Переводчица (СИ)

10.

— Отвезу тебя на работу, — говорит, застёгивая рубашку.

— Не стоит… — мямлю в ответ и продолжаю подсушивать волосы полотенцем, — к тому же, я ещё не собралась…

— Ну так и я не спешу, — пожимает плечами равнодушно. — Кофе есть?

— Варить надо, турка на плите.

Он брезгливо морщится, а я поджимаю губы. Мне что, собираться и одновременно варить тебе кофе? Может, попутно минет забацать?

— А чай?

— В пакетиках, — отвечаю ворчливо.

— Сойдёт.

Слабо улыбается и идёт на кухню, по пути быстро чмокнув в макушку. Это ещё что такое? Он вообще ведёт себя странно, начиная со своего появления у меня на пороге вчера вечером.

Поначалу решила, что придуривается. Состроил грустную мордочку, я опять пригласила войти и он тут же изменился, став привычно надменным засранцем, но планку не выдержал. Поцелуи чувственные, прикосновения нежные, взгляд пристальный, ко всему прочему запретил выключать свет, пока я не начала возмущаться, что это всё равно что спать с открытыми глазами. Ночью пыталась лечь поудобнее, отстранялась, но он то и дело притягивал меня обратно, обнимая и сопя в голову. После очередной моей попытки встал и настежь распахнул окно, заявив с усмешкой:

— Когда-нибудь ты замёрзнешь.

Когда-нибудь! Через полчаса я уже сама жалась к его горячему телу и так и вырубилась на его плече, закинув на него одну ногу и положив руку на грудь. Вообще, было даже удобно. У него очень удобное плечо.

А могла бы просто закрыть окно.

— Готова, — говорю, попутно собирая волосы в пучок.

— Не спеши, времени полно, — отзывается равнодушно и продолжает пить чай из моей любимой кружки. Огромная, красная, с такой ручкой, что я могу просунуть через неё четыре пальца.

— Ты ведёшь себя странно, — говорю хмуро, а на его лице появляется ухмылка.

— Просто мне надо переговорить с Артёмом.

— С чего ты взял, что он там?

— Он почти всегда там.

Отмахивается, как от назойливой мухи. Впрочем, на этот раз вполне обосновано. С чего бы мне вдруг вздумалось вести беседы? Отвезёт и отвезёт.

Ловлю себя на мысли, что хочу прихватить комплект сменной одежды. Блузка со всеми пуговицами, юбка-стрейч без разреза и чулки. Надо непременно взять в дорогу чулки. Две ночи и я уже готова принять его правила. Не хочу выходить на полпути, лучше переоденусь.

— Не, ну если просто стоять столбом, мы так вообще не уедем, — насмешка с кухни возвращает в суровую реальность и я начинаю обуваться.

По дороге мы не сказали друг другу и двух слов. Он хмурится и думает о своём, а я прикидываю, во сколько мы приедем, сверяясь с навигатором на телефоне, прокладывая маршрут с учётом пробок. По идее, должны подъехать минут за сорок до начала рабочего дня, вряд ли нас увидят вместе.

Как сильно я заблуждалась.

Едва свернули на нужную улицу, я увидела лёгкую дымку у здания и приличную толпу коллег. Все курят, сбившись в небольшие группы, Артём стоит на ступеньках и гладит по спине Аллу, уткнувшуюся носом в его грудь. Её плечи содрогаются, а моё сердце сжимается в нехорошем предчувствии. Бросаю взгляд на Тимура, он тормозит напротив входа и, не глядя на меня, выходит.

Первым подходит к Артёму, бледному, с тёмными кругами под глазами, тот передаёт Аллу на стоявшего рядом коллегу и они крепко обнимаются. Тимур с силой хлопает по спине Артёма и что-то говорит ему на ухо. Тот в ответ кивает и отстраняется. Оба выглядят сурово и решительно. Алла громко и истерично всхлипывает, а я поджимаю губы, начав соображать, что происходит. В глазах встают слёзы, Артём переводит на меня взгляд и слабо улыбается, слегка разводя руками.

— Как-то так, Ди, — говорит неразборчиво, сжимая челюсти.

— Мне так жаль… — слёзы катятся по щекам. Общая траурная атмосфера давит на грудь, дышать становится трудно, от плотной дымовой завесы подкатывает дурнота.

— Не стой тут, иди внутрь, — протягивает ко мне руку и тянет за собой в здание.

На первом этаже ещё люди, кто-то плачет, кто-то хмурится. Прямо напротив входа на невысокой подставке стоит рамка с портретом Сергея Викторовича, с траурной лентой в углу. Я его совсем не знала, но успела проникнуться такой теплотой, что хочется рыдать в голос. Эмоции накрывают с головой, приходится закрыть рот рукой, сдавливая, приглушая рвущийся наружу крик.

— Пойдём, — Артём обнимает меня за талию и отводит в сторону, к лестнице, на второй этаж.

Иду за ним, с трудом переставляя ноги.

«Уймись, Диана! — осаждает внутренний голос. — Ты видела этого человека всего несколько раз в жизни!».

Но я не могу. Давлюсь слезами, размазываю их по лицу и чем старательнее пытаюсь, тем сильнее расхожусь. Тело бьёт озноб, я растираю руки одна об одну, судорожно вдыхаю и медленно выдыхаю, шумно и неровно.

— Прости, — говорю Артёму дрожащим голосом, чувствуя неловкость за свою чрезмерную эмоциональность, — это так неожиданно, поверить не могу.

— Для всех нас, — отвечает глухо. — Присядь, я принесу успокоительное. Оно у нас сегодня рекой…

Отходит в сторону, Тимур преграждает ему путь и пару минут они общаются. Артём дёргается ко мне, но Тимур перехватывает его за руку и что-то говорит на ухо. Тот кивает и идёт в противоположную сторону, к столикам, за успокоительным.

Возвращается с крошечным пластиковым стаканчиком и протягивает мне.

— Выпей, станет легче, — говорит заботливо и кладёт мне руку на плечо, слегка сжав. — Мне надо отойти.

Принюхиваюсь к жидкости и тут же убираю стаканчик подальше. Что он мне там налил? От одного запаха тошнит, лучше бы водки принёс…

Суета вокруг отвлекает, я успокаиваюсь, отставив стаканчик подальше и неловко топчусь в зоне отдыха рядом с остальными коллегами, пока не возвращается Артём.

— Друзья! — говорит громко и все тут же замолкают. — Прошу, пройдите на первый этаж. Я должен сделать объявление.

Через час офис опустел. Артём отправил всех по домам, работать не был в состоянии никто, Алла наконец-то перестала плакать и таращилась в одну точку, сидя на краешке дивана на третьем этаже, а я просто отупела от собственных мыслей и не хотела домой, вяло перебирая бумажки за своим рабочим местом.

Артём закончил очередной звонок, шумно выдохнул и подошёл к моему столу.

— Ты как? — спрашивает тихо.

— Это моя реплика, — кривлюсь в ответ. — Мне так стыдно, я совершенно расклеилась… неправильно, что поддержку оказываешь мне ты.

— Напротив. Чувствую, что хоть на что-то могу повлиять…

Скупо улыбается, а я беру его руку в свои, осторожно поглаживая одним пальцем.

— Тёма… — слышу тонкий женский голос от двери и тут же отдёргиваю руки. — Милый, у нас много дел.

В кабинет проходит женщина под шестьдесят и окидывает меня взглядом. Не пренебрежительным, не надменным. Ей просто любопытно. Она даже немного улыбнулась и спросила, хитро прищурившись:

— Вы Диана?

— Да, — отвечаю быстро и тут же поднимаюсь и иду ей навстречу по непонятным причинам. — Примите мои соболезнования…

Тяну руку и она мягко пожимает её в ответ. Её пальцы холодные, кожа на руках сухая, шершавая, под ногтями грязь, которую, похоже, просто невозможно вымыть, это должно отталкивать, но от неё веет таким теплом, что хочется подойти ещё ближе.

— Спасибо, — отвечает искренне и выжидающе смотрит на сына.

— Простите, мне пора, — говорю быстро, — ещё раз примите мои соболезнования.

Она кивает, а я забираю сумку и вещи и тороплюсь покинуть дом скорби.

— Ди, погоди! — окликает меня Артём в коридоре. Я разворачиваюсь и пытаюсь спрятать появившуюся некстати улыбку. — О, пожалуйста, улыбайся! — говорит с запалом и подходит почти вплотную, взяв за руки. — Я нарочно тебя спровоцировал, мне это нужно, как воздух!

— Да как-то не к месту… — бормочу, отводя взгляд.

— Что действительно не к месту, так это сегодняшний ужин с инвесторами, — говорит недовольно, — но пойти всё равно придётся, в противном случае отец будет являться мне во снах.

— Ты пойдёшь? — переспрашиваю удивлённо и поднимаю взгляд.

— Я надеялся, что мы… — говорит виновато, — я рехнусь там один.

— Конечно, я с радостью! — отвечаю тут же и слабо морщусь.

Что ты несёшь? Какая, нахрен, радость, у него отец скончался! Какое, к чёрту, «конечно», там будут помимо прочих два твоих любовника!

— Диана, улыбаться и радоваться не возбраняется, — говорит с лёгким укором. — А красивое платье поощряется. Я заеду в шесть, идёт?

— Идёт, — выдавливаю из себя улыбку и высвобождаю руки.

По дороге домой прихожу в себя. Разревелась там, будто дочь родная, идиотизм. Да, мужчина показался приятным во всех отношениях, и как начальник, и как человек, но это перебор. Видимо, сказалась общая обстановка: когда все вокруг рыдают просто невозможно оставаться равнодушной, если ты не социопат, конечно.

Переоделась дома в мягкую удобную пижаму и прошла на кухню сварить кофе, с удивлением обнаружив любимую чашку чистой и на прежнем месте.

Собрав всех в холле первого этажа Артём рассказал, что его отец покинул этот мир вчера вечером. Может как раз в его кончине причина перемен в Соболеве. Он поддержал крепким братским объятием Артёма, наверняка и к его отцу питал тёплые чувства. Даже у таких, как он, есть привязанности. Потому и притащился, в своих переживаниях, погреться на моей груди, уже привычной, просто отвлечься от собственных давящих мыслей. Зачем искать какую-то девицу, напрягаться, вымучивать улыбки, когда можно просто долбить в дверь, пока не откроют, точно зная, что это произойдёт. Похоже, эту ночь я отработала жилеткой.

Романтик во мне тут же спрятал за спину осколок розового стекла, через которое смотрел последние два дня, нахмурился и проворчал:

«Не отдам».

«Подавись» — буркнула в ответ и сняла с плиты турку с кофе, аккурат перед тем, как в дверь начали стучать.

Уже даже плевать, кто там, но я всё равно слегка удивилась, увидев Ибрагима. Этому-то что надо?

— Мне нужна помощь, — говорит понуро и я, разумеется, тут же впускаю его. — Прости, что опять притащился…

— В моём паспорте другая прописка, — говорю сердито то, что собиралась в последний его визит.

— Да, было немного неловко, — начинает смеяться в ответ, а я переспрашиваю с глупой улыбкой:

— Ты что, завалился к моей маме?

— Она не сказала? Впрочем, я же попросил… хотел рассказать сам. В общем, тот букет, что валяется под твоими окнами, уже второй. И мы мило побеседовали за чашкой чая… ты была такой очаровательной в детстве, хорошо, что это не изменилось.

Я начала пунцово краснеть, а рука сама потянулась к карману, где лежал телефон, но с нагоняем решила повременить.

— Что за помощь? — перешла к делу, а он достал из кармана лист и развернул его.

— Это территория виллы со спутника. Ты не могла бы…

— Проходи, — говорю между делом и забираю бумагу, возвращаясь на кухню, — кофе будешь? Только сварила.

— С удовольствием, — отвечает с улыбкой, а я сажусь на стул и начинаю изучать снимок, недвусмысленно намекнув, что обслуживать его не собираюсь.

— Я стояла вот тут, — тыкаю на изображение, а он нависает надо мной, дыша в затылок.

— Интересно… — говорит задумчиво.

Да нихера там интересного нет. Деревья, зелень, строений поблизости, помимо главного здания, нет и в помине. Кошусь на него, слегка задрав голову, а он продолжает таращится на снимок.

— А что говорили дословно сможешь вспомнить? В идеале, на турецком.

Напрягаю память и морщусь:

— Дословно не получится.

— Может помочь любая мелочь!

— Ибрагим, зачем ты приехал? — спрашиваю строго. — Я рассказала всё в тот же день, а сад у тебя такой, что можно спрятаться под любым кустом, вообще по барабану, где я стояла в тот момент.

— Я должен был рассказать тебе… — вздыхает понуро и садится на стул рядом. — Я хотел, ещё там, в Стамбуле, но… чёрт, а если сделка сорвётся? Я буду выглядеть обманщиком. Но, по сути, обманщик и есть. Всё это я затеял ради тебя. Сделку, контракт, всё.

«Ага, ты ради меня родился» — мысленно закатываю глаза.

— Что ты имеешь ввиду? — спрашиваю ошалело. Я реально ошалела от его наглости!

— Ты же знаешь, наши с Тимуром матери общаются… как-то я подвозил свою, месяца три назад, прилетал на выходные… — он старательно наводил тень на плетень, а я не менее старательно пялила глаза, слегка приоткрыв рот. — Они обедали с Жанной неподалёку от офиса… и я увидел тебя. Хотел бы рассказать что-нибудь романтичное из серии «ты так хохотала, разговаривая по телефону», но ржал я сам, когда ты наступила в собачье дерьмо и довольно виртуозно выругалась на всю улицу. Еле успел окна закрыть, чтобы не спалиться.

А вот тут я напряглась. Было такое. И в дерьмо я наступаю не каждый день, для меня это целое событие.

— Это странно… — пробормотала вслух, отведя взгляд.

— Ну да, не совсем нормально… но… ты такая живая, такая искренняя! Таких мало, Диана. Как любит выражаться Али — исчезающий вид!

Сердце вдруг ускорило темп, а ладони вспотели. В голове свербела какая-то мысль, но чёртов турок продолжал болтать, восхваляя меня, и совершенно невозможно было сосредоточиться.

— Мне нужно было какое-то дело тут, в городе, а Жанна давно жаловалась на то, что с Тимуром невозможно работать… и я решился. Для начала хотел проверить, смогу ли работать с ним сам, а когда он взял на переговоры тебя, просто не мог поверить своему счастью!

«Да замолчи ты уже!» — взрываюсь мысленно и смотрю на часы.

— У тебя планы? — спрашивает со вздохом.

— Прости, я… — начинаю мямлить, старательно изображая из себя дуру, — у меня действительно планы, но дело даже не в этом. Всё это… слишком, понимаешь? Твой напор… вся эта серьёзность намерений… я не готова, мне нужно время, чтобы обдумать, переварить…

Господи, ну что за театр абсурда! Даже если ты видел, как я наступила в дерьмо, это не значит, что я поверю, будто ты купил бизнес только чтобы подстелить соломку под наше совместное счастливое будущее! Даже если ты на столько уверен в своей неотразимости, что не допускаешь и мысли, что я могла не ответить взаимностью!

— Разумеется… — бормочет чуть слышно, — прости, что вывалил на тебя это вот так. Не мог больше молчать, не мог скрытничать, только не с тобой…

«Да-да, вали уже» — поторапливаю мысленно и поднимаюсь.

Выпроваживаю, закрываю дверь и не могу вновь нащупать ту мысль, ту тонкую нить. Чёрт!

Ведьма! Едва она прошла в зал ресторана, держа под руку святошу, разговоры смолкли. Турок расправил плечи, инвесторы, сидящие лицом, вытянули рожи и шеи, а их блёклые спутницы скривили ярко накрашенные рты.

Изумрудное платье в пол струится по телу, из разреза спереди то и дело появляется стройная ножка. Укладка волнами, лёгкий макияж. Она вдруг спотыкается о ковровое покрытие, Купреев придерживает её за руку, а она начинает сдавленно смеяться и прикрывает глаза ладонью. На её щёках выступает румянец, а на лицах присутствующих мужиков — блуждающая улыбка.

— Теперь понятно, почему ты опоздал, — говорю едко, а она перестаёт улыбаться.

Думал, будет легче, но стало только хуже. Её губы надулись, во взгляде появилась печаль и обида, желание прижать к себе и больше никогда не отпускать лишь усилилось.

— Если бы у меня была такая спутница, я бы вообще не пришёл, — заявляет турок. Падла!

Инвесторам ремарка пришлась по душе, разговоры возобновились, я сделал короткое объявление, представил своего нового партнёра и следом он около часа в красках распинался, какие горизонты открывает это сотрудничество. Знали бы они… может, просто грохнуть его? Разве что ради удовольствия, колёсики вновь закрутились, обратного пути нет. Точнее, затянулась удавка на моей шее. С нынешним размахом фирмы меня просто так не отпустят, Ибрагим такая же пешка, просто приятная глазу картинка, весь из себя улыбчивый и словоохотливый. Уже пообещал рост прибыли на семь процентов за три месяца, Купреев чуть не подавился. Понимаю, именно поэтому я жрать и не стал. Остальным новость дико понравилась, а водка полилась рекой.

Диана молчала. Все три часа, что длился ужин. Один раз что-то прошептала на ухо Купрееву, после чего они спешно раскланялись и удалились. Лишившись главного украшения, постепенно начали отчаливать и остальные. Последним поднялся турок, промокнул рот накрахмаленной салфеткой и бросил с усмешкой:

— Прилетишь — позвони.

Пошёл ты!

Дожидаюсь, когда он выйдет, опрокидываю рюмку, к которой не притрагивался весь вечер, бросаю на стол деньги и еду к ней.

Торможу у её подъезда и вижу, как в слезах выскакивает её подруга, тоже с восьмого. Как некстати… что они там не поделили? Впрочем, утешу.

Я даже приободрился от одной мысли, что смогу подставить ей плечо. Возле двери только немного напрягся, когда увидел, что она слегка приоткрыта. Терпеть не могу приоткрытые двери! За ними всегда какая-то подстава!

И этот раз не исключение.

Прохожу и слышу сдавленные рыдания. Разуваться или нет?

— Диана? — чёрт, голос дрогнул.

— Проходи, — отвечает сквозь слёзы.

Разуваюсь, иду в комнату, ахреневаю. Она лежит голая, на животе, уткнувшись лицом в подушку, хлюпает носом и говорит зло:

— Фотографируй и уходи.

Земля уходит из-под ног. Как она узнала? Сука, переводчица с восьмого! Дрянь!

— Оглох?! — кричит, приподняв голову. Губы кривятся, тушь размазана, такая сломленная, разбитая, подавленная. Внутри всё сводит от презрения к себе, от жалости к ней, сердце как будто сжимают, на грудь давит. — Фотографируй и уходи!

Достаю телефон из кармана и делаю вид, что фотографирую. Так лучше. Порыдает ночь и отпустит. А я буду медленно подыхать внутри.

Обуваюсь и выхожу.

В машине вновь достаю телефон и открываю список контактов. Так, эта, кажется, из отдела кадров. Двенадцать уже, да и похер.

— Тимур Александрович, — сонный голос после третьего гудка, — чем могу быть полезна?

— Фамилия переводчицы, с которой таскалась Гордеева, — отвечаю сухо.

— Минаева Татьяна, — ответ без промедлений.

— Она летит со мной. Организуй.

— А Кузнецова как же? — слышу растерянное бормотание и выхожу из себя.

— Я как-то невнятно выразился?! — ору в трубку.

— Нет, прошу прощения, — отзывается тут же, — всё сделаю.

Отбрасываю телефон и, резко трогаясь с места, еду в офис. В базе сотрудников должен быть её домашний адрес. Она мне всё выложит! Если её подговорил этот урод, ему точно крышка.

Дороги пустые, долетаю минут за двадцать. Сонный охранник подрывается с места и встаёт по стойке смирно, а я иду к лифтам, сжимая ключи от машины с такой силой, что скрипит пластмассовый брелок. Надо успокоиться, иначе я просто отделаю эту девку.

«Конечно, Тимур Александрович, — говорит едко внутренний мудак, но почему-то голосом брюнеточки, — это ведь ложь, спора не было».

Рука разжимается и брелок падает на мраморный пол. Охранник дёргается, а я вхожу в лифт. Подниму на обратном пути.

Смотрю на своё отражение и не узнаю этого ублюдка. Как будто стою не один, как будто я на самом деле не отражаюсь, это кто-то другой, подлый, ничтожный, циничный. Как будто вернулся тот моральный урод, которого я подавил в себе несколько лет назад.

Тихо хмыкаю и выхожу. Почему как будто? Всё в точности так.

Через час звоню в домофон к Минаевой.

— Кто? — спрашивает нервно. — Ди, ты? — молчу и дверь открывается. Нахера спрашивать? Идиотка.

Поднимаюсь на пятый, последний, без лифта, перескакивая через пару ступенек. Стоит у распахнутой двери, при виде меня испуганно округляет глаза, пытается закрыть дверь, но не успевает.

Немного не рассчитал силу и она упала, нелепо раскинув ноги. Брезгливо морщусь и прислушиваюсь. Если живёт не одна, могут быть проблемы.

— Вставай, — говорю сквозь зубы. — Поговорим.

Так больно мне не делал ещё никто. Даже он, даже тогда, в самолёте. На ресницах не осталось туши, она вся на подушке, душа там же. Грязная, выстраданная, выплаканная, жалкая, истерзанная.

Часам к трём ночи поднялась с кровати дряблой старухой и пошла на кухню выпить. Хотелось спиртного, получилось — холодный кофе. Горький, с кислинкой, совершенно омерзительный на вкус.

Обругала последними словами подругу, влепила ей пощёчину, выставила из квартиры, чуть ли не проклиная вслед, но она совершенно ни в чём не виновата. Только я сама. Моя похоть, которая завладела разумом, моя самонадеянность, моя дерзость, мои давно разбитые, искажающие действительность розовые очки, через которые я упорно продолжала смотреть. Такая наивная глупышка… очередная. Думала, он дверь в душу приоткрыл. Нет у него души и никогда не было. Зря его мать рассчитывала на обратное.

Сначала Таня включила мне запись с диктофона. Успела нажать на запись подходя к моему дому… И я услышала своими ушами весь разговор между Тимуром и Ибрагимом. Разговор, в котором они поспорили, кто круче. У кого хер длиннее, у кого яйца больше. А я с удовольствием раздвинула перед Тимуром ноги. И если бы Ибрагим поднапрягся, битва бы разгорелась нешуточная.

Я пыталась сделать хоть вдох, но она не дала. Тут же призналась, что соврала про тот разговор Жанны с вымышленной подругой. Не было никакой Амелии, она просто вызвала её в свой кабинет и со свойственной ей прямолинейностью заявила, что считает нас с Тимуром отличной парой. Что такая, как я, сможет направить его на путь истинный. Что нужно лишь слегка подтолкнуть нас навстречу друг другу, а дальше сработает сила притяжения. Не, ну сработало, тут надо отдать ей должное. Такую дуру, как я, ещё поискать. Исчезающий вид!

Я резко встала и начала расхаживать по крошечной кухне загнанным в клетку диким зверем. Исчезающий вид… идиотская фраза, которая резанула слух в последнем разговоре с Ибрагимом. Где я ещё это слышала?…

— Пименов… — пробормотала растерянно и первая же мысль — позвонить Соболеву.

Мысль, от которой я впала в ступор на пару секунд, а потом истерично засмеялась. Да я втрескалась в него по уши! Надеюсь, на мне вид действительно исчезнет… врагу не пожелаю.

Ладно, хрен с ним. Допустим, он мудак не распоследний, а последний. И я в самом деле ему позвонила. Что я скажу? Что Ибрагим употребил фразу, которую, по его словам, любит повторять Али, которую, в том числе, произнёс Пименов. Какая тупость! Ладно ещё Али, но Пименова-то я с какой стати подозреваю? Обычный мужичок, звёзд с неба не хватает, в работе не слишком старателен и не слишком внимателен, рядовой клерк. А с другой стороны…

Попыталась вспомнить ограбление в аэропорту. Я видела своими глазами, как к юристу подбежал щуплый турок, как выхватил портфель и толкнул, от чего Пименов приземлился на пятую точку. Допустим, турок был жилистый и сильный, а Пименов не ожидал рукоприкладства, от того и плюхнулся, как мешок с картошкой, но он даже не покачнулся, когда у него отобрали портфель. Чем он его держал? Одним пальцем? В аэропорту? Я своё барахло держу так, что руку сводит от напряжения. Но это я… На столько ватный? Или просто турок очень ловкий?

«Кое-кто хотел не влезать…» — ненавязчиво напомнил внутренний голос, от которого я тут же беспечно отмахнулась. Хоть мозги займу и не буду думать о том, что об меня вытерли ноги.

Ещё эта нелепая опечатка в договоре. Почему её не заметил второй юрист? Или заметил, но промолчал? Он тоже под вопросом, но Ибрагим наверняка проверил его в первую очередь. Или знал об опечатке с самого начала и просто тянул время, хотел подольше пообщаться с Тимуром, проверить его на прочность. Ладно, допустим, Пименов намерено отпустил портфель, осел на землю, а после сделал вид, что хочет догнать негодяя. Нелепую ошибку в самом деле мог пропустить второй юрист, сосредоточившись на условиях соглашения, а Пименов сделал её намеренно. Та его фраза, что теперь уже и не докажешь, что в электронной версии было корректно, теперь кажется сказанной не просто в пустоту. За столом он сидел рядом с Тимуром, вполне мог изловчиться и подсыпать ему что-то, да и себе, чтобы не попасть под подозрение. К тому же, продолжать переговоры без юриста было глупым. То есть, финальная цель — сорвать сделку. И она вполне вписывается в разговор двух турков в саду.

Кажется логичным. Но поделиться соображениями не с кем.

«Иди спать, детектив недоделанный» — вздыхает внутренний голос и я покорно выключаю свет.

Встаю чуть свет и первым делом звоню Тане. На нервах я наговорила ей столько мерзостей, что стыдно было от одного воспоминания, но её телефон оказался недоступен. Позвонив ещё несколько раз, поняла, что лучше притащиться лично, с вином и покаянным видом.

Лучше делать хоть что-нибудь, иначе погружусь в пучину отчаяния, в своё болото, утопая глубже с каждой новой попыткой выбраться.

Душ, кофе, быстрые сборы и беглый взгляд на часы. Семь утра. Пока доеду, будет восемь и можно будет купить бутылку примирения. Бухать в восемь утра? Выходит, не вино, а шампанское.

Ухмыляюсь дуратским мыслям и выхожу из подъезда, кутаясь в вязаный кардиган. Без труда узнаю новую машину Тимура. Теряю запал, теряю ощущение времени, вновь теряю себя. Подхожу ближе и смотрю через слегка запотевшее стекло на его умиротворённое лицо.

Спит, откинув спинку кресла.

— Ты идиот, Соболев… — говорю сквозь слёзы, — какой же ты идиот.

Делаю над собой усилие и иду к остановке. Не буду его будить. Не буду стучать в приоткрытое окно. Не буду унижаться. Не буду просить объяснений. Не буду! Хочу, чтобы инициатива исходила от него. Хочу, чтобы пришёл ко мне, постучал в дверь, чтобы молчал, не находя правильных слов, чтобы путано объяснялся, решившись, сравнивал с блинами и ещё Бог весть с чем, не важно. И не важно, что им движет. Тупое животное желание, стыд или искреннее чувство, смутное, размытое.

Я подожду. Я не тороплюсь. Главное, что он чувствует хоть что-то.

— Передавайте за проезд! — недовольный голос кондуктора вызывает глухое раздражение.

Алло! Это твоя работа! Кому передавать, в салоне рейсового автобуса длинною в жизнь три человека помимо меня! Включая тебя, старая карга!

Через минуту подходит и буравит меня презрительным взглядом. Молча отдаю деньги, молча получаю сдачу, сую в сумку и думаю, в кого превратилась. Нервная, озлобленная, остро реагирующая на любые, даже самые незначительные, жизненные трудности. В печали захожу в супермаркет неподалёку от Таниного дома, покупаю две бутылки шампанского и одну коньяка. Иду к ней с намерением нажраться до потери пульса, долго и безрезультатно звоню в домофон, через двадцать минут проскальзываю в подъезд с собачником, звоню в звонок, стучу в дверь.

— Да нет её! — рявкает соседка напротив, широко распахнув дверь. Я разворачиваюсь, а она тут же захлопывает её обратно.

Ну… спасибо, наверное. В принципе, я догадалась.

Выдвигаюсь к маме.

Через полчаса открываю дверь своим ключом и прохожу, шваркнув пакет на пол.

— Диана? — мама выпархивает из спальни в шёлковом халатике, а мои глаза медленно расширяются. — Милая, я не одна… — бормочет тихо, а я рявкаю:

— Чёрте что! — и выхожу, хлопнув дверью.

Быстро спускаюсь и достаю телефон. Девять. Спит или нет? Пишу сообщение с аналогичным вопросом.

«Уже нет» — тут же приходит ответ.

Надо было подумать над последствиями. Надо…

«У меня через полчаса» — пишу ответ и вызываю такси.

Успеваю приехать за минуту до него. Машинально отмечаю, что машины Соболева у подъезда нет, поднимаюсь в квартиру и раздаётся звонок на мобильный.

— Семнадцатая, — говорю, едва подняв трубку, и тут же даю отбой.

«Остановись!» — кричит внутренний голос.

Пошёл нахер.

Открываю входную дверь, снимаю кардиган, стаскиваю футболку, расстёгиваю пуговицу на джинсах, не давая себе опомниться, задуматься.

— Всё-таки сплю… — бормочет Артём и проходит, закрывая за собой дверь.

Расстёгиваю молнию и спускаю вниз джинсы, поочерёдно высовывая ноги. Смотрю в его большие голубые глазам с намёком на отчаяние, но он уже ничего не видит, кроме моего полуобнажённого тела. Так даже лучше. Плевать, что будет потом. Подхожу и опускаюсь перед ним на колени. Поднимаю голову, расстёгиваю его ширинку, а он подхватывает меня под мышки и поднимает. Если бы я не успела нащупать член, сильно бы засомневалась, а мужик ли он. Кто откажется от подобного?

Торопливо целует и попутно пытается стянуть футболку. На секунду прерывается, стаскивает её через голову, отшвыривает в сторону и подхватывает меня под бёдра. Тихо взвизгиваю от неожиданности, в основном касающейся того, с какой лёгкостью он меня поднимает, он улыбается, снимает обувь и ориентируется на местности одним беглым взглядом. Этот парень точно знает, чего он хочет и как этого достичь. Не стесняется, не обременяет себя излишними рассуждениями, не задаётся неуместными вопросами, не осуждает и не забывает о контрацепции.

Чувственный, но немного резкий. С напором, с нажимом, но не перегибает. Властный, но не грубый. Доминирует, но не унижает.

Позвала я, а трахает меня он. Непривычно.

Когда немного выдыхается, удаётся перехватить контроль. Поначалу сопротивляется, пытается двигаться, мешает, сбивает настрой и я придавливаю его ноги, согнув свои в коленях и положив поверх его. Не рыпайся! Выгибаюсь, как лук с натянутой тетивой, меняю наклон, экспериментируя, выбирая наиболее подходящий, почти дохожу до пика, но он садится и вместе со мной падает на живот, придавливая к кровати, довершая начатое.

Не то.

Не так.

Сойдёт.