Перламутровые крылья (СИ)

Перышко четырнадцатое

— Роскарус, — окликнул меня бодрый мальчишеский голос, — смотри, что я нашел!

Авис подлетел ко мне, обдав порывом сухого воздуха, и протянул раскрытую ладонь.

На бело-розовой коже, украшенной желтоватыми подушечками мозолей — следами нашего обустройства на новом месте, лежала морская ракушка, завернутая тонким ушком Ависа. Выпуклая посередине, она вытягивалась по краям, обматываясь в горчично-желтую полосу с красно-розовыми вкраплениями.

— Крас-с-сивая.

— Я нашел ее на Толстом мысе, — он указал пальцем на северо-восток. Туда, где находился левый вход в бухту, если смотреть с суши.

Погода стояла на удивление тихая. Штиль сопутствовал мне на протяжении всего обратного пути, мешаясь временами с легким бризом, пускавшим мелкие хребты морских коньков, пузырившихся белой пеной. Мои единственные провожатые словно поторапливали меня, обгоняя один другого, неожиданно выныривая из ниоткуда, пока я наконец не нарушил границы бухты…

— Там есть еще, — горел азартом мальчишеский взгляд.

В родных птенчику землях не было ничего похожего. Морские сокровища отличались многообразием форм и цветов, приводя юношу в восторг, свойственный кладоискателю, в руки которого попала редкая вещь.

— Тенери, — строже, чем собирался, одернул я, — подлетая к воде с-с-слишком близ-с-зко, ты можеш-шь замочить крылья.

Тяжелые мокрые перья утащат на дно, не давая шанса на спасение, и Авис об этом прекрасно знал.

— Я очень осторожно, — заискивающе ответил птенчик, состроив извиняющуюся мордаху, помня, что я строго-настрого запретил ему приближаться к воде слишком близко.

— Доиграеш-шься, — прошипел я, глядя в озорные глаза.

— И совсем не страшно, — нахохлился он.

— Уверен? — я обвил птичку кольцами, нависая над непоседливым сорванцом.

— Уверен, — заявил мальчишка, бесстрашно заглядывая мне в лицо.

Адалар гудел одиноким ветром, выдавая унылую пустоту. Распахнув тогда крылья, Тенери больше не возвращался на каменную твердыню. Сходя с ума от тревоги, я позволил себе лишь быстрый перекус и полчаса нервного отдыха, понимая, что гудящее от напряжения тело возьмет свое, и тогда я потеряю шанс достигнуть дальних берегов и… увидеть тебя.

Ты должен был долететь!

Видя, как тают вдалеке очертания прекрасных крыльев, я, не медля ни секунды, бросился в обратный путь, молясь всем богам которых я знал, будь они покровителями Нагов или Ависов, чтобы я успел, а у тебя хватило сил…

В альянсе все прошло гладко. Приведя в исполнение хорошо продуманный план, над которым я тщательно размышлял весь обратный путь, я избежал подозрений и сумел убедить Дота в твоей гибели, как и в гибели моих товарищей, тела которых забрала буря.

Закончив дела, я разыграл собственную безвременную кончину и ринулся обратно, стараясь не думать о том, сколько времени прошло.

Преодолев Адалар, я стал встречать мокрые перышки, дрейфующие на спокойной воде. Каждый маленький знак вселял все больше надежды и придавал силы плыть вперед. Мне казалось, что эти крошечные частички тебя отмеряют ход жизни, словно песчинки, падающие на дно часов.

Достигнув Дальних Земель, я не надеялся отыскать тебя сразу, если бы не хрупкий перламутр, приведший меня именно в эту бухту. Ты, словно бесплотный дух, застыл на берегу в тени деревьев, опираясь головой о кривой ствол сосны.

В твоем взгляде затаилась пустота. Глухая, непреодолимая. Пугающая.

— Тенери, — звал я тебя, не находя сил прикоснуться. Вдруг ты, словно мираж, подчернишься дымкой и растаешь в воздухе.

— Тенери…

Сейчас ты смотрел на меня совсем по-другому.

Я ослабил кольца, давая тебе пространство.

— Ради твоего же блага, Тенери — держись от воды подальше.

— Я знаю, — неожиданно стушевался птенчик, словно не в его взгляде секунду назад пылал вызов. — Но они такие удивительные и… я хотел подарить ее тебе.

Передо мной снова раскрылась ладонь с ракушкой.

— Я приму твой подарок, если пообещаешь больше не рисковать понапрасну.

— Обещаю, — не раздумывая, согласился проказливый Авис, протягивая подарок.

Я взял ракушку, не коснувшись ладони.

— Спасибо.

Тенери вздохнул, то ли с облегчением, то ли с печалью. Поймав мой внимательный взгляд, он поспешил продолжить:

— Я еще хочу слетать за хворостом к предгорью. Там есть отличные сухие поленья.

— Давай лучше я.

— Справлюсь, — отмахнулся он, и был таков, легко вспорхнув в воздух. Что за непослушное дитя!

Отощавшего и израненного, я принес тебя в пещеру — первое укрытие, которое удалось отыскать на пути. Скоро мы сменили временное жилище, оставляя в темной дыре те первые, страшные дни.

Каждая косточка твоего тонкого тела выступала на поверхность, с усилием натягивая посиневшую от синяков и сгоревшую на солнце кожу. До сих пор не понимаю, как ты остался жив.

Ты не хотел ничего. Отказывался от пищи, и мне приходилось силком вталкивать в тебя еду. Я пытался говорить с тобой, но тщетно — ты не желал откликаться, приходить в себя, оставаясь глухим и безразличным к действительности.

Ты не двигался, и я делал это за тебя. Купал в теплом море, оставлял греться на теплом утреннем солнце, раскрывал твои крылья, в надежде, что веселый ветер, напоминающий о полете, взбодрит тебя, возвратив на эту сторону. Ты не спал, впадая временами в беспокойное забытье, метался на можжевеловой подстилке, крича бессвязные слова, смысл которых доставал мой разум.

В одну из этих отвратительных ночей ты произнес то, что заставило меня сделать выбор.

— Мамочка, мамочка! — звал ты. — Пожалуйста, я больше не хочу лететь! Не хочу мама!

Твоя душа стремилась покинуть отяжелевшее бременем памяти тело, но… я не смог отпустить тебя. Забвение стало твоим спасением и моим проклятием.

Перышко пятнадцатое

Солнце давно нырнуло за горизонт, не забыв собрать теплый свет и позволить ночи занять свое место, когда от размышлений меня оторвало копошение.

— Что с-с-случилось? — спросил я, видя как осторожно, чтобы не упасть в темноте, Тенери подбирается ближе.

— Я… холодно. Можно к тебе? — робко попросил парень.

— Можно.

Недавно Авис приобрел обыкновение спать рядом или на моем хвосте. Коснувшись меня, Тенери поспешил выставить руки вперед и нащупать впотьмах гладкую чешую. Руки его были горячими…

Замерз?

Он перебрался от тонкого окончания до следующего кольца, лежащего к туловищу вплотную, и замер, ища, куда бы поставить ногу. Поскользнулся и упал прямо на хвост. Я придержал его немного, чтобы он не поранил крылья, скатившись вниз.

— Спасибо, — отозвался птах, шаря в темноте взглядом.

В отличие от Ависа, ведущего дневной образ жизни, мое зрение хищника давало преимущество, позволяя с легкостью различить черты его лица в тусклом свете звезд, едва проникающем в пещеру.

Я без труда слышал взволнованный стук сердца, распластавшегося на хвосте птенчика.

— Уш-шибс-ся?

— Нет, все в порядке, — поспешил отозваться Тенери.

Мы замолчали. Я продолжал размышлять о том, как рассказать птенцу правду о прошлом. Скрывать истину я не имел никакого права. Воспользовавшись забвением, хотел лишь спасти Тенери жизнь, а не очистить совесть или дать себе ложный шанс. Мне было нужно гораздо больше, чем тело…

— Роскарус, — прервал мои размышления птенец. — Я хотел тебя спросить, — маленькое сердце вновь ускорило бег.

— О чем?

Тенери сглотнул.

— Скажи, был кто-нибудь, кто тебе по-настоящему нравился в той, другой жизни?

Вопрос был неожиданным.

Под другой жизнью Тенери подразумевал все что он помнил до одиннадцатилетния. Подарив ему забвение, я отнял последние четыре года его воспоминаний. Заставил забыть нашу встречу на кладбище и балу, надеясь, что хватит и первой встречи, чтобы сделать его более восприимчивым к моим словам.

А еще заставил его забыть об отношении Ависов к Нагам.

В начале дипломатической экспансии Ависы относились к нам настороженно, и, скорее всего, степень доверия была минимальной, однако контакт существовал и однозначно отрицательным он не являлся. Около четырех лет назад, после того как Дот вошел в состав Верховного Гнезда и стал активно отстаивать позиции змей на чужой территории, с плеч полетели первые птичьи головы. И, как бы тщательно не оберегалась тайна, в мешке ее было не утаить.

Ависы узнали, вспыхнули первые волнения… Это Тенери помнить тоже было ни к чему. Самое важное я заставил его забыть, а значит, и менее значительные факты не должны были встать между нами, пока Тенери приходил в себя и поправлялся.

Яд сделал сознание пластичным, и Тенери внял моему короткому рассказу о том, что мы беглецы. Спасая Авису жизнь, родители якобы отдали его на мое попечение и мы навсегда покинули родные земли.

Тенери потихоньку пришел в себя и превратился в обычного подростка своего возраста, неугомонного и непоседливого, такого, каким я знал и помнил его до страшной трагедии, разбившей между нами пропасть. Он все чаще спрашивал о близких, хотел знать подробности, не помня, что произошло, а я все резче уходил от ответа, не желая врать, но и не находя сил раскрыть страшную тайну.

Я понимал, что должен это сделать… а может, все же сочинить сладкую ложь и навечно остаться в райском саду? Но нет, я должен был сказать. Это мой долг…

И все же, как приятно чувствовать льнущего ко мне птенчика. Вот только мне нужно не только твое тело, Тенери. Я хочу и твою душу, и потому должен рассказать тебе все. Знаю наперед, что ты не простишь, а снова начнешь ненавидеть…

— Да. У меня ес-с-сть такое с-существо.

— Наверное, ты без него очень скучаешь?

— Это не важно. С-с-судьба воз-с-здвигла между нами непреодолимую с-с-стену.

Пауза повисла печальной тенью.

— Но мы оба живы, разве этого мало?

— Нет, конечно. Но ты, должно быть, думаешь о ней постоянно. Она, наверное, красивая, эта нагайна.

— Отчего вдруг эти вопрос-сы, Тенери?

Крошечное сердце ударило так гулко, словно кто-то стучал слабым кулачком по моему телу. Птенчик немного сдвинулся, крепче обхватывая мой хвост руками и ногами, пока взгляд метался в темноте.

Подсматривать за ним было приятно. Жаль, нельзя протянуть руку и дотронуться…

— Ну… мне тоже кое-кто нравился там, дома, — признался наконец Авис.

В одиннадцать лет?

— Понимаю. Ты с-с-скучаешь?

— Нет… то есть, да. Дело в том, что со мной творится что-то странное.

— О чем ты?

Тенери приподнялся на локтях, минуту сверлил взглядом темноту, а затем отвернулся в противоположную сторону и произнес:

— Теперь, когда я вижу его во снах, с моим телом происходит что-то неправильное.

Слова птенчика озадачивали, а Тенери продолжал:

— Сначала он просто приходил ко мне во снах и все было в порядке. А недавно он приснился мне… иначе, и что-то случилось. Всего однажды, и я не стал придавать этому значения. Но эти сны, — он сглотнул, — повторяются, и каждое утро тело подводит меня. Может, я болен?

Сбивчивый рассказ мало объяснял творящееся…

— Э-э, это проис-сходит поутру?

— Да, — расстроенно буркнул он.

— Тебе при этом хорошо?

— Нет… Не знаю, все это странно! — вспылил он и тяжело выдохнул, попытался слезть с моего хвоста, но я перехватил его локоть, не позволяя.

То, что я могу стереть воспоминания о подростковом созревании, не приходило в голову. В конце концов, никогда раньше у меня не возникало нужды работать с ранними этапами памяти. Промашка. Похоже, Тенери совсем не помнил разговоров с друзьями и отцом.

— Пос-стой, Тенери. С тобой все в порядке, прос-сто твой организм взрос-слеет. Это естес-с-ственно и говорит лишь о том, что ты здоров. Здесь нечего боятьс-ся или с-с-стыдитьс-ся.

— Но оно случается само собой! — возмутился он.

— Именно так и должно быть. Твой организм с-с-созрел для более взрос-слых отношений. Поэтому, когда тебе с-с-снитс-ся тот, кто дорог, тело откликаетс-ся на естес-с-ственные потребнос-сти.

— Какие еще потребности?

Брать на себя роль отца мне совсем не хотелось. И не только потому, что у меня не было на это никакого права, но и потому, что я бы и сам с удовольствием наглядно показал и объяснил все интересующие Ависа нюансы.

Но этого я так же не мог себе позволить. Хотя бы до того момента, когда тайна не будет стоять между нами. Но тогда Тенери уже никогда не позволит себя коснуться…

— Ты ис-спытываешь потребно-сть в физичес-ской близос-с-сти с другой птицей.

— А вот и нет. То есть, да… наверное, — растерялся он окончательно. — Но ведь птиц здесь нет.

— Мне жаль, Тенери.

— Да, я понимаю, что мы не можем вернуться. Ты говорил.

Я почувствовал его желание в очередной раз расспросить меня о случившемся, но Авис не стал.

— Значит, это так и будет продолжаться? — смущение тронуло голос.

— Думаю, да. Пока тебе придетс-ся обходитьс-ся, как любому другому подрос-с-стку.

— Как это?

«Вот же», — отругал я сам себя. Стоит тщательней выбирать какие мысли озвучивать. Последние месяцы уединения позволили мне расслабиться. Однако, пути назад не было. К тому же, ответственность за проблемы Тенери лежали целиком и полностью на мне, значит, и решение должен подсказать я.

— Ес-сли ты немного прилас-скаешь с-с-себя… там… рукой, с-с-станет очень приятно. Попробуй делать это днем и, воз-сможно, с-сны перес-станут так докучать.

Тенери пораздумывал над моими словами, а затем заерзал — снова хотел что-то спросить.

— А у тебя тоже так бывает?

Разговор нравился мне все меньше. Трудно поститься, когда перед носом машут аппетитным кусочком слабо прожаренной тушки.

— Увы.

— И ты тоже справляешься днем?

— Тенери, давай с-с-спать, — решил прекратить я собственную экзекуцию.

Всего лишь на миг на юношеском лице мелькнула обида.

— И правда, поздно… я согрелся и, пожалуй, пойду.

Тенери соскользнул с моего хвоста и, опираясь о стену, ушел в противоположный угол пещеры.

Кажется, я задел его, отказав в откровенном разговоре.

Перышко шестнадцатое

Мне пришлось утвердиться в подозрении уже на следующий день, когда Тенери ни разу ничего не спросил и не приближался ко мне в течение всего дня. Невразумительно что-то мычал на мои слова или отделывался односложными ответами.

На следующий день все повторилось…

Было совершенно очевидно, что Авису требовался друг и отец, с которыми он мог бы обсудить насущные вопросы. И он абсолютно не виноват в том, что воспоминания о сложном периоде испарились навсегда, оставляя подростка в полной изоляции. А я, единственный, с кем он может поговорить, отказал ему в этом только потому, что тема была для меня не удобна. Но ведь Авис в этом нисколько не виноват. Только я.

— Тенери, — заговорил я с ним вечером третьего дня, как только услышал, что птенец затих на своем ложе, — я не хотел тебя обидеть. Прос-сти. Прос-сто я чувс-с-ствую с-себя не в с-своей тарелке, — это была чистая правда. — Ты Авис-с, я Наг. Потомс-ства у меня никогда не было…

— Со мной не нужно обращаться, как с ребенком, — оборвал резкий голос.

— Ты прав, — поспешил я согласиться с несмышленышем. — Ес-сли ты прос-стишь меня, я отвечу на вс-се твои вопрос-с-сы по мере с-сил.

— Только правду?

— Конечно.

— Обещаешь?

— Да.

Тенери обдумывал мои слова, а я не торопил его.

— Значит, — неуверенно начал он, — с тобой бывает тоже самое, что и со мной?

Я все же надеялся, что он не станет возвращаться к этой теме, но, видимо, я слишком мало знал Тенери. Мальчишка оказался настырным.

— Да, Тенери. Нес-с-мотря на то, что мы принадлежим к раз-с-зным видам, в этом наш-ши организмы похожи.

— А… а как это происходит? В смысле, я понимаю, конечно, но… где у тебя этот орган? Я спрашиваю тебя как мужчина мужчину, — взвинчено закончил он.

Я сам во всем виноват…

— Он находится в облас-сти паха, как и у тебя, только с-с-спрятан за чеш-шуей.

Ответом мне было многозначительное молчание. Пока Тенери медлил с допросом, я с удивлением обнаружил, что разговор не оставил меня безразличным.

— А как же ночью?

— Что ты имееш-шь в виду?

— Ну, когда у тебя такие же сны, как и у меня… ведь они есть? — по напряжению, открыто сквозившему в последнем вопросе, я понял, что птенец отчаянно нуждается в положительном ответе.

— Ес-с-сть… Определенная мыш-шца напрягаетс-ся, увеличиваетс-ся в раз-змере и выс-ступает наружу, поднимая щит из чеш-шуек.

— И не больно? — после паузы спросил Тенери.

— Нет. Это ес-стес-ственное движение организма.

— А мне иногда почти больно. Когда пытаюсь сдерживаться и ни о чем не думать. После, внизу все тянет.

— С-с-сдерживаться не нужно. Я уже говорил, что в этом нет ничего пос-стыдного.

— Совсем ничего? — тихо уточнил птенчик из своего угла.

— С-с-совсем.

— И даже сейчас?

— С-с-ейчас?

— Ну, мне и сейчас тоже хочется, — просто ответил Тенери и затих.

Я сглотнул. Похоже, боги все же наказывают меня за прошлые грехи…

Скажи я сейчас что-нибудь не так, и он снова обидится, а может, и вовсе замкнется, решив, что мои прошлые слова ничего не стоят.

— С-с-сейчас тоже не с-стыдно. Ты можешь выбратьс-ся наружу или я могу немного проветритьс-ся.

— Не надо. Я сам.

Тенери резво подскочил и неуклюже поспешил выбраться наружу, спотыкаясь и чуть не падая, скользя на мелких камушках.

Перышко семнадцатое

Снаружи трещали неугомонные сверчки, а Тенери все не возвращался, заставляя беспокоиться. Удерживать себя на месте становилось все сложнее. Поборовшись с собой до последнего, убеждая, что парню нужно время и немного пространства, я выбрался наружу.

Потеря нашлась совсем близко. Тенери взгромоздился на один из уступов и хмуро глядел на луну.

— Вс-се в порядке? — осторожно спросил я, скользнув птенчику за спину.

— Да, — резко рыкнул он в ответ, сведя брови на переносице поуже.

— Что с-с-случилось?

— Ничего, — так же агрессивно отозвался он и отвернул лицо в другую сторону, чтобы я не мог рассмотреть, что именно он скрывает.

Реакция Ависа оставалась загадкой. Кажется, еще минуту назад все было в полном порядке… Что могло произойти?

— Тенери, мне жаль, что, с-сам того не желая, я с-снова умудрился тебя чем-то задеть.

— Если я тебе настолько неприятен, так и скажи! Не нужно отсылать меня подальше или сбегать самому!

От его слов я опешил, не понимая, как Тенери мог такое подумать.

— Я не отс-сылал тебя подальше и не с-стану с-сбегать. Единственное, о чем я пекус-сь, это о том, чтобы ты чувствовал с-себя с-счастливым. Говорить, что ты мне неприятен, просто смешно. Разве я когда-нибудь давал тебе повод?

Я положил руку на его плечо, надеясь, что мои слова не пройдут мимо его ушей.

— Вернемс-ся в пещеру? Ночью здесь не безопас-сно.

Я не лукавил. В можжевеловом редколесье, ниже, в предгорье, обитали дикие звери. Среднего размера, не очень поворотливые, но достаточно сильные, они никогда не взбирались на скалы, но ведь это не значило, что они не могли. Рисковать я не собирался.

— Я еще посижу здесь, — отозвался Тенери себе под нос, все так же заглядываясь звездным небом.

— Ты не против, если я тоже пос-сижу здесь немного?

«Побуду рядом с тобой?»

Авис нарочито безразлично передернул плечами.

Пока птенчик думал о своем, теряясь в мириадах рассеянных над головой созвездий, я любовался дикой жемчужиной моего, только моего пространства.

Бронзовый загар больше не был похож на рваные ожоги на облезшей коже. Темное одеяние отливало ровным бликом вдоль горбинки носа, оставило росчерк на скуле, лоснилось вдоль ключицы, робко касалось плеча.

«Ты прекрасен.»

Крылья трепетали тихим шёпотом позади, мерцая притягательней далеких холодных звезд.

— Ты замерз-с?

— Немного, — Тенери огладил покрытые гусиной кожей руки. Похоже, Авис и не думал возвращаться в укрытие пещеры.

Покачав головой, я обвил хвост вокруг подобравшего колени мальчишки. Едва мы соприкоснулись, он вздрогнул, но не отверг меня.

Через полчаса птах, уютно устроившись в тепле, уснул. Я аккуратно поднял его на руки и направился в убежище.

— Нет, хочу спать рядом с тобой, — очнулся паренек, стоило мне пристроить его на теплой постилке в пещере, — холодно.

Я не стал спорить, свернувшись вокруг Тенери кольцами, приняв его на свой живот — все Ависы спали так, чтобы не ранить крылья. Чувствуя тепло птенца и мерный ритм маленького сердца, я погрузился в блаженный сон.

Перышко восемнадцатое

Эта ночь показалась мне мучительно короткой, несправедливо короткой, жестоко короткой. Я проснулся от того, что малыш беспокойно елозил по мне, словно попав на галечный пляж, пытался отыскать более удобное место, чтобы камушки не впивались в кожу, и раз за разом терпел неудачу. Должно быть, от непривычного положения его тело затекло и не желало возвращать ему покой.

— Роскарус, — сонно прошептал птенчик, укрытый тяжелыми крыльями.

— Хочешь поднятьс-ся? — ему могла понадобиться помощь.

— Нет, — припухшее спросонья лицо уставилось на меня осоловелыми глазами. Тенери облизнул сухие губы и продолжил: — Опять эти сны…

Его зрачки, бездонные ото сна, раскрылись еще шире. Маленькое сердце ускорило бег.

Он желал. И не знал, как сказать об этом. И не был уверен, правильно ли поступает. Приму ли я его, или снова оттолкну с проблемой, мнение о которой он сложил не до конца?

Я прикусил язык, надеясь, что легкая боль приведет меня в чувство и позволит мыслить трезво. Больше я не мог отослать его или сбежать сам — это окончательно разрушит его доверие ко мне. А я… я не желал этого. Все, чего мне хотелось — потакать несносному мальчишке и исполнять все его желания.

Впервые за долгие годы я замер в растерянности, не будучи до конца уверенным, как поступить. Совесть и сердце боролись во мне за право поступить с Тенери так, как считали нужным. Но мнения были диаметрально противоположными.

— Только не уходи… — произнес птенчик, доверчиво заглядывая мне в глаза. — Вчера, — его щеки налились свежим румянцем, — у меня самого не получилось, — доверительно сообщил он и уткнулся носом в мое плечо.

Ценой неимоверного напряжения ни одна чешуйка на моем теле не шелохнулась, предательски показывая, как сильно владело мной искушение. Его власть надо мной стала непреодолима.

— Я могу с-с-сделать это для тебя, если хочешь.

— Хочу, — все еще пряча взгляд, отозвалось мое наваждение.

— Уверен?

«Поздно, Роскарус, ты и сам это знаешь.»

Тенери решительно кивнул.

Мерный шум прибоя раздавался вдалеке.

Мои руки медленно скользнули вдоль разгоряченной ото сна спины, от острых плечиков до поясницы, чувствуя, как напрягаются под моими касаниями мышцы, как дрожит сбившееся дыханье. Остановившись на изгибе поясницы, я позволил себе коснуться углубления позвоночника, соединив руки посередине. Незащищенная природой кожа горела и ластилась мягким бархатом.

Во рту пересохло.

Сердце Тенери тяжело ухало в груди. На щеках расцветала заря, пока полуприкрытые веки дрожали пушистыми ресницами. Я чувствовал напряжение Тенери. Зажатое между нами, оно каменело от приятного трения тел.

— Еще, — хрипло потребовал Авис, приоткрыв чувственные губы.

Противиться приказу не было сил.

Руки скользнули чуть ниже, накрыв упругие ягодицы. С его губ сорвался вздох, заставив меня сжать ценный дар юности в ладонях и крепче прижать к собственному телу, изнывающему от желания, но сдерживаемому разумом.

Взяв небольшую передышку, я справился с собой. Но малыш не желал ждать, и вот он неритмично заерзал бедрами, ласкаясь о мое тело сам. Видя, что я не останавливаю его, повторил телодвижения уверенней, сжав меня коленями с обеих сторон. Задохнулся.

И все же я чувствовал, как он сдерживается, не решаясь переступить невидимую грань.

— Вс-се хорош-шо, — приободрил я его, решив, что он нуждается в моем одобрении. Руки снова сжали раскрытые ягодицы, пока Тенери седлал мой хвост.

— А тебе хорошо? — раздался сухой шёпот в ответ.

— Да, — простое, дурацкое слово не передавало и сотой доли моих истинных чувств, того, как сладко мне было красть толику запретного удовольствия, на которое у меня не было никакого права.

— Не верю.

Справившись с осипшим голосом, я продолжил самый неуместный разговор в моей жизни:

— Почему?

— Ты, — Тенери сглотнул, — ведь чувствуешь, как хорошо мне? — робкий взгляд едва коснулся моего лица поцелуем. — А я нет.

Я ощущал себя неопытным детенышем, впервые познающим радости плотской любви. Почему я чувствовал себя подобным образом рядом с Тенери, несмотря на бесчисленных партнеров двух видов и четырех полов?

Снова пойти на поводу у мальчишки? Согласиться?.. Смогу ли я остановиться в нужный момент?

— Пожалуйста, Роскарус, — попросил он, словно неопытный любовник, сумевший подслушать мысли более опытного партнера.

Однако вряд ли он понимал, чем это могло закончиться, думая лишь о том, чтобы добиться понимания и доверия. Его умоляющий взгляд лег на чашу весов, в миг перевесив все доводы рассудка.

Секунда, и я позволил напряженной до предела щетинке, скрывающей семенной стержень, отогнуться в сторону. Член тут же распрямился во всю длину, заполнившись кровью до краев и мягко пульсируя. Он оказался между ног Тенери, встав ровно меж раскрытых ягодиц.

— Теперь чувствуешь? — от моего легкого движения, ствол едва ощутимо потерся о сердцевину. — Я хочу, чтобы ты расслабился и выкинул из головы все лишнее, — вернул я инициативу.

Не давая ему времени на раздумья, я снова сжал мягкую попку в руках. Сильнее. И потянул птенца чуть вниз, давая малышу упереться яичками и основанием его скромного естества в мой член.

Авис беспомощно охнул и вцепился тонкими пальчиками в мои плечи.

Я продолжал неспешные движения, находя приятный для малыша ритм. Ощущение того, что мой стержень трется о лакомую ложбинку и нетронутый никем вход, пьянило.

Тенери заерзал и сжал меня крепче ногами. Его момент подошел. Не удержавшись, и желая столкнуть малыша в нежащее море удовольствия, я позволил себе сместить руку и положить указательный палец на вход, чуть массируя, но не стремясь вторгнуться. Прижал моего Ависа теснее к себе, дал почувствовать пробравшее тело удовольствие в полной мере.

Он вздрогнул, забился… и расслабленно опустился на мою вздымающуюся грудь, изливая тепло.

Перышко девятнадцатое

Авис замер, глубоко дыша. Не позволить себе полюбоваться оказавшейся в моих руках прелестью было бы преступлением.

Прислонившись к моей груди, Тенери, казалось, закрывал дыру, разъедающую грудь — слишком много зла я совершил в прошлом, за которое понесу наказание. Пусть даже не закон дотянется до меня справедливой рукой, есть в мире и более страшные вещи…

— Прости, — не глядя на меня проговорил он, снова легко сбивая с толку.

— За что?

— Мне было очень хорошо, а тебе… похоже, нет?

— Почему ты так с-с-считаешь?

— Ясно же, — обиженно буркнул Тенери, сжав кулаки. Лица он не поднимал.

Я с обреченностью признал, что в этой юной голове идет абсолютно самобытный и малопредсказуемый процесс, определяющий ход мыслей птенчика. Нам с ним никогда не удавалось как следует пообщаться в прошлой жизни, потому Авис, по сути, был для меня загадкой. За эти месяцы мне удалось лишь немного приоткрыть завесу, скрывающую чудесную птицу.

Пропустив прядь волос сквозь пальцы, я сделал шаг навстречу птенчику, надеясь, что однажды мне удастся проникнуть в его голову.

— Тенери, надеюс-сь, ты поверишь ис-скреннос-сти моих с-с-слов, но я дейс-ствительно иногда тебя не понимаю. И буду очень рад, ес-сли ты вс-се же будешь объяс-снять мне, тугодуму, почему я не должен был получить удовольс-ствие.

Авис тяжело вздохнул, заставив меня на секунду поверить в верность собственного определения.

— Я успел раньше, чем ты… Это нечестно.

Я бы рассмеялся в голос, если бы не боялся спугнуть малыша.

— И я все еще чувствую, — сделал он паузу, — что ты не получил удовольствие.

В последнее время наши разговоры приобрели одну, ярко выраженную направленность, что меня несколько тревожило. Ханжество и борьба за нравы были здесь совершенно не при чем. Проблема заключалась именно в моем желании баловать и потворствовать, которое так приятно сочеталось с потребностями моего невольного подопечного…

Но тронуть его я не мог.

Вернее, я бы с удовольствием дал себе такое волнующее разрешение — протянуть руку на чужую территорию, но сначала нужно было открыть правду… Вот только тогда Тенери вряд ли будет переживать о моих желаниях. Скорее всего, ему навсегда опротивит один мой вид и, уж тем более, прикосновения, которые он принимает с охотой и наслаждением сейчас.

Снова крадя у жизни кроху счастья, я коснулся пальцами оголенного плеча. Тенери вздрогнул. Его дыхание выровнялось, однако он не спешил покинуть мое общество.

«Стоит тебе лишь узнать, то, что вертится на моем языке, как ты навсегда исчезнешь из моей жизни, — размышлял я. — Ты решишь, что я подло воспользовался твоей доверчивостью и своим положением названого опекуна… И будешь прав.»

Но и оттолкнуть тебя, когда ты так близко и веришь мне безраздельно. Мне одному. Вне моих сил.

— Я, кажетс-с-ся, понимаю, о чем ты думаешь. И вряд ли поверишь, но я тоже с-с-создан из плоти и крови. Близос-сть невероятно приятна мне, — я сделал паузу и снова коснулся притягательного плечика, — даже если окончательная точка не достигнута. «Ведь это не является самоцелью.»

Птенчик, конечно, не поймет меня. Откуда ему знать, что это такое — находиться рядом с собственным наваждением. Иметь возможность дышать одним воздухом, сидеть под одним небом и любоваться одними созвездиями… Или так, как сейчас — чувствовать сердцебиение, легкое дыхание, горячую кожу, не защищенную ничем…

— И мне дос-ставляет море удовольс-ствия видеть, как хорошо тебе, — не сумел я сдержать длинный язык.

Тенери наконец приподнялся на локти, показывая заалевшие от смущения щеки. Он внимательно и очень сосредоточенно вглядывался в мое лицо, словно ища подтверждение моим словам.

— Правда? — по-детски наивно вдруг спросил птенчик.

— Ис-стинная правда.

Наши взгляды были так близко. Даже наши тела не могли помочь душам соприкоснуться двумя оголенными нервами. Живот скрутило. Еще секунда, и я соскользну в пропасть, из которой не выбраться.

— Значит, все в порядке? — вдруг спросил Тенери.

Его ресницы не дрогнули. Дурман развеялся, позволяя крепче держать себя в руках. В голове забрежила едва ощутимая мысль…

Шумная птица пронеслась мимо входа в пещеру, пронзительно вскрикнув — день окончательно развеял сумрак. Мы с трудом — и со стыдом со стороны Тенери, оторвались друг от друга, возвращаясь к делам насущным.

После того, как я, уединившись, снял напряжение, пещера, а вернее, ее обустройство потребовали всех моих сил и внимания, отвлекая ненадолго от размышлений.

Место для костра и простые лежанки были давно готовы. Следующими вопросами на очереди стояли пропитание и климат новых земель.

Охотился в нашей паре я. Судя по тому, что мелкий зверь обладал мехом, приходилось задумываться о продолжительных холодах, которые требовали тщательной подготовки. А это, в свою очередь, означало необходимость запасов и элементарной одежды.

С холодами я стану вялым и медлительным, а значит, от меня будет мало толку. Следует запастить хворостом и насушить мяса — в ловле дичи зимой я смогу рассчитывать только на смекалку и хитрость. Ависы и вовсе не охотники — исконно птицы кормились собирательством, ягодами, плодами, к мясу они пришли гораздо позже и эта пища не входит в число излюбленных лакомств Ависов.

Освежевав очередную тушку к обеду, я бережно промыл шкуру в проточном ручье и подвесил на сухую ленту травы за отверстие глаза, рядом с остальными, коих набралось немало. К счастью, дичь водилась в избытке. Еще немного, и можно будет достать припрятанную иглу и нити, из заплечного набора, с которым я отправился в путь. Тенери не должен мерзнуть.

После сытного обеда мы отдыхали. Температура в разгар дня лишала воли двигаться и потому мы наслаждались блаженными часами отдыха в прохладе пещеры.

Раскаленная колесница Огненного ящера пронеслась по небу и канула за горизонт — дела остались ожидать до завтра.

Тенери тоже вносил посильную лепту, облетая близлежащие земли. Вечером он рассказывал о том, что видел, делился сделанными открытиями и наблюдениями.

В юго-восточной части побережья отыскалось устье реки.

Разумные существа испокон веков селились рядом с источниками пресной воды, а значит, это был хоть какой-то шанс встретить разумных существ — Нагов или Ависов, не важно. Но до этого еще далеко.

Сначала предстоит хорошо разведать местность, узнать побольше о погоде и обзавестись достаточным количеством скарба для длительного путешествия…

— Роскарус, — вывел меня из раздумий оклик птенца, пригревшегося на своей лежанке.

— Да?

— Ты ведь помог мне получить удовольствие, и я подумал, — голос дрогнул, — подумал, что могу сделать для тебя то же самое.

Перышко двадцатое

Похоже, яд возымел весьма странный эффект… Впрочем, я постоянно упускаю из вида тот факт, что птенцу всего пятнадцать и физиология требует положенного.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как Тенери чувствует себя лучше. Морской воздух, регулярное питание и множество полетов сделали свое благотворное дело, способствуя восстановлению молодого организма — Авис абсолютно здоров.

Раны же душевные излечены благодаря забвению. И могущественная природа требует причитающегося.

Вот только как себя вести мне, желающему разделить деликатную проблему подопечного, но, в то же самое время, получить гораздо больше, чем его тело. Мне нужны твое сердце и душа, Тенери, а для этого я обязан раскрыть правду… которая убьет в тебе всякое желание приближаться ко мне.

Пауза затягивалась, из угла напряженно сопели.

— Тенери, мне очень приятно, что ты хочешь подарить мне нас-слаждение, — деликатно начал я, — но ты отнюдь не должен чувс-ствовать с-с-себя обязанным.

— Я не чувствую себя обязанным, — тут же раздался строптивый голосок, — я так хочу.

Похоже, я не ошибся в планах судьбы наказать меня жестоким и довольно изощрённым способом.

— Ты сам сказал, что в этом нет ничего необычного, что это естественно, и я подумал… что мы могли бы делать это друг для друга.

Пришлось подавить протяжный вздох.

— Ты прав, Тенери, я так с-с-сказал, — «и сам, по-видимому, вырыл себе могилу», — но тебя не с-с-смущает, что мы оба мужчины?

«И разных видов», — не решился произнести я вслух. Я надеялся, что, озвучив столь очевидный факт, мне удастся вселить в птенца сомнение.

— Нет, — твердо прозвучало из другого конца пещеры. — А тебя?

— Нет, — не решился я врать и рыть себе следующее место упокоения. — Прос-сто мне казалос-сь, что для тес-сных отношений тебе больше подойдет милая птичка, — «нежели Наг».

Даже со своего места я смог различить в густом сумраке, как Тенери подернул плечами. Я уже порядком успел изучить эту реакцию — она говорила, что сказанное мной птенчика заботит мало, если вообще интересует.

— Ависов здесь нет. А мы есть. И если я тебе не неприятен, — в голосе чувствовалась изрядная доля напряжения, он не смог произнести «нравлюсь», — то почему нет? Ведь мы еще долго будем вместе? То есть, я хотел сказать, будем здесь вдвоем.

Вопрос звучал двусмысленно. Для меня. И ответа я не знал, но прекрасно понял, о чем именно говорит Тенери. Похоже, он решил, что если мы вдвоем задержимся на незнакомых берегах, то нам вполне достаточно друг друга, чтобы справиться с некоторыми особенностями во всех смыслах неудобной ситуации.

— Да, мы пробудем здес-сь некоторое время, — прозвучал уклончивый ответ. — Мы не можем вернутьс-ся, а к путешес-с-ствию мы пока не готовы.

— Ты говорил, что путь домой закрыт, — печально выдохнул Тенери.

Повисла гнетущая тишина.

Я словно кожей чувствовал, как птах хочет спросить о многом, как вопросы вертятся на языке. Я уже столько раз избегал прямых ответов, уходил от этих разговоров, не находя в себе силы врать и, тем самым, лично копать и так бездонную пропасть между мной и Тенери.

— Так ты не против моего предложения? — неожиданно спросил он, словно и не было этой, давящей пустотой и болью паузы.

Всеми конечностями за, — хотел бы ответить я, но… что мне сказать, чтобы ты оставил эти мысли? И оставишь ли ты их по моему желанию или найдешь другой способ получить желаемое? Упрямство — одна из твоих ярких черт, любимый.

Перышко двадцать первое

— Не против, — после некоторых раздумий, ответил я. Представить себе не мог, что стоит ожидать подобных сложностей.

— Но у меня ес-сть ус-словие.

— Какое? — спросил Тенери, не сумев подавить откровенное любопытство, смешанное с настороженностью.

— Мы могли бы попробовать… ес-сли ты с-с-согласишься сделать это так же, как и вчера вечером.

Хруст можжевельника дал понять, что Авис изменил положение. Он сел на согнутых коленях, уставившись в мой угол и стараясь разглядеть мое лицо, скрытое густой тенью надежней, нежели непроницаемым занавесом.

Тенери закусил губу. Я медленно сглотнул.

— Я не совсем понял.

Улыбка тронула губы. Возможно, мне все уже удастся сладить с тобой.

— Получать удовольс-ствие будешь ты. Я нас-слажус-сь тем, что ты позволишь мне наблюдать, — «и дарить его тебе».

— Но почему? Я знаю, что опыта у меня нет, но если бы ты рассказал мне, — голос дрогнул, — я бы справился.

— Тенери, ты с-сделал с-с-свое предложение, и я принял его с-с одним лишь ус-словием.

Дипломатия не была мне чужда. Раньше мне неплохо удавалось затыкать за пояс самых языкатых оппонентов, и Нагов, и Ависов…

В голову пришла неожиданная, но вполне логичная мысль. Птенчику удавалось прогибать мою линию поведения именно потому, что я заранее был готов сдаться. Желал уступить, зная, что эту партию мне все равно не выиграть.

Рассказать правду и оставить Тенери себе — невозможно.

Авис погрузился в раздумья. Эмоции на его лице сменялись шустрыми галками: не успевала одна занять свое место, как на на нем уже гнездилась другая.

— Хорошо, — неспешно проговорил он после некоторых раздумий. Лицо его было серьезно, словно мы обсуждали условия сделки, а не довольно пикантный вопрос.

Тенери снова волновался, но я не хотел торопить его. Я был бы даже рад, подумай он хорошенько и откажись от собственного намерения. Наконец он поднялся и на нетвердых ногах стал продвигаться ко мне, пытаясь не упасть в темноте.

— Осторожно, — предупредил я, когда он чуть не наступил на самый кончик моего хвоста. Авис пошатнулся, неуклюже захлопал крыльями… и не сумел удержать равновесие.

— Спасибо, — поблагодарил он, оказавшись в моих руках — я не мог позволить птенчику пораниться по неосторожности, подхватив его на руки раньше, чем он успел бы навредить себе.

Наше дыхание смешалось. Я осторожно скользнул в сторону, позволяя ему встать на ноги, но не отдалился слишком далеко, оставаясь напротив. В пещере стало прохладно. По оголенной коже скользнули мурашки. Я, кажется, мог различить заполошное биение его сердца.

— Ты позволишь мне?

Легкий кивок сказал мне, что птенчик прекрасно все понимает, хотя и не знает, чего ожидать. Тяжелое кольцо, державшее птичку в ловушке, двинулось по кругу. Я осторожно обогнул сложенные крылья, оказываясь у Тенери за спиной.

— Опустись на колени, — шепнул я, и перышки на изгибе чуть дрогнули.

Авис послушно встал на колени, примостившись ягодицами на пятки. Я опустился позади. Бережными движениями развел крылья в стороны, так, чтобы оказаться вплотную к птенчику. Длинные бороздки щекотали мои бедра.

— Я уберу это, — озвучил я свое движение, чтобы не напугать парня, и сдвинул в сторону набедренную повязку. Чтобы сделать это, мне потребовалось обхватить тонкую талию, неплотно прильнуть к спине, выдохнуть в чужой затылок.

Тенери дрожал.

— Тебе холодно?

— Нет, — шепотом.

— Страшно?

— Немного, — признался он. Но в голосе не было ужаса, Тенери всего лишь страшился неизвестности и новизны ощущений.

— Ты можешь остановить меня в любой момент.

Молчание.

Мои пальцы легко разделались с узлом, повязанным на бедре, и ненужная тряпица была небрежно отброшена в сторону.

Его горячая кожа притягивала своей гладкостью. Не такой твердой и безжизненной, как змеиная, облаченная в хитиновую защиту. Кожа птенчика была горячая и приятно льнула к моим пальцам.

Я позволил себе коснуться узкой юношеской груди, огладить еще проступающие ребрышки. Впалый живот вздрогнул под моими касаниями, но я не был груб или настойчив, только разрешил себе немного изучить запретный плод, за которым раньше смел наблюдать только глазом. Палец скользнул в ямку пупка, крылья вздрогнули. Я снова поднялся выше к груди, почти случайно задев нежный сосок.

На мгновенье мы оба перестали дышать.

Он находился в полной моей власти, и это чувство пьянило лучше всяких ядов. Язык сам выскользнул изо рта, потянувшись к пахнущему акацией затылку. Стоило мне коснуться Тенери, как он дернулся, но не проронил ни звука, кроме слабого отблеска подавленного стиснутыми губами вздоха.

Влажная длинная полоска оставалась там, где мой язык проходил по коже. Гибкий и голодный, он наслаждался солью и бархатом, позволил себе забраться до самого основания головы. Грудь Ависа в моих руках наполнилась воздухом и замерла, а затем медленно расслабилась, выдыхая.

Левой рукой я огладил бок, скользнул вниз по бедру, прошелся по отведенной в сторону ноге, заставив птенчика напрячься. Я уже знал, что меня ожидает. Накрыл небольшой, тугой от желания отросток, что легко помещался в руку.

Прижался чуть плотнее, лишая птенца возможности двигаться. Заставил облокотиться спиной на мою грудь. Сжал немного туже, задел мизинцем подтянувшийся мешочек…

Тенери громко выдохнул, не сумев справиться с собой.

— Ни о чем не думай. Ты прекрасен, — язык предательски развязывался сам собой.

Тенери оперся рукой о мой хвост и немного сдвинулся, позволяя ногам выскользнуть из-под него. Тело чуть сместилось вбок. Я с легкостью нашел приятный для него ритм, оглаживая массирующими движениями.

Неожиданно Тенери повернул голову. Его лицо оказалось напротив моего, чуть ниже. Затуманенные глаза, приоткрытый рот, лихорадочно вздымающаяся грудь: он был близок.

Тенери опустил взгляд на мой рот. Его глаза просили, нет, умоляли меня.

Я не помню, когда потянулся навстречу. Припал к влажным губам, проник в его рот языком. Тенери ответил, словно изнывал от жажды и наконец получил желанный глоток. Он всем телом подался навстречу, я ускорил ритм, не отдавая себе в этом отчет, просто двигаясь вместе с птенчиком.

Он был сладким на вкус, словно нектар полевых цветов с загадочной, едва ощутимой горчинкой. Я бы заглотил его целиком, жадно вкушая то, что мне с такой готовностью отдавали.

Я резче сжал его скромное достоинство в ладони, позволяя выплеснуть теплые капли. И поедая, поглощая его звенящее удовольствием дыхание.

Перышко двадцать второе

Тенери погрузился в сон, распластавшись на сгибе моего хвоста. Сегодня он не спросил дозволения, как делал это обычно. Крылья расслаблено опустились с обеих сторон, прикрывая хрупкое тело. Спина мерно вздымалась.

А я замер, боясь шелохнуться и понимая, что позволил себе то, на что не имел права. Что будет в следующий раз, когда он потянется ко мне всем сердцем? Я вижу, каким доверчивым взглядом он смотрит на меня, как нуждается во мне, как тянется… А ведь я обманываю его, скрываю правду, с легкостью способную поменять его отношение к такой подлой змее, как я…

Что же делать? Как поступить?

Авис без малейшего усилия показал мне, на ком застегнут ошейник и у кого в руках поводок. Понимает ли он сам, насколько сильно я завишу от него?

В следующий раз я могу попросту не удержать себя в руках, а если сдержусь, то сколько еще таких вечеров я смогу противиться его желаниям?

Следующий день пролетел стремительней падающего за добычей орла, и вот закат, ползучий сумрак, освежающая прохлада… и Тенери, переставший уходить на свое место.

После ужина он остается подле, чирикая о том, что видел в этот день, рассказывает о восточном кряже и слабо сочащихся родниках на недоступных никому, кроме птиц, высотах. Его речь журчит бодрым ручейком, и я пытаюсь запомнить его таким беззаботным и довольным, каким буду вспоминать все те дни, что мне останутся, уже без него.

Он тянется ко мне, смущенно касаясь пальцами чешуи хвоста.

— Тенери, — я взял его руку в свою ладонь, останавливая.

Птенец вопросительно заглянул в мои глаза.

— Я хочу поговорить с-с тобой, — начал я самый тяжелый разговор в своей жизни, понимая, что сжигаю этим единственный хлипкий мостик, повисший над пропастью паутинкой.

— О чем?

— О том, что мы не можем делать то, о чем раз-сговаривали вчера.

Слова давались с трудом. Лицо Тенери в миг похолодело, и он сам отнял руку.

— Почему?

— Потому что я должен рас-сказать тебе о том, из-за чего мы бежали и что с-с-стало с-с твоей с-с-семьей. У тебя было много вопрос-сов, на которые я не давал ответов. С-с-спрашивай, я готов.

Сердце в груди сжалось мучительным спазмом, словно я взял в руки нож и вот-вот собираюсь вырезать его из себя самостоятельно.

Тенери отодвинулся и сел прямо. Его взгляд сосредоточился на моем лице.

— Я рад, что ты наконец готов поговорить об этом, но…

— Но?

— Но почему именно сейчас? — недоумение отражалось в правильных чертах лица.

Я выдохнул, не таясь, и, одновременно, поражаясь, каким наблюдательным оказался Тенери. Оторванные от цивилизации, мы оба имели достаточно времени, чтобы разобраться в собственных мыслях и немного понаблюдать друг за другом. Стало очевидно, что наблюдал не я один. А ведь больше я не носил привычной маски. Что удалось заметить юному Авису?

— Ты прос-сишь у меня то, что я бы с радос-стью хотел тебе подарить, но у меня нет никакого права кас-саться тебя. Я даже с-с-смотреть в твою с-с-сторону не должен, — откровенно признался я, глядя в дорогие глаза.

Тенери поджал губы и нахмурился, не торопясь задавать следующий вопрос и тщательно обдумывая мои слова.

— Ты избегаешь меня из-за того, что случилось в прошлом? Из-за того, что я не помню?

Мне оставалось только сокрушенно кивнуть.

Брови на переносице сошлись ближе, и Авис оторвал взгляд от моего лица, уставившись в догорающий костер. Он напряженно думал о чем-то.

— Ты не подпускаешь меня, потому что скрываешь что-то?

— Да, — прошипел я.

Тенери набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул. Он снова не спешил говорить, сцепив перед собой ладони и продолжая размышлять.

— Если ты расскажешь мне то, что собираешься… мы не сможем больше, м-м, общаться, как прежде? — спросил наконец Авис, и я понял, что он говорит совсем не о наших вечерних наслаждениях, а о том, что за прошедшее время мы стали очень важны друг для друга.

Не знаю, на что было похоже наше общения.

Видел ли Тенери во мне старшего наставника, отца, брата, друга, товарища. Не всегда мы понимали, о чем думал каждый из нас, но это совсем не мешало быть вместе и не скучать. Удивительным было то, что я ни разу не вспомнил, что мы изгнанники, которым навсегда заказана дорога домой, и, возможно, мы так никогда и не встретим разумных существ в Дальних Землях. Не пожалел об этом, не опечалился. Зачем, если одна прекрасная птица с перламутровыми перьями составляла для меня целый мир. Удивительный и прекрасный, он зачаровывал меня одним своим видом.

— Мне нужно подумать, — серьезно произнес Тенери, поднялся и выбрался из пещеры.

Сказать, что я был поражен, означало не отразить и десятой доли моего удивления странному поведению Ависа.

Вместо того, чтобы услышать, что так долго скрывалось за моим молчанием, напасть на меня с вопросами, потребовать ответов, он встал и ушел.

Мне ничего не оставалось, как ждать.

Шли часы. Самые долгие и мучительные часы ожидания, которые мне когда-либо доводилось переживать. И впервые мне пришлось признаться в собственной трусости, не пускавшей меня наружу. Словно осужденный на смерть, я оттягивал мучительный конец изо всех сил.

Наконец, когда рассвет расправил могучие крылья, Тенери вернулся. Темные тени залегли у птенчика под глазами. Он выглядел уставшим, руки подрагивали. Он сел напротив меня.

— Пожалуйста, — начал он, — просто отвечай на мои вопросы.

Час настал, — понял я, кивнув Тенери в ответ.

— Мои родители мертвы?

— Да.

— Братья, сестра? — дрогнул взволнованный голос.

— В живых-х ос-стался только ты.

Снаружи просыпалось редколесье. Чириканье, скрежет насекомых, суета зверья, перестук клювов оживили новый день. Только наша пещера утонула в давящей тишине.

Тенери впервые услышал, что остался один.

— Ты повинен в смерти моих родителей?

— Да, — ответил я. — И нет.

— Ты убил их? — задохнувшись, спросил он.

— Нет. Я видел это и не мог ос-становить. Приказ-с был отдан не мной.

Тенери закусил губу, его глаза увлажнились. Он сжал кулаки и притиснул к исказившемуся лицу. Ему понадобилось время, чтобы справиться с чувствами.

Я не хотел смотреть, как он мучается, но мое наказание вступило в силу и отвернуться я не мог.

— У тебя был шанс спасти их?

— Нет. Я… — хотел объяснить я.

— Молчи! Пожалуйста, не говори ни слова! — срывающимся голосом потребовал Тенери. Грудь его судорожно вздымалось.

Мы снова замолчали.

— Я жив благодаря тебе?

— Да, — это было так, но… — Тенери, пос-слушай…

— Роскарус, умоляю не-на-до, — его раненый взгляд уперся в меня с дикой мольбой.

И я послушно прикусил язык, боясь представить, как ему сейчас больно.

— Отец попросил тебя сохранить мне жизнь? — через силу продолжал он этот странный разговор.

— Нет. Я с-с-соврал. Твой отец меня ни о чем не прос-сил.

— Это было твое решение?

— Да.

— Почему? Ты должен что-то моей семье, тебя мучила совесть? — требовал он. — Зачем ты это сделал?

Горькое сожаление в чужом голосе резало душу на части, и я понял, что он предпочел бы погибнуть с близкими…

— Потому что я влюбилс-ся в тебя, — шепотом ответил я, еще минуту назад не зная, что действительно собираюсь признаться в тайне, которую из меня не вытащили бы пытками.

Тенери долго глядел в мои глаза, а затем закричал. Громко. Навзрыд.

В этот момент больше всего на свете я хотел прижать птенца к себе и попытаться забрать его боль, но я замер, не шелохнувшись. Я, чьи руки так или иначе окропила кровь дорогих ему существ, больше не смел прикоснуться. Не смел.

Вдруг Авис поднял на меня невидящий взгляд.

— Роскарус, — позвал он тихо, и уже в следующий миг я обвился вокруг него, заключил в крепкие объятья, прижимая к себе, давая уткнуться в мое плечо и выплакать всю ту невыносимую боль, что я причинил.

Я не просил прощения. Прощения для меня не существовало.

— Роскарус, — повторил он, захлебываясь, и крепче вцепился в меня пальцами. — Роскарус! — кричал он, и я понимал все то горе, что горело в нем поедающим пламенем. Обжигало душу, причиняло жуткую муку.

Мы так и сидели, прижавшись друг к другу, впиваясь друг в друга, словно два существа, потерявшиеся в штормовых водах.

Вне нашего укрытия кипела жизнь. Огненная ящерица восседала на колеснице так же, как и вчера. Так же, как сделает это завтра. Но что ожидает завтра нас? Я не хотел думать.

Примечание к части

Вторая часть писалась под эту песню Skylar Grey — I Know You (OST 50 Shades of Grey) Читать под нее тоже приятно.

Перышко двадцать третье

В тот день мы с Тенери больше не разговаривали. Выплакавшись, он не отстранился, оставляя голову на моей груди. Я не мог видеть его глаз и, наверное, был счастлив этому. Легкими успокаивающими движениями я поглаживал птенчика по спине. Его дыхание стало глубже, спокойнее, он погрузился в тяжелый сон.

Я постарался уложить его поверх себя, как можно незаметней. Веки Тенери трепетали, словно назойливые сны все никак не желали оставлять его в покое. Не представляю, что за мысли сейчас крутились в его голове.

Серебряный свет луны проникал в пещеру, касаясь перламутрового украшения, гипнотизирующего взгляд неземной красотой. Великолепное творение природы или богов? Что или кто мог создать совершенную радугу, струившуюся вдоль разрозненных перышек, что складывались в единое полотно залитых светом облаков.

Вся наша жизнь похожа на перышки. Я помню множество разных моментов своей жизни. Некоторые из них отливают стальным синим и призрачным зеленым, другие окрашены розовой зарей и бирюзовым морем. И пока течет мое время, блики переливают свет, заставляя его скользить вдоль поверхности, двигаться, течь, менять оттенок, становиться глянцевым, будто мокрые голыши или матовым, словно обласканные ветром обломки скал. Все эти перышки и есть моя жизнь, сложенная подобно облаку, распростертому над моим птенчиком.

Некоторые перышки красивее и важнее остальных. Эту скромную горсть дорогих воспоминаний я хочу сложить в ладони и наслаждаться ими вечно.

Я никогда не забуду, как судьба упала мне в руки далеким весенним днем. Не забуду, когда впервые ощутил его теплую притягательность в холодном склепе кладбища. Всегда буду помнить румянец на его щеках, стоило моим пальцем коснуться кожи на том роковом балу…

Эгоистично пользуясь тем, что Тенери спит, я осторожно обхватил его за плечи и пояс, скользнув под крылья. Прижал к себе. Уткнулся носом в волосы.

Акация — самый притягательный запах по эту сторону существования.

Обожание сводило с ума и заставляло разжать хватку, отпустить на волю. А я все продолжал прижимать его к себе, понимая, что это последнее, что я могу украсть у этой жизни.

Щедрая ночь закончилась; стоило Тенери завозиться, я против воли развел руки-клетку. Птенец был бледен и подавлен, попросил позавтракать, и я приготовил немного оставшегося в запасе мяса. Принес немного сладких ягод голубики, росшей неподалеку.

Мы ели в молчании.

— Почему я ничего не помню, Роскарус? — спросил вдруг Авис осипшим от рыданий голосом.

— Я ис-спользовал яд, — поднял я виноватый взгляд. — Родители погибли на твоих глаз-сах, и, видя в каком ты сос-стоянии, я понял, что это убьет тебя… Это почти с-с-свело тебя с ума.

Тенери застыл, уставившись в залитый светом проход.

— Я не мог допус-стить этого и зас-ставил тебя забыть вс-се те ужас-сы, с-с-свидетелем которых ты явилс-ся.

— Я просил тебя об этом? — подавленно задал вопрос Тенери и перевел на меня полный обиды взгляд.

— Нет, — выдержал я его немое обвинение. — К тому времени ты уже не мог с-с-связно раз-сговаривать и не понимал ничего из-с того, что я говорил.

На его глаза снова навернулись слезы.

— Слишком тяжело, — выдохнул Авис, словно грудь его действительно давила невидимая глыба. — Я полечу на восток, посмотрю что там, за кряжем.

С этими словами он поднялся, быстро собрал полетную котомку, положив внутрь немного еды и повязки на случай травм, как я всегда заставлял его делать. Питьевая вода в этих местах была повсюду.

— Вернусь вечером, — бросил он, не оборачиваясь, и шагнул вон.

«Прощай», — не произнес я вслух вырывающего душу слова, продолжая взирать на слепящую кляксу света, в которой ты растворился навсегда.

«Прощай, любимый.»

Свернувшись тугими кольцами, я сложился пополам в самой сердцевине и замер.

Двигаться я не хотел. Не хотел дышать, не хотел продолжать видеть, посему закрыл глаза. Не хотел слышать, но жизнь напоминала о своей бескрайней энергии шумным прибоем и мириадами живых существ, не прекращающих движения ни на секунду.

Но это ничего, пройдет какое-то время и все закончится…

— … Роскарус! Роскарус! — звали меня из прекрасного далека, где я не был тем, кем являлся на самом деле — палачом, смертоносным орудием в чужих руках.

— Роскарус, очнись! — продолжала звучать в ушах самый прекрасный голос на свете.

До хруста костей мне хотелось его увидеть, и я раскрыл глаза.

Минута, и расплывающаяся картина приобрела четкие границы — я видел перед собой обеспокоенное лицо птенчика, он хмурился. Вытянув руку, я коснулся его лба, стараясь стереть волнение.

— Роскарус, с тобой все хорошо?

— Вс-се прекрас-с-сно, — прошипел я наваждению, убирая упавшую на глаза челку.

— Я звал тебя, но ты не приходил в себя. Я подумал, что случилось что-нибудь плохое. Мне не следовало уходить надолго, не предупредив тебя, — щебетала сладкоголосая птичка, растерявшая где-то все свое спокойствие. — Просто мне было тяжело и я решил, что поблуждаю еще денек в окрестностях.

— Ты вернулся? — все еще находясь в полусне оцепенения, спросил я, не будучи уверен, что сон откликнется на мои слова.

— Конечно, — растерянно ответил Тенери. — Конечно, вернулся. Ты… ты думал, я улетел от тебя навсегда?

Слова не были нужны, ответ он прочел на моем лице.

— Я… — он задохнулся. — Я никогда бы так не сделал. Я верю тому, что ты рассказал. Если ты говоришь, что выхода не было, значит, так оно и было. Ничто на свете не вернет мне семью, но потерять еще и тебя, я… — венки вздулись на влажных висках и тонкой шее. — Без тебя я не выживу.

Неужели у меня в запасе есть еще немного времени? Жизнь невыразимо щедра к крошечному муравью, поправшему ее дары не единожды, отнимая дыхание других существ.

Я приподнялся. Тенери сидел на сгибе моего хвоста, перетекавшего в живот.

— Я с-с-счастлив, что ты решил поз-сволить мне помочь, — сухим от прерванной спячки голосом прошипел я.

— Помочь?

— Помочь выжить здесь и отыскать других.

— Нет, Роскарус, — сердясь, ответил Тенери. — Я не выживу без тебя не потому, что не сумею отыскать еду, воду или укрытие. Я не сумею сделать это, потому что ты мне нужен. Нужен, понимаешь? — хрупкие пальчики впивались в мои плечи. — Не для того чтобы развести костер и согреть ночью. Понимаешь?

Я слышал его, но…

— Помнишь, тогда, в Летный день, ты спас меня?

Я завороженно кивнул, считая, что могу продлить чудесный сон заблуждений еще ненадолго.

— С того для я постоянно думаю о тебе. Сначала я просто восхищался твоей красотой, — говоря это, Тенери робко огладил щетинки у шеи.

Нет, не робко — благоговейно, вдруг осенило меня.

— Потом я стал следить за твоей жизнью, собирая любые упоминания, будь то разговоры взрослых или упоминание в новостях. Ты был таким сильным, уверенным… немного пугающим. Я завидовал тебе и думал, что хочу стать таким же, потому и думаю о тебе постоянно. Но пожив рядом с тобой, я понял, что не хочу быть на тебя похожим, я хочу… хочу… чтобы ты был со мной. Был моим, — краснея спелой ягодой, оборвал пламенную речь Тенери и опустил глаза. — Моим, понимаешь?.. Это ведь ты мне снишься все время.

Ты однажды спросил, не нахожу ли я странным то, что мы делали это вместе. Ну то, что мы оба мужчины… и очень разные. Нахожу. Поверь, я понимаю, о чем ты говорил. Но… но мне все равно не удается избавиться от мыслей о тебе. Как бы я не старался. А потом я понял, что просто не хочу забывать о тебе…

Угловатые плечи судорожно вздымались, губы волнительно приоткрылись. Я смотрел на него сверху вниз. Как он ломает пальцы, как трепещут от дрожи его прозрачные перышки.

— … Мне показалось, что и я для тебя привлекателен, ну хотя бы немножко. Иногда мне казалось, что ты на меня очень долго смотришь и… и я видел, что когда я не смотрел в твою сторону, ты наблюдал за мной. Поэтому я предложил быть ближе. Но ты меня оттолкнул, — легкая обида скользнула в тихом голосе. — Я думал, ты отвергаешь близость со мной, потому что я тебе неприятен. Ведь я Авис, и мальчик… Это правда, что ты сказал мне тогда? — вдруг потребовал он ответа. — Правда, что ты меня любишь?

В его серых, пьяных от откровенности глазах штормил океан надежды.

— Правда.

Тенери выдохнул и уткнулся лбом в мою грудь.

— Когда ты сказал, что не можешь ко мне притронуться, потому что скрываешь какую-то тайну, я заподозрил самое страшное. Я давно подозревал что-то неприятное, ведь ты не хотел мне рассказывать, как мы здесь оказались и что стало с… моей семьей, — его голос дрогнул, произнося сокровенное слово. — Но я тебе верил, слышишь? Чувствовал, что ты бы никогда не причинил мне зла. Роскарус, я… я не желаю знать обо всем, что произошло, потому что люблю тебя и верю тебе.

Теплые капли упали на чешую.

— Я люблю своих родных и буду вечно молиться о них Небесным птицам. Но ты нужен мне, чтобы продолжать парить высоко в небесах. Если ты меня примешь таким никчемным и жалким, я попытаюсь сделать тебя счастливым, как ты делаешь меня, всегда скользя рядом, ожидая меня под вечер, разговаривая со мной и давая себя коснуться.

Он неожиданно обнял меня со всей крепостью, на которую был способен.

— Роскарус, мне никто больше не нужен. Хочешь, можем остаться здесь навсегда. Пожалуйста, давай начнем все сначала? Вместе.

Сердце Тенери билось в груди как сумасшедшее, когда мое почти остановилось.

Не говоря ни слова, я нежно обвил руками свою птичку, не понимая, за что получил прощение, но собираясь выплатить этот долг сполна, делая Тенери счастливым каждый день.