Песни (сборник)

Дай мне напиться железнодорожной воды;

Дай мне напиться железнодорожной воды.

Мне нравится лето тем, что летом тепло,

Зима мне мила тем, что замерзло стекло,

Меня не видно в окно, и снег замел следы.

Когда я был младше, я ставил весь мир по местам;

Когда я был младше, я расставил весь мир по местам.

Теперь я пью свой wine, я ем свой cheese,

Я качусь по наклонной – не знаю, вверх или вниз,

Я стою на холме – не знаю, здесь или там.

Мы были знакомы, я слышал, что это факт;

Мы были знакомы, я слышал, что это факт.

Но сегодня твой мозг жужжит, как фреза;

Здесь слишком светло, и ты не видишь глаза,

Но вот я пою – попадешь ли ты в такт?

Есть те, что верят, и те, что смотрят из лож.

И даже я порой уверен, что вижу, где ложь.

Но когда ты проснешься, скрой свой испуг:

Это был не призрак, это был только звук;

Это тронулся поезд, на который ты не попадешь.

Так дай мне напиться железнодорожной воды;

Дай мне напиться железнодорожной воды.

Я писал эти песни в конце декабря,

Голый, в снегу, при свете полной луны,

Но если ты меня слышишь, наверное, это не зря.

Мне

пора

на покой –

Я устал быть послом рок-н-ролла

В неритмичной стране.

Я уже не боюсь тех, кто уверен во мне.

Мы танцуем на столах в субботнюю ночь,

Мы старики, и мы не можем помочь,

Но мы никому не хотим мешать,

Дайте счет в сберкассе – мы умчимся прочь;

Я куплю себе Arp и drum-machine,

И буду писа́ться совсем один,

С двумя-тремя друзьями, мирно, до самых седин…

Если бы вы знали, как мне надоел скандал;

Я готов уйти; эй, кто здесь

Претендует на мой пьедестал?

Где та молодая шпана,

Что сотрет нас с лица земли?

Ее нет, нет, нет…

Мое место под солнцем жарко как печь.

Мне хочется спать, но некуда лечь.

У меня не осталось уже ничего,

Чего я мог или хотел бы сберечь;

И мы на полном лету в этом странном пути,

И нет дверей, куда мы могли бы войти.

Забавно думать, что есть еще люди,

У которых все впереди.

«Жить быстро, умереть молодым» –

Это старый клич; но я хочу быть живым.

Но кто-то тянет меня за язык,

И там, где был дом, остается дым;

Но другого пути, вероятно, нет.

Вперед – это там, где красный свет…

Где та молодая шпана,

Что сотрет нас с лица земли?

Где та молодая шпана,

Что сотрет нас с лица земли?

Ее нет, нет, нет…

Мне кажется, нам не уйти далеко,

Похоже, что мы взаперти.

У каждого есть свой город и дом,

И мы пойманы в этой сети;

И там, где я пел, ты не больше, чем гость,

Хотя я пел не для них.

Но мы станем такими, какими они видят нас, –

Ты вернешься домой,

И я – домой,

И все при своих.

Но, в самом деле – зачем мы нам?

Нам и так не хватает дня,

Чтобы успеть по всем рукам,

Что хотят тебя и меня.

И только когда я буду петь,

Где чужие взгляды и дым –

Я знаю, кто встанет передо мной,

И заставит меня,

И прикажет мне

Еще раз остаться живым.

Долгая память хуже, чем сифилис,

Особенно в узком кругу.

Такой вакханалии воспоминаний

Не пожелать и врагу.

И стареющий юноша в поисках кайфа

Лелеет в зрачках своих вечный вопрос,

И поливает вином, и откуда-то сбоку

С прицельным вниманьем глядит электрический пес.

И мы несем свою вахту в прокуренной кухне,

В шляпах из перьев и трусах из свинца,

И если кто-то издох от удушья,

То отряд не заметил потери бойца.

И сплоченность рядов есть свидетельство дружбы –

Или страха сделать свой собственный шаг.

И над кухней-замком возвышенно реет

Похожий на плавки и пахнущий плесенью флаг.

И у каждого здесь есть излюбленный метод

Приводить в движенье сияющий прах.

Гитаристы лелеют свои фотоснимки,

А поэты торчат на чужих номерах.

Но сами давно звонят лишь друг другу,

Обсуждая, насколько прекрасен наш круг.

А этот пес вгрызается в стены

В вечном поиске новых и ласковых рук.

Но женщины – те, что могли быть, как сестры, –

Красят ядом рабочую плоскость ногтей,

И во всем, что движется, видят соперниц,

Хотя уверяют, что видят блядей.

И от таких проявлений любви к своим ближним

Мне становится страшно за рассудок и нрав.

Но этот пес не чужд парадоксов:

Он влюблен в этих женщин,

И с его точки зренья он прав.

Потому что другие здесь не вдохновляют

Ни на жизнь, ни на смерть, ни на несколько строк;

И один с изумлением смотрит на Запад,

А другой с восторгом глядит на Восток.

И каждый уже десять лет учит роли,

О которых лет десять как стоит забыть.

А этот пес смеется над нами:

Он не занят вопросом, каким и зачем ему быть.

У этой песни нет конца и начала,

Но есть эпиграф – несколько фраз:

Мы выросли в поле такого напряга,

Где любое устройство сгорает на раз.

И, логически мысля, сей пес невозможен –

Но он жив, как не снилось и нам, мудрецам.

И друзья меня спросят: «О ком эта песня?»

И я отвечу загадочно: «Ах, если б я знал это сам…»

Все, что я пел, – упражнения в любви

Того, у кого за спиной

Всегда был дом.

Но сегодня я один

За праздничным столом;

Я желаю счастья

Каждой двери,

Захлопнутой за мной.

Я никогда не хотел хотеть тебя

Так,

Но сейчас мне светло,

Как будто я знал, куда иду.

И сегодня днем моя комната – клетка,

В которой нет тебя…

Ты знаешь, что я имею в виду.

Все, что я хочу;

Все, что я хочу,

Это ты.

Я пел о том, что знал.

Я что-то знал;

Но, Господи, я не помню, каким я был тогда.

Я говорил люблю, пока мне не скажут нет;

И когда мне говорили нет,

Я не верил и ждал, что скажут да,

И проснувшись сегодня, мне было так странно знать,

Что мы лежим, разделенные, как друзья;

Но я не терплю слова друзья,

Я не терплю слова любовь,

Я не терплю слова всегда,

Я не терплю слов.

Мне не нужно слов, чтобы сказать тебе, что ты –

Это все, что я хочу…

Танцуем всю ночь, танцуем весь день,

В эфире опять одна дребедень,

Но это не зря;

Хотя, может быть, невзначай;

Гармония мира не знает границ,

Сейчас

Мы будем пить чай.

Прекрасна ты, достаточен я,

Наверное, мы плохая семья,

Но это не зря;

Хотя, может быть, невзначай.

Гармония мира не знает границ,

Сейчас

Мы будем пить чай.

Мне кажется, мы – как в старом кино,

Пора обращать воду в вино,

И это не зря;

Хотя, может быть, невзначай.

Гармония мира не знает границ,

Сейчас

Мы будем пить чай.

Мы стояли на плоскости

С переменным углом отраженья,

Наблюдая закон,

Приводящий пейзажи в движенье;

Повторяя слова,

Лишенные всякого смысла,

Но без напряженья,

Без напряженья…

Их несколько здесь –

Измеряющих время звучаньем,

На хороший вопрос

Готовых ответить мычаньем;

И глядя вокруг,

Я вижу, что их появленье

Весьма неслучайно,

Весьма неслучайно…

Рутман, где твоя голова?

Моя голова там, где Джа.

В подобную ночь мое любимое слово – налей;

И две копейки драгоценней, чем десять рублей.

Я вижу в этом руку судьбы,

А перечить судьбе грешно.

И если ты спишь – то зачем будить?

А если нет, то и вовсе смешно.

Приятно видеть отраженье за черным стеклом,

Приятно привыкнуть, что там, где я сплю – это дом.

Вдвойне приятно сидеть всю ночь –

Мой Бог, как я рад гостям;

Но завтрашний день есть завтрашний день,

И пошли они ко всем чертям…

В конце концов, пора отвыкнуть жить головой;

Я живу, как живу, и я счастлив, что я живой.

И я пью – мне нравится вкус вина,

Я курю – мне нравится дым…

И знаешь, в тот день, когда я встретил тебя,

Мне бы стоило быть слепым.

Вот моя кровь;

Вот то, что я пою.

Что я могу еще;

Что я могу еще?

Чуть-чуть крыши,

Хлеб, и вино, и чай;

Когда я с тобой,

Ты – мой единственный дом.

Что я могу еще;

Что я могу еще?

Джа даст нам все,

У нас больше нет проблем;

Когда я с тобой,

Ты – мой единственный дом…

Что я могу еще?..

Насколько по кайфу быть здесь мне,

Большая река течет по мне.

Насколько по кайфу быть здесь мне –

Река… Гора… Трава… Рука…

Какая свеча в моем окне?

Какая рука в моей руке?

Насколько по кайфу быть здесь мне –

Река… Гора… Трава… Рука…

Корнелий Шнапс идет по свету,

Сжимая крюк в кармане брюк.

Ведет его дорога в Лету,

Кругом цветет сплошной цурюк.

Корнелий мелодично свищет

Гармоний сложных и простых.

Он от добра добра не ищет…

Вот и конец пути: бултых!

Где ты теперь, поручик Иванов?

Ты на парад выходишь без штанов;

Ты бродишь там, божественно нагой,

Ты осенен троллейбусной дугой;

Когда домой идешь с парада ты,

Твои соседи прячутся в кусты.

Твой револьвер, блестящий, как алмаз,

Всегда смущал мой нежный глаз.

И по ночам горит твоя свеча,

Когда клопов ты душишь сгоряча,

И топчешь мух тяжелым сапогом…

Не дай Господь мне стать твоим врагом.

Сползает по крыше старик Козлодоев,

Пронырливый, как коростель.

Стремится в окошко залезть Козлодоев

К какой-нибудь бабе в постель.

Вот раньше, бывало, гулял Козлодоев,

Глаза его были пусты;

И свистом всех женщин сзывал Козлодоев

Заняться любовью в кусты.

Занятие это любил Козлодоев,

И дюжину враз ублажал.

Кумиром народным служил Козлодоев,

И всякий его уважал.

А ныне, а ныне попрятались суки

В окошки отдельных квартир.

Ползет Козлодоев, мокры его брюки,

Он стар; он желает в сортир.

Широко трепещет туманная нива,

Вороны спускаются с гор.

И два тракториста, напившихся пива,

Идут отдыхать на бугор.

Один Жан-Поль Сартра лелеет в кармане,

И этим сознанием горд;

Другой же играет порой на баяне

Сантану и «Weather Report».

Хочу я всех мочалок застебать,

Нажав ногой своей на мощный фуз;

И я пою крутую песнь свою –

Мочалкин блюз.

Хочу скорей я с них прикид сорвать,

Сорвать парик и на платформе шуз;

Мочалки, эй, бегите все скорей,

Ведь я пою

Мочалкин блюз.

Я мэн крутой, я круче всех мужчин,

Мне волю дай – любую соблазню;

А ну-ка, мать, беги ко мне в кровать,

Лишь дай допеть

Мочалкин блюз.

Несчастный матрос, твой корабль потоп;

Клопы завелись в парусах.

Твой боцман – любитель портвейна и сноб

С прокисшей капустой в усах.

Со злым тараканом один на один

Ты бьешься, бесстрашен и прост;

Среди осьминогов, моржей и сардин,

Прекрасный, как Охтинский мост.

Кто откроет дверь, бесстрашный, как пес?

Мастер мух, собеседник стрекоз,

Увенчанный крапивой и листьями роз –

Миша из города скрипящих статуй.

С полночными зубами, славный, как слон,

Царапающий лбом скрижали времен;

Стоять столбом – это движется он,

Миша из города скрипящих статуй.

Последний шанс, выпиватель воды,

Идущий вниз с четверга до среды,

Живущий за стеной секретной слюды –

Миша из города скрипящих статуй.

Начальник фарфоровой башни,

Часами от пороха пьян.

Жрецы издыхают на пашне,

И с голоду бьют в барабан.

А он, полуночный мечтатель,

С часами на длинном ремне,

Все пробует розги на чьем-либо мозге

И шлет провожатых ко мне.

А что мне с такого расклада?

Я весел от запаха рыб.

И там, где речная прохлада,

Я строю cвой храм из коры.

Я чести такой недостоин,

Я счастлив, что там, вдалеке,

Бредет приблизительный воин

С моим подсознаньем в руке.

Я чести такой недостоин,

Я счастлив, что там, вдалеке,

Бредет приблизительный воин

С бутылкой портвейна в руке.

Сергей Ильич – работник сна,

Одетый в шелк шелестящий волк;

Алмазный МАЗ с колесом из льна

Въехал в дверь, и пришла весна.

Еще один сентябрь – сезон для змей;

Мы знаем наш час, он старше нас.

Жемчужная коза, тростник и лоза,

Мы не помним предела, мы вышли за.

Порой мне кажется, что мы герои,

Мы стоим у стены, ничего не боясь.

Порой мне кажется, что мы герои,

Порой мне кажется, что мы – просто грязь.

И часто мы играем бесплатно,

Таскаем колонки в смертельную рань.

Порой мне кажется, что мы идиоты,

Порой мне кажется, что мы просто дрянь.

И, как у всех, у меня есть ангел,

Она танцует за моей спиной.

Она берет мне кофе в «Сайгоне»,

И ей все равно, что будет со мной.

Она танцует без состраданья,

Она танцует, чтобы стало темно.

И кто-то едет, а кто-то в отказе, а мне –

Мне все равно.

И когда я стою в «Сайгоне»,

Проходят люди на своих двоих.

Большие люди – в больших машинах,

Но я не хотел бы быть одним из них.

И разве это кому-то важно,

Что сладкая Джейн стала моей?

Из этой грязи не выйти в князи;

Мне будет лучше, если я буду с ней.

И я хотел бы говорить на равных;

Но если не так, то вина не моя.

И если кто-то здесь должен меняться,

То мне не кажется, что это я.

Марина мне сказала, что меня ей мало,

Что она устала, она устала;

И ей пора начать все сначала.

Марина мне сказала…

Марина мне сказала, что ей надоело,

Что она устала, она охуела;

Сожгла свой мозг и выжгла тело.

Марина мне сказала…

Марина мне сказала, что ей стало ясно,

Что она прекрасна, но жизнь напрасна,

И ей пора выйти замуж за финна;

Марина мне сказала…

И ты была бы рада сделать это со мной,

Если бы ты смогла;

Но твое отраженье стоит спиной

По другую сторону стекла;

И твои матросы – тяжелее свинца,

На странных кораблях, лишенных лица;

Они будут плыть по тебе до конца,

Пока не сгорят дотла.

И ты была бы рада остаться ни с чем,

Чтобы махнуть рукой;

Кто-то говорит, и ты знаешь, зачем,

Но ты не знаешь, кто он такой;

И ты готова отдать все любому из них,

Кто поднимет тебя на крыльях своих,

Но никто из них не снесет двоих,

В этом и есть твой покой.

Сегодня на улицах снег,

На улицах лед;

Минус тридцать, если диктор не врет;

Моя постель холодна, как лед.

Мне не время спать; не время спать.

Здесь может спать только тот, кто мертв;

Вперед.

И я не прошу добра,

Я не желаю зла;

Сегодня я – опять среди вас,

В поисках тепла.

Со мной никогда не случалось ничего

Лучше тебя;

Синий, белый – твои цвета;

Никогда, ничего лучше тебя.

Никто из нас не хотел другого конца;

Никто из нас не хотел конца.

Я вижу тень твоего лица;

Тень твоего лица.

И я не прошу добра,

Я не желаю зла;

Сегодня я – опять среди вас,

В поисках тепла.

Сегодня на улицах снег,

На улицах лед.

Минус тридцать, если диктор не врет;

Того, что есть, никто не вернет.

Мне не время спать; не время спать.

Я вижу тень твоего лица.

Вперед.

И я не прошу добра;

Я не желаю зла.

Сегодня я – опять среди вас,

В поисках тепла.

Вчера я шел домой – кругом была весна.

Его я встретил на углу, и в нем не понял ни хрена.

Спросил он: «Быть или не быть?»

И я сказал: «Иди ты на…!»

Мы все бежим в лабаз, продрав глаза едва.

Кому-то мил портвейн, кому милей трава.

Ты пьешь свой маленький двойной

И говоришь слова.

Пусть кто-то рубит лес, я соберу дрова;

Пусть мне дают один, я заберу все два;

Возьму вершки и корешки –

Бери себе слова.

Ты воешь, словно волк;

Ты стонешь, как сова;

Ты рыщешь, словно рысь –

Ты хочешь знать свои права;

Слова, слова и вновь слова;

Одним важны слова, другим важнее голова.

Видел ли ты летающую тарелку

Над домом своим, над крышей своей?

Тарелка приносит в наш быт

Забвенье душевных обид,

И темой для светских бесед мы обязаны ей.

Я очень люблю этот разряд посуды,

Они украшают квартиры моей экстерьер.

Смотри, как что-то летит,

В количестве больше пяти,

Над домом четыре, пробив световой барьер.

И если внезапно мой микрофон не пашет,

И пьяный басист играет немного не в такт,

Мне кажется, это она,

Намерений лучших полна,

Над нами висит, вступая в ментальный контакт.

Видел ли ты летающую тарелку,

Над крышей своей висящую, словно звезда?

Мне кажется, это не зря;

Ведь если б тарелкой был я,

Я не стал бы летать,

Я не стал бы летать.

Я над местом таким не стал бы летать никогда.

Я над этим говном не стал бы летать никогда.

Мой друг музыкант

Знает массу забавных вещей;

Мой друг музыкант

Не похож на обычных людей.

Он строит аккорд

Из того, что он видит вокруг,

И он говорит,

Что это божественный звук.

Я слышал, что он чертовски неплох,

Что, когда он не пьян, он играет как бог.

И, простая душа, я гляжу не дыша,

Как вдохновенно

наполняет стакан

Мой друг музыкант…

Мой друг музыкант,

Он только ждет подходящего дня,

Чтоб взять свой смычок

И сыграть что-нибудь для меня.

И весь наш мир

Засохнет тогда на корню,

А если нет,

То мир – большая свинья;

Но сегодня на редкость задумчивый день,

А вчера был дождь, играть было лень.

Наверное, завтра; да, завтра наверняка;

Во славу музыки

Сегодня начнем с коньяка…

В этом городе должен быть кто-то еще;

В этом городе должен быть кто-то живой.

Я знаю, что, когда я увижу его, я не узнаю его в лицо,

Но я рад – в этом городе есть еще кто-то живой;

Две тысячи лет, две тысячи лет;

Мы жили так странно две тысячи лет.

Но Вавилон – это состоянье ума; понял ты, или нет,

Отчего мы жили так странно две тысячи лет?

И этот город – это Вавилон,

И мы живем – это Вавилон;

Я слышу голоса, они поют для меня,

Хотя вокруг нас – Вавилон…

Она боится огня, ты боишься стен;

Тени в углах, вино на столе.

Послушай, ты помнишь, зачем ты здесь;

Кого ты здесь ждал, кого ты здесь ждал?

Мы знаем новый танец, но у нас нет ног;

Мы шли на новый фильм, кто-то выключил ток;

Ты встретил здесь тех, кто несчастней тебя;

Того ли ты ждал, того ли ты ждал?

Я не знал, что это моя вина.

Я просто хотел быть любим,

Я просто хотел быть любим…

Она плачет по утрам, ты не можешь помочь;

За каждым новым днем – новая ночь;

Прекрасный дилетант

На пути в гастроном –

Того ли ты ждал, того ли ты ждал?

Мне не нужно касанья твоей руки

И свободы твоей реки;

Мне не нужно, чтоб ты была рядом со мной,

Мы и так не так далеки.

И я знаю, что это чужая игра,

И не я расставляю сеть;

Но если бы ты могла меня слышать,

Мне было бы легче петь.

Это новые листья меняют свой цвет,

Это в новых стаканах вино.

Только время уже не властно над нами,

Мы движемся, словно в кино.

И когда бы я мог изменить расклад,

Я оставил бы все как есть,

Но если бы ты могла меня слышать,

Мне было бы легче петь.

По дощатым полам твоего эдема

Мне не бродить наяву.

Но когда твои руки в крови от роз,

Я режу свои о траву.

И ни там, ни здесь не осталось скрипок,

Не переплавленных в медь;

Но если бы ты могла меня слышать,

Мне было бы легче петь.

Так прости за то, что любя тебя

Я остался таким же, как был.

Но я до сих пор не умею прощаться

С теми, кого я любил;

И хотя я благословляю того,

Кто позволил тебе взлететь –

Если бы ты могла меня слышать,

Мне было бы легче петь…

Если бы ты могла меня слышать,

Мне было бы незачем петь.

Я хотел бы видеть тебя,

Я хотел бы знать,

С кем ты сейчас;

Ты как вода,

Ты всегда принимаешь форму того,

С кем ты;

С кем ты сейчас,

Кто верит сегодня

Своему отраженью

В прозрачной воде твоих глаз?

Кто ты теперь,

С кем ты сейчас?

С кем ты сейчас, сестра или мать,

Или кто-то, кто ждет на земле?

Легко ли тебе, светло ли тебе,

И не скучно ли в этом тепле?

Крылат ли он?

Когда он приходит,

Снимаешь ли ты с него крылья

И ставишь за дверь?

Кто ты сейчас,

С кем ты теперь?

С кем ты сейчас, сестра или мать,

Или кто-то, кто ждет на земле?

Тепло ли тебе – а если тепло,

То не скучно ли в этом тепле?

Крылат ли он,

И кто дал мне право

Помнить тебя и вспомнить еще один раз?

Кто ты теперь;

С кем ты сейчас?

Они красят стены в коричневый цвет

И пишут на крышах слова;

Имеют на завтрак имбирный лимон

И рубль считают за два.

Мне было бы лестно прийти к ним домой

И оказаться сильней –

Но, чтобы стоять, я должен держаться корней.

Ты можешь купить себе новый Hi-Fi

Или просто идти в гастроном;

И медитировать на потолке,

Облитым дешевым вином.

Сложить свою голову в телеэкран,

И думать, что будешь умней.

Но, чтобы стоять, я должен держаться корней.

Они говорят, что губы ее

Стали сегодня, как ртуть;

Что она ушла чересчур далеко,

Что ее уже не вернуть;

Но есть ли средь нас хотя бы один,

Кто мог бы пройти ее путь,

Или сказать, чем мы обязаны ей?..

Но чем дальше, тем будет быстрей;

Все помнят отцов, но зовут матерей;

И они говорят, что у них веселей –

В доме, в котором не гасят огней…

Но, чтобы стоять, я должен держаться корней.

Так строй свой бюджет на запасах вина,

Что хранятся в твоих кладовых.

Кормись на тех, кто кормит тебя,

Забудь про всех остальных.

И я мог бы быть таким же, как ты,

И это бы было верней;

Но, чтобы стоять, я должен держаться корней.

Последний дождь – уже почти не дождь;

Смотри, как просто в нем найти покой.

И если верить в то, что завтра будет новый день,

Тогда совсем легко…

Ах, только б не кончалась эта ночь;

Мне кажется, мой дом уже не дом.

Смотри, как им светло – они играют в жизнь свою

На стенке за стеклом.

Мне кажется, я узнаю себя

В том мальчике, читающем стихи;

Он стрелки сжал рукой, чтоб не кончалась эта ночь,

И кровь течет с руки.

Но кажется, что это лишь игра

С той стороны зеркального стекла;

А здесь рассвет, но мы не потеряли ничего:

Сегодня тот же день, что был вчера.

Я не знаю, зачем ты вошла в этот дом,

Но давай проведем этот вечер вдвоем;

Если кончится день, нам останется ром,

Я купил его в давешней лавке.

Мы погасим весь свет, и мы станем смотреть,

Как соседи напротив пытаются петь,

Обрекая бессмертные души на смерть,

Чтоб остаться в живых в этой давке.

Здесь д…