Первый встречный

— Ее купили, когда мне было три годика,— объяснил Витя.— Бабушка говорила, что рановато покупать, а папа все равно купил.

Витя уселся на пол и включил какой-то рычаг. И тотчас железная дорога ожила. Быстро побежал по рельсам паровозик, за ним потянулись вагончики.

Генка тоже усаживается на полу и восхищенными глазами смотрит на поезд, который совершает по рельсам один круг за другим.

— Я думал, ты уже взрослый,— сказал Витя.— А ты такой же, как и я. Тебе тоже нравится?

— Очень,— признался Генка.

Потом гостеприимный Витя снова повел Генку на кухню и стал угощать ужином.

— Ты ешь, ешь. Это гречневая каша. Она очень полезная. В ней чего-то очень много, кажется, меди. Нет, железа. А в киселе много витаминов. Без витаминов человек вообще жить не может. А кошку-мышку ты мне покажешь?

— В другой раз,— уплетая за обе щеки рассыпчатую кашу с маслом, сказал Генка.— А то тебе, наверно, уже надо кимарить.

— Что ото такое — кимарить?

— Ну, спать.

— А по какому это?

— По какому?.. По-английски.

12

В фойе кинотеатра было еще мало народа. На эстрадной площадке устраивались музыканты. Ходила взад-вперед продавщица мороженого.

Вошли Лида и Микола. Лида не стала садиться, а прошла к правой стене. Микола последовал за ней.

— Здесь очень вкусное мороженое,— сказал Микола.

Лида кивнула в знак согласия, и Микола устремился к продавщице.

Тем временем в фойе появились Андреи и Вера. Лида сразу заметила их. Вместе с Верой Андрей направился в ее сторону. И только очутившись рядом с Лидой, он увидел ее. И опешил. Это не прошло мимо внимания Веры. Она удивленно глянула на мужа.

Вернулся Микола с мороженым в руках. И в свою очередь немного смутился, даже мороженое спрятал за спину.

— Добрый вечер…— проговорил он. Подумав, добавил: — Знакомьтесь, пожалуйста. Это мой машинист. С супругой. А это… это Лида.

— Мы знакомы с Андреем Степановичем,— сказала Лида.

— Да, да…— заторопился Андрей.— Мы в самом деле знакомы. Вера, это наш новый теплотехник, товарищ Бокова.

Вера и Лида сдержанно раскланялись.

— Вы тоже работаете в депо? — спросила Лида.

Вера покраснела.

— Нет, я занимаюсь домашним хозяйством.

Грянул оркестр.

Вера и Андрей подошли поближе к эстраде. Микола и Лида остались на месте. Он наконец протянул девушке мороженое, порядком уже растаявшее.

На эстрадную площадку вышла певица и затянула что-то грустное-грустное.

Концерт длился долго, Андрей еле дождался конца. Наконец публика устремилась в зал. Андрей не оглядывался, старался не смотреть по сторонам и вообще чувствовал себя как провинившийся школьник. «Вот ведь дурак!..— ругал он себя.— Чего это я, а?..»

Фильм начался, как только погасили свет,— журнала сегодня почему-то не было. Начался с того, что двое пожилых людей, ехавших в автомашине — он и она,— вдруг наклонились друг к другу и стали целоваться. Находившийся впереди шофер ничего, конечно, не замечал.

— Ты давно ее знаешь? — тихо спросила Вера.

Андрей ответил не сразу.

— Ее?.. Не очень…

И после паузы торопливо добавил:

— Она поступила работать к нам в депо, я же говорил. А что?

Вера промолчала. Чувствовалось, что она потеряла всякий интерес к картине.

Впрочем, Андрей тоже картину уже не смотрел — с той самой минуты, как на экране появилась автомашина. Она напомнила ему другую машину, другие события. Было это сравнительно недавно, еще и месяца не прошло с тех пор; он тогда возвращался из отпуска и сделал остановку в Москве.

…Андрей сдал вещи в камеру хранения на Белорусском вокзале, а сам отправился бродить по Москве, потому что закомпостировать билет на Минск удалось только на вечерний поезд.

Он не заметил, как наступил вечер. В районе Песчаной улицы Андрей спохватился — до отправления поезда осталось не так уж много времени. Он взял такси и попросил отвезти его на Белорусский вокзал.

Шофер оказался не из расторопных. Он позволял обгонять свою машину всем, кому только этого хотелось. При очередном таком обгоне их машины стареньким «Москвичом» Андрей не утерпел и сказал:

— А нельзя ли побыстрее? А то я, чего доброго, и на поезд опоздаю.

— Нельзя,— не глядя на Андрея, флегматично ответил шофер.— Вы же знаете — тише едешь, дальше будешь. Особенно у нас в Москве. А когда ваш поезд отходит?

— В двадцать один десять. Осталось двадцать минут.

— В аккурат приедем.

Шофер сделал правый поворот и вдруг резко затормозил. Какая-то девушка хотела перебежать улицу, но, услышав шум машины, шарахнулась назад. Споткнувшись о край тротуара, она упала.

Машина остановилась. Андрей выскочил и помог девушке подняться.

— Вы не ушиблись? — сочувственно спросил он.

— Благодарю вас,— сказала девушка и вдруг вскрикнула. Она хотела ступить на левую ногу и не смогла. Ей пришлось опереться на Андрея.— Кажется, я сломала ногу…

Только теперь Андрей посмотрел в лицо девушки. Это лицо поразило и даже смутило его. Такой красивой девушки он еще не встречал. Особенно поразили Андрея глаза — большие, ярко-голубые, и ресницы — длинные, темные, почти черные, хотя волосы у девушки были светлые.

Так они стояли какое-то мгновение — она, опираясь на его плечо и морщась от боли, и он, поддерживая ее и все более теряясь.

— Что же нам с вами делать? — епросил наконец Андрей.— Вы далеко живете?

— В Черемушках… Да, отвезите меня, пожалуйста, домой. Я совсем не могу идти. Это будет весьма любезно с вашей стороны.

Андрей помог ей сесть в машину и сам сел на прежнее место рядом с шофером. Часы показывали без десяти минут девять.

— В Черемушки,— сказал Андрей шоферу.— Хотя нет, сначала поедем на Белорусский вокзал. Там я сойду, а вы поедете в Черемушки.

— А как я поднимусь на шестой этаж? — взмолилась девушка.

— Хорошо, сначала отвезем вас,— нехотя согласился Андрей.— Это нам по дороге? — спросил он у шофера.

— Почти,— ответил шофер.— Только в обратную сторону.

Машина помчалась по вечерней Москве.

Теперь шофер уже никому не позволял обгонять себя. Машина летела на полной скорости, какую только могли позволить правила уличного движения. Андрей старался не смотреть на часы. Умышленно не посмотрел на них и тогда, когда машина остановилась возле подъезда большого многоэтажного дома.

— У нас лифт,— сказала девушка,— но одна я все равно не смогу подняться.

Когда они вышли из машины, девушка почти повисла на руке Андрея. И ему ничего больше не оставалось, как подняться в лифте вместе с нею.

Возле своей квартиры она протянула ему сумочку.

— Там ключ. Откройте, пожалуйста.

В большой просторной квартире почему-то никого не было. Андрей помог девушке войти в переднюю, потом в одну из комнат. В комнате было много мебели и много картин.

— Большое вам спасибо,— сказала девушка.— Я не задержала вас? Вы, кажетея, куда-то торопились? Включите, пожалуйста, свет.

Андрей нашел возле двери выключатель. Большая люстра под потолком наполнила комнату мягким рассеянным светом.

Старинные часы на стене показывали десять минут десятого.

— Я не спешу,— сдерживая себя, ответил Андрей.— Мне уже некуда спешить.

— Некуда? — переспросила девушка.— Я в чем-то помешала вам?

— Ничего особенного, просто я опоздал на поезд.

— Бог ты мой! Что же теперь будет?

— Поеду утром, только и всего,— как можно спокойнее сказал Андрей, хотя это спокойствие далось ему нелегко.

— Тогда вот что. Тогда будьте рыцарем до конца. Позвоните, пожалуйста, в скорую помощь, пусть пришлют врача. Но сначала отпустите шофера. Он еще там, внизу?

Андрей с какой-то непонятной для самого себя покорностью спустился вниз.

— Мы, кажется, приехали? — спросил шофер.

— Сколько с меня?

— Пустяки, два рубля.

Шофер с завидным безразличием положил деньги в карман, нажал на стартер и сказал, многозначительно улыбаясь:

— Нет худа без добра. Надеюсь, я вам больше не понадоблюсь сегодня?

— Нет, благодарю.

Врач приехал быстро. Им оказалась маленькая пожилая женщина. Осмотрев ногу девушки, она сказала:

— Ничего страшного. Просто небольшой вывих. Я поставила стопу на место. Завтра снова будете прыгать.

Девушка обрадовалась.

— А я уже думала… было так больно… да и теперь еще…

— Можете положить лед. Это снимет боль,— сказала врач.— Будьте здоровы!

Врач ушла. Андрей тоже хотел попрощаться, но девушка опередила его.

— Что же вы стоите,— сказала она.— Если вам в самом деле некуда спешить, то садитесь, отдохните.

— Мне в самом деле некуда спешить.— Андрей начал уже сердиться.— Но… Я вам больше не нужен?

— Нужны,— заявила девушка.— Вы же слышали, мне нужен лед. За углом нашего дома стоит сатураторная тележка. Постарайтесь выпросить у продавщицы хотя бы кусочек. Видите, я теперь дома одна. Папа и мама уехали сегодня на курорт, я только что проводила их.

Со стены на Андрея насмешливо смотрела Мадонна Бенуа.

— Ладно, я вам достану льда,— уже совсем сердито сказал Андрей и пошел к выходу.

— Это направо, сразу за углом,— крикнула ему вдогонку девушка.— И поставьте, пожалуйста, замок на предохранитель, а то как же вы потом войдете.

Андрею и в самом деле удалось добыть немного льда, хотя время было позднее и никакой сатураторной тележки за углом уже не было, так что ему пришлось искать ближайший киоск с прохладительными напитками.

Когда он возвратился, девушка по-прежнему полулежала на диване. Он сходил на кухню, нашел там грелку и набил ее льдом, предварительно раздробив его на мелкие кусочки.

— Вот теперь вам станет легче,— сказал Андрей, прикладывая грелку к ее ноге.

— Да, мне станет легче. Я вам так благодарна. А вы присядьте наконец, вон то кресло очень удобное.

Андрей послушно опустился в кресло, предложенное ему девушкой. Ведь он и в самом деле устал за день.

— И расскажите, пожалуйста, куда это я так некстати помешала вам уехать. Вы курите? Не бойтесь, я привыкла к дыму.

— Я не курю,— сказал Андрей.

— Вам нужно было на Белорусский вокзал, если не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь. Я еду домой в Минск. Из отпуска.

— В Минск? О, говорят, это теперь очень красивый город.

— Очень,— сказал Андрей.

— А где вы отдыхали? На юге?

— Нет, на Урале. В Свердловске, если это вас очень интересует.

Она, кажется, не обратила внимания на его тон.

— У вас удивительный вкус,— сказала она.— Мои родители на Кавказ уехали. А потом собираются еще в Крым завернуть.

— Дело в том, что в Свердловске живет мой друг. Он тоже машинист, но…

— Тоже машинист? — прервала Андрея девушка,— Погодите, погодите, вы хотите сказать, что вы — железнодорожник?

— А почему это удивляет вас?

— Наоборот, это меня радует. Представьте себе… нет, вы даже не поверите… представьте, перед вами тоже без пяти минут железнодорожница. Я только что окончила транспортный институт и ожидаю назначения на работу.

— Ну что же, проситесь в Минск,— уже почти весело сказал Андрей.— Вы какой факультет окончили?

— А такой, что когда я приеду в Минск, то буду вашим начальником, не меньше,— рассмеялась она.— Буду песочить вас за теплотехническое состояние локомотива.

— Ого! — удивился Андрей и добавил шутливо: — Но с вами, я надеюсь, мы поладили б.

— Кто знает. Я очень люблю командовать, особенно мужчинами.

— Оно и видно,— засмеялся Андрей.

Оказалось, что на эту девушку совсем нельзя сердиться.

Она тоже засмеялась. И неожиданно сказала:

— А знаете, что мы сейчас с вами сделаем? Мы поужинаем. Кстати, как вас зовут? Давайте познакомимся, если уж у нас так получилось.. Я — Лида.

Андрей назвал себя.

— Вот и чудесно, Андрей Бережков. Идите на кухню и хозяйничайте. Там вы найдете кое-что в холодильнике, кое-что в шкафчике, что справа. Действуйте. И имейте в виду — мне нельзя перечить, я больная.

Все это было похоже на какой-то невероятный курьез, и неизвестно было, как к нему относиться. Андреем вдруг овладело какое-то странное чувство, будто и встреча с этой красивой девушкой, и опоздание на поезд, и, наконец, это приглашение — все происходит не наяву, а в придуманном кем-то неправдоподобном сне. А во сне события развиваются, не подчиняясь никакой логике…

Андрей встал ж пошел на кухню. Но, включив свет, возвратился назад.

— Скажите, а почему,, собственно говоря, вы мне так доверяете?

Лида взглянула на него и задумалась. Очевидно, она теперь и сама удивилась, почему вдруг так легко, безо всяких условностей сложились у нее отношения с этим совсем незнакомым человеком. Андрей снова сел и стал ждать ответа.

С улицы донесся чей-то слабый крик. Девичий голос настойчиво звал какую-то Нину.

— Наверное, потому,— сказала наконец Лида,— что вы совсем непохожи на плохого человека.

— А вы их видели, плохих?

— Видела…

Она попробовала встать, но ойкнула и снова опустилась на диван.

— Хорошо, я сейчас,— сказал Андрей и пошел на кухню.

Через полчаса они сидели за ужином. К дивану, на котором сидела Лида, был придвинут небольшой круглый столик и то самое кресло, в котором, как уверяла Лида, было очень удобно сидеть.

По приказу Лиды Андрею пришлось откупорить бутылку «Гурджаани».

— За Минск! — сказала Лида и подняла рюмку.— За ваш Минск!

— С удовольствием! — ответил Андрей.— И если вы не возражаете — за то, чтоб наш Минск стал также и вашим.

— Я не возражаю,— заявила Лида.— И будем считать, что это не шутка. Хотя, если говорить правду, я почему-то давно нацелилась на Казахстан, на Алма-Ату.

Они чокнулись и выпили.

Нет, Мадонна Бенуа смотрела, оказывается, не на него, она была всецело занята своим ребенком. И взгляд ее просто не мог быть насмешливым.

Закусывали сыром, копченой колбасой и шпротами. Лида заставила Андрея сходить на кухню еще раз и поджарить яичницу. Они выпили снова, уже без всякого тоста, но Андрею показалось, что Лида все же решилась на что-то, потому что, перед тем как выпить свою рюмку, она на какое-то мгновение задумалась и по ее лицу пробежала легкая тень не то грусти, не то тревоги. Андрей начал догадываться, что у Лиды есть своя причина для сегодняшнего ужина.

Потом Лида расспрашивала Андрея о Минске, о паровозном депо и вообще о Белоруссии. Андрей рассказывал охотно и подробно.

Был час ночи, когда Андрей наконец спохватился.

— О господи! — воскликнул он.— Как поздно, подумать только! Я пропал!

Он растерянно смотрел на Лиду, проклиная себя за то, что так увлекся и не заметил, как прошло время.

— Да, поздно уже,— задумчиво сказала Лида.— Как же вы теперь пойдете? Метро уже закрыто. Да и есть ли куда вам идти?

— Пойду на вокзал. Как-нибудь до утра…

— Нет, это нехорошо — вокзал,— решительно заявила Лида.— Вот что, Андрей Бережков, к вашим услугам — папин кабинет. Это рядом, вход через ту дверь.

— Лида, это невозможно,— твердо сказал Андрей.

— Возможно,— так же твердо сказала Лида.— И не смотрите на меня, пожалуйста, такими большими глазами. Мы же стали друзьями, правда? Вот я и предлагаю вам по-дружески. Не болтаться же вам, в самом деле, из-за меня целую ночь на вокзале. Места в гостинице вы сейчас ни за какие деньги не достанете. Так вот — вам предоставляется отдельная комната. Там вы найдете кушетку, а в шкафу — простыню, одеяло и подушку. И не забывайте, что мне нельзя перечить, я больная. А то могу разреветься. Вы же не допустите, чтоб я ревела?

— Не допущу.

— Ну, тогда идите в кабинет и устраивайтесь. А, вот еще что. Включите, пожалуйста, приемник. Вот так, не очень громко. Еще тише. Я послушаю музыку. Сегодня передают мое любимое произведение. Спокойной ночи вам, Андрей Бережков!

«Папин кабинет» был рядом с комнатой Лиды. Двери в полном смысле этого слова между комнатами не было, ее заменяла портьера из малинового бархата. Она не могла служить преградой музыке, которую передавали по радио.

Андрей лежал и тоже слушал. Он не знал, что исполнялось. Слышался шелест ветвей… слышались птичьи голоса… потом зазвучала свирель пастуха. Казалось, кого-то зовет куда-то валторна, а за нею и флейта. Андрей с удивлением начал понимать, что звуки рождают ощущение солнечного утра где-то в горах.

На смену этим звукам пришли иные. То была уже грустная мелодия. Грустная и вместе с тем какая-то величественная. Исполняли ее одни струнные инструменты.

Звучала она все тише и глуше.

— Вы не спите, Андрей? — тихо спросила Лида.

— Какая чудесная музыка,— так же тихо промолвил Андрей.

— Это Григ.

— Григ?

— Да. Эдвард Григ. Сюита из «Пер Гюнта», Вы любите музыку?

— Да, но я плохо разбираюсь в ней. Вы сказали — «Пер Гюнт»?

— Это герой драматической сказки Ибсена, музыку к которой написал Григ. Точнее, это персонаж из норвежского фольклора. Легенду о нем Ибсен использовал в своей драме.

— Кто он, этот Пер Гюнт? Видите, я абсолютный профан….

— Он был веселый человек и смелый охотник. Кроме того, он умел рассказывать чудесные сказки. Его небылицы были похожи на быль, а рассказы о действительных событиях — на сказки.

— Видимо, он был чем-то похож на нашего Нестерку.

— Это персонаж из белорусского фольклора?

— Да.

— К сожалению, я ничего не знаю о Нестерке. А вот Пер Гюнт… Его любила девушка, у которой было чудесное имя — Сольвейг…

— Сольвейг…— повторил Андрей.

— Она любила его всю жизнь и всю жизнь ждала его, целых сорок лет.

— Он что — оставил ее?

— У него… как это сказать… бестолково как-то сложилась жизнь. Она носила его по всему свету, и он наделал, говоря по-современному, немало ошибок и даже совершил немало неприличных поступков.

— А Сольвейг верила в него и все ждала?

— Верила и ждала. Хотя и не следовало… Слышите? Это уже «Плач Ингрид».

Да, Андрей слышал. Глубокой сердечной болью стонали скрипки. Кто-то рыдал и гневно вскрикивал,— это выразительно передавала музыка.

Кажется, Лида вздохнула.

— Была такая девушка — Ингрид. Она влюбилась в Пера. Но тот не обращал на нее никакого внимания. И она согласилась стать женой другого. Тогда Пер надумал взять ее из-под венца и убежать с ней в горы. Он так и сделал. А назавтра, в горах, Пер оставил Ингрид одну…

— Да, да, я слышу,— сказал Андрей.— Вот начинается рассвет в горах, и Ингрид возвращается домой, обиженная и опозоренная. Я закрыл глаза и вижу ее. Это чудо.

— Она идет очень медленно… представляете? Ее подвенечное платье порвалось о скалы, ноги в царапинах, лицо залито слезами. А вокруг все буйно цветет, и летнее утро такое чистое и свежее. Вдали идет пастух со своим стадом, он весело играет на свирели… кажется, она называется в Норвегии ланглейкой. Сверкает на солнце фиорд, спокойный и чистый, как зеркало.

Музыка Грига заполнила эту ночную московскую квартиру где-то в Черемушках, мир звуков населял ее фантастическими героями из легенд и сказок, и Андрей боялся шевельнуться, чтобы не вспугнуть их. Он молчал. Смолкла и Лида.

Стонали и рыдали скрипки. Жаловались на кого-то ланглейки…

— Но он вернется к Сольвейг? — спросил наконец Андрей.— Она дождется Пера?

— Сейчас начинается последняя картина сюиты — «Песня Сольвейг». Слышите, в ней звучит тема покоя, преданности, любви и утешения. Да, Пер Гюнт вернулся. Но вернулся, чтоб убедиться, что жизнь его прошла не так, как нужно. Пер не смог остаться самим собой, в бесконечных странствиях и различных приключениях он растерял лучшее, что у него было,— свой поэтический талант. И только в сердце Сольвейг он остался таким же чистым, каким был когда-то, сорок лет назад.

После продолжительного молчания, когда уже отзвучала музыка и мир сказочных видений растаял и исчез, Андрей сказал:

— Я мало кому завидовал, но вам завидую. Вы так глубоко и тонко чувствуете и понимаете музыку.

— Вы тоже ее чувствуете, я знаю,— услышал он в ответ.— Только вы, наверно, не пробовали разобраться в своих чувствах. А это совсем не трудно, уверяю вас. Нужно только научиться слушать.

— Теперь я буду учиться слушать,— сказал Андрей.

Лида попросила Андрея выключить приемник.

— Спокойной вам ночи,— сказала она ему.

— Спокойной ночи,— ответил он.

Очевидно, Лида уснула сразу. А Андрей долго не мог уснуть. Он лежал на диване и думал, думал…

Утром Лида провожала Бережкова.

Она еще немного прихрамывала, и поэтому, когда они спускались по лестнице и потом, когда вышли из машины на площади возле вокзала, Лиде пришлось опираться на его руку.

Андрей отнес чемодан в вагон и вышел на перрон.

— Я хочу вас спросить… Скажите, у вас вчера была какая-то причина, чтобы ужинать с «Гурджаани»? Я не ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь,— засмеялась Лида.— Вчера был день рождения… одной моей хорошей знакомой. Я как раз шла к ней, а вы взяли и наехали на меня.

— Я не наезжал на вас.

— Вы хотели наехать,— снова рассмеялась Лида.— Но не будем спорить из-за мелочей. Ну вот мне и пришлось поднять рюмку за ее здоровье дома.

— Надо было и мне сказать об этом. Я выпил бы тоже за ее здоровье.

— Очевидно, надо было.

Под вагонами послышался характерный шум. Машинист поезда начал проверять автотормоза, и из поездной магистрали со свистом вырывался сжатый воздух.

— Прощайте,— сказал Андрей.— Я никогда не забуду этого вечера. Он останется со мной навсегда.

— На целых сорок лет? — грустно улыбнулась Лида.— Но, к счастью, вы не Пер Гюнт, а я не Сольвейг. Кстати, а ваш день рождения в этом году уже был? Или еще будет?

— Еще будет. Двадцать шестого июля.

— Я запомню,— сказала Лида.— Двадцать шестого июля.

До них долетел свисток главного кондуктора.

— Прощайте, Лида.

— До свидания, Андрей,— поправила она.— Я обязательно приеду в Минск. Вот увидите, я добьюсь назначения.

Андрею хотелось сказать — не нужно, не добивайтесь. Потому что это будет очень плохо. Мне будет плохо. И вам.

Но он сказал:

— Желаю вам успеха. И берегите, пожалуйста, вашу ногу.

Послышался гудок паровоза. Поезд тронулся. Андрей вскочил на подножку вагона и исчез в тамбуре.

Выглянув из окна купе, он видел, что Лида долго еще стояла на перроне и махала ему рукой. Он тоже помахал ей.

Почему-то это последнее — опустевший перрон и одинокая фигура Лиды на нем — сильнее всего врезалось в память. И потом, когда он вспоминал московское приключение, чаще всего перед его глазами вставала именно эта картина.

…Судя по всему, фильм должен был скоро окончиться.

Но почему он назывался «Песня первой любви», Андрей так и не понял. С одинаковым успехом он мог бы называться «Гимн третьей измены» или «Сказка для старых холостяков». Это подошло бы даже больше.

— Она приезжая? — неожиданно задала второй вопрос Вера.— Когда она приехала?

— Кто? — спросил Андрей, хотя сразу понял, кого имеет Вера в виду.

— Твоя новая сослуживица.

Она так и сказала — твоя. И, кажется, подчеркнула это слово.

Тогда, возвратясь из Москвы, Андрей долго думал — рассказать или не рассказать Вере о том случае. Вначале решил, что нужно рассказать. Он знал, что Вера ничего плохого о нем не подумает: во-первых, он никогда не давал ей повода к ревности, между ними были очень простые и искренние отношения, а во-вторых, Вера вообще была, как ему казалось, далека от обывательского представления о неверности всех женатых мужчин. Но потом он начал колебаться, в голову стали лезть разные сомнения. Так прошел день, второй, третий, а потом… а потом уже поздно было рассказывать. Потому что уже одно то, что он сделал это не сразу, как раз и могло навести на ненужные раздумья, вызвать ненужные подозрения.

— Приезжая,— ответил Андрей,— Она москвичка.

А мысленно он крепко обругал себя: «Дурак я. Ужасный дурак. Конечно, нужно было рассказать…»

Теперь сделать это было совершенно невозможно.

Загорелся свет. Заскрипели кресла. Андрей старался не смотреть в ту сторону, где были Лида и Микола.

И Лида тоже старалась не смотреть на Андрея. Андрей и Вера вышли из кинотеатра. Огромные плафоны уличных фонарей заливали проспект ярким желтоватым светом. В окне табачного магазина красные буквы из неоновых трубок образовывали слово «папиросы», а зеленые — «сигареты». Над почтамтом такие же неоновые, но более крупные слова предлагали минчанам возобновить подписку на газеты и журналы на второе полугодие.

— Как мы будем добираться домой? — спросила Вера.— Что ты предлагаешь?

— Пойдем пешком. Сегодня чудесный вечер.

— Ты с ума сошел. Витя дома один с этим твоим каким-то новым подшефным… Давай поедем на троллейбусе, а потом…

— Хорошо, давай поедем на троллейбусе,— согласился Андрей.

Вечер был теплый и тихий. По небу плыл выщербленный месяц. Изредка он прятался за небольшие тучки, и тогда более яркими казались звезды.

Выйдя из кинотеатра, Лида сказала, что она еще плохо ориентируется в Минске. Поэтому, может быть, Микола согласится проводить ее? Если, конечно, у него есть свободное время.

— О, времени у меня сколько хотите! — поспешил заявить Микола.

Словно по уговору, они миновали троллейбусную остановку, даже не замедлив шага. И дальше шли, всю дорогу не обращая внимания на обгонявшие их машины. Шли молча, чуть поодаль друг от друга.

Только возле Дома правительства Микола решился спросить:

— Вы надолго приехали к нам в депо?

— Меня прислали,— только и сказала Лида.

Больше они к этой теме не возвращались.

Когда миновали Западный мост, Микола сказал, что фильм ему не понравился. Лида без возражений согласилась с его мнением. На Московской улице, за молочным заводом, он сообщил, что в этом году лето в Минске такое, какого давно не было. Лида кивком головы приняла это к сведению. Подходя к Бетонному мосту, Микола посчитал нужным разъяснить:

— А знаете, на двенадцатом ряду лучше всего видно. Я всегда беру двенадцатый ряд.

Это его разъяснение осталось и вовсе без ответа. Тогда Микола с ужасом подумал, что Лида, возможно, каким-то образом узнала, как ему достались сегодняшние билеты, и его привязанность к двенадцатому ряду в этом свете выглядит более чем смешной. Это подействовало на него еще более угнетающе.

Лида вполголоса затянула какую-то мелодию, грустную-грустную — кажется, ту самую, что лилась с эстрады в кинотеатре. Теперь она, очевидно, уже знала дорогу сама, потому что шла несколько впереди Миколы. Микола решил, что как только Лида перестанет напевать, он расскажет ей о том, что недавно в центральном книжном магазине ему посчастливилось познакомиться с одним писателем и что писатель подарил ему свою книгу с автог графом. Потом, подумав, Микола пришел к выводу, что об этом, пожалуй, не стоит рассказывать, потому что Лида, чего доброго, воспримет его слова как жалкое хвастовство. Да и книга ему, откровенно говоря, не очень понравилась, там были одни рассказы, а Микола больше любил читать длинные романы, особенно про войну и про шпионов. Пожалуй, лучше будет, если он расскажет ей о том, как…

— Вот я и дома,— неожиданно сказала Лида.— Дальше меня провожать не нужно, я добегу сама. До свидания. Вы чудесный кавалер, и мне очень приятно было провести с вами вечер. До свидания.

— Но мы… еще встретимся?..— потерянно спросил Микола.

— Мы будем встречаться каждый день,— сказала Лида.— Ведь я теперь в некотором роде ваше начальство.

Ее темное платье вскоре пропало из виду.

Микола поплелся в свой мужской корпус, находившийся сравнительно недалеко.

Примерно в это же время вернулись домой Бережковы. В Витиной комнате, рядом с его кроваткой, стояла раскладушка. На ней, свернувшись калачиком, спал Генка.

Стараясь не шуметь, Бережковы наскоро поужинали и направились в спальню. Там Вера зачем-то включила утюг и стала рыться в комоде.

Андрей вышел на веранду. Прошелся из угла в угол, но половицы скрипели, и он вернулся в дом. Вера, вся какая-то сосредоточенная, медленно водила утюгом но Витиной рубашке. Рубашка уже давно выглажена, а она все водит и водит.

— Ты почему не ложишься спать? — спросил Андрей.

Вера будто и не слышала его вопроса. Но спустя какое-то время спросила сама:

— А ты почему?

— Я сейчас.

— Ложись.

Андрей вышел из спальни. Заглянул в комнату сына. Поправил на нем одеяло. Бросил взгляд на Генку. Тот лежал на раскладушке в прежнем положении.

Андрей вернулся в спальню.

— Нашла время гладить…

— Так ведь надо…

Между тем Генка еще не спал. Он только делал вид, что спит.

Да, трудно было уснуть парню в эту первую ночь новой, еще совсем не ясной для него жизни. Очень уж круто и вдруг повернула она, жизнь, в неведомое, незнакомое русло…

До него долетают слова Андрея и Веры… Не о нем ли это они говорят?.. Нет, вроде не о нем… Тогда о чем же?..

— Зря ты все это, Вера…— говорит Андрей.

— Что — зря? — Голос у Веры тихий, грустный, он едва слышен. И все же этот голос очень мягкий. Генке начинает казаться, что такой голос был у его мамы…

— Да вот думаешь…

— Ничего я не думаю…

— Вижу, как ты не думаешь…

— Не, понимаю, о чем ты?

— Что ж, по-твоему, мне уж и двумя словами ни с кем нельзя обмолвиться?

— Кто говорит — нельзя?

— Ну, поступил к нам работать человек. Вернее, прислали его к нам. Ну и что, если она женщина? Она прежде всего теплотехник. И нам часто придется встречаться по работе. Ничего не поделаешь, если теплотехник — женщина…

После паузы слышен уже совсем тихий голос Веры:

— Андрей, ты кого убеждаешь — меня или самого себя?

— Да нет, никого я не убеждаю! Я просто констатирую факты!

— Ложись, Андрей. Уже в самом деле поздно. А тебе завтра к брестскому поезду надо.

Да, уже поздно. Но Генка еще не спит. И хотя голоса за стеной уже не слышны, он все думает, думает…

Откуда-то доносится протяжный, приглушенный расстоянием паровозный гудок. Заунывный, тоскливый.

13

Солнечный луч скользнул по огромной, застекленной крыше депо и, отразившись в ней, множеством зайчиков разбежался по паутине рельсов.

Один из этих зайчиков скользнул по лицу Лиды. Отсюда, из окна комнаты, где стоит Лидин стол, просматривается почти вся территория депо. Снуют по тракционным путям паровозы — пассажирские, товарные, маневровые. Слышны их разноголосые гудки.

Вон идет, отливая новой краской, пассажирский локомотив. Он весь сверкает, весь просто горит на солнце. Лида подалась вперед… Да, это паровоз Андрея Бережкова. Он идет на станцию, в очередной рейс. За правым крылом, как и обычно, сам машинист.

— Красавец! — сказал кто-то в комнате.

— Что? — вздрогнула Лида.

— Не паровоз, а игрушка.

Лида опустила глаза, уставилась в разостланный на столе график промывочного ремонта локомотивов.

— Вам повезло, Лидия Сергеевна,— продолжал тот же голос.— С такими подшефными иметь дело — одно удовольствие. Орлы!

Будто прощаясь, паровоз дал негромкий протяжный гудок.

Лида взяла лист чистой бумаги и стала что-то быстро писать. Написав, подошла к столу начальника отдела.

— Матвей Матвеевич, разрешите отлучиться,— сказала Лида.— По личному делу.

— Надолго?

— На часок, я думаю.

— Ну что ж…

…Начальник отдела кадров управления дороги положил в рот пилюлю, запил ее водой. Поморщившись, заговорил с укоризной в голосе.

— Как же это получается, товарищ Бокова? Человек вы, кажется, взрослый, а ведете себя, извините, как мотылек. Институт посылал вас в Алма-Ату, вы дали согласие. Потом стали проситься в Минск. Хорошо, вам пошли навстречу. Не успели мы оформить вас, а вы — гоп! — на новое место надумали перелететь. Несерьезно это, товарищ Бокова, совсем несерьезно.

Лицо у Лиды бледное, даже серое.

— Мне трудно тут.

— Начинать везде трудно.

— Я не в том смысле. Я должна уехать, товарищ начальник! — с мольбой в голосе сказала Лида.— Я не могу здесь оставаться.

— Не могу! А через это капризное «не могу» вы перешагнуть не можете? Что случилось?

Разве она может сказать, что случилось?.. Да и как об этом скажешь, как объяснишь?..

— Это не каприз, поверьте.

— Самое настоящее ребячество, вот что это. Я только так понимаю.

— Пошлите меня в Гомель. В Оршу. В Могилев. Куда хотите. В любое депо,— умоляет Лида.

Начальник отдела кадров поднялся со стула. Сказал уже с неприязнью:

— Вот что, товарищ Бокова. Если на то пошло, наша железная дорога больше не нуждается в ваших услугах.

Он положил перед Лидой ее заявление.

— Возьмите у инспектора ваше направление и можете лететь, куда вам заблагорассудится. Вот так.

— Поверьте, это не каприз, Кузьма Кузьмич…

— Все, можете идти.

Лида тоже поднялась. Но медленно, опираясь о стол рукой, как подбитая птица. Другой рукой взяла свое заявление. Минуту смотрела на него. Потом порвала на мелкие кусочки.

— Извините. Я виновата перед вами. Я в самом деле веду себя как девчонка. Обо всем этом надо было думать раньше, а не бросаться сломя голову. Извините. Я постараюсь работать.

Несколько дней спустя, когда Лида во время обеденного перерыва возвращалась из столовой в депо, ее нагнал Андрей. Он был в рабочем костюме, со своим неизменным железным сундучком в руке.

— Лида!..

Она обернулась. И хотела было уже шагнуть ему навстречу. Но тут же взяла себя в руки. Посмотрела на него холодно и отчужденно. И продолжала идти тем же шагом.

— Нам нужно поговорить…— вымолвил Андрей.

— Извините, Андрей Степанович, я тороплюсь. Меня ждут в лаборатории,— не глядя на него, спокойно сказала Лида.

Однако она не свернула, а продолжала идти рядом с ним.

— Вы не подумайте, что я преднамеренно молчал все это время. Просто случая не было…

— Это неправда, Андрей,— сказала Лида.

— Все это время я думал о вас. И думаю.

— Не надо! — остановила его Лида.

Блестящие, отполированные колесами рельсы уводят их все дальше и дальше от депо, от людей.

— Я не ханжа, нет… Я хотела б идти и идти с вами… рядом… но чтоб не прятать глаз от людей, чтоб не бояться их взглядов. Чтоб видеть всегда солнце и небо, а не искать тень и задворки.

— Но ведь можно найти какой-то выход...

— Какой?

— Я еще не знаю. Сейчас не знаю. Но, может, все как-то образуется… со временем…

— Вы верите в то, что говорите?

Андрей молчит, хмуро смотрит себе под ноги.

— У меня есть память,— сказала Лида.— Я помню вас в Москве. Пусть навсегда останется в памяти та встреча. Необыкновенная и неповторимая. Навсегда. А теперь… я прошу вас… ни слова больше. Обо мне. О вас. Ни слова. Не надо. Я не могу. А вы просто не имеете права.

— Не имею права…— глухо повторил Андрей.

Дальше им идти некуда — перед ними тупик: два загнутых кверху рельса и на них бревно, преграждающее путь.

— Прощайте!..— сквозь слезы сказала Лида.

Она повернулась и почти побежала.

Андрей возвратился в депо, пошел принимать паровоз.

Василь, Микола и Генка были уже на месте, они поджидали Андрея. Он хмуро поздоровался с ними.

У Генки сегодня первый рейс. Когда принимали паровоз, Генка до того усердствовал, что весь измазался мазутом и копотью и походил на трубочиста.

— Давай, Генка,— сказал Микола, взбираясь на тендер.

Генка поспешно подался за ним.

Стрелочница перевела стрелку, посигналила в рожок. Андрей перевел реверс, открыл регулятор. Поблескивая тщательно начищенными буферами, паровоз величественно поплыл по путям.

— Давай, Генка,— опять сказал Микола.— Покажем, на что мы способны.

Генка взял совковую лопату — даже не взял, а схватил ее своими еще не привычными к такой работе руками — и начал перелопачивать уголь.

— Не рви, не рви так,— заметил через некоторое время Микола.— И, кроме того, здесь уже хватит. Давай теперь вон там.

Генка выпрямился и огляделся вокруг. Отсюда, с высоты тендера, ему видно далеко окрест. И он замечает: впереди по путям идет Лида. Генка толкнул Миколу локтем: смотри, мол. Микола весь подался вперед.

Лида в свою очередь тоже увидела Миколу. Она машет ему рукой. Микола энергично ответил ей тем же.

Не мог не заметить Лиду и Андрей. Сидя в своем кресле, он поднял руку кверху, потом этой же рукой взялся за привод сигнала, и на всю окрестность оглушительно взревел гудок.

Паровоз, постукивая на стыках колесами, помчался к станции, чтобы взять там и повести в сторону Москвы скорый брестский.

Они миновали уже территорию депо, когда Василь, шуровавший топку, вдруг испуганно вскрикнул:

— Стоп! Тормози!

Андрей мгновенно включил тормоза.

— Что случилось?

— Да вон… колосник вывалился…

Андрей посмотрел в топку. Там бушевало пламя — только одно оно и видно было.

Соскочив с паровоза, Андрей заглянул под топку, в пепельный ящик. И вытащил оттуда крючком колосник — уже оплавленный, почти бесформенный.

Лицо Андрея побагровело.

Ничего еще не понимая, Генка спросил у Миколы:

— Это… что это такое?

— Хана нам,— хмуро сказал Микола.— Авария. Дальше ехать нельзя.

— Назад, значит? — сразу взгрустнул Генка.

— Назад… А это, милый ты мой, такой позор, что хуже и не бывает.

— Микола! — послышался резкий голос Андрея.

Кочегар быстро спустился с тендера.

— В кладовую, мигом! — тем же резким голосом скомандовал Андрей.— Новый колосник!

Микола беспомощно развел руками.

— А… зачем? Разве его вопрешь? Огня в топке сколько… температура…

— Марш! — крикнул тогда Андрей.

Микола встрепенулся и побежал к депо.

— Уголь — долой! — приказал Андрей.

Вдвоем с Василем они начинают очищать топку. Летят на землю куски раскаленного, брызжущего огнем угля.

О Генке все забыли, словно его и не было здесь. Он присел поодаль на рельс и осоловело наблюдал за происходящим, ничего не понимая.

Микола со всех ног бежал в депо. У стрелки ему преградила путь Лида.

— Куда вы? Что случилось?

— Беда у нас! — махнул рукой Микола на ходу.— Колосник провалился!

И он помчался дальше.

Не раздумывая, Лида бросилась туда, где на путях, окутанный дымом и паром, виднелся паровоз Бережкова.

Из топки летели на землю последние куски угля. Его уже набралась порядочная горка, он тлеет и шипит, потрескивая.

— Как же это, Андрей Степанович?..— прижимая руку к груди и очень волнуясь, проговорила Лида.— Ах, ремонтники, ремонтники!.. Куда смотрели, о чем думали!..

— Где этот Микола, черт его побери! — не отвечая Лиде, проговорил Андрей, весь подавшись в сторону депо.

— Зачем вы очистили топку? — уже официальным тоном спросила Лида.

И опять Андрей не ответил Лиде. Нервно сказал еще раз:

— Черт, где же Микола?!

Лида поднялась на паровоз. Заглянула в открытую топку. Она пуста, но вся еще пышит жаром. Лида невольно отшатнулась.

Поднялся на паровоз и Генка и тоже заглянул в топку.

— Что же теперь будет, а? — растерянно спросил он у Лиды.— Мы, значит, не поедем? Не поведем поезд?

Вид у Генки совершенно потерянный. Он переступает с ноги на ногу, мнет в руках обтирочные концы.

— Нет,— сказала Лида.— Пошлют вместо вашего другой паровоз.

— А мы?

— В депо. На ремонт. Там охладят паровоз и завтра поставят новый колосник.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего.— Лида снова глянула на топку, пожала плечами.— Зачем вот только Андрей Степанович опорожнил топку, зачем выбросил уголь…

— Генка, папиросу! — долетел до них голос Андрея.

— Я же бросил курить.

— Не вовремя.

— Так ведь Микола…

— Всыплю я твоему Миколе. Его только за смертью посылать.

— Смотри, бежит, — сообщил Василь.

Андрей быстро поднялся в кабину. Открыл ящик, достал обтирочные концы и стал обматывать ими сапоги. Потом натянул на руки брезентовые рукавицы.

— Вася, пошли! — сказал он и бросился к гидроколонке, находившейся в междупутье неподалеку от паровоза.

Василь уже понял, что задумал Андрей. Он подбежал к колонке, открыл кран. Сверху, из трубы, на Андрея хлынул поток воды.

Лида ужаснулась. Она кричит Андрею:

— Вы что, с ума сошли! Я протестую!

Мгновенно вся одежда на Андрее стала мокрой. Но он продолжал стоять под струей и только старался, чтобы вода не била в лицо.

— Андрей Степанович, я не позволю! — Лида бросилась к Бережкову; она тоже сообразила, что затеял Андрей, и ей стало страшно,— Слышите, не позволю!

Андрея начало уже трясти от холода. Он поднял руку, и Василь закрыл кран.

Тут как раз и подбежал Микола с новеньким колосником на плече.

— Кладовщик, как назло, обедать ушел, Так я знаете что сделал…

— Потом! Давай колосник!

Андрей схватил колосник и взобрался в кабину. Лида поднялась за ним. Потом вскочил и Микола.

Лида уже молчит, она знает, что ни просьбы, ни уговоры не помогут. Андрей не отступится от своего.

Она только прошептала, отвернувшись почему-то к Генке:

— Боже мой… это ведь так опасно...

— Лида, отойдите,— спокойно сказал Андрей.

Отстранив Лиду, он полез в топку.

Все замерли. Томительно потянулись секунды...

А возле паровоза уже собралось немало людей. Они, конечно, и не догадываются, что Бережков сейчас находится в настоящем аду. Но каждый считает своим долгом прокомментировать известие об аварии на паровозе.

— Вот тебе и на. Вот тебе и Бережков…

— Да-а, вляпался парень…

— Бережков тут ни при чем...

— Как это ни при чем?..

— Такое с каждым может случиться…

— Э, нет, теперь все шишки на него посыплются...

Мучительно тянулось время… Лиде казалось, что Андрей находится в топке уже целую вечность…

Но вот он показался из топки. С шумом выдохнул из себя воздух. К нему протянулись четыре пары рук, помогли ему выбраться в кабину.

Андрей встал на ноги, но тут же пошатнулся. Лида подхватила его и прижала к себе.

— Доктора! Позовите доктора! — крикнула она.

Генка высунулся из кабины.

— Доктора! Быстро доктора, ну!

— Не надо,— сказал Андрей. И добавил, блеснув глазами: — Уголь!

Стало ясно, что Андрею удалось поставить колосник на место. Микола и Василь начали поспешно забрасывать горящий уголь обратно в топку. Им стал помогать Генка, но от чрезмерного усердия только путался под ногами.

Андрей опустился в свое кресло. Он дышал часто и глубоко. Лида гладила его голову. Прикосновения ее пальцев были нежными и успокаивающими. Андрей взял ее руку в свою…

— Одиннадцать атмосфер,— сказал Василь.

В топке снова пылал огонь. Василь захлопнул дверцу.

Андрей тоже взглянул на манометр. Удовлетворенно кивнул головой.

Генка не сводил глаз с Андрея. В его взгляде — восторг и восхищение.

И вдруг послышался голос, от которого Генку всего передернуло:

— Ну-с, кому я здесь нужен?

На паровоз в белом халате поднимался, отдуваясь, Иван Харитонович Рахуба.

Генка мгновенно очутился возле Андрея и закрыл его собой.

— Не дам! — пронзительно закричал он.— Не подходи, слышишь?

Рахуба оторопел.

— Что. такое, молодой человек? Мне сказали — несчастный случай. Вот я и пожаловал.

— Иди отсюда, ты!..— не унимаясь, затопал Генка ногами.

В этом чумазом парне Рахуба вдруг узнал Генку.

И смутился.

— Товарищ Бережков, я ведь к вам…— запинаясь, проговорил Рахуба.— Мне сказали…

Андрей поднялся с кресла.

— На этот раз вас зря побеспокоили. Хотя вообще-то нам придется встретиться.

— Ничего не понимаю…— Пожав плечами, Рахуба стал спускаться с паровоза.— В таком случае, я ни за что не отвечаю.

— Ответишь, падла, за все,— мрачно процедил сквозь зубы Генка.

Андрей сунул руки в ведро с нефтью, подержал их там немного, потом тщательно вытер концами.

— Лучшее лекарство,— сказал он.— Еще отец научил. Он ведь у меня тоже был машинистом. У Заслонова работал. В его же бригаде и воевал.

Неожиданно для Генки к паровозу подбежала Виктория.

— Товарищ Бережков, меня к вам дежурный послал. Что тут у вас такое, спрашивает. Почему не идете к поезду?

— Идем, милая, идем! — весело сказал Андрей и потянул сигнал.

Над паровозом вспыхнуло белое облачко, и сразу же взревел гудок.

Ритмично постукивая на стыках, паровоз помчался вперед, к станции. Генка во весь рост встал на тендере. Позади на путях остались Лида и Виктория. Может, Виктория узнала его? Вряд ли. Он и сам себя, наверно, не узнал бы, глянув в зеркало.

— Э-ге-ге-ей!..— от полноты охвативших его чувств выкрикнул в небо Генка.

Они все же несколько опоздали к поезду.

— Нагоню в пути! — заверил Андрей главного кондуктора.— В Борисов придем вовремя.

Тот дал отправление.

— Зеленый! — завопил Генка.— Братцы, зеленый!

14

Она пришла в отдел за целый час до начала рабочего дня. Почему — Лида и сама толком не знала. Просто она встала очень рано, ей плохо спалось ночью. Решила прогуляться перед завтраком. Шла, шла, и неожиданно для себя оказалась в депо. И села за свой стол.

На столе в стеклянной литровой банке стоял букет цветов. Лида еще позавчера поставила его, несколько лепестков уже осыпалось. Пришлось сменить воду.

Достала из стола папку с бумагами, развернула ее. «Ну что ж, коль пришла, начнем работать»,— сказала она себе.

Но ей не работалось.

Она подошла к окну, распахнула его. Сразу явственнее стали паровозные гудки… Все же эти звуки довольно приятные, чем-то даже милые. Их можно слушать и слушать…

Да, слушать и слушать, пока не услышишь наконец еще один, самый приятный и самый милый…

Положительно не работается что-то сегодня. Как раскрыла папку, так и лежит она, а глаза совсем не тянутся к бумагам…

Нет, тот гудок сейчас не услышишь. Андрей еще не вернулся из поездки. Как он там сейчас?.. Все ли обошлось после того, как побывал в раскаленной топке паровоза?..

Не услышишь сейчас этот гудок, нет…

Лида поднялась, захлопнула окно. Снова села.

Вдали видны были высоченные башни двух зданий, что стояли на привокзальной площади при въезде в город. К перрону вокзала скоро должен подойти поезд. Тот самый поезд, который приведет Андрей…

Она решительно встала, выбрала в букете самый большой и самый яркий георгин и вышла из комнаты.

На вокзале гремел из динамика хриплый голос дикторши:

— Граждане пассажиры, на первый путь прибывает скорый поезд «Москва — Минск». Повторяю…

Когда Лида выбежала на перрон, мимо нее с грохотом пронесся паровоз, потом побежали вагоны. Лида устремилась за паровозом.

Но, не добежав несколько шагов, вдруг замерла. Она увидела Андрея, уже сошедшего с паровоза, и Веру с Витей, бросившихся к нему. Андрей подхватил сына на руки. Вера прижалась к мужу и не то смеется, не то всхлипывает…

Задрожал георгин в руках Лиды. Один лепесток сорвался и полетел вниз. Потом второй…

Микола первый заметил Лиду и сделал несмелый шаг к ней.

— Вот… возьмите…— растерянно проговорила Лида и отдала цветок Миколе.

Он неловко взял цветок, потом крепко стиснул стебель в кулаке. И заулыбался широко и радостно, весь переполненный счастьем.

— Спасибо… большое спасибо… Только зачем, почему мне? Надо бы…

Он не успел договорить, Лида, как-то вдруг ссутулившись, резко повернулась и быстро побежала прочь.

Все это видела Вера. Андрей перехватил ее взгляд и нахмурился. Мелькнувшее в толпе Лидино платье он узнал сразу…

— В героизм надумал поиграть, товарищ Бережков?

К ним подходил начальник депо — высокий, элегантный брюнет в тщательно отутюженном форменном костюме. Андрей козырнул ему.

— Чего ты полез в топку? На какого дьявола? Паровозов у нас не хватает, что ли? Какая в этом была необходимость?

— Я не мог иначе. Если уж выехал под поезд, я должен этот поезд повести.

— А если б что случилось? Если б ты там, в этой проклятой топке...

— Как видите, ничего не случилось.

— Эх, Бережков, Бережков, всыпать бы тебе по число по первое… Да уж ладно, победителей, говорят, не судят.

Начальник депо повернулся к Вере.

— Но на вашем месте я его наказал бы! Я ему придумал бы кару, ого-го, придумал бы!

И он похотливо захохотал.

Вера смутилась, покраснела.

— Поехали,— сказал Андрей.— Паровоз уже отцеплен. Вы с вами?

— Да, я тоже в депо. Кочегар! — крикнул начальник депо.— Где кочегар?

В окне одновременно показались Микола и Генка.

— А-а…— протянул начальник депо и поморщился.— У тебя их тут даже двое. Вот что, протрите как следует поручни.

Микола и Генка схватили концы и принялись тщательно протирать и без того чистые поручни. Только после этого начальник депо поднялся в кабину.

Паровоз отошел от состава. Витя долго махал ему вслед.

Удобно устроившись в кресле-качалке, Андрей долго смотрел на раскидистую яблоню, склонившую свои ветви к самой веранде. Рядом за маленьким столиком вязала Вера. А в углу возился со своим велосипедом Витя.

— Ты бы лег на кушетку и отдохнул как следует,— сказала Вера.— Поездка ведь какая была.

Андрей промолчал.

Тогда решил вмешаться в разговор Витя.

— А я после поездки никогда не отдыхаю,— заявил он.— Даже когда целый день езжу, и то ничего.

В доказательство он сел на велосипед и покатил по веранде.

Над самой дальней в саду вишней повис раскаленный шар солнца. От разноцветных стекол веранды на пол ложатся красные, синие, зеленые пятна.

— У тебя ничего не болит? — обеспокоенно спросила Вера.

— Знаешь что, я, пожалуй, пойду в депо,— проговорил Андрей.

— Никуда ты не пойдешь. Ты же совсем не отдыхал.

— Надо мне, понимаешь…— не совсем уверенно сказал Андрей. Но не поднялся с кресла. Похоже на то, что он пытается убедить в чем-то самого себя.

— Дать тебе «Новый мир»? Интересный роман напечатан. Я в библиотеке взяла. Дать?

Андрей снова не ответил. Потом решительно встал.

— Так я пойду… Ты о чем-то спрашивала? Я скоро вернусь. Нет, я не задержусь долго.

Вера проводила его беспокойным, тревожным взглядом.

Не успел уйти Андрей, как пришел Генка. Поздоровался, нерешительно потоптался на крылечке.

— Заходите, заходите, Гена,— сказала Вера.— Вы к Андрюше? А он ушел… вы, наверно, разминулись с ним. Но он скоро вернется, вы подождите его. Вот я вас чайком сейчас угощу.

— А кошку-мышку покажешь? — подкатил к Генке на велосипеде Витя.

— В другой раз…— сумрачно ответил Генка.

— Опять в другой…— надулся Витя и отправился в поездку. Велосипед его позванивал уже где-то в доме.

Генка присел на краешек табуретки. Вид у него был растерянный, он все время нервно оглядывался по сторонам.

Вскоре Вера принесла чай и печенье, поставила все это на столик.

— Вы сладкий любите чай? Андрюша так по пять ложек в стакан кладет. Ужасный сластена.

— Спасибо, я уже завтракал.

— Пейте, пейте,— подвинула Вера стакан поближе к Генке.— Андрюша скоро должен прийти.

Она снова принялась за свое вязанье. Генка опустил ложечку в стакан, машинально стал размешивать пустой чай.

Некоторое время они молчали. Тревожная, какая-то тяжелая тишина разлилась по веранде.

— Что-нибудь случилось, Гена? — спросила Вера.

— Да нет, ничего…— Генка спохватился и стал сыпать сахар в стакан.

А случиться-то случилось…

В это утро, после поездки, Василь проверял в общежитии свои лотерейные билеты. Генки не было — он ушел купить леденцов, которые теперь постоянно сосал, чтобы не так сильно хотелось курить.

Василь сверил с таблицей первый билет.

— Вот, чуть-чуть не выиграл. На два номера не сошлось.

— Что? — спросил Микола, брившийся у зеркала.

— Женский гарнитур. Поехали дальше.

Василь опять углубился в таблицу. Отложил в сторону второй билет, третий.

— Вот, снова чуть не выиграл!

— Электробритву?

— Фонарик с батарейкой.

Василь проверил еще один билет. Вздохнул.

— Надо было больше взять…

Он еще раз посмотрел свои билеты. Задумался. И вдруг воскликнул:

— Погоди, погоди, у меня же было пять билетов. А здесь только четыре…

— Слепая курпца,— сказал Микола.— Возьми глаза в руки и поищи, как хлеб ищут.

Василь направился к этажерке. Пошарил там. Но билета не было.

— Куда же это он девался…

— Ищи, ищи лучше. А вдруг там «Москвич». Или, на худой конец, электробритва. Вот уж тогда побреемся!

— Нет, нигде нету…

В это время в комнату с газетой в руке влетел Генка — радостный, возбужденный.

— Глядите, хлопцы! — заорал он,— На всю железную дорогу написали про нас!

Он развернул газету. Там на внутренней полосе большой фотоснимок. На снимке — все они: Андрей, Василь, Микола и он, Генка. Сняты они были на фоне паровоза.

— Видите — «Героический поступок машиниста Бережкова». И вы все здесь. И я тоже. Видите?

Отложив бритву, с недобритой щекой, Микола схватил у Генки газету, уставился на фотоснимок. И в свою очередь начал улыбаться.

А Василь хмуро спросил у Генки:

— Послушай, Генка, ты не видел моего билета?

— Какого билета?.. Там знаете еще что написано? Про меня. Про то, что машинист Бережков взялся…

— Обыкновенного, лотерейного,— зло прервал Василь Генку.— Который лежал вот тут, на этажерке.

— Брось, Василь! — сказал Микола.

Еще ничего не понимая, Генка тем не менее настороженно повернулся к Василю.

— Нет, не видел… Хотя нет, кажется, видел. Да, да, видел. Они в самом деле там были, на этажерке.

— Одного из них нет. Ты не знаешь, где он теперь?

— Василь! — снова попытался остановить Микола Василя и показал ему из-за Генкиной спины кулак.

— Откуда же я могу знать?..— подернул плечами Генка.

Только теперь наконец заметил он недобрый взгляд Василя. Из Генкиных рук выпала газета,— он, оказывается, взял в киоске даже два экземпляра.

— Неужели… вы подумали… а?.. Хлопцы, а?..

Василь угрюмо молчал. Микола, растерявшись, просто не знал, как вести себя… Генка попятился из комнаты. Потом рванул дверь и пулей вылетел в коридор.

— Эх ты!..— в сердцах бросил Микола Василю. Наскоро стерев мыло со щеки, он выбежал из общежития. Но Генки и след простыл.

Он не слышал уже ссоры, разразившейся потом между Миколой и Василем. Они наговорили друг другу немало злых, оскорбительных слов.

Генка помчался к Андрею. Только ему одному мог он рассказать о случившемся.

Да вот — разминулись они, оказывается…

— Это хорошо, Гена, что вы навестили нас,— сказала Вера.— Как вам там живется, в общежитии?

— Живется…— протянул Генка и стал энергичнее мешать ложечкой в стакане.

— Что вас Андрюша оформил на паровоз — это хорошо,— продолжала Вера.— Я железнодорожников люблю. Вот подрастет Витя, сама пойду на транспорт. Мечтаю на диспетчера выучиться. Буду тогда Андрюше, зеленую улицу давать.

Чай уже давно остыл. Но Генка к нему и не притронулся. Он уже перестал помешивать ложечкой, сидит осунувшийся, сгорбленный. Изредка бросает незаметные взгляды на Веру. Она сейчас чем-то очень напоминает Генке его маму. Может, вот этим вязаньем. В деревне под Славным, в заколоченном доме, до сих пор хранится припрятанная в укромном местечке Генкой пара новеньких тепленьких рукавичек — последнее, что сделала сыну больная мать…

— А о том докторе вы не думайте. Не надо так страдать.

Вите все же надоело находиться в поездке одному. Просигналив, он выехал на веранду.

— Мам, а мам,— искоса поглядывая на Генку, сказал он.— А почему папы все нет?

— Ты поиграй, Витенька, поиграй.

— А папа скоро придет?

— Теперь уже скоро. Ты поиграй, сынок, поиграй.

Помолчав, Вера снова обратилась к Генке:

— Я так думаю. Ну вот сожгли б вы его. Вас, конечно, снова за решетку, потому что от закона никуда не денешься. А он с виду человек заслуженный, ему тем временем новую квартиру дадут. Только было у него раньше, к примеру сказать, три комнаты, а будет четыре.

— Это точно.

— С ним надо иначе. Андрюша мне говорил, он займется.

Витя подергал Генку за локоть.

— Давай с тобой погуляем, а? Ну, давай, а?

— Не дождусь я, наверно, Андрея Степановича,— тоскливо проговорил Генка.

— А вы вот сходите прогуляйтесь с Витей. Правда. Может, как раз и встретите его.

…Вела их путаная дорога по городу, вела по улицам и закоулкам и привела на стадион.

Андрея и Лиду.

На пустынный, совсем безлюдный в этот час стадион. Оттуда, где они сидели, бесконечными ярусами суживалась книзу его гигантская чаша.

— Оказывается, мне нужна не только память,— сказала Лида.— Я хочу жить не только воспоминанием. Мне нужно больше.

— И мне,— сказал Андрей.— Да, и мне.

Он закурил. Оказывается, у него уже и папиросы завелись.

Да, все изменил, все перевернул тот случай с колосником…

— Я боялась этого… и жаждала. Гнала от себя всякую мысль о вас… и бежала вам навстречу. Мне было страшно и в то же время необыкновенно легко. Мне и теперь страшно… впрочем, нет, теперь мне уже не страшно, я перешагнула через страх. Пришло что-то другое. Я не знаю, что это такое.

— Вы знаете, Лида. И я знаю.

— Разве она такая — любовь?!. Она мне представлялась… как это вам сказать… соединением двух цветов: голубого и розового. Да, да, не смейтесь, почему-то именно голубого и розового. А вот…— Лида грустно улыбнулась,— ни голубого нет, ни розового.

— Преобладает черный,— взглянув на свой китель, сказал Андрей.

— Да, черный… Черный паровоз. Черный уголь. Черные от нефти шпалы… А мысли обо всем этом — светлые. Потому что это ваша жизнь, Андрей.

— И ваша.

— И моя. Теперь — больше, чем когда-либо прежде.

Ветер сорвал с головы Лиды шелковую косынку. Андрей подхватил ее на лету, но не отдал Лиде, оставил в своих руках. А она все старалась вырваться и улететь.

— Пойдем играть в футбол,— сказал Витя, когда они с Генкой после странствий по городу очутились возле ажурной арки стадиона.— Ты будешь вратарь, а я центральный нападающий.

Витя подбросил вверх свой резиновый мячик.

— Пойдем, а?

— Пойдем,— согласился Генка.

Ему было все безразлично. Бережкова они нигде не встретили. Генка позвонил по автомату в депо — там Бережкова не оказалось. Он позвонил домой — Вера сказала, что он еще не возвращался.

— Гол! — в восторге закричал Витя.— Давай свободный!

Ну что ж, свободный так свободный. Ему все равно…

Мячик взвился ввысь. Наблюдая за его полетом, Генка вдруг обнаружил, что на этом их матче присутствуют, оказывается, зрители. Правда, их только двое, но они есть.

Впрочем, болельщиками их назвать вряд ли можно. Скорее всего, они даже и не следят за игрой. Они, наверное, просто не замечают, не видят ее.

Да, Андрей и Лида ничего не видели. Они были заняты только собой. Весь мир для них стал теперь лишь их собственным миром.

Но у Генки глаз острый. Он сразу узнал этих двоих, одиноко сидящих на западной трибуне,— Андрея и Лизу.

И мгновенно переменился в лице.

— Гол! — снова завопил Витя.— Два — ноль в мою пользу!

— Сдаюсь,— угрюмо сказал Генка.— И вот что, брат, надо нам топать домой. А то мама уже заждалась.

— Не пойду! Не пойду! — заупрямился Витя.

Но Генка цепко взял его за руку и, заслоняя собой западную трибуну, торопливо повел Витю к выходу.

Они миновали центральную арку. Словно подгоняемый кем-то, Генка идет все быстрее и быстрее.

— Только начали гулять — и уже домой,— капризничал Витя.— Зачем тогда говорить — воздух, воздух, он очень полезен, нужно больше дышать воздухом. Я с мамой гулял подольше. А ты сразу тянешь домой...

Генка довел Витю до дома, пропустил его в калитку, а сам, не заходя, пошел обратно по улице.

Возможно, час, а возможно, и больше прохаживался он по так называемому Бетонному мосту, которым оканчивалась Московская улица. Генка знал — рано или поздно, но здесь должен пройти Бережков.

Но того все не было. Генка поднял воротник ковбойки, засунул руки в карманы брюк и опять прошелся по мосту туда и назад.

Потом он заскочил на минуту в магазин, купил папирос. Теперь уже не имело значения — курить или не курить…

Он снова взошел на мост. На середине остановился, закурил, облокотился о перила. Внизу под мостом лежал железнодорожный путь. По нему в сторону вокзала пропыхтел паровоз. Потом по второй колее пробежал еще один паровоз, уже в направлении депо.

Наконец вдали показалась знакомая фигура. Генка весь встрепенулся.

Дойдя до середины моста, почти до того места, где стоял Генка, Андрей тоже приостановился. Но Генку он еще не замечает. Он достал из кармана пачку папирос. Вместе с папиросами из кармана выскользнула женская косынка. Андрей поднял ее. Она змейкой выгнулась и затрепетала на легком ветерке. Свернув ее, Андрей оглянулся и тогда только увидел Генку.

— А, Генка,— сказал он.— Гуляешь? Где был, может, на танцах?

— Не на танцах,— хмуро ответил Генка.

— Там у ребят все в порядке? — спросил Андрей, намереваясь пойти дальше.

— Я ушел от них…

Но Андрей не расслышал — мысли его заняты другим.

— Послушай, Гена, не в службу, а в дружбу,— смущенно проговорил он.— Ты ведь в общежитие идешь? Отдай там в женский корпус… вот эту вещь. Кажется, она кого-то из наших девчат. Нашел, понимаешь…

Он протянул косынку Гонко. Но тот но вынул рук из карманов.

— Эх вы, Андрей Степанович! — с тоскливым укором сказал Генка.— Вера Ивановна… она ж как моя мама!.. А вы ее…

— Генка!..— опешил Андрей.— Ты что это?

— Вы сами говорили: все, что украдено, даже миллион, никогда не принесет счастья. А разве может принести счастье краденая любовь?

Андрей весь затрясся.

— Молокосос! Как ты смеешь!

— Меня сегодня посчитали вором. Но это вы вор! Вы даже хуже вора! Вы отнимаете счастье у Веры Ивановны, у Вити!..

— Прочь, сопляк! — крикнул Андрей и шагнул к Генке.

— Вы… вы тот же Рахуба, вот вы кто! — крикнул и Генка.— Вы даже хуже его!

И, круто повернувшись, Генка быстро зашагал по тротуару...

Опомнившись, Андрей тихо нозвал:

— Генка…

Потом — громче:

— Гена!..

Но голос его, неуверенный и даже робкий, потонул в грохоте тяжелого товарного состава, который ворвался под мост.

Взвихренный его стремительным движением воздух вырвал из рук Андрея косынку, и она, скользнув по перилам, полетела вниз, под колеса поезда.

Ужо совсем стемнело. Генка шел, не разбирая, куда и зачем. Шел быстро, не останавливаясь ни на секунду. Сворачивал с одной улицы на другую, потом на новую, не задумываясь, почему он поступает именно так. Ему просто надо было идти и идти,— только ходьба могла сейчас унять боль, охватившую все его существо.

А главное — быть подальше от всех. Чтобы никого не видеть, и тебя чтобы никто не видел.

Поздним вечером, свернув еще на какую-то улицу, он очутился вдруг возле сплошь заросшего диким виноградом домика. И тут он почувствовал, что очень устал, что ноги просто гудят.

Он присел на лавочку. Докурил папиросу, бросил. Потом поднял окурок, прикурил от него новую папиросу.

В небо пронесся самолет, держа путь в далекие, неведомые края…

Скрипнуло окно.

— Геннадий Максимович,— послышался из темноты голос.— Это вы?

— Я…

— А я думаю — кто это...

Генка молчит.

Молчит и Виктория.

Потом Виктория сказала:

— Недавно я в универмаге была. Поправился мне там один головной убор. Я и взяла. А зачем, и сама не знаю. Примерьте, а?

Генка взял протянутую ему из темноты кепку,

— Ой, мала? — испугалась Виктория.

— Эх, Верочка!..

— Виктория.

— Перепутали, перемешали мне всю колоду. От казенного дома при чужом интересе отвели, к дальней дороге при собственном интересе не привели...

— Что-то я ничего не понимаю,— сказала Виктория.

— Три года билась в моей голове одна думка. Сквитаться чтоб с одним человеком… Отвели меня от этого. Убедили, что сами все сделают, другими, дескать, средствами... А сами!..— Генка с силой швырнул папиросу на землю.

— Загадками вы что-то говорите. Как конферансье.

— Мы, говорят, всегда за человека грудью станем,— продолжал Генка.— Поверил я. На людей, Верочка…

— Виктория.

— На людей другими глазами глядеть начал. А на поверку оказалось, что вокруг — одни Рахубы.

— Вас обидели? — мягко спросила Виктория.

— Я зачем заглянул? Адресок оставлю. Так, на всякий случай. Покидаю я Минск.

— Насовсем? — дрогнувшим голосом спросила Виктория.

— Домой подамся. Дощатые кресты с окон сниму… Вот только одному трудновато будет поднимать хозяйство. Ну, может, возьму кого на иждивение.

Он замолчал. Она подождала, а потом взволнованно заговорила:

— То вы студент, то вы мститель какой-то. А по-моему, вы самый обыкновенный пессимист. И за ваши слова просто даже стыдно. Обиделись вы за что-то на того, на кого молились, а теперь всех под одну гребенку. А люди — разные.

— Ясно… Разногласия у нас, значит, с вами. Так, может, и адресок… без надобности?

— Оставьте.

— Напишете?

— Напишу.

Они опять помолчали.

— Возьмите,— сказала потом Виктория.

Сквозь листву мелькнуло белое пятно подушки.

…Утром Виктория обнаружила, что подушка так и осталась лежать на лавочке несмятой.

И никого не было вокруг.

16

Завтракали молча. Только Витя болтал без умолку, обращаясь то к папе, то к маме. Но те отвечали односложно, а иногда и вовсе ничего не отвечали, словно их и не было здесь.

Ничего у них не поймешь, у этих взрослых. Все у них какое-то сложное, запутанное...

— Говоришь, у тебя дорога сломалась? — проговорил наконец Андрей, вставая из-за стола.— Ладно, я починю. Возьмусь вот как-нибудь и починю.

А раньше он брался за починку сразу, стоило только сказать ему…

Андрей подошел к телефону, взял трубку, набрал номер.

— Микола? Позрви Генку... Нет? Как нет?.. Вчера еще исчез? Так что ж ты молчал? — Андрей осекся и тихо добавил: — Я сейчас приду. Ты жди меня.

— Он вчера приходил, да так и не дождался тебя,— сказала Вера.— Что с ним?

— Гдо-то загулял, наверно...

Застегивая на ходу пуговицы, Андрей торопливо вышел за калитку,

Полчаса спустя он был уже в общежитии. Микола рассказал ему обо всем, что произошло здесь вчера.

Андрей вскипел.

— Шерлок Холмс! Нат Пинкертон! — сквозь зубы процедил Андрей.— А какие у тебя были основания подозревать?

— Но ведь билета нет. — Василь машинально взял с этажерки какую-то книгу, повертел ее в руках.— Раньше, между прочим, ничего не пропадало. Сколько с Миколой жили, и ничего, никаких недоразумений.

— Подумаешь, из-за какого-то тридцатикопеечного билета поднял такой шум!..— горячился Микола.

— Но он мог выиграть, и тогда это уже не тридцать копеек было бы,— не сдавался Василь.

— А я не верю, что Генка взял! — стукнул Андрей кулаком по столу.

— А я верю! — крикнул в свою очередь Василь и швырнул книгу на кровать.

Из книги выскользнула бумажка, Василь поднял ее, и глаза у него, как говорится, полезли на лоб. Перед ним был злополучный билет.

Микола хлопнул себя по лбу.

— Идиот! Это же я сам его туда положил!

В комнате воцарилась тишина.

— Натворили, ничего не скажешь…— проговорил Андрей.— Да и я тоже хорош...— добавил он угрюмо,

— Вот именно, все мы...— начал было Василь, но Андрей прервал его:

— Билет вот нашелся. А человек… Боюсь, что мы потеряли его навсегда.

— Такой не пропадет,— сказал Василь и принялся проверять билет.

— Хватит! — решительно сказал Андрей.— Надо его искать, ребята! Я побегу в депо, а вы мобилизуйте дружинников. Всех!

Человек в городе — что иголка в стоге сена. Попробуй, найди его!..

И все же поиски начались. Уже через несколько минут парни и девушки в железнодорожной форме, с красными повязками на рукавах — по одному, по двое, а то и группами — стали появляться на вокзале, в аэропорту, на автобусной станции, в магазинах, столовых, во дворах домов. Пользуясь приметами Генки, полученными в штабе дружины, они внимательно приглядывались к каждому, кто хоть чем-то выделялся из общей массы людей.

На вокзале дородная женщина, ожидавшая свой поезд, недоуменно спросила у соседа по скамье:

— Кого это ищут, не слышали?

Сосед — судя по всему, бухгалтер или управдом, вышедший на пенсию, авторитетно ответил:

— Кого же еще могут искать? Ясно кого. Первого встречного искать не будут.

А в очереди на троллейбусной остановке седая старушка по секрету сообщала молоденькой девушке, по виду приезжей:

— Слышь, милая, а он, говорят, вовсе и не он.

— Кто, бабуся?

— Да шпион, которого ищут. Говорят, будто это она. Баба. Потому и найти не могут, что неизвестно — в штанах искать или в юбке.

…Что-то не ездится сегодня Вите на велосипеде. Лежит велосипед на боку в палисаднике, а Витя даже и не смотрит на него. Он чаще всего поглядывает на маму, сидящую на лавочке здесь же, в палисаднике. А мама смотрит непонятно куда. Ну что она может увидеть на небе, если там даже и маленького облачка нет? А главное, сколько же можно сидеть вот так, запрокинув голову?

— Мам, а мам,— сказал Витя,— а папа скоро придет?

— Не знаю…— не сразу ответила мама.

— А куда он пошел?

— Отстань, Витя. Иди погуляй.

— А на улице можно?

— Только недалеко.

— Не дальше нашей колонки?

Если мама не уточняет, значит, определить расстояние, на которое можно отойти от дома, имеет полное право он сам.

И Витя, миновав водоразборную колонку, поворачивает за угол и идет дальше. Доходит до откоса, за которым — железнодорожное полотно. На краю откоса он останавливается и смотрит вниз. Там часто-часто лежат шпалы. А на них рельсы — гладкие, блестящие.

Бежит вдаль, куда-то в неизвестность, рельсовый путь. И сколько на этом пути шпал — все шпалы, шпалы…

По ним, по шпалам, шагает Генка. Он сгорбился, глаза его ввалились и смотрят отчужденно и злобно.

Шагает Генка, а куда — толком и сам не знает. Только б подальше отсюда, только б не видеть никого!..

Возможно, в другое время Генка и удивился б, увидев Витю на откосе, так далеко от дома. Но теперь ему до этого нет решительно никакого дела.

Зато у Вити дело к Генке есть.

— А теперь кошку-мышку покажешь? — закричал он.— Не стесняйся, никого же нет. Покажешь, а?

Генка молчал, будто и не слышал. Шагал и шагал по шпалам.

— Ну и не надо, подумаешь! — обидчиво сказал Витя.— Я все равно не стал бы смотреть, очень мне нужно!

И он стал спускаться с откоса. Подобрав небольшой камень, уселся на рельс и давай стучать по нему. Нет, рельс не звенит. Получаются какие-то глухие невыразительные звуки: бух! бух! бух!..

Разве мог знать Витя, что по этому самому пути, на котором он так ловко устроился, именно сейчас должен был пройти товарный поезд?..

Вон он и идет уже,— не идет, а летит со страшной скоростью…

Машинист заметил мальчика, когда уже и экстренное торможение не могло помочь… Заскрежетали бандажи, посыпались искры из-под колес, но поезд по инерции продолжал мчаться вперед. Взревел гудок, но Витя, сидевший на рельсе спиной к поезду, не обратил на это ни малейшего внимания: ведь он с пеленок приучен был не пугаться паровозных гудков…

Паровоз был уже близко. Не выпуская сигнала, машинист в ужасе закрыл глаза…

Ревел и ревел гудок…

Генка обернулся сразу, как только услышал его. И, мгновенно все поняв, бросился назад, навстречу поезду, Вите.

Вот он уже возле мальчика. А паровоз совсем близко. Не отскочить, не успеть… И тогда Генка вместе с Витей бросается на шпалы и распластывается на них вдоль рельсов. И в тот же миг над ними загрохотала махина паровоза…

…Все семьдесят вагонов прогрохотали вслед за тем над Генкой и Витей. Последний вагон, замедлив наконец свой бег, остановился в нескольких метрах от них.

И когда сделалось тихо-тихо, Генка осторожно приоткрыл глаза, повел ими туда-сюда, приподнял голову. Кажется, цел. Да и с Витей вроде ничего, вот он, рядом…

Мальчик еще не осмыслил того, что с ними произошло. Весь в пыли, с царапиной на щеке, он удивленно смотрит на Генку, потом, заметив разорванный ворот его ковбойки, начинает хохотать. Хохочет тогда — и плачет одновременно — и Генка, тоже пропыленный, кажется, насквозь, и тоже с царапинами на лице. Впрочем, у Генки ныло еще и колено.

В штабе народной дружины тревожно зазвонил телефон. Там находился только один дежурный — Василь. Он поднял трубку.

— Дежурный по штабу машинист Навроцкий слушает! — четко сказал он.— Бережкова? Нет его. А что там такое?.. С сыном? Что с сыном?.. Хорошо, я позвоню.

Василь нажал на рычаг, дождался отбоя, торопливо набрал номер.

— Дежурный по депо? Там где-то должен быть Бережков. Да, поищите. Скажите, дома несчастье. С сыном что-то случилось. А? Точно не знаю. Кажется, попал под поезд…

Сообщение Василя мгновенно облетело все депо. В нарядную набилась целая толпа паровозников. Прибежала и Лида — взволнованная, бледная. Каждый высказывал свое предположение об услышанном, но никто толком ничего не знал.

Разыскали наконец Бережкова — он был в месткоме.

Только на минутку забежал Андрей к дежурному по депо. Тот вкратце передал ему разговор с Василем, и Андрей, уже ничего не соображающий, бросился бежать по путям.

Лида рванулась за ним.

— Андрей Степанович, вам надо домо-о-ой!..— крикнула она.— Витя ужо дома-а-а…

Андрей послушно повернул влево.

Он бежал, что было сил, и удивительные видения-воспоминания проносились перед его внутренним взором, одно за другим…

…Так он увидел себя вместс с Верой в тот момент, когда они спускались по лестнице родильного дома и на руках у него лежало маленькое существо — его первенец, его сын…

…Так он увидел потом себя с Витей, которому как раз исполнился годик, и он, отец, вел малыша за ручку по бульвару, а тот забавно переступал ножками в пинетках, делая первые несмелые шаги…

…И еще увидел он своего Витю, когда тот самостоятельно включил расчудесный подарок — железную дорогу, и лицо его засветилось таким счастьем, что у отца не оставалось никакого сомнения в том, что сын непременно пойдет по отцовской дороге…

…Потом он увидел ту же железную дорогу замершей, остановившейся,— ее надо было починить, а чинить было некому, и потому Витя стоял поодаль совсем расстроенный…

Андрей заскрежетал зубами.

Но вот и дом. Калитка была распахнута, в саду толпились соседи. А на веранде, на столе, сидел Витя и трогал себя ручками то за голову, то за нос, то за шею. Возле него суетилась Вера, чуть поодаль стоял Генка. И еще были знакомые и незнакомые люди.

— Ух!..— будто сбросив с себя что-то невероятно тяжелое, выдохнул Андрей. Лицо его стало светлеть, в глазах загорелись теплые огоньки.

Он подхватил Витю на руки.

— Ну что с тобой, сынок, что?..— Голос Андрея дрожал, и руки тоже дрожали.— Болит что-нибудь, а?

— Ни-че-го…— нараспев и будто даже удивляясь, что у него ничего не болит, проговорил Витя.— Этот Генка своим пузом меня как прижал!..

— А ухо что? Почему ты трешь его? Болит оно, да?

— Оно на шпале было… на твердой…

— Ну ничего, ничего.

Генка потоптался на месте. Видя, что на него никто не обращает внимания, он шмыгнул в дом.

— Давай я тебя умою, сынок,— сказала Вера.

— Хитрый он,— продолжал свое Витя.— Сам все видел, а меня закрыл руками.

Он поискал Генку глазами, но того на веранде не было.

А Генка, очутившись в спальне, плотно закрыл за собою дверь, подошел к комоду, выдвинул ящик. Взял пачку денег, отсчитал несколько бумажек, остальные положил обратно. Задвинув ящик на место, неслышными шагами вышел на веранду. Вера умывала над тазом Витю, Андрей держал кружку с водой. Никем не замеченный, Генка подался на улицу.

У калитки ему встретился Василь. Они не сказали друг другу ни слова.

Соседи, на все лады обсуждая происшедшее, стали расходиться. Вера уже умыла Витю и переодела. Стала застегивать сандалии.

— Я тебе киселя принесу,— сказал Андрей.

— Не буду! — заявил ему вслед Витя.

— Да, нелегко вам,— выдержав паузу и придавая своим словам какое-то особое значение, сказал Василь.

— Ну что вы, он спокойный,— улыбнулась Вера.

— Я не в том смысле.

— А в каком?

Со стаканом киселя вошел Андрей.

— Не буду! — опять деланно закапризничал Витя.

Поставив кисель на стол, Андрей взял сына и подбросил его под потолок. Витя завизжал от удовольствия.

— Теперь буду,— сказал он и сам потянулся к киселю.

— Вот так оно и получается, Бережков,— нравоучительным тоном проговорил Василь.

Перехватив недобрый взгляд мужа, Вера поспешно сказала Василю:

— Заходите как-нибудь вечерком. Чайку попьем.

Василь пожал плечами.

— Будьте здоровы.

17

Лида была одна. В комнате женского общежития стояло несколько кроватей, но соседки убежали недавно в кино. Они звали и Лиду,— она отказалась, сославшись на головную боль.

Но болела у нее отнюдь не голова. И Лида знала — боль эту ничем не унять, она отныне навсегда с нею.

Когда вошел Генка, Лида совсем не удивилась.

Он кашлянул в кулак, достал что-то из кармана, положил перед ней на тумбочку.

— Вот…— сказал он негромко.— Место, по-моему, хорошее. Нижняя полка.

Лида посмотрела на Генку, потом на билет. И будто только этого и ждала, встала и начала машинально собирать вещи.

— Я потом зайду,— уходя, сказал Генка.

— Кстати, какое сегодня число? — спросила вдруг Лида.

— Двадцать шестое.

— Да, двадцать шестое июля,— горько улыбнулась Лида.— Кто мог подумать, что именно в этот день мне придется уезжать обратно.

— Я так и знал, Бережков, что ты доиграешься с этим своим Генкой,— недовольно сказал дежурный по депо.

Паровоз Андрея Бережкова стоял на контрольном пункте, готовый к выходу из депо. Но на паровозе только два члена бригады — сам машинист Андрей Бережков и помощник машиниста Микола Хвощ. Третьего — кочегара — нет.

— Ладно, бери кочегаром Микуловича из бригады Степанова,— добавил дежурный.

Высокий нескладный парень, которого привел дежурный, молча поднялся на паровоз.

Андрей положил руку на регулятор. Содрогнувшись, паровоз тронулся с места.

Генка поставил Лидин чемодан в тамбур, помог подняться ей самой, потом отнес чемодан в купе.

— А-а, мы опять попутчики,— сказал мужчина с усами, какие носили телеграфисты в конце прошлого столетия.— Очень, знаете ли, приятно.

— Это у вас Шарль Монтескье? — спросил Генка, заглядывая в лежавшую на столике книгу.— Говорят, ничего особенного.

— Что вы!..

Генка с Лидой вышли в коридор. Лида еще раз выглянула в окно. Грустно улыбаясь, сказала:

— Теперь самое время на Кавказ ехать, где Лермонтов чуть не укокошил этого… как вы тогда сказали?

— Не помню.

— А, фраера. Самое время.

Генка пожал протянутую Лидой руку, помялся, переступая с ноги на ногу.

— Знаете, а на билет… извините, мне пришлось занять денег.

— Да, да, конечно!..— спохватилась Лида и торопливо достала из сумочки деньги.— Спасибо вам. Прощайте, Гена.

…Словно из-под земли появился Генка в дверях паровозной кабины.

И сразу потеплели лица Андрея и Миколы.

Широко заулыбался кочегар-запасник.

А Генка подошел к нему, взял из его рук лопату и замер, как солдат на посту.

Поняв, что он теперь здесь лишний, кочегар-запасник все так же молча стал спускаться по ступенькам вниз.

Андрей взялся за реверс. Вглядываясь вперед, сказал:

— Ты, Гена, о дисциплине все же не забывай. Потому что ты не «заяц» там какой-то, а представитель седьмой державы. Знаешь, что такое седьмая держава?

— Железнодорожный транспорт! — четко отрапортовал Генка.

И, улыбаясь своим мыслям, подался на тендер.

С шумом вырвался из цилиндров пар. Стронулись дышла. Крутнулись колеса. И вот паровоз сдвинул уже с места вагоны. И те принялись выстукивать свою бойкую, как весенний дождь, песню.

Перевод с белорусского автора.

1960-1964