями», — еще раз подумал Иван, ежась от холода.

Глава тридцатая

Обратно Иван возвращался поездом. С трудом достав через воинскую кассу билет, забрался на верхнюю полку и проспал там несколько часов подряд. Поезд, ритмично постукивая, тащил и тащил Исаева в Москву. В столице надо было компостировать билет.

Прибыл вечером.

«Вот идиот, не взял телефон Кузнецовых, хоть позвонил бы! — Вдруг он вспомнил про визитную карточку! — Что же делать? Позвонить? А если придется ночевать? Кто она теперь, как к этому отнесется? А может, схитрить, просто позвонить и спросить Владимира Ивановича. Мало ли кто мог ошибиться», — и Исаев решился.

— Да, я вас слушаю, алло, — звучал детский голос.

— Извините, мне бы Кузнецова Владимира Ивановича.

— Деда, деда, это тебя, — послышалось в трубке.

Иван обмер: «Что за чертовщина?»

«Я вас слушаю.» — «Владимир Иванович, это я, Иван Исаев.» — «Какой Иван? Ваня, ты что ли? Какими ветрами, ты где?... На вокзале?... Проездом? А когда поезд?... Так ночь впереди. Приезжай. Как это не знаешь, телефон взял, а адрес... Ладно, я пришлю за тобой машину, где ты будешь и в чем одет?»

Минуты три договаривались, как бы не разминуться, и, наконец, Владимир Иванович решил приехать сам.

— Ну, Ванька, я бы тебя ни за что не узнал, да и виделись-то мы всего два раза. И то, когда это было. Теперь, видишь, седой я весь, высох.

Старый разведчик действительно сдал, постарел сильно.

— А чего ж ты хотел, Ваня, уже внуков шестеро, и старшему скоро двадцать стукнет.

— У вас-то, вроде, таких и детей-то не было.

— Как так «не было»? А, это ты по Старому Крыму? Так мы тогда старшего-то не взяли, он институт заканчивал.

— Виктором зовут?

— Ага, а ты откуда знаешь? Вроде бы я не писал или писал?

— Доктор наук, весь в отца!

— Да, толковый малый, вот троих внуков мне штампанул, почти сразу.

— Как сразу?

— Так Ленка-то первую девочку родила, а через два года двое близнят, мальчиков, вот тебе и трое сразу: Лариса, Олег и Владимир.

— Вот это да! А другие дети? Те, что в Крым приезжали?

— Сергей по военной дорожке пошел, на Камчатке служит, моряк. Живет в городе Ключи. Слыхал о таком?

— Еще бы, я Камчатку знаю.

— А Люба со мной живет, с мужем не получилось. Внучка. Вот так и существуем.

А Виктор где живет?

— Теоретически — у меня, а практически почти всегда за границей. Вот и сейчас укатил на полгода в Индию.

— А дети?

— Вот дети все у меня, ты только не пугайся: сейчас дома только дочка Любы и я.

Квартира у Кузнецовых шикарная, четырехкомнатная, коридор широкий, можно на велосипеде кататься. Все комнаты изолированы. Центр города, улица Горького, рядом метро Маяковского.

— Да, красиво живете, — сказал Иван, осмотрев жилище, — нам бы хотя бы двухкомнатную где-нибудь выменять.

— А что в Саратове?

— Не совсем в Саратове, в Энгельс я ездил, это через Волгу. Но там такой беспредел, что я согласен любой язык учить, только не в Саратов.

— Зря дом в Крыму продали, вот сейчас бы туда и укатили.

— Вы что, не слышали, что там творится? Из одного пекла в другое попали бы.

— Ну ладно, рассказывай, как живешь, как твой первенец, небось, уже кавалер.

Иван стал рассказывать. Не хотелось ему ворошить переболевшее, но Кузнецову он рассказал все.

— Да, вот тебе и перестройка! А что в мире натворили! Польша, ГДР, Чехословакия, Варшавский договор! Это плохо закончится.

— Неужели не нашлось кого-нибудь, кто бы мог оставить это?

— Работа была проделана громадная, — все ключевые посты заняли бездари. Это было кому-то выгодно. Помнишь, я тебе звонил?

— Конечно, я тогда еще очень удивился: как вы могли разыскать.

— Вот тогда и надо было действовать, а теперь даже вредно говорить об этом.

— Я что-то Натальи Ивановны не вижу, тоже на даче?

— Нет больше Натальи — умерла. Уже почти пять лет прошло. Слушай, чуть не забыл, Александр Васильевич-то твой в Москве живет, у меня и телефон есть, вот, генерал-полковник он, можешь позвонить.

К Кузнецову подошла внучка, девочка лет десяти-двенадцати:

— Дедуля, дедуля, расскажи сказку.

— Большая уже, а все сказки, вот приучил, теперь не отстанет. Ты, Ваня, располагайся вот на топчане и заночуешь, а телефон в коридоре.

Иван подошел к телефону и набрал номер.

«Слушаю, Попов,» — прохрипела трубка.

— Александр Васильевич, это я — Исаев Иван, помните такого?

Глава тридцать первая

И снова вагон, и снова верхняя полка. Есть время для размышления. «Что же делать? Никому мы не нужны! Спасайся кто как может!

Неужели придется воевать? А обстановка идет к тому. Кажется, простая вещь: выстройте в каждом российском городе по два-три дома для беженцев, и уезжай, кто хочет. А кто не хочет? А если люди веками, а некоторые до молдаван жили на этой земле? Даже бывший молдаванский господарь Дмитрий Кантемир, друг Петра Первого, писатель и ученый, утверждал, что первыми жили в поймах Днестра и Прута славяне, украинские казаки, болгарские крестьяне. Значительно позже Римская империя, расширяя свои владения, перешла Альпы и захватила земли по Дунаю и дальше на восток. Знатные князья выезжали на охоту в благодатные земли Днестровья. И вот однажды один вельможа преследовал дикого бычка со своей сказочно-красивой собакой Молдой. Подстреленный бычок изловчился и смял собаку, увлекая ее за собой в реку. Там оба и утонули. Так появилась речка Бычек и пойма — Молда. После названия менялись: то Молдава, потом Молдова, а уже позже Молдавия. Менялись обычаи у людей, поселившихся здесь. Язык из итальянского преобразился в румынский, а румынский в молдавский. Но и до сих пор есть на молдавской земле чисто украинские села, такие, как Михайловка, или болгарские села: Терновка, Парканы и другие. «Может, это и есть чья-то родина, но только не моя и не Оксаны, мы тут точно лишние,» — все, же подытожил Иван и спустился вниз с верхней полки.

Вагон плацкартный, многие спали, хотя уже давно был день. В купе, где ехал Исаев, сидели двое мужчин и две женщины. По их разговору Иван понял, что они молдаване и едут домой.

— Далеко ездили? — обратился к Исаеву мужчина, что помоложе. Иван ответил.

— И зря вы это делаете, — подключился к разговору другой молдаванин, — никуда не уезжайте. Вот мы, две семьи, — это наши жены, — мы к русским никаких претензий не имеем. У нас в Дубоссарах все перемешалось: русские женились на молдаванках, молдавские парни на русских девушках, и что же теперь делать? Нет! Кто это затеял — или дурак, или круглая сволочь!

— А где вы живете? — подключились женщины.

— В Бендерах.

— У меня там сестра работает, в поликлинике.

— А моя жена врачом там же работает.

— Тем более вам не надо уезжать, русские врачи значительно лучше молдавских.

— Если бы все так рассуждали, как вы! А то многие думают по-другому, в Бендерах детей русских воруют, убивают ни в чем неповинных людей. Вон, солдата, брата нашей работницы, только что вернувшегося из армии, днем, прямо на автобусной остановке зарезали.

— И не только русских. Когда первая перестрелка была у нас в Дубоссарах, погиб один украинец и четыре молдаванина. Так что они даже свой народ не щадят, одно слово — националисты.

— Тогда откуда они взялись такие?

— Откуда — из Румынии. Хадырка — румын, Снегур — румын, Лари — румынка, — куда ни кинь — везде румын. Нет, все же не уезжайте, все перемелется.

На границе Украины и Молдавии состав остановился и стоял долго. Потом, трижды прокричав, медленно переехал по мосту через Днестр и покатил в сторону Кишинева. Исаев подошёл к справочному.

— В Одессу и Тирасполь поезда отменены, а в Бендеры будет только утром.

Исаев вышел на привокзальную площадь. Постоял-постоял и, ничего не увидев подходящего, решил выехать на дорогу и там голосовать. Забросив рюкзак за спину, спокойно зашагал к троллейбусной остановке. «За ночь доберусь» — подумал. Но на трассе машины шли редко, и те часто шли, не останавливаясь. Простояв около часа, Иван, совершенно озябший, решил идти к аэропорту: может, оттуда что-нибудь будет. Но и в аэропорту ему сказали, что автобус будет только утром.

«Придется коротать ночь тут», — решил Исаев и уселся внизу в пустующее кресло. В помещении было тепло, и Иван, согревшись, задремал.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — разбудил его чей-то голос. Исаев открыл глаза и увидел перед собой рослого симпатичного прапорщика.

— Аль не узнаете? Так это же я, Колька Нестеров!

— Нестеров! Надо же! Никогда бы и не подумал, прапорщик, музыкант. Ну, садись, только я давно уже не капитан, а майор, а теперь уже — просто пенсионер. Рассказывай, как ты, где?

— Так все там же, в крепости, только в оркестре, заместитель дирижера. Вот за женой приехал, должна прилететь.

— Так ты на колесах?

— Ага, «жигуль» у меня, первый.

— Может, и я с вами как-нибудь?

— А чего же, вот ее самолет делает посадку.

Глава тридцать вторая

Виктор Иванович перечитывал письмо от Ивана. Давно выпал снег. Морозы, правда, были не очень сильные, так, градусов двадцать. Так что Яков Иванович почти каждый день надевал лыжи и шел на «охоту». Какая там охота! Просто полюбоваться природой, послушать тайгу. Вначале звал Виктора, но тот далеко ходить боялся, хотя и лучше стало после Крыма, но еще прибаливал.

— И чего читать одно и тоже? — сказала Надежда Павловна. — Хорошо, что до нас эта перестройка не докатилась!

— Да чего ж не докатилась! Уж до чего же я был противник всяких «комов», но теперь и я понимаю, что кроме тех проклятых «комов» в той власти все было правильно! Надо же додуматься, чтобы булка хлеба стала стоить пятьсот-шестьсот рублей! Я думал, двадцать копеек маловато, но чтобы так!

— А чего ж ты хотел? Тебе пенсии теперь сколько платят?

— Так вот уже три месяца, как ничего.

— А вот Людка не нарадуется: простор, говорит, чем хочешь — торгуй, куда хочешь — езди, чего хочешь — вези.

— Вот-вот, она и детей своих так воспитывает. Вон, Ванечка, уже большой лоб: скоро в армию идти, а что делать умеет? Ничего! А норовит то продать, то купить. Умрем — все продадут, все растащат.

— Да и нет, Настенька-то ее прямо как с иконы снята.

— Ну да... девчонке, поди, десятый год идет, еще чего придумала!

— А по мне, так все равно!

— Как это тебе все равно, русских отовсюду гонят, убивают, а ей «все равно»!

— А чего перлись туда? В Прибалтику, на Карпаты, в Среднюю Азию?

— Ванька, что ли, мой перся? Да его привезли туда, как котенка и выбросили. Сейчас в Крым татары стали возвращаться: семьями русских вырезают!

— А ты откуда знаешь?

— Письмо от Иванова, соседа моего, было, аль не читала?

— Мне только и осталось, что чужие письма читать. Людка грозилась сегодня приехать, да что-то не звонит.

— Яков на работу хочет устраиваться, на зиму. Тебе говорил?

— Говорил, сидел бы лучше. Скоро Людка третьего нам подкинет.

— Как третьего! А я что-то не замечал.

— Так ее же сейчас и заметить трудно: раздобрела. Жаль, у Вовки судьба сложилась не так хорошо.

— Ну, сейчас вроде бы и не плохо, целый полковник уже, да и жена вроде ничего.

— «Полковник», «полковник», а жена им крутит, как хочет!

— Да не скажи, последний раз, как приезжал, вроде бы даже в туалет вместе ходили.

— То-то и оно, нельзя, чтобы так!

— А у нас с Настей до конца жизни было так! Ты знаешь, о чем я думаю? — неожиданно переменил тему разговора Виктор.

— Ну, и о чем же?

— Хочется мне кому-нибудь место, где стоит Егорова избушка, показать. Ведь знаем о ней только мы с Иваном, если с нами что... никто не найдет.

— А зачем ее искать?

— Как зачем? Человек там прожил почти пятнадцать лет!

Зазвонил телефон. «Слушаю... Люда? Мы только о тебе с Виктором Ивановичем говорили... Давай, давай, ждем!»

— Говорила же, что прикатит. С вокзала звонила: едут всей семьей, у детей каникулы, десять дней.

— Ну вот, с ними бы и сходить.

— Куда сходить-то? К избушке? Ты с ума спятил! На охоту — боишься, а туда? Почитай, сто верст в один конец! И не вздумай детей баламутить!

— Да ладно, раскудахталась! Ты, Надежда, к старости такой занудой стала!

— И неужто? Тебе-то чего? Небось, накормлен, обут, одет, чего еще?

— Да нет, я о том, что раскомандовалась. А что-то Якова нет, уже пора бы и вернуться?

— Вообще-то пора, но он и попозже приходил. И надо же бродить одному-то, уже не молодой ведь!

В прихожей что-то загремело, и на пороге появился Яков.

— О, легок на помине, и чего допоздна шататься-то?

— Как допоздна? Так всего три часа дня. Вы посмотрите, что я принес! — говорил возбужденно раскрасневшийся Яков. — Вот целый поросенок.

Яков Иванович вытащил из рюкзака еще теплого зайца.

— Прямо возле деревни подстрелил, надо шкурку сразу снять.

— Вот это да! — восхищалась Надежда. — Только жалко, живую душу сгубил.

— Да ладно тебе, почитай, каждый день то курицу, то утку, то гуся режем. Спасибо, пока старые запасы корма имеются, а как закончатся? А на базу, вон, люди говорят, уже полгода ничего не завозили. Виктор, пойдем, поможешь разделать.

Старики вышли в конюшню. Да, именно старики: Виктору уже было далеко за семьдесят, а Якову недавно стукнуло шестьдесят.

— Виктор, ты знаешь, я сегодня целый день бродил и думал, как бы нам сходить к избушке Егора.

— Ты посмотри на него, — засмеялся Виктор, — я тоже об этом думал, а сегодня даже Надежде сказал.

— Ну и что?

— Ты что, Надежду не знаешь? Сразу в крик: и думать перестань!

Возле дома загудела машина.

— Это Людмила прикатила, — сказал Виктор.

Глава тридцать третья

Людмила, как всегда, не вошла, а прямо влетела в дом Сердюченко. Увидев стариков, разделывающих зайца, весело сказала:

— О! Старики-разбойники! Здрасте! Настенька, дай твой рюкзак! Вот я вам обоим подарки из Китая привезла. Японское производство, потом наденете! Дети, за мной! — Дети, поздоровавшись со стариками, таща рюкзаки и сумки, вошли в комнату.

— Смотри, что она с детьми делает! — возмутился Виктор. — Нагрузила всяким барахлом в ярких сумках!

— Ладно тебе, сейчас время такое, интересно, что она нам привезла? Глянь, пуховики, но какие яркие и легкие, вот в них бы на охоту походить. Смотри — все предусмотрено, все продумано: карманы, застежки.

— Давай делать начатое дело, что — вот так стоять и буду возле подвешенного зайца!

— Ну, давай, тут и осталось-то передние лапки освободить.

— Опустела наша конюшня. Когда-то свинья, корова, козы обитали тут, а теперь... — грустно вздохнув, сказал Виктор.

— Ага! И кто бы им сено, корм заготавливал? Мы с тобой откосились, относились, только и осталось, что с ружьишком по тайге шататься. Ты вот зря со мной не ходишь, я стал себя значительно лучше чувствовать.

— Может и зря, вот завтра и попробуем. Я места все знаю, сколько куда километров. Начнем с десяти верст, — это почти до Черного камня.

— Договорились, наберем всяких лекарств, чтобы ты не боялся, возьмем бутылочку «для сугрева» и пойдем.

— Мужчины, мы проголодались, давайте к столу!

— Что-то вы быстро приготовили, и десяти минут не прошло.

— А у нас все было готово, только подогрели. За границей уже давно «все для людей, все для народа», не только на лозунгах!

— Ну, Людмила, ты всегда в своем амплуа, а где же ваш «глава семейства»?

— У нас «глава семейства — я, а он — «голова семейства», кстати, укатил в Японию: машины оттуда перевозит, а тут продает.

— Слушай, Людмила, — спохватился Виктор, — давний вопрос меня мучает.

— Насчет японцев, что ли? Так мы это давно решаем. Мой Тарасик уже многое узнал, только это попозже, иначе весь смак пропадет.

Сели за стол. Настенька, красивенькая, черненькая, большеглазая девочка, сразу уцепилась за деда Виктора, а Иван сел между бабушкой Надей и Яковом. Яков разлил всем по стопкам привезенного Людмилой коньяка, немного подумав, налил и Ивану.

— Давай, лей, лей, тем более что он и есть именинник!

— Ну да, он родился-то в мае!

— Ладно вам, я говорю, значит знаю!

— Опять загадки?

— Да никаких загадок. Ванька, принеси ружье в чехле. — Ваня подал красиво изготовленный кем-то деревянный чехол.

— Дети, что тут находится?

— Ружье дяди Вани! — быстро сказала Настенька.

— Какое ружье? — удивился Виктор.

— Ну-ка ты, Ваня, скажи более распространенно.

— Там находится ружье, которое мы должны вручить Ивану Егоровичу Исаеву, когда он выйдет на пенсию.

— Молодцы, дети! Иван Егорович, как мне известно, на пенсию вышел, поэтому секрет должен раскрыться. Открывай, Ваня!

Иван, положил чехол на край стола, взял снятый с шеи Людмилы ключик в виде крестика и, отомкнув оба замочка, открыл крышку. В красиво отделанном красным бархатом углублении лежала украшенная изумрудами сабля Чубарова. Все восхищенно ахнули.

— Вот, Виктор Иванович, — став торжественно серьезной, сказала Людмила, — вручите эту дорогую вещь тому, кому вы восемнадцать лет назад ее подарили!

Виктор взял дрожащими руками саблю и молча, передал ее Ивану. Ванька так растерялся, что не мог ничего сказать. Он, улыбаясь, недоуменно посмотрел сначала на мать, потом на деда с бабушкой, на сестренку, удивленными глазами смотревшую на все это. Потом, заплакав, поцеловал деда Виктора и выбежал с саблей в конюшню. За ним шмыгнула и Настенька.

— Гляди, какая! А камни-то, камни блестят, вот красота, никогда бы не подумал! Смотри, надпись: «Графъ Чубаровъ!» Эта штучка миллион стоит, если не больше! Смотри, Настенька, никому ни слова! Нет у нас ничего, а то убьют еще! Это очень дорогая вещь!

— Могила, — прошептала Настенька, — пусть это будет наша самая большая тайна.

— Дети! Вы куда пропали? — позвала Люда, — Так вот что я и хотела сказать: теперь выпьем за то, чтобы вот такие подарки мы не прятали годами, боясь, что их отберут, а спокойно дарили друг другу. Пусть эта сабля, Ваня, историю которой расскажет сам Виктор Иванович, принесет тебе только счастье и ничего больше. — Выпили и стали закусывать.

— А как же японцы? — не выдержал Виктор.

— Живы твои друзья, правда, Кова умер, письмо у меня есть, только это потом, иначе ужин не удастся!

Глава тридцать четвертая

«Здравствуй Виктор. Пишу это письмо, не думая, что оно попадет к тебе, а все-таки пишу. Болен я, не бывать мне больше на твоей родине, а хотел бы очень увидеть тебя, Настю, твою красавицу, Ивана, но не видят уже мои глаза, вот буквы еле различаю. Не ходят мои ноги, отходились, отвоевались. Думаю, что у тебя все лучше: там климат, воздух, — должно быть лучше. У нас вроде бы все хорошо, а вот здоровья нет. Наша религия говорит, что душа бессмертна, все религии так говорят, и хотел бы я, чтобы мы хотя бы на том свете встретились. Я уйду скоро, но тебя не тороплю. Живи столько, сколько положено, туда успеешь. Полюбил я тебя, русский человек, а и не знаю за что! Просто за то, что, наверно, ты не такой, как все, а может, и такой. Ты просто человек с открытой душой. Такой, какими должны быть души во всем мире на всей земле. И такие есть! Вот мы с тобой. А ведь когда-то натравили нас друг против друга, убивали сотнями, тысячами! За что? Почему? Что ты мне должен? Что я тебе? Ничего! Так почему же и сейчас разжигают в нас ненависть? Как мучилась моя Тики, как плакала ночами, все шептала: «Ваня, Ваня...» Не могла забыть твоего Ивана. А как бы могла сложиться у них судьба, не было бы границ, не было бы правительств, не было бы тех, кто и гонит нас друг против друга, а был бы единый Бог: Аллах, Будда или любой другой, и только он и правил бы миром, и только ему бы подчинялись люди. Ты уж извини, что много пишу. Дома — никого, лежу один, времени предостаточно. Все мои дети живы и здоровы, постарели, правда. Мими и Таро уже на пенсии, хотя работают. Тое работает. У всех есть дети, по двое, а у Тики — трое. Сына хотела назвать Иваном — запретили, тогда она назвала его Ино. А с измальства зовет его Ванатко.»

Забравшись в укромный уголок дальней комнаты, Виктор Иванович читал письмо, и слезы катились по его щекам. Стар стал, совсем стар! На могилу к Насте придет — плачет, посмотрит на фотографии — плачет. Однажды Рита приснилась, так даже от слез, душивших его, проснулся. Постарел, совсем постарел сибиряк, а какой был видный мужчина! Правда, он и сейчас выглядит внушительно, все зубы целы. Волосы совсем белыми стали, но не только не выпадали, а даже погрубели, как щетина. По утрам расчесать невозможно. А у Якова, наоборот, все волосы выпали.

— Ага, вот, где я вас нашла! — сказала Людмила, но увидев на лице Виктора слезы, притихла. — Неужто так плохо, я вроде бы читала — там все хорошо.

— Да нет, тут все хорошо. Но письмо, как по моей душе... Вам не понять нас, стариков. То, что мы пережили, не дай вам Бог!

— Ну вот, а сами перестройку хаете! Да вам такого и не снилось! Вот захочу, в Америку поеду!

— А зачем мне Америка? Ну, зачем мне то, что они каждое утро «вай-вайкают». Кто хочет учить английский, пусть учит, а зачем они мне навязывают свое? Эти американцы на Японию атомную бомбу бросили. Все народы под сапогом держат, только пусть в Россию не суются. Тут таких, как я, — миллионы!

— Ну, понесло-поехало, кому вы нужны со своими лаптями?

— Людка, ты постой... Чего-то Надежда про внука намекала, а ну-ка повернись!

— Ты что, дед! Действительно, того! А почему бы и нет?!

— Так я только «за», нагнись, что-то на ушко скажу.

Людмила прислонила ухо. Виктор Иванович взял осторожно, обеими руками ее за голову и поцеловал трижды в щеку.

— Вот теперь ты все тот же Виктор Иванович, — засмеялась Людмила и сама поцеловала Виктора.

— Что это вы тут расцеловались? — сказала Надежда, заглянув в Викторову комнату, — уже и спать пора. Мне надо постели раскидывать, а комнат-то всего две. Куда вас всех девать?

— Людка, ты-то мне и не рассказывала, как это письмо раздобыли?

— А вы что, моего бутуза не знаете? Из него толком ничего не вытянешь, сказал, что нашел их. Живут недалеко от Токио. Ферма у них большая, коров держат, лошадей. Говорит: жутко обрадовались, когда узнали, от кого он, смеялись и плакали. А Тики так завизжала, что другие даже испугались, но она быстро взяла себя в руки и так же, как все, слушала, смеялась и плакала.

— Ну, твой-то хоть все рассказал про нас, про Ивана, про Настю?

— Говорит, что рассказал. Они-то и отдали это письмо. Только вот Ково не дожил всего около года. Тарас говорил, что Таро ему здорово помог насчет машин, даже уже другие есть. А потом раздумали, сказали, что отец их бы не одобрил: старое нельзя продавать.

— Да, у них так: старое надо выбрасывать или отдавать, а продавать нельзя, грех.

— Ага, «грех», другие же продают еще как, Японцы тоже не дураки, поняли что к чему! Приноровились к нашей перестройке.

Глава тридцать пятая

Исаев радовался: еще бы, ему после стольких дней мытарств наконец-таки повезло! Он едет домой! Что ни говори, а дом — там, где тебя ждут, где твой очаг, близкие тебе люди. У Ивана было только два дома: на Чулыме, о котором он очень скучает, и в Крыму.

Крым вспоминается, как одна из прекраснейших страниц его жизни. Там он испытал все: и любовь, и подлость, и преданность, и предательство. Там он узнал замечательных людей таких, как Николай Николаевич, Рита Ивановна, Вовка Марченко, которые так безвременно ушли из жизни. Там потерял он своего лучшего друга, Колю Овсиенко, и ему было даже перед памятью его как-то неловко, что живет с его женою, и живет счастливо. Много хороших воспоминаний осталось о Крыме. Там он познал радость отцовства. Сын! Какая радость! Какая гордость переполняла душу! Сын, его сын! Он отец! Иван до сих пор помнит, как забирал Ольгу из роддома. Ольга, Оля, Оленька! Какой светлой и радостной была любовь его к ней. И вот все пропало, будто и не было ничего. А Ванятка! Иван не может вспоминать его просто так. Так и засосет, и заноет под ложечкой. «И заболит душа», — говорят старые люди. Не то, что заболит, — заплачет. Где же ты, мое золото ненаглядное? Что ты сейчас делаешь? Как ты живёшь? Совсем же взрослый уже. Как я о тебе скучаю!»

Размечтавшись, Иван и не заметил, как проскочили добрую половину пути. Нестеров гнал свой «жигуленок» по темной ленте асфальта с большой скоростью. Вот и Гербовецкий лес, почти приехали, впереди Бендеры.

— Приготовились, товарищ майор, тут пост проверки, с одной стороны — молдаване, с другой — наши.

— И когда это стало? Я уезжал — не было.

— А вот вчера и стало.

Впереди засветилось сразу несколько красных огней. Подъехали ближе. Бетонными фундаментными блоками обозначен коридор проезда. С обеих сторон доты (долговременные огневые точки). Полицаи с нашими автоматами, штык-ножи, все пристегнуто.

— Откуда? — спросил сначала по-молдавски, потом повторил по-русски.

— Из аэропорта, жену встречал.

— Документы! А это еще кто?

— Сослуживец, вместе служили, попутчики, живем в Бендерах.

Полицаи долго смотрели на паспорт Исаева, даже отошли в сторону и стали что-то бурно обсуждать.

Нестеров хорошо знал молдавский и по отрывкам фраз понял, что они хотят арестовать Исаева, но не уверены — тот ли это Исаев.

— Майор, тебе грозит неприятность, приготовься!

— Я всегда готов, — спокойно ответил Иван, — если что — езжай, а на нашей зоне подожди с полчасика, если не появлюсь — не жди больше.

Один из полицаев вернулся к машине.

— Выходи! — сказал, открыв заднюю дверь. — Вы можете ехать дальше.

— А как же он? Я его знаю. Он никому... — начал, было, Нестеров.

— Поезжайте, это недоразумение, меня отпустят, — сказал Иван и зашагал к помещению поста, освещенного со всех сторон, а сам лихорадочно думал: «Как быть? Почему задержали?»

— Энаинти! Репеди! — подгонял полицай.

Зашли в ярко освещенное помещение. За столом сидел капитан в милицейской форме и держал в руках паспорт Исаева. Он нагнулся, и Иван вначале не увидел его лица. Полицай доложил о задержанном и вышел. Капитан поднял голову и Иван узнал Чеботаря, его сын учился с Егоркой в одном классе.

Капитан, незаметно моргнув, насупил брови и очень строго спросил:

— Где вы работаете?

Иван сразу смекнул:

— Так нигде, пенсионер я, вот пенсионное удостоверение.

Чеботарь взял, долго читал, потом вернул удостоверение и паспорт:

— Идите, вас пропустят.

Иван, сказав по-молдавски: «Спасибо», — медленно пошел к выходу.

— Тоже мне террориста нашли! Старик еле ноги передвигает! — нарочито громко прокричал Чеботарь. — Проведите его через проход!

Подходя к границе Приднестровья, Иван еще издали, при свете фонарей, увидел стоящий «жигуленок».

«Ждет, молодец», — подумал.

— Ну что, майор? Ошибка вышла?

— Почти... только не совсем, давай, Коля, гони!

На автовокзале Иван вышел и ускоренным шагом пошел домой. Да, дом, все-таки — дом.

Стараясь не шуметь, открыл квартиру. Тихо, ни звука. Включил свет в коридоре — никого. «Где же все?» — подумал. Обошел комнаты, зашел на кухню. На столе записка: «Ваня, мы у Силиных, так спокойнее. Оксана». «Ну что же, — подумал Иван, — к Силиным я сегодня ничем не доберусь», — и, раздевшись, лег спать.

Глава тридцать шестая

Оксана встретила Ивана со слезами:

— Андрейка пропал! Только ты уехал — и он исчез. Вот, записку оставил.

«Меня не ищите, сам вернусь, я должен отомстить», — прочитал Иван.

— Ну, ты уж так не убивайся, парню четырнадцать лет, соображает, не ребенок. А в остальном как? Где Толик, Нина?

Иван приехал рано, первым автобусом, видел, что Днестр перекрыт с обеих сторон милицейскими шлагбаумами. В квартире было тихо, дети еще спали, а взрослых, кроме Оксаны, — никого.

— В остальном все нормально. Толик и Нина уехали в Воронеж. Вроде бы обмен намечается.

— А им-то зачем? Тирасполь — не Бендеры, тут спокойно, притом Толику еще служить года два или три.

Они сидели на кухне. Оксана поставила чайник, сделала мужу легкий завтрак.

— Силин говорит, что выслуга есть, а жить в Молдавии не хочет. У него в Воронеже родственники. Да и Нина оттуда родом.

— Давно уехали?

— Да нет, вот третий день.

— Как ты с этой оравой справляешься?

— А мне нравится, подумаешь — пятеро, так они мне очень помогают, особенно девочки и Андрейка.

— Он в гараж ходил?

— Ходил, раза два за картофелем, луком, а что?.. Ты думаешь?! — Глаза Оксаны округлились.

— Да нет! К тому, о чем ты думаешь, он не прикоснется. Там было другое. Ладно, я потом разберусь. А на работе как?

— Я взяла отпуск за свой счет, теперь никто никого не держит. Ездила в Одессу: Ефим Исаакович в Израиль собрался, говорит: вези монеты, — деньги-то туда не возьмешь.

— А золото? Там же все проверяется?

— И я ему об этом сказала, а он, понимая, что я-то никому не скажу, взял гвоздь и, держа в руках, говорит: «Так металл есть металл, прибор реагирует на металлические предметы, у нас описывают все, что мы кладем в багаж, но безвыходного положения не бывает».

— Понятно, но золотые гвозди — это тоже до поры до времени. И сколько ты ему отвезла?

— Пока десять.

— И много ли дает?

— Как сказать, но жить можно теперь до весны.

— Хорошо, я все же сегодня пойду на работу, узнаю, что к чему, а насчет Андрейки пока — молчок. Я его найду. Как насчет прав?

— Каких прав?

— Ты же должна получить права.

— Иван, ты, наверно, вообще... Я их еще осенью получила, сам Чеботарь вручил.

Исаев рассказал о встрече с Чеботарем.

— Значит, все же ищут, то-то я в Бендерах заметила: вокруг нашего дома два типа все шастали. Тревожно стало, и уехали сюда. Ты поосторожней.

— Ты что, Оксана? Да я еще кого хочешь в бараний рог скручу, — и он встал и, нежно обняв жену, поцеловал.

— Тихо ты, дети услышат.

— Что же нам теперь и любить нельзя, ведь я, почитай, десять дней не был.

— Все «льзя», только не теперь и не в это время, вот скоро Варваре и Егорке в школу идти.

— А наш Егор как, а Оксана?

— Егор, вроде бы стал говорить почти нормально. Иногда говорит, говорит и остановится, вроде бы, как поперхнется. Иногда немного заикается. А Оксана — хозяйка, они с Варварой мне на кухне встать не дают. А второй Егорка — совсем мужчина, на девок посматривает.

— Конечно, он же кавалер. Я в шестнадцать лет всю Россию проехал.

— Ты лучше этого не вспоминай, если бы ты тогда не сбежал от нас, все было бы по-другому.