Брайан Дуглас Песня снегов

Дуглас БРАЙАН

ПЕСНЯ СНЕГОВ

ПРОЛОГ

Низко висела полная луна, озаряя поле битвы призрачным светом. Сражение закончилось час или два назад, и победители жгли костры на заснеженных холмах Гипербореи, перевязывая раны, подбирая убитых, подкрепляясь мясом и вином из походных запасов. Они слишком устали для того, чтобы радоваться сейчас поражению противника, хотя враг их, безусловно, заслуживал уважения - то была дикая орда киммерийцев, молодых, горячих голов, что, подобно стае волков, рыскала по землям асиров и ваниров, грабя и заливая кровью крепости и поселения.

- Эти киммерийцы дерутся, как дьяволы, - сказал сидевший возле костра высокий воин с вислыми, пшеничного цвета усами. Красный рубец наискось пересекал его суровое лицо.

- Вот уж точно, - отозвался другой, отняв ото рта кожаную флягу с вином. Красная капля - не то вина, не то крови из рассеченного в схватке уха - потекла по его белой бороде, но асир даже не заметил этого. - А где твой брат, Синфьотли, Сигмунд?

- Я видел, как он упал, - ответил Синфьотли. Он помолчал немного, потрогал пальцами рубец и с трудом поднялся на ноги.

- Ты куда? Искать его? Думаешь, он еще жив?

- Не знаю. Если убит - заберу его тело. Холодно ему в снегу, среди чужих, - сказал Синфьотли негромко.

Его собеседник покачал головой, однако говорить ничего не стал. Огромная в свете костра тень Синфьотли упала на снег. Северянин был рослым, широкоплечим человеком. Длинные белокурые волосы выбивались из-под кожаного шлема, обшитого полосками меди. Медная пластина прикрывала переносицу, придавая профилю Синфьотли идеальные очертания. Но когда он снял шлем и отбросил с разгоряченного лица волосы, умываясь пригоршней снега, обнаружился крючковатый, похожий на клюв хищной птицы нос.

Тяжело ступая по снегу, Синфьотли побрел по белой равнине, среди темных пятен крови и светлых пятен разбитых круглых щитов. То и дело он наклонялся, вглядываясь в лица убитых асиров, своих соплеменников. Их нетрудно было отличить от темноволосых киммерийцев даже в неверном лунном свете.

Взобравшись по склону пологого холма в полумиле от лагеря победителей, Синфьотли остановился. Человек восемь или десять беловолосых рослых воинов лежали в снегу так, словно штурмовали какую-то несокрушимую твердыню, накатываясь на нее волна за волной, да так и не сумели покорить. Разбитые шлемы, пропитанный кровью снег, обломки оружия валялись под ногами.

Склонившись над убитыми, Синфьотли осторожно перевернул одного из мертвецов лицом вверх. Луна озарила помутневшие светлые глаза, острые скулы, крючковатый нос мертвого асира - казалось, Синфьотли смотрит в зеркальную гладь тихого озера на свое отражение. Застонав, он закрыл глаза руками и опустился в снег рядом с убитым братом.

- В один час родила нас одна мать, - глухо проговорил Синфьотли, обращаясь к убитому, и кровавая луна молчаливо внимала его жалобе, возносясь все выше и выше на черное небо. - О Сигмунд, как две руки были мы с тобой, как два зорких глаза. Как жить мне теперь, когда половина моя осталась в этих снегах мертвой? Как сражаться мне, если отрублена моя правая рука? Сигмунд что я скажу нашей матери?

Он замолчал. Несколько мгновений над безмолвным полем брани царила полная тишина. И вдруг ее прорезал чей-то хриплый, каркающий голос. Кто-то, невидимый в темноте, не то лаял, не то кашлял, не то пытался засмеяться. Нельзя было даже определить, человеку принадлежал этот голос или дикому зверю, пришедшему сюда на кровавое пиршество. Синфьотли вздрогнул от неожиданности.

Затем, выговаривая слова с жестким акцентом и порой с неправильным ударением, тот же голос произнес:

- Послушайте только, как он ноет, этот грязный асир с желтой паклей вместо волос.

Груда трупов зашевелилась, и над простертыми телами, шатаясь, поднялся израненный киммерийский воин. На нем была куртка из волчьих и собачьих шкур; мех клочками был вырван и кое-где слипся от засохшей крови. Длинные нечесаные волосы, черные как вороново крыло, висели сосульками. Правая половина лица почернела, залитая кровью, вытекавшей из раны на голове; один глаз заплыл. Но здоровый глаз киммерийца сверкал звериной злобой.

Синфьотли видел, что тот едва стоит на ногах и вот вот рухнет, и потому не стал даже прикасаться к своему оружию. Он ждал. Неверным шагом раненый киммериец приблизился к асиру, сжимая иззубренный меч обеими руками. Он остановился прямо перед Синфьотли и широко расставил ноги, чтобы вернее сохранить равновесие.

- Ну, что же ты, асир? - хрипло сказал он. - Разве ты не хочешь отправиться за своим братом? Он ждет тебя!

Синфьотли молча смотрел на него. Киммериец с усилием поднял меч и выкрикнул, как боевой клич, имя своего бога:

- Кром!

В тот же миг асир одним прыжком оказался на ногах. Сильный удар кулака заставил киммерийца пошатнуться и с непроизвольным стоном выронить меч. Второй удар, нацеленный в грудь, сбил киммерийца с ног. Крепкая рука Синфьотли ухватила его за волосы, жесткое колено уперлось в спину. Киммериец захрипел. Кровавая пена показалась в углу рта. Синфьотли ударил его по затылку рукоятью кинжала, после чего взвалил себе на плечо и потащил к кострам, сгибаясь под тяжестью своей ноши.

Утро застало асиров спящими. Костры погасли. За ночь от тяжелых ран умерло еще несколько человек. Раненых, завернутых в меховые плащи, уложили на волокуши, чтобы женщины могли исцелить их. Тех, кто явно не перенесет тягот перехода по снегам до Халога, по распоряжению Синфьотли быстро и умело добили и похоронили на холме, в отогревшейся под кострами земле. Тело брата Синфьотли забрал с собой, и никто не посмел ему возражать, таким мрачным выглядел он в это утро. О трупах побежденных пусть позаботятся голодные волки - их оставили непогребенными.

Пленник Синфьотли, привязанный к дереву возле одного из костров, очнулся от тяжелого забытья. Грубые руки трясли его и безжалостно терли снегом его израненное лицо. Он шевельнул головой, дернулся и зарычал, скаля зубы, как дикий зверь. Синфьотли зло засмеялся и отдернул руку, которую тот попытался укусить. Он вновь схватил киммерийца за волосы, бесцеремонно обращая его лицо к яркому солнечному свету. Комок снега растаял и сполз по щеке пленника, точно слеза.

- Клянусь Иггом! Да ты совсем еще ребенок! - воскликнул асир удивленно.

Ярко-синие глаза киммерийца вспыхнули. Он снова лязгнул зубами, норовя дотянуться до своего мучителя. На этот раз Синфьотли резко ударил его по губам. По подбородку киммерийца потекла кровь.

- Ах ты, звереныш, - проговорил Синфьотли с удовлетворением.

Несколько асиров наблюдали за этой сценой. В толпе послышались смешки и советы.

- Научи его покорности, Синфьотли! - крикнул один из них, рыжий толстяк с бородой, заплетенной в пышную косу. - Сверни его в бараний рог! Нечего этому щенку клацать зубами!

- Напрасно ты смеешься, Торир, - нарочито громко сказал другой, тощий, с уродливым шрамом на щеке. - Видишь, Синфьотли поймал жениха для своей маленькой дочери. Конечно, тут всякий будет лязгать зубами. Сейчас он накинет на беднягу аркан и потащит женить.

Взрыв хохота, последовавший за этой ядовитой репликой, заставил Синфьотли побелеть от гнева.

- Потише, Сверчок Арнульф, - проговорил он с угрозой в голосе. Иначе я выпущу на снег твои кишки и скажу, что так и было.

- Ха! Что тебя рассердило, Синфьотли? Всем известно, что твоя дочь никогда не выйдет замуж, ведь она глухая, как бревно. Разве это новость?

Синфьотли заскрежетал зубами. Никто не успел остановить его, так мгновенно выхватил он из-за пояса кинжал и метнул в насмешника. От злости и волнения асир промахнулся, и клинок, глухо стукнув, вонзился в волокуши за спиной Арнульфа.

Наступила тишина. Асиры расступились, и Синфьотли, все еще дрожащий от гнева, увидел рукоять своего кинжала, украшенную красным камнем, торчащей из мехового плаща, в который было завернуто тело Сигмунда.

- Дурной знак, - в общем молчании произнес рыжий Торир. - Ты второй раз убил своего брата, Синфьотли.

Киммериец следил за происходящим неподвижным взглядом, и в его ледяных глазах застыла терпеливая, звериная ненависть.

1

Мальчика-киммерийца звали Конан. Несмотря на свой юный возраст, он успел уже побывать во многих сражениях, принял участие не в одном разбойничьем набеге и постепенно превратился в довольно опасного противника. Он был высок и хорошо сложен. Ему было известно, что мать родила его на поле битвы. И теперь, пятнадцать лет спустя, юноша был готов без колебаний расстаться с подаренной ему богами жизнью на таком же кровавом поле брани. Но судьба зло подшутила над ним, распорядившись иначе. Тот, кого Конан избрал своим последним противником, не стал убивать уставшего и ослабевшего от ран воина - легкую добычу, - а вместо этого взял его в плен и обратил в раба.

Со связанными руками и веревкой на шее Конан брел по снегу следом за волокушами, на которых асиры везли своих раненых и тело Сигмунда. Еще двое пленников угрюмо ступали рядом. Один из них был Конану хорошо знаком Тилен, старше Конана всего на два года, давний его товарищ. Конан презирал их за то, что они позволили асирам захватить себя. Но куда пуще жег его стыд. Почему желтоусый не убил его? Конан не хотел жить побежденным. Он выбрал смерть и теперь всем своим существом протестовал против той жалкой участи, которую ему пытались навязать. Кусая губы в кровь, он снова и снова вызывал в своей памяти то мгновение, когда чужие пальцы ухватили его за волосы, а он, Конан, бессильно простертый лицом вниз на снегу, ничего не мог сделать против ненавистного асира, навалившегося, как медведь.

На привале Синфьотли осмотрел раны своего пленника, смазал их вонючим бараньим жиром и перевязал куском серого полотна. Ни благодарности, ни простой признательности за заботу асир от Конана не увидел. Ему пришлось связать руки юноши за спиной, стянув узел на локтях, и засунуть ему в рот рукавицу, чтобы тот не кусался. Только после этого Синфьотли удалось спокойно заняться ранами киммерийца, из которых одна, едва не задевшая легкое, была довольно серьезной. Полный нескрываемой ненависти взгляд неотступно следовал за асиром, пока тот оставался в поле зрения Конана. Синфьотли это не слишком беспокоило.

Наоборот. Чем более яростным казался мальчишка сейчас, тем лучше будет он выглядеть на гладиаторских боях в Халога, а его победы на арене (Синфьотли не сомневался в том, что они будут блистательными и кровавыми) принесут хозяину юноши немало золота.

Золото. Приданое для дочери, для Соль, у которой такие прекрасные золотые волосы. Девочка родилась глухонемой, а мать ее умерла в родах. Оба брата, и Сигмунд и Синфьотли, так и не смогли избавиться от нежности к этому хрупкому существу. Они понимали, что нужно бы жениться на крепкой молодой женщине, которая нарожала бы им здоровых сыновей. Оба они могли, не дрогнув, зарезать беспомощного пленника; им случалось добивать раненых, убивать стариков, насиловать женщин, но маленькая Соль вызывала у них странное, трепетное чувство. Сейчас ей шел четырнадцатый год.

Резким движением Синфьотли выдернул рукавицу изо рта киммерийца и сунул ему кусок вяленой рыбы. Тот выплюнул еду на снег. Синфьотли подобрал рыбу, подошел к киммерийцу вплотную и, глядя в пылающие синие глаза пленника, негромко проговорил:

- Ешь.

Конан сипло засмеялся прямо асиру в лицо. Когда Синфьотли отвернулся, юноша наклонил голову и начал зубами срывать повязку с раны. Увидев это, асир выругался и снова всунул пленнику кляп.

- Тебе не укротить его, Синфьотли, - сказал подошедший Торир.

- Я и не собираюсь этого делать, - огрызнулся Синфьотли. - Эти киммерийцы упрямый народ. И к тому же дикий.

Торир усмехнулся и пригладил роскошную бороду. Его маленькие глазки окинули цепким взглядом мускулистую фигуру Конана, крепкие широкие плечи, длинные ноги.

- Хочешь выгнать его на гладиаторскую арену, а?

- Угадал.

Торир опять хмыкнул. Приблизившись к Конану - как приблизился бы к привязанному на веревку волку или молодому медведю, - асир отвел с лица юноши спутанные черные волосы и вгляделся в его черты.

- Да ты, никак, стал сражаться с малыми детьми, Синфьотли? - сказал Торир, отворачиваясь от Конана. - Он же совсем еще мальчик.

- В темноте было не разглядеть, - отозвался Синфьотли. - А бился он как взрослый, можешь мне поверить, да и по сложению он уже как зрелый мужчина.

Торир по-хозяйски ощупал стальные мышцы Конана, перекатывающиеся под рваной меховой курткой, и неожиданно предложил:

- Продай его мне. Я отдам тебе часть добычи. Он принесет тебе несчастье, вот увидишь.

- Он принесет мне золото.

- Надеешься все же приручить этого звереныша?

Синфьотли покачал головой.

- Нет. Даже если он станет есть из моих рук, с ним всегда нужно будет держать наготове нож. Он из тех, кто начнет лакать кровь из ран врага, если в горячке боя его одолеет жажда. Посмотри в его глаза. Сомневаюсь, чтобы он умел что-либо, кроме как убивать. Гляди-ка.

С этим словом Синфьотли сильно ударил Конана кулаком по разбитой скуле. В ответ послышалось лишь глухое яростное рычание.

- Сомневаюсь чтобы он чувствовал боль, - сказал Синфьотли. - Таким-то он мне и нужен.

- Тебе видней, - разочарованно сказал Торир и ушел.

Ослабев от ран и голода, Конан шел по снегу, и жесткая петля на шее жгла его так, словно ее пропитали змеиным ядом. Это была жгучая отрава позора. Он хотел умереть. А Синфьотли каждый вечер менял повязку на ране, которая, к великой злобе Конана, начала затягиваться. Молодость брала свое, несмотря на упорное сопротивление киммерийца.

Каждый вечер, перед тем как заснуть, Синфьотли надежно привязывал своего пленника, так, чтобы тот не мог ни дотянуться до повязки и сорвать ее (дважды ему это все-таки удавалось, и Синфьотли останавливал кровь, а пленник усмехался окровавленным ртом ему в лицо), ни выкатиться с теплого лапника в снег и замерзнуть насмерть. Ощущая прикосновение жестких уверенных рук асира, киммериец вздрагивал. Синфьотли лечил его, как выхаживал бы нужное ему животное - пса или ловчего сокола. Никто никогда не обращался с Конаном подобным образом.

На третий день похода все повторилось сначала. Дрожа от гнева, киммериец уставился холодными синими глазами на горло Синфьотли. А тот, поймав взгляд своего пленника, вдруг усмехнулся и провел рукой по его растрепанным черным волосам.

- Ну что, малыш, мечтаешь перегрызть мне глотку? - спросил он почти ласково.

Давясь кляпом, Конан захрипел. Синфьотли снова засмеялся и снова погладил его по волосам.

- Умница, Медвежонок. Ты принесешь мне удачу, - продолжал Синфьотли вполголоса, как будто вел с ним старый задушевный разговор. Асир как будто не замечал неукротимой ярости молодого киммерийца. Связанный, с торчащей из распяленного рта меховой рукавицей, он упорно продолжал сражаться за свою смерть. Конан не желал принимать помощи от врага.

Синфьотли в последний раз осмотрел повязку и выпрямился.

- Скоро все будет в порядке. На тебе все заживает быстро, как на собаке.

Ноздри пленника дрогнули и раздулись - больше ничем он не мог выразить свою злобу. В синих глазах полыхнул огонь. Синфьотли прищурился с откровенной насмешкой.

- Я ведь все равно получу от тебя свое, малыш, - сказал он. - Не воображай, что я добиваюсь твоего доверия. Мне вовсе не нужно, чтобы ты меня любил. Мне нужно только одно: чтобы ты был здоров и хотел убивать. Не хочешь ли перекусить?

Асир порылся в своем мешке и вытащил краюху серого хлеба. Он разломил хлеб пополам и поднес к носу Конана.

- Это последний хлеб, мальчик. Ты недурно сэкономил мои припасы, добровольно отказываясь от еды, но, по-моему, пора уже остановиться. Через день или два мы будем уже в Халога. Поешь. Если ты действительно хочешь убить меня, тебе понадобятся силы.

Конан скосил глаза на хлеб. Запах проникал в его сознание и сводил с ума. Вся молодая, здоровая натура пятнадцатилетнего юноши бунтовала против его упрямого стремления уморить себя голодом.

Синфьотли вынул кляп изо рта пленника.

- Так ты будешь есть? - повторил он свой вопрос.

- Будь ты проклят, - сипло, с трудом выговорил Конан, еле ворочая распухшим языком. Он жадно схватил зубами хлеб и начал заглатывать кусок целиком, содрогаясь всем телом и давясь как изголодавшийся пес. Асир, усмехаясь в усы, поднес к его рту флягу с вином. Конан сделал большой глоток и захлебнулся. Часть вина пролилась, запятнав покоробившуюся от засохшей крови куртку варвара. Конан кашлял и задыхался, чувствуя, что его вот-вот стошнит.

Щуря свои светлые, почти бесцветные глаза, асир наблюдал за юношей с насмешливым сочувствием. Конан бесился под этим взглядом. Слюна потекла у киммерийца по подбородку, но он даже не заметил этого.

- Еще хлеба? - предложил асир и опять поднес ко рту Конана краюху. Тот потянулся и клацнул в воздухе зубами. Синфьотли засмеялся.

Асиры, готовившиеся к ночлегу и разводившие костры, на минуту оторвались от повседневной работы, чтобы поглазеть на неожиданную потеху. Громче других заливался толстый Торир.

- Эй, Синфьотли, тебе достался щенок от славной суки! - кричал он. Корми его получше, только и всего! Ишь как лязгает! Того и гляди, руку откусит!

Конан метался, насколько позволяли путы. Из его горла вырывалось глухое рычание. Запах хлеба все сильнее дразнил его. И, как еще вчера он страстно мечтал о смерти, так в это мгновение он исступленно хотел жить. Жить, чтобы набраться сил и в один дивный, желанный миг своими руками разорвать желтоволосого асира. Ему нужно быть сытым. Он будет жить и убивать.

Конан снова дернулся, стараясь ухватить кусок хлеба. На этот раз Синфьотли оказался менее проворным, и острые зубы киммерийца вонзились и в хлеб, и в державшую хлеб руку. Синфьотли закричал и разжал пальцы. Из укуса потекла кровь. Под общий смех Конан проглотил отвоеванный кусок.

Вытирая кровь о штаны, Синфьотли левой рукой выломал сук с дерева, к которому был привязан его пленник.

- Ах ты, Медвежонок, - выговорил он сквозь зубы. - Из тебя получится добрый медведь. Мне нравится твоя строптивость, но это вовсе не значит, что ты не будешь за нее наказан.

Асир размахнулся и огрел Конана палкой по здоровому боку. В ответ молодой варвар вскинул голову и, глядя прямо в бешеные глаза Синфьотли, громко и звонко расхохотался, блестя белыми крепкими зубами.

2

Стены Халога были уже видны в свете луны с холма - грубо сложенные необработанным булыжником стены, за которыми притаились приземистые дома с крошечными окошками, либо вовсе без окон, - когда в лагере асиров послышался голос:

- Синфьотли! Тело твоего брата! Оно исчезло!

Пленивший Конана асир вскочил как подброшенный, хотя перед этим он лежал, развалившись на теплом лапнике, и грыз хвою.

Арнульф Сверчок - тот самый тощий парень с изуродованным лицом, что потешался над глухонемой девушкой, - стоял возле волокуш, к которым были привязаны тяжелораненые, и растерянно смотрел на валявшийся в снегу плащ убитого Сигмунда.

- Куда он мог деться, Синфьотли? - снова заговорил Арнульф. - Ведь тело было крепко привязано. Не могли же мы потерять его.

Синфьотли побелел как полотно.

- Уже несколько дней миновало, как Сигмунд мертв, - прошептал он. Боги, не мог же он подняться и уйти...

Арнульф сморщил нос.

- Вот уж точно. Много я перевидал в жизни мертвецов, и ни один из них не имел привычки разгуливать.

Синфьотли упал на колени возле волокуш и начал отчаянно разрывать снег руками, однако поиски ничего не дали. Он осматривался по сторонам, но никаких следов хищного зверя, который мог бы украсть тело, видно не было. Наконец Синфьотли рухнул лицом вниз, словно хотел вцепиться в мать-землю зубами, и глухо простонал:

- Сигмунд!..

- Кого это ты зовешь? - с любопытством поинтересовался другой асир, немолодой приземистый человек по имени Ордегаст.

- Тсс! - отозвался вместо Синфьотли насмешник Арнульф. - Он призывает своего сбежавшего брата. Просит перестать дурить и вернуться обратно, на волокуши.

- Сбежавшего? Что ты мелешь Арнульф! Ведь Сигмунд умер... Что-то случилось?

- Думаю, Синфьотли просто помешался от горя. Веревки, должно быть ослабли от тряски, вот тело Сигмунда и потерялось где-то в дороге. Жаль, что он не будет похоронен как положено. Уж кого-кого, а Сигмунда стоило бы погрести по всем правилам...

- Точно, - кивнул его собеседник.

Арнульф потянул немолодого асира за рукав, многозначительно скосив глаза на Синфьотли.

- Отойдем подальше, Ордегаст. Не годится нам мешать своей болтовней безутешному горю.

Ордегаст, которому было хорошо известно, что Сверчок ничего не делает просто так, пожал плечами и подчинился. Они отступили шагов на двадцать и оказались неподалеку от связанного Конана. На пленника оба асира не обращали никакого внимания - он был для них не более чем вещью. А между тем ни одно слово из их приглушенного разговора не ускользнуло от чуткого слуха варвара.

- Ну, и зачем ты отвел меня в сторону? - сердито спросил Ордегаст. Вечно у тебя какие-то секреты, Арнульф. Точно у женщины-сплетницы.

- Я думал, ты понимаешь, - удивился Сверчок. - Ведь ты сам сказал, что уж кого-кого, а Сигмунда необходимо было похоронить по всем правилам с кровавыми игрищами, тризной и высоким курганом.

- Ну так и что с того? Любой смелый воин заслуживает этого, а Сигмунд был не только отважен и свиреп, как подобает асиру, он еще и знатного рода. Что же странного в том, что Синфьотли хотел почтить его погребальным обрядом?

- Не в том дело, - досадливо отмахнулся Сверчок. - Много лет минуло с того дня, как ты появился на белом свете, Ордегаст, покинув лоно своей матери, но ума, как я погляжу, так и не набрался. Подумай сам. Высокородная Сунильд родила их в один час - Сигмунда и Синфьотли?

- Это известно в Халога всем и каждому, - фыркнул Ордегаст. - Говори прямо, к чему ты клонишь, Сверчок?

- А к тому я клоню, дружище Ордегаст, что двойня никогда не появляется на свет просто так. Как от одного отца могут быть зачаты одновременно два сына?

- Эй, эй, Арнульф, осторожнее. Высокородная Сунильд - одна из самых строгих и чистых женщин в городе. И хоть она мне не родня, я готов вступиться за ее честь. - С этими словами коренастый воин тронул рукоять своего меча. Лицо его приняло свирепое выражение.

- Да нет же, ты не так понял, - Арнульф заговорил торопливо, видимо испугавшись угрожающего тона своего собеседника. - У меня и в мыслях не было бросить тень на чистое имя Сунильд. Она и прекрасна, и добродетельна. Но ведь именно таких женщин и избирают себе в подруги Младшие Боги...

Тут испугался уже Ордегаст. Младшие Боги, беспутные сыновья старого Игга, не достигшие еще зрелости и не носящие взрослых имен, любили вмешиваться в людские дела, и даже упоминать о них было небезопасно. Повисло молчание, в котором слышалось только, как оба асира переводят дыхание. Наконец Ордегаст снова заговорил, стараясь, чтобы голос его звучал приглушенно:

- Так ты думаешь, что один из двух братьев был зачат от Младшего Бога?

Арнульф кивнул.

- Я знаю, тебе мои слова кажутся кощунством. Но сам подумай, Ордегаст. Помнишь как погиб муж высокородной Сунильд? В лесу на охоте его запорол клыками огромный вепрь, который скрылся из глаз охотников, точно провалился в преисподнюю...

- Да, - прошептал Ордегаст. - Я был на той охоте. Зверь выскочил из чащи совершенно неожиданно. Мы все растерялись. Не то что я - я был тогда почти мальчиком, но даже опытные, бывалые воины не ожидали его появления. Ведь даже кусты не трещали, хотя он продирался сквозь чащобу... После я часто думал: уж не из ада ли он выскочил?..

- Вот видишь, - подхватил Арнульф. - А через девять месяцев родились два брата, схожие между собой, как человек со своим отражением. Нет, неспроста все это. Один из них - дитя, зачатое мужчиной, но второй - плод от семени божества. Я в этом не сомневаюсь ни мгновения.

- Да, но кто? Кто из двоих? - жадно спросил Ордегаст.

Арнульф посмотрел на него с выражением снисходительного превосходства. Наконец-то проняло этого неповоротливого, туповатого вояку! Не зря он, Сверчок, вынюхивает, высматривает, выслеживает - копит чужие тайны. А как иначе заставить соплеменников слушать себя? Природа обделила Арнульфа силой, не дали ему боги и мудрости, и только один дар достался ему от судьбы - хитрость: видно, богиня выронила его в спешке, а Арнульф не погнушался нагнуться и подобрать. Торговать секретами и новостями, обменивая их на интерес асиров, смешанный с легкой брезгливостью и страхом, - вот что было излюбленным занятием Арнульфа.

- Ты хочешь знать, кто из двоих? - переспросил Сверчок, нарочно оттягивая ответ, и пожал плечами. - Откуда мне знать, Ордегаст. При жизни братья не слишком различались - ни в привычках, ни во внешности, да и пристрастия были у них одинаковы. В сражении оба неистовы, на пьяном пиру среди братьев оба не знали удержу, а что до женщин...

- Жена была только у одного Синфьотли, - вспомнил Ордегаст. - Он взял Изулт совсем девочкой, да и сам был тогда почти ребенком...

- А через год Изулт умерла, - многозначительно произнес Арнульф. - И Синфьотли больше не помышлял о женитьбе. А Сигмунд так и не выбрал себе невесты.

Снова воцарилось молчание. Ордегаст соображал туго, мысли текли в его голове под шлемом медленно. В конце концов он сдался:

- Говори ты толком, Сверчок, иначе я, клянусь Иггом, размажу твои кишки по этому дубу. - Он с силой ударил кулаком по толстому дереву, к которому был привязан Конан.

Боясь привлечь к себе внимание и не услышать продолжения столь захватывающей беседы, Конан даже не пошевелился.

- Вот я и говорю, - снисходительно сказал Арнульф. - Рыжеволосая Изулт считалась женой Синфьотли, но кто поручится за то, что она различала братьев между собой? И от кого она понесла дочь - от Синфьотли или, может быть, от Сигмунда? Почему девочка родилась глухой? Не покарал ли грозный Игг ребенка в напоминание о грехах ее родителей?

- Ну вот что, хватит! - рассердился наконец Ордегаст. - Ты заходишь слишком далеко, Сверчок. Сначала ты поливаешь грязью Сунильд, чуть ли не потаскухой называешь высокородную даму...

- Вовсе нет! - вставил Сверчок. - Дети Игга, Младшие Боги, сладострастны и очень изобретательны в том, чтобы удовлетворить свою похоть, и коли глянулась им женщина, ей не устоять.

- ...А после замарал гнусной сплетней память бедной Изулт, которая вот уже тринадцать лет, как покоится в могиле, оплаканная не только всей своей родней, но и чужими людьми... - упрямо продолжал Ордегаст и заключил с угрозой: - Гнусная ты все же тварь, Сверчок.

- Если я такая гнусная тварь, как ты говоришь, тогда почему же ты потратил столько времени на разговоры со мной? - крикнул Арнульф в спину удаляющемуся Ордегасту, но возмущенный асир не желал больше слушать.

Сверчок исподтишка стал наблюдать, как тот подходит к Синфьотли, смотрит на сына Сунильд долгим, испытующим взглядом. Арнульф усмехнулся: как бы то ни было, а ростки подозрения, которые он, Сверчок, заронил в душе Ордегаста, сразу же дали о себе знать. Сверчок был уверен в том, что теперь Ордегаст места себе не найдет, все будет гадать: кто из братьев сын Младшего Бога? На ком проклятье греха и божественности? Не превратится ли Синфьотли, старый товарищ, в дикого вепря, не распорет ли кому-нибудь живот, как это сделал его божественный отец с отцом брата-близнеца? Ох, долго предстоит маяться Ордегасту, теряясь в догадках. А за ответом он все равно придет к Арнульфу.

Не скоро уснул в эту ночь Синфьотли. Его мучила неотвязная тоска по брату, и он метался в своем меховом плаще по настеленному поверх кострища лапнику и в тяжелом полусне все звал и звал его по имени. Конан, привязанный поблизости, все время просыпался, как от толчка, и сильно вздрагивал. Будили его вовсе не приглушенные стоны Синфьотли. При других обстоятельствах молодой киммериец спал бы сном невинности даже в камере пыток, под крики истязуемых. Нет, нечто иное заставляло его встряхиваться и пристально вглядываться в синевато-серебристые снежные равнины, залитые лунным сиянием. Точно у дикого зверя, волосы на загривке варвара вставали дыбом: он ощущал близость какой-то невидимой, сверхъестественной силы. И он почти догадывался, что это такое - подслушанный разговор многое объяснил ему. Если в рассказе Сверчка хотя бы половина правды, то лучше не терять осмотрительности. Как все дикари, Конан испытывал инстинктивный, почти непреодолимый ужас перед сверхъестественным.

И наконец, когда луна поднялась высоко над горизонтом и стала белой и далекой, окруженная дрожащим серебристым ореолом, Конан увидел тех, чье присутствие уже давно не давало ему покоя.

Неслышно ступая по снегу босыми ногами, к спящему лагерю асиров шла девушка. Распущенные золотые волосы ниспадали почти до колен мягкой блестящей волной. Широко раскрытые глаза казались темными на бледном лице и тонули в тени ресниц, и только зрачки, узкие, кошачьи, поблескивали странными красноватыми огоньками. Длинное белое платье намокло от снега и липло к ногам, обрисовывая колени и бедра девушки, но это ее не заботило.

Она была очень юной, почти ребенком. В неверном свете ночи Конан различал ее тонкие черты. Рыжеватые ресницы, пушистые и длинные, слегка подрагивали, и только это выдавало в девушке, похожей на изваяние, живое существо.

Рядом с ней, так же бесшумно, ступал большой белый волк. Лунный свет, казалось, стекал по его впалым бокам. Крупные лапы животного оставляли в рыхлом снегу четкие следы, но никаких звуков до чуткого слуха варвара не доносилось. Волк жался к ногам девушки, точно в испуге.

Она остановилась, легонько коснулась кончиками пальцев его светлой шерсти на загривке, как будто желая успокоить. Волк повернул к ней морду, сверкнув на мгновение такими же красными, горящими зрачками, а потом вытянулся, поставил торчком острые уши и стал принюхиваться.

Девушка жестом велела ему сесть, а сама тихо пошла прямо к спящему Синфьотли. Тот вновь заметался, застонал во сне. Тонкие белые руки девушки простерлись над асиром, и он замер. До Конана донеслось его ровное дыхание. Поразмыслив над этим мгновение, варвар тоже старательно засопел, прикидываясь крепко спящим. Больше всего на свете ему бы хотелось не быть сейчас связанным и беспомощным. Если ведьма заметит, что он бодрствует, то неизвестно еще, чем все это закончится. Ведь Конан лишен возможности защищаться. Не то чтобы он боялся смерти - скорее наоборот; но существуют вещи и пострашнее. Превратиться в вампира, в зомби, в безмозглого раба юной колдуньи, имеющей обыкновение разгуливать ночами по снегу, да еще в почти голом виде - нет, такая судьба не для киммерийца!

Между тем девушка, встав на колени, торопливо рылась в вещах Синфьотли. Наконец она нашла то, что искала: большой кинжал с красным, грубо обработанным камнем на рукояти. Она высоко подняла его, точно вонзая в черноту небесного свода.

Лунный свет заливал ее стройную фигурку, окутанную тонким облаком золотых волос. Красный камень лучился светом, и алые искры блестели в распущенных волосах девушки, словно сотни рубинов.

Приоткрыв глаза, Конан метнул на колдунью торопливый взгляд. Он сразу же узнал кинжал - это был именно тот клинок, который Синфьотли в порыве гнева метнул в Сверчка Арнульфа и, промахнувшись вонзил вместо этого в тело уже умершего брата.

Завидев кинжал, волк встал. На мгновение Конану показалось, что сейчас девушка перережет горло Синфьотли. Однако этого не произошло. Опустив руку с кинжалом, она медленно повернулась и пошла прочь. Волк затрусил за ней следом.

Почти в тот же миг луна скрылась за тучами и повалил снег, скрывая все следы. В сплошной пелене снегопада исчезли и зверь, и девушка, а вместе с ними отдалилось и ощущение опасности и близости магических сил, которые так тревожили молодого киммерийца. И Конана наконец сморил сон.

3

Скрестив руки на поясе, высокородная Сунильд стояла на пороге своего дома. Высокая, статная, в длинном льняном платье, подчеркивающем ее гордую осанку, она казалась олицетворением властности. Уже немолодое, но все еще красивое лицо было гордым и открытым. В свете факелов поблескивали большие золотые пряжки, скалывающие на плечах длинное платье Сунильд. Рядом с ней, в таком же строгом белом одеянии, стояла молодая девушка - дочь Синфьотли. Две толстых косы золотыми потоками ниспадали на ее плечи. Тонкий золотой обруч, украшенный надо лбом тремя крошечными рубинами, расположенными треугольником, охватывал юную головку, оттеняя белизну лба; у висков покачивались крупные подвески в виде капель и сосулек. Большие ясные глаза девушки смотрели так внимательно, точно пытались заглянуть на обратную сторону вещей.

Обменявшись с матерью словами приветствия и улыбнувшись Соль, Синфьотли начал ритуал торжественного одаривания женщин. Он снимал со спины лошади и складывал у ног пожилой женщины шелка, сыпал монеты, цветные бусы, бережно выложил два прекрасных меча, несомненно зингарской или кофийской работы.

Соль смотрела на этот "золотой дождь" полураскрыв рот и то и дело бросала на бабку вопросительные взгляды - девочке очень хотелось поближе рассмотреть все эти сокровища, однако явно просить о разрешении порыться в отцовской добыче она не решалась.

Синфьотли ласково поглядывал на нее. Неужели Солнышко-Соль думает, что отец не припас для нее особенного подарка? Избегая встречаться глазами со своей матерью. Синфьотли вынул из-за пазухи узорчатый платок.

Соль затаила дыхание и слегка приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть, как он разворачивает маленький сверток. Она совсем дитя, подумал Синфьотли, и его, как это часто случалось в присутствии дочери, охватило неудержимое желание защищать ее от всего света. Хрупкая и беззащитная, она вызывала у него такую нежность, что порой это чувство становилось для Синфьотли болезненным.

В платке оказались две застежки из серебра, сделанные в форме двух ползущих навстречу друг другу черепашек. Изумрудные глазки животных поблескивали хитрым огоньком, как будто серебряные черепашки знали что-то такое, о чем никому и никогда не расскажут. Соль прикусила губу и залилась краской удовольствия, когда отец вручил ей подарок. Сжав в кулаке застежки, она крепко обняла Синфьотли и на миг прижалась к нему, а потом, словно испугавшись, отступила на два шага.

Однако бабка не позволила им долго наслаждаться радостью и задала наконец тот вопрос, которого Синфьотли ждал и боялся:

- Где твой брат?

- Мой брат Сигмунд убит, - спокойным тоном произнес Синфьотли. - Он погиб в самой последней битве с киммерийской ордой, мать.

- Я хочу видеть его тело.

Синфьотли стал белее снега.

- Я... я потерял его, мать.

Стало тихо. По лицам говорящих Соль поняла, что произошло нечто ужасное, и еще крепче стиснула в кулачке отцовский подарок. Серебряные лапки черепашек впились в ее ладонь. Взгляд глухой девушки заметался между Сунильд и Синфьотли.

- Потерял? - выговорила Сунильд и шагнула к сыну, наступив по пути на развернутый у ее ног зеленый шелк. - Ты не сумел найти тело моего сына среди прочих убитых? Быть может, ты просто не искал его, Синфьотли?

- Не оскорбляй меня, мать, - тяжко произнес Синфьотли. - После того как мы втоптали в снег этих киммерийских разбойников, я обошел поле брани и отыскал среди павших своего брата. И он был мертв, клянусь тебе. Нет, я не мог оставить его среди чужих, вдали от родной земли.

Он замолчал.

- Говори, - велела Сунильд, и он вновь побледнел, возвращаясь к тяжелому для него воспоминанию.

- Я завернул его тело в плащ и привязал к волокушам, чтобы ты и Соль могли увидеть его в последний раз и оплакать как полагается. Лучше бы мне погибнуть вместе с ним, чем пережить позор. На последнем переходе я увидел, что тело пропало.

- Почему? Ты плохо привязал его? Ты не следил за ним?

- Мне нечего добавить к этому, мать. Ты знаешь все.

- Пусть будет с ним милость Игга и Младших Богов, - сказала Сунильд, словно решившись поставить на этом точку всему разговору. Помолчав, она указала пальцем на пленника, привязанного к седлу лошади. - Это кто?

Асир обернулся. Быстрым движением отвязал конец веревки, которой Конан был привязан к луке, схватил киммерийца за волосы и подтащил к обеим женщинам. Ударив Конана по ногам, Синфьотли заставил его упасть на колени.

- Я взял его в плен, - сказал Синфьотли. - Он будет сражаться и умрет во славу Сигмунда, чтобы на погребальном пиршестве потешить душу твоего сына, мать.

Дрожа от ярости, Конан сделал попытку встать на ноги, вскинул голову, бросил на женщин дерзкий взгляд - и вдруг оцепенел от ужаса. Напротив него, всего в двух шагах, стояла та самая ночная колдунья, что подбиралась к спящему Синфьотли в сопровождении огромного белого волка. Только тогда она была прочти раздета, а сейчас на ней было строгое и богатое платье, волосы убраны в девические косы. Ничто не выдавало в дочери Синфьотли сверхъестественного существа. Желая проверить свою догадку, Конан с огромным трудом заставил себя заглянуть в ее глаза. Однако ни кошачьего зрачка, ни зловещего красного отсвета он не заметил. Сейчас перед варваром была просто юная девушка, создание из плоти и крови, такое же хрупкое и уязвимое, как любой другой человек. Однако Конан ни на мгновение не усомнился в своем рассудке: он видел то, что видел. Она ходила босая по снегу, она усыпила Синфьотли одним движением руки, и белый волк жался к ее коленям, как собачонка. Галлюцинации не посещали киммерийца никогда, даже во время чудовищных пьяных оргий, в которых он охотно принимал участие. Что бы она из себя ни строила, эта Соль, какой бы невинностью ни притворялась, Конан не позволит себя обмануть.

- Убери отсюда этого грязного варвара, - велела Сунильд. - Отправь его к Гунастру. Пусть обломает ему когти. Душа Сигмунда еще засмеется при виде его крови.

Конан наконец поднялся на ноги и попятился назад насколько позволяла веревка - Синфьотли позаботился о том, чтобы пленник не в состоянии был бежать. Он мог делать только небольшие шаги - а что до того, что трудно проделать таким образом большой путь, то это Синфьотли не заботило.

Отступая, Конан не сводил взгляда с Соль. Ему казалось - вот еще миг, и ведьма выдаст себя, и в глубине ее зрачков, странно расширенных, запляшет красноватый свет, отблеск далекого зарева.

- Если ты будешь таращиться на мою дочь, вонючее животное, проговорил у него над ухом тихий, угрожающий голос Синфьотли, и Конан ощутил его тяжелое дыхание, - я изуродую твою смазливую физиономию, вырву тебе ноздри, чтобы ни одна потаскуха к тебе и близко не подошла, даже за деньги.

- В мужчине женщины ценят совсем другое, - нагло ухмыльнулся Конан.

На самом деле юноша имел весьма смутные представления о том, что именно ценят женщины. Пока что ему не приходилось иметь с ними дела. Однако хвастливые рассказы сверстников давали множество пищи для размышлений, и Конан давно уже искал случая убедиться во всем этом на личном опыте.

Вместо ответа Синфьотли ударил его кулаком в лицо и сбил на землю, после чего несколько раз пнул лежащего на боку пленника сапогом. Сунильд брезгливо смотрела на эту сцену.

Из дома уже выглядывали слуги. Дюжий детина с кнутом в руке, повязанный кожаным фартуком, вышел из дома с черного хода, приблизился к Синфьотли и, поцеловав его руку, справился, что делать с новым рабом.

- Отведи на конюшни и там привяжи, - распорядился Синфьотли. - Смотри только, чтоб не укусил тебя. Будет брыкаться - угости кнутом, да посильнее. Привязывай намертво, так, чтобы и пошевелиться не мог.

Слуга с сомнением посмотрел на Конана, с трудом глотающего воздух, Синфьотли ощутимо ударил его в грудь.

- От такого обращения не откинул бы он копыта, господин.

- Тебе бы самому не откинуть копыта, если будешь ловить ворон. Я лучше потеряю пленника, чем такого верного слугу, как ты.

Детина в кожаном фартуке еле заметно покраснел от удовольствия, передернул плечами, словно желая сказать что-то вроде "мы завсегда пожалуйста", и, нагнувшись, одним могучим рывком поставил Конана на ноги.

- Тяжеловат для своих лет, а? - заметил он.

Синфьотли рассеянно кивнул. Удерживая киммерийца левой рукой за длинные растрепанные волосы, а правой - за связанные за спиной локти, слуга напоследок спросил:

- А как насчет еды? Я в том смысле, что кормить его или как?

- Дай ему мяса, - распорядился Синфьотли. - Завтра его заберет Гунастр. Старик сообразит, как его кормить, этого звереныша.

Синфьотли уже поворачивался к слуге спиной, когда тот снова заговорил:

- Простите, господин. А ежели он захочет по нужде?..

- Ни под каким предлогом не отвязывай. Помни: этот варвар - человек только с виду, - сказал Синфьотли. - На самом деле он хитер, злобен и изворотлив, как молодой хищник. Он животное, помни.

Еще неизвестно, кто в этой сумасшедшей семье настоящее животное, подумал Конан угрюмо. Он боялся, что нынче же ночью ему предстоит узнать это.

- Да помогут нам Игг и Младшие Боги, - пробормотал слуга и потащил киммерийца в конюшню.

Связанный на совесть, ощущая в желудке каменную тяжесть мяса, проглоченного не жуя, с онемевшими руками, Конан коротал ночь в душной конюшне, греясь теплом стоящих поблизости лошадей. Он был рад, что рядом эти добрые, преданные человеку существа: близость ведьмы не давала ему покоя. Поняла ли Соль, что Конан узнал ее, что варвару известно, кто она такая? Не захочет ли девушка избавиться от лишнего свидетеля? Знает ли обо всем этом высокомерная старая женщина - мать Синфьотли? Если бы Конан хотя бы не был связан!.. Проклиная свое бессилие, киммериец ждал рассвета с таким же нетерпением, с каким когда-то торопил утро своей первой битвы.

Далеко за городом Халога над заснеженной равниной летал зимний ветер, наметая огромные сугробы. Синеватая поземка вилась под порывистым ледяным дыханием зимних великанов. Точно Льдистый Гигант прилег на эту землю, и все дул и дул на нее, и никак не мог остановиться.

Но вот к завыванию ветра прибавился новый звук - долгая, тоскливая нота. У черного пня - это было все, что осталось от древнего дуба, за столетия полностью сгнившего изнутри, - появился огромный белый волк. Словно оживший сугроб был чудовищный зверь, с острой мордой, роскошным мехом, красноватыми, печальными и жадными глазами. Взобравшись передними лапами на пень, он задрал морду вверх, к убывающей луне, и протяжно завыл. Ветер подхватил его зов, понес дальше над равниной, к городу.

Прошло время, и волк перестал выть. Он прислушался, поставив уши торчком. Та, которую он призывал, услышала - не слухом, но внутренним чутьем. Медленно шла она по снегу, босая, в одной только длинной рубахе, и золотые волосы покрывалом окутывали ее. В опущенной руке она держала кинжал.

Пять красных огоньков засветились в синеватой белизне ночи: в зрачках девушки, в глазах волка и в камне, украшающем рукоять кинжала. И чем ближе подходила девушка к белому зверю, тем ярче горели огоньки.

Волк ждал, приоткрыв пасть и дрожа от нетерпения. С его языка капнула слюна. Когда девушка была уже совсем близко, он вдруг по-собачьи заскулил и торопливо лизнул раз-другой ее босые ноги. Упав на колени, она обхватила руками его огромную голову, прижалась лицом к взъерошенной шерсти зверя и зарыдала. Повизгивая, волк лизал ее щеки и руки.

Наконец она отерла слезы и поднялась на ноги. Вскочив на пень, девушка воздела к луне руки с зажатым в правой кинжалом и заговорила:

- Мать-Луна, проливающая бледный свет свой на темные души наши! Все тайны нашего рода открыты тебе. Призови отца нашего, Младшего Бога, из тех, кому не дал еще мужского имени наш предок, Игг! Отзовись на мой голос, отец, божественный юноша, вепрь чащобы, совратитель земной нашей матери! Вот кинжал с каплей твоей крови. Если слышишь, как зовет тебя Соль, дай знать...

Странно звучал голос девушки, которая сама не могла его услышать. Ломкий, гортанный, он с мучительным трудом срывался с ее губ. Сидя у ног Соль, волк напряженно следил за ней.

И камень на рукояти кинжала вспыхнул ослепительной алой искрой, разбрызгивая свет по сугробам, как будто в руке у Соль вдруг загорелся факел.

Зверь поднялся, напрягся, приготовился к прыжку.

- Благодарю тебя, отец, - вновь заговорила девушка. - Воистину, твоя кровь течет в наших жилах, и да будет жизнь ее божественным даром!

Она поднесла кинжал к своей левой руке и надрезала себе запястье. Показалась кровь - черная в неверном свете. Несколько капель упали на красный камень, и драгоценность впитала влагу жизни, как губка впитывает воду. И, словно бы ожив, камень засверкал, заиграл, и от него потек жар.

Девушка спрыгнула с пня и, размахнувшись с силой воткнула кинжал в старую древесину. Он погрузился почти до самой рукояти.

Соль отступила на несколько шагов в сторону, освобождая дорогу белому волку.

И волк прыгнул.

Он пролетел над пнем и кинжалом и на лету перекувырнулся через голову. Уже в полете началась метаморфоза; спустя мгновение он рухнул в снег, приземлившись - уже человеком - на колени и локти. Сигмунд действительно был очень похож на Синфьотли: рыжевато-золотистые волосы, острый нос, тонкогубый рот. Порой братьев путала даже родная мать. И юная Изулт не смогла однажды определить разницы...

И только для Соль никогда не существовало сомнений. В жилах ее настоящего отца, как и в ее собственных, текла кровь Младшего Бога. И эта кровь узнавала себя. Она умела звать без слов и не допускала ошибок.

Когда-то, познав Сунильд, Младший Бог оставил у нее свой кинжал, поместив на рукояти частицу самого себя. Сигмунд не знал, почему он с самого раннего детства не расстается с этим оружием. Назначение камня на рукояти открылось ему лишь после смерти. Но, сжимая в руке отцовский кинжал, мальчик Сигмунд чувствовал себя не заброшенным в этом огромном мире, где люди - всего лишь жалкие игрушки в руках богов и всемогущей судьбы.

Тайный голос не давал Сигмунду обмануться. Когда на свет появилась маленькая Соль, Сигмунд сразу же узнал в ней свое дитя. Они были одним целым. Они скрывали это от всех. Они любили друг друга. И это причиняло им страдания.

- Соль, - произнес Сигмунд и спрятал голову у нее на коленях. - О Соль... ты сделала это. Солнышко-Соль... Зачем я мучаю тебя?

Глухая девушка, склонившись, ласково гладила волосы плачущего мужчины, и над ними кружила пурга, и стонал в ледяных равнинах северный ветер.

4

В доме было темно и выстуженно. Кое-где трещали в масляных лампах фитили, едва рассеивая мрак. В большом зале за длинным столом сидели хозяйка дома и ее сын.

Были годы, когда этот стол ломился от яств; стены чернели от копоти сотен факелов; воздух дрожал от гула множества голосов. Но нынче лишь две лампы на противоположных концах стола едва разгоняли тьму. Сотрапезников разделяло пустынное, гулкое пространство зала.

- Рассказывай же, как погиб мой сын, - произнесла наконец мать. Синфьотли отложил в сторону баранью ногу и вытер жир с усов.

- Я ведь тоже твой сын, Сунильд, - с упреком сказал он.

Снова наступило молчание. Прошло не менее двух минут, прежде чем Сунильд собралась с духом и ответила:

- Ты прав, Синфьотли. Прости мне эту несправедливость. Вместо того чтобы благословлять богов, сберегших для меня одного сына, я проклинаю их за то, что погубили другого. Но тот, кто утрачен навсегда, кажется дороже... Так хитрые боги лишают нас даже малого утешения.

- И ты прости меня, мать, - сказал Синфьотли. - Мы с братом всегда бились рука об руку. В горячке того боя мы потеряли друг друга. Я как обломок теперь. Я как рукоять без клинка, как ладья, у которой весла по одному борту обломаны в шторм о скалы...

- Я как птица с одним крылом, - подхватила Сунильд. - Два берега было у реки, но вот размыло один берег, и вода залила поселок...

Пьянея от ячменного хмельного напитка, Синфьотли погрузился в воспоминания о сече и утонул в них. Он говорил и говорил, он плел слова, и вскоре ни он, ни она уже не видели комнаты - пустое пространство между ними заполнило поле боя, и тени, лежащие на столе, казалось, скрывали тела павших, и пролитое вино у локтя Синфьотли было как свежая кровь.

В маленьком потолочном оконце, затянутом бычьим пузырем, медленно разгорался рассвет.

Конан обнаружил, что солнце уже поднялось над горизонтом, а ведьма так и не показалась и всякая нечисть на охоту не вышла.

Дверь скрипнула, и в конюшню, щурясь, заглянул вчерашний детина в кожаном фартуке. В руке он держал еще дымящийся кусок баранины, насаженный на столовый нож с широким лезвием.

- Эй ты, - окликнул он пленника. - Веди себя тихо, и я накормлю тебя, понял?

Конан отмолчался. Детина опасливо приблизился к нему. Конан шевельнулся и открыл глаза. При виде мяса варвар встрепенулся, а запах съестного заставил ноздри киммерийца дрогнуть. Верхняя губа поднялась, и он вытянул шею, пытаясь дотянуться до еды.

- И впрямь животное, - пробормотал слуга, глядя, как варвар заглатывает кусок целиком. Пока пленник жевал с набитым ртом, конюх осторожно отвязал его и, не дав даже закончить трапезу, потащил к выходу.

Там их ждал коренастый человек с непропорционально широкими плечами и копной совершенно белых волос. Ему можно было дать и сорок, и шестьдесят лет. Он был облачен в кольчугу поверх плотной кожаной куртки, прикрывающей колени. Широкий серебряный пояс перетягивал плотную талию. Рукоять тяжелого меча виднелась на бедре. Расставив ноги в коротких сапогах и подбоченясь, Гунастр - это был он - стоял рядом с рослым Синфьотли и внимательно наблюдал за происходящим. Казалось, от его цепкого взора не ускользает ни что.

Двери конюшни раскрылись, и показались слуга, багровый от усилий, и с ним тот, за кем, собственно, и явился содержатель гладиаторской казармы. Гунастр прищурился и прямо-таки впился в Конана взглядом. Профессиональный наемник, сам в прошлом гладиатор, Гунастр сразу отметил хорошее сложение и развитую мускулатуру юноши. Будучи неплохим знатоком человеческой природы, Гунастр увидел на юном лице киммерийского пленника не только гнев и звериную злобу, но и растерянность, усталость и еще непонятный страх. Если парень и мечтает о мести, то, во всяком случае, явно еще не знает, какого конца браться за это богоугодное дело..

Конюх остановился в двух шагах перед старым рубакой. Быстрым движением Гунастр вытянул вперед свою длинную руку и ощупал стальные мышцы молодого варвара. Яростные синие глаза сверлили старика так, словно хотели проделать в нем пару дырок; Гунастра это ни в малейшей степени не смущало.

- Хорош, - одобрил он и повернулся к Синфьотли. - Ты и впрямь наделен силой вепря, Синфьотли, коли удалось изловить такого медвежонка.

- Не стану хвастать тем, чего не совершал, - ответил асир. - Когда этот парнишка схватился со мной, сил у него уже не оставалось. Он устал после боя, и многочисленные раны его кровоточили.

Гунастр провел пальцами по повязке на груди Конана и кивнул.

- Вижу. А ты все таков же, Синфьотли, каким был и десять, и пятнадцать лет назад, когда вы с Сигмундом учились у меня искусству боя. Старик лукаво покосился на асира, отметив румянец, заливший его щеки. Сигмунд всегда старался одержать верх в любом поединке и порой нарочно выбирал себе противников послабее, лишь бы оказаться победителем. А ты чаще бывал побежден, ибо стремился к схватке с сильнейшим. - Он положил руку на плечо Синфьотли и добавил: - Мне очень жаль, дружище, что так вышло с твоим братом. Он был настоящий воин, мне ли этого не знать. Клянусь, я сделаю все, что в моих силах. Его душа будет громко смеяться, когда этот мальчик прольет на арене кровь в его честь.

Интересно, мрачно подумал Конан, что она запоет, душа этого чертова Сигмунда, когда я отправлю к ней на блины душу Синфьотли? Негоже братьям быть порознь. Но долго разлука не продлится. И уж Конан-варвар позаботится о том, чтобы они вскоре вновь соединились.

Гладиаторские казармы размещались в том квартале Халога, где содержали свои заведения владельцы публичных домов, игорных притонов и питейных вкупе с распивочными, трактирами, харчевнями и забегаловками. В этом отношении асиры ничем не отличались от более утонченных, и цивилизованных народов, основавших королевства много южнее, - офитов, коринфийцев, немедийцев и в особенности заморанцев, известных своей репутацией воров, сводников и предателей.

Ничего этого не знал юноша из дикой северной Киммерии, для которого бесстрашное лазанье по отвесным заледеневшим склонам заменяло до поры все иные развлечения, пока все игры полудетского возраста не вытеснила в сердце молодого горца одна единственная кровавая забава - война. Пойманный и посаженный на цепи он бесился, тосковал, пытался уморить себя голодом. И так продолжалось до того мгновения, пока он не укусил Синфьотли за руку и не ощутил на губах вкус его крови. Теперь он хотел другого - жить и убивать.

Конана провели через крепкие дубовые ворота и тут же заложили засов. Киммериец остановился посреди внутреннего двора казармы, озираясь. С четырех сторон его окружали высокие гладкие стены, тщательно оштукатуренные. Любая, даже самая ловкая попытка забраться по ним наверх не останется незамеченной: гладиаторы, как, впрочем, и все прочие обитатели этого квартала, не злоупотребляли ваннами, и их грязные ноги неизменно оставили бы на белых стенах четкие следы.

По всему периметру в два этажа шли двери; забранные решетками, - они же заменяли окна. Почти у каждой кто-нибудь сидел, выглядывая во двор, прибытие новичка было, несомненно, одним из развлечений здешнего люда. Светлобородые и чернобородые, белокожие и смуглые, с тоскливыми глазами и с глазами, ко всему привычными и равнодушными, жующие, пьющие, занятые вылавливанием вшей - удивительно разные и в то же время неуловимо схожие между собой, гладиаторы окружали Конана со всех сторон. Он стоял посреди двора, как на подмостках, и повсюду были зрители, готовые освистывать или рукоплескать.

Загорелое лицо варвара оставалось бесстрастным, как у статуи, пока Гунастр снимал с него веревки, а два прислужника, раздев нового бойца догола, натирали распухшие запястья и щиколотки Конана маслом. Третий прислужник стоял поблизости, держа наготове новую одежду - штаны из дубленой кожи, льняную рубаху и куртку, сшитую мехом внутрь. За поясом слуги болталась пара почти новых сапог, отороченных собачьим мехом. Обнаженное, лоснящееся от масла тело молодого киммерийца отчетливо выделялось на белом снегу, среди белоснежных стен. Неподвижный, нарочито не замечающий суетящихся вокруг него людей, варвар с его великолепной мускулатурой казался изваянием юного божества войны. Из окон, где разместились наблюдатели, стали доноситься смешки и реплики представление забавляло почтеннейшую публику.

- Погляди только, Ходо, - громко сказал широкоплечий парень - он так зарос белой бородой, что только желтые глаза выглядывали из копны нечесаных волос, - вот этот мальчик из диких гор еще задаст нам всем добрую потеху.

- Клянусь яйцами Младшего Бога! Я с удовольствием как-нибудь пощекотал бы его ребра! - гулко разнесся по всей казарме голос Ходо, огромного, с виду неуклюжего толстяка. Он просунул сквозь решетки руку и приветливо пошевелил пальцами, на которых курчавились огненно-рыжие волосы. - Здорово, малыш! - гаркнул он, обращаясь к Конану. - Когда ты разделаешься со всеми этими хвастунами, приходи ко мне. Померимся силой, идет?

Конан и бровью не повел. Все эти люди, запертые в тесных каморках, точно дикие звери в зверинце какого-нибудь вельможи (Конан слыхал о подобных диковинах), выглядели так, словно подобная участь вовсе не была им в тягость. Свободолюбивая душа горца содрогалась при одной только мысли о том, что сейчас и его втолкнут в маленькую каморку, где пахнет мочой и старой соломой, и закроют дверь. Однако он не позволил себе выдавать свои чувства: ни ужаса, ни отвращения на его лице не отразилось. Он продолжал стоять, голый, неподвижный, как будто бросал вызов этим каменным стенам и железным решеткам. "Вот я каков, - говорила, казалось, каждая мышца его могучего тела. - Попробуйте теперь удержать меня, и поглядим, кто первым сломается, живая плоть или бездушные камни". И при виде юного великана невольно начинало чудиться, что он победит.

Гунастр ходил вокруг нового бойца кругами, как барышник вокруг лошади, осматривая и ощупывая его мускулатуру.

- Много лазил по горам, а? - определил он.

Конан не ответил.

- Левая рука слабовата. Любил биться без щита, не так ли?

Киммериец упорно молчал.

- А реакция должна быть быстрой. Иначе этот удар не скользнул бы по ребрам, а уложил тебя на месте. Я знаю руку Синфьотли.

Ни один мускул не дрогнул на лице Конана, когда он неожиданно оросил сапоги Гунастра струей мочи. Отскочив, Гунастр ошеломленно уставился на свои ноги. Варвар закончил мочиться. Его глаза все так же бесстрастно и угрюмо сверлили белые оштукатуренные стены, словно киммериец не заметил случившегося.

Громовой хохот наполнил казарму. Этому звуку было тесно в небольшом дворике, закрытом со всех сторон, и эхо металось от стены к стене и становилось все оглушительнее.

- Ты видел, Хуннар? - в восторге заревел толстый Ходо. - Вот это противник! Бьет наповал! Какая меткость! Какая сила!

Конан невозмутимо возвышался посреди казармы, и только еле заметный огонек в его синих глазах выдавал тайное наслаждение, которое приносили ему вопли зрителей, доносившиеся со всех сторон.

Каморка, где заперли Конана, оказалась действительно тесной и довольно вонючей. Когда варвар остался там один, надежно запертый, им овладела паника. Обнюхивая и ощупывая каждую щелку, каждый уголок, он заметался по клетушке. Полусгнившая солома, наваленная в углу - видимо, заменяя собой постель, - источала зловоние. Запахи преследовали киммерийца со всех сторон. Ему чудилось, что вот сейчас его легкие не выдержат и разорвутся, если он немедленно не выберется отсюда.

Он набросился на дверь и принялся выламывать прутья решетки. Но прочные железные прутья не поддавались. Варвар уперся ногами в пол и начал с силой гнуть их в попытке просунуть между ними плечо. Это привело лишь к тому, что он в кровь исцарапал плечи и колени. Замерев, варвар несколько секунд провел в полной неподвижности, как дикий зверь перед последним броском, а затем с удвоенной силой возобновил атаку.

- Ты погляди только, чем он занят! - послышался голос Гунастра.

Содержатель казармы стоял перед камерой Конана, опираясь на прочный шест, на конце обитый железом. Видимо, Гунастр использовал это оружие для боя. Рядом со старым воином стоял другой человек с таким же шестом в руке. С ним-то и разговаривал Гунастр, обращаясь к нему как к равному.

- Вот ведь звереныш! - сказал хозяин казармы. - Отойди от решетки. Не калечься, дурень.

В ответ Конан лишь яростно забился о решетку. Гунастр поднял свой шест и ловко ткнул железным наконечником Конана в грудь:

- Отойди, я сказал!

Конан ухватился за шест могучими руками и дернул на себя в надежде, что Гунастр грянет всем телом о прутья и переживет несколько неприятных минут. Но киммериец не учел того, что имеет дело с человеком опытным и готовым дать отпор любому покушению. Гунастр лишь пошире расставил ноги и следующим тычком, вроде бы не стоящим ему ни малейших усилий, легко сбил киммерийца с ног. Конан распростерся на каменном полу своей каморки.

- И не вздумай заняться членовредительством! - предупредил Гунастр.

Стоящий рядом с Гунастром человек оперся на шест. Конан чувствовал на себе его внимательный взгляд, но ярость, овладевшая молодым варваром, была слишком велика для того, чтобы он мог обращать внимание еще на кого-то. Поднимаясь с пола, с соломой в черных волосах, Конан прорычал несколько бессвязных ругательств. Спутник Гунастра рассмеялся вполголоса. Оба они переглянулись и пошли прочь, оставив варвара беситься в одиночестве.

Конан уже понял, что с решеткой ему не справиться, и забился в темный угол как можно дальше от входа. Так прошел час, потом другой. Солнце поднималось все выше. Конан не шевелился. Глубочайшее отчаяние наполняло его.

Неожиданно чья-то тень упала на пол камеры. Конан заметил это и поднял голову. Перед решеткой стоял слуга с глиняным кувшином в одной руке и деревянной плошкой в другой. Встретившись взглядом с ледяными глазами варвара, слуга невольно вздрогнул.

- Эй, послушай, - заговорил он нерешительно. - Я принес тебе фасоль с мясом и красного вина для подкрепления сил. Гунастр велел кормить тебя получше. Он говорит, если тебя привести в божеский вид, то пол-Халога будет от тебя без ума после первого же боя. Это его слова, а уж Гунастр в таких вещах разбирается.

Слуга говорил торопливо и немного заискивающе. "Боится", - определил Конан с известной долей удовлетворения и позволил себе улыбнуться. Улыбка получилась злобная, как оскал. Слуга попятился.

- Так не пойдет, - сказал он почти жалобно. - Эй, киммериец, я всего лишь хочу накормить тебя. Мне так велели, понятно? Скажи, что не набросишься на меня и не перегрызешь мне горло. Обещай мне это, и я дам тебе поесть.

Конан продолжал хранить молчание, не сводя со слуги холодного взора. Слуга сделал шаг к решетке. Конан не шевелился. И лишь когда тот тронул засов, варвар молниеносным движением подскочил к нему и, вытянув вперед руки, ухватил за горло. Ключ выпал из пальцев слуги и отлетел далеко в сторону. Слуга захрипел и забился, стиснутый железной хваткой. Кувшин разбился, и вино залило плиты дворика. Красная пелена ярости застилала глаза Конана. Он даже не почувствовал, как шест ударил его в середину лба. Он лишь понял с внезапным удивлением, что руки его разжались сами собой, а беленые стены каморки резко надвинулись на него, желая раздавить. Варвар закричал, ударился затылком об пол, и чернота забытья поглотила его.

Голоса.

Лежа неподвижно и ничем не выдавая, что очнулся и слышит, Конан напряг слух.

- Откуда кровь?

Это говорит Гунастр, определил Конан. Наверное, спрашивает про лужу возле решетки.

- Это вино.

Незнакомый голос. Видимо, принадлежит тому человеку с шестом, что сопровождал Гунастра утром.

- Боги, так он убил Инго...

Конан мысленно засмеялся. Придавил холуя - и это только начало. Жаль, что не удалось отнять у него ключ. Но рано или поздно такая же участь постигнет и хозяина, а там придет черед Синфьотли и его отродья маленькой ведьмы...

Чистое детское лицо Соль вдруг встало перед ним, как будто умоляя о сострадании, и Конан рассердился. Ведьма, упрямо подумал он, она - враг, она нечиста, в нее вселился темный демон... Но в глубине души киммериец уже знал, что не сможет убить женщину, что не поднимет руки на девочку. И это выводило его из себя.

- Он сломал Инго шею, - спокойно проговорил незнакомый голос. Синфьотли прав, настоящий медвежонок.

- Бедный Инго, - пробормотал Гунастр. Он наклонился над телом слуги, провел рукой по еще теплому лицу. - И ведь я сам послал его на смерть, в когти зверю. Он боялся, как будто чувствовал...

- Купишь другого, - равнодушно сказал человек с шестом. - Денег хватит, а рабы все одинаковы. Стоит ли расстраиваться?

- Это гладиаторы существуют лишь для того, чтобы умирать, - возразил содержатель казармы. - Другие рабы предназначены вовсе не для этого. Инго никак не заслужил такой участи.

- Не понимаю тебя, Гунастр. У меня на родине рабов для того и держат, чтобы свободным юношам было кого убивать, если захочется.

- К счастью, мы не в твоем диком Ванахейме, - напомнил своему собеседнику Гунастр.

Совершенно другим тоном тот согласился:

- Да, господин.

- Иначе я давно уже убил бы тебя - просто ради того, чтобы посмотреть, как ты корчишься.

- Разумеется, господин. Как тебе угодно.

Конан приоткрыл глаза, желая все-таки увидеть того, кто ударил его по голове, чтобы запомнить и сквитаться, как только подвернется случай. Он разглядел силуэт высокого, стройного человека, казавшегося хрупким рядом с широкоплечим, коренастым хозяином.

Гунастр рассмеялся и хлопнул собеседника по спине.

- Ваниры все такие, как ты, Арванд?

- Нет, я исключение. - По голосу слышно было, что Арванд улыбается. Не столь свиреп, сколь хитер - вот в чем моя сила.

- Не слишком-то помогла тебе твоя хитрость, не говоря уж о силе, когда тебя скрутили на боссонских болотах. Так что не хвались попусту.

- Ты, как всегда, прав, господин.

- И убери с лица эту ядовитую ухмылочку, иначе я разрежу тебе рот до самых ушей.

Оба засмеялись и ушли. Конан продолжал лежать неподвижно, обдумывая услышанное.

Легкий порыв ветра донес до него запах съестного. Неожиданно Конан ощутил прилив голода и пошевелился на полу, ощупал голову и, обнаружив на лбу колоссальную шишку, выругался и сел. Переждав, пока прекратится головокружение, варвар поднялся и приблизился к решетке. Миска с фасолью все еще оставалась там, где выронил ее задушенный слуга. Ключ от камеры уже унесли. Запах дразнил варвара. Он протянул руку сквозь решетку, но достать миску не смог. Скрежеща зубами, Конан сел на корточки и уставился на свой обед. Еда была совсем рядом, но, увы, - недосягаема. И Конан тупо смотрел и смотрел на нее остановившимся взором, пока в голове у него не забродило смутное подозрение: не совершил ли он ошибку, поддавшись необузданной ненависти?

5

Офирский купец вез в далекий северный город Халога - твердыню гипербореев - редкостный товар, закупленный загодя у торговцев Коринфии, Кофа и Заморы. В больших тюках были зашиты украшения для женщин и девиц пряжки, застежки-фибулы, бусы, браслеты, серьги, золотые нити для кос; благовония, дающие при сжигании изысканные ароматы и разноцветный дым, серебряная и медная посуда, светильники - и простые, и узорные, в форме диковинных зверей и птиц; шелковые ткани, платки, которые продеваются в тоненькое колечко... Хорошей будет выручка, размышлял он, окидывая взглядом свое добро, погруженное на телегу. Северяне эти хоть и дики и воинственны, но должны быть в то-же время падки на роскошь, как всякие дикари. Платить же за товар они станут шкурками чудесных пушных зверей, медом и хмельными напитками, вкус которых еще был неизвестен в южных королевствах. За все это можно будет потом получить изрядную кучу золота в Гиркании - там холодны степные ночи, и меховая одежда придется очень кстати.

Не желая ни с кем делиться прибылью, а уж тем более - показывать дорогу и сводить конкурентов с торговыми людьми Гипербореи и Асгарда, офирский купец взял с собой лишь трех рабов-кушитов, да и тех рассчитывал выгодно продать: авось гиперборейцы захотят ради экзотики иметь в доме слуг с черной кожей.

Офирский купец спешил. Продукты, взятые в дорогу, были на исходе. Пока что ему удавалось счастливо избегать встреч с разбойничьими бандами. Почти всю дорогу от Офира он проделал вместе с караванами, пристраиваясь то к одному, то к другому, но никому не выдавая цели своего путешествия. Теперь остался самый последний участок пути, и купец намеревался проделать его в одиночку. Тропа на Халога не тореная, караванов здесь нет, разве что редкий торговец забредет, - стало быть и разбойники обходят этот край стороной. Предвкушая долгожданный миг, купец улыбался. Несмотря на уговоры владельца постоялого двора, офит не стал задерживаться на ночь, благо ночи зимой в этих краях длинные. Перекусив на скорую руку и дав небольшой отдых лошадям и рабам, уже через четыре часа купец снова тронулся в путь. Луна светит ярко, ночь не такая уж холодная, к тому же путешественники успели обзавестись шубами, совершив выгодный обмен в приграничных поселениях, так стоило ли терять драгоценное время, отсиживаясь в харчевне? Небо ясное, пурги не предвидится...

- Э, здесь север, господин хороший, - сказал на прощание трактирщик. - Лучше бы вам послушать, что добрые люди советуют.

- А чем север отличается от юга? - беззаботно отмахнулся купец. Люди - они везде люди.

Трактирщик покачал головой.

- Да хранит вас Митра, - пробормотал он, и купец подивился: даже в этой дикой земле знают и почитают защитника людей, великого Митру. Люди-то они везде люди, но все же север...

Он не договорил, махнул рукой и скрылся в доме.

Вспоминая этот напутственный разговор, купец усмехался. Что с того, что здесь снег и холодно? Он сменил телегу на большие сани, лошадей на оленей, нанял проводника из местных, который, похоже, только с оленями и разговаривает, - а во всем остальном никакой разницы. Глупец он все-таки, этот трактирщик с его непонятными страхами.

Вдруг погонщик резко вскрикнул и остановил упряжку. Купец, задремавший было, чуть не упал с саней.

- В чем дело? - недовольно спросил он..

Дрожащим кнутом погонщик указал куда-то вперед. Купец вытянул шею, вгляделся в пустые снежные равнины, но ничего не заметил.

- Где? Куда ты показываешь?

Погонщик бросил кнут, выбрался из саней и, увязая в снегу, побежал сломя голову прочь. Шуба мешала ему, и он сбросил ее. Он мчался гигантскими прыжками так, словно за ним гнались духи ада.

Ничего не понимая, торговец растерянно озирался по сторонам. Затем вдруг затрясся и посерел от ужаса один из рабов-кушитов, за ним второй, третий - охваченные суеверным страхом, они сбились в кучу и принялись взывать плаксивыми голосами к своим чудовищным божествам-шакалам.

Подобрав оброненный погонщиком кнут, офирский купец начал охаживать им рабов, но те даже не замечали боли. Потом какое-то странное чувство заставило офита обернуться... и он замер с полураскрытым ртом.

Прямо на него шел огромный белый волк. В лунном свете серебрился роскошный мех царственного зверя; каждая ворсинка словно излучала сияние. Глаза на хищной морде горели алым огнем. Он ступал неторопливо, широким шагом, гордясь собой и своей прекрасной ношей. Ибо на спине хищника восседала юная девушка с распущенными волосами. Одной рукой она обхватила зверя за шею. Она улыбалась. Это было последнее, что успел увидеть в своей жизни офирский купец, - улыбку на нежном, почти детском лице.

Гладиаторская казарма гудела, как гудел в это утро весь город. Хоть бойцы во славу Игга - так именовали их в поэтических творениях рифмоплеты Халога - и были заперты в своих клетушках (лишь немногим разрешалось выходить в город), все же они не были полностью отрезаны от внешнего мира, и крылатое божество по имени Свежая Сплетня баловало своим вниманием этих мужественных людей не реже, чем хозяек, любивших посудачить возле колодца.

- Слыхал, Хуннар, - громыхал на весь двор рыжий Ходо, у которого веснушки проступали даже сквозь густую медную бороду, - волк задрал кофийского купца.

- Не, кофийского, а офирского, - поправил Хуннар.

- Тебе с твоего насеста видней, - добродушно огрызнулся Ходо. Его каморка размещалась на нижнем этаже, а комнатка Хуннара - наискось от него на верхнем.

- Не волки, а стая волков.

- Там видели следы одного волка. И такого крупного! А рядом следы босых ног. И кровищи, кровищи!..

- Не иначе, завелся оборотень! - заявил сосед Ходо.

- Оборотень? Во всяком случае, это не я, - поспешно сказал Ходо. - Я ночью спал.

- Мы слышали, - язвительным тоном заметил Хуннар.

Все рассмеялись. Жаль, что не я - этот зверь, подумал Конан. Улететь бы из клетки мухой и вернуться бы в Халога огромным волком, вцепиться в глотки Гунастру и этому подлому ваниру по имени Арванд... а потом убежать в горы, где воздух чист и на много миль кругом ни одного человека.

- Не знаю, как насчет оборотня, а вот черные демоны там побывали. Хвала Иггу, заморозившему супостатов своим ледяным дыханием.

- Какие еще черные демоны? - удивился Ходо.

- Да были там... - сказал всезнайка Хуннар. - Их-то волк не тронул. Побрезговал. Вот как их нашли: лежат в снегу возле саней трое, их окликают, а они не отзываются. Прикоснулись к ним - они холодные, заледенели, как сосульки. А как перевернули их-на спину - великие боги! так и испугались: кожа у них черная, волос вьется пружиной. На людей похожи, да ведь не бывает таких людей.

- А может, они от болезни почернели? - предположил худой, жилистый гладиатор с неприятным лицом. Левая щека у него нервно подергивалась.

- Вечно скажешь невпопад, Каро, - отмахнулся Хуннар. - Какая еще болезнь? Лучше уж сражаться с демонами, чем с неведомой хворью. Ну да ладно, как бы там ни было, а этих чернокожих положили на сани, да так, вместе с санями, и сожгли.

- Правильно сделали, - вставил Ходо.

Хуннар, недовольный тем, что его перебили, метнул на толстяка сердитый взгляд, на который тот ответил широкой, обаятельной улыбкой.

- Продолжай, Хуннар, - попросил другой сосед Ходо. - Не слушай этого болтливого, жирного кролика.

- Я - кролик? - возмутился Ходо. - Ну, ты ответишь мне за это, ходячее жаркое..

- Только не сейчас, - насмешливо сказал гладиатор, но на всякий случай отступил подальше в темный угол своей каморки.

- И вот, когда сани загорелись, - продолжал Хуннар "страшным" голосом, подражая профессиональным сказителям, - повалил разноцветный дым и по всей равнине распространился странный, удушливый запах...

- Да, - мрачно сказал Каро. - Неспроста все это. А что волк?

- Волк? Он перегрыз купцу горло, напился крови, сколько мог, но тело не изуродовал - сытый был, видно, убил для развлечения, не из голода.

- Или ради ритуала, - заметил Каро.

- Какие еще у волков могут быть ритуалы? - возмутился Ходо. - Дурака слушать - постареешь раньше времени. Что ты вечно глупости болтаешь?

- У волков - никаких, - согласился Каро. - А вот у оборотней, у черных заклинателей, у ведьмаков... Ты ведь говорил, там были следы человеческих ног.

- Да. Босых.

Каро выразительно пожал плечами, как бы желая сказать: "Вот видишь".

Разговор был прерван появлением во дворе Гунастра. Владелец гладиаторской казармы остановился, обвел пронзительным взглядом уставившиеся на него из-за решеток лица, хмыкнул.

- Ну что, черти, вам уже все, конечно, известно? - спросил он.

Ему ответил веселый, наглый голос:

- А как же! Ворона летела, новость обронила!..

- А что говорят по этому поводу старейшины, вам тоже ворона накаркала?

- Откуда нам знать такое, Гунастр! Свет мудрости старейшин не озаряет наши темные души, - с притворным сокрушением отозвался все тот же голос.

- Сейчас я, пожалуй, зажгу на твоей роже большой фонарь, Аминта, и у тебя разом наступит просветление, - пригрозил Гунастр.

- Смилуйся, - простонал Аминта, молодой, темноглазый парень, да так жалобно, что все, даже Гунастр, рассмеялись.

- Ладно, слушайте, остолопы, - сказал наконец хозяин. - Так говорит совет старейшин: с далекого юга, где живут колдуны, и старые боги не спят в своих гробницах, и бродят по земле демоны, пища которых - человеческие души, ехал к нам повелитель черных демонов, скрываясь под обличьем простого торговца. С собой он вез свой магический скарб. Но венценосный Игг не допустил, чтобы погибли мы, его дети, и наслал своего волка, а вослед ему отправил свое ледяное дыхание. Так погибли те, кто нес зло в землю гипербореев.

Стало тихо. Гунастр еще раз обвел глазами своих подопечных и добавил значительно:

- Могуч и непобедим Игг, а вы - бойцы во славу его.

Обхватив голову руками, Конан ерзал в своей клетушке. Игг наслал волка, как же! Глупцы! Богам вообще нет дела до людей. Киммериец был уверен, что знает правду. Ему не было никакого дела до офирского купца. Съели его волки, и черт с ним, - но если появилась возможность отомстить Синфьотли, использовав для этого его любимого брата Сигмунда, то упускать такой случай было бы крайне глупо.

6

Прошло уже больше суток с тех пор, как киммериец сломал шею слуге, пытаясь добраться до ключа и освободиться из клетки. Никто не приближался к конуре, в которой он был заперт. Еще трижды казарма наполнялась запахами съестного. Те, в ком Гунастр был уверен - а таких было большинство, выходили из камер, шли по галереям верхнего этажа и по портику нижнего, собирались в большой кирпичной пристройке в дальнем углу двора. Из раскрытой двери этого сооружения постоянно валил дым - там находилась печь и готовилась пища, сытный обед для более чем двухсот сильных, здоровых мужчин. Вторая дверь вела, видимо, в столовую. Оттуда после трапезы выходили гладиаторы, обтирая жирные губы, ковыряясь в зубах и звучно рыгая.

Остальным, скорее всего наказанным за какие-то провинности, пищу разносили слуги. Можно было предположить, что эти порции были куда менее обильными и сытными. И только к решетке, за которой притаился Конан, никто не приближался.

Желудок у него свело, язык распух от жажды. Он лежал плашмя на соломе и тупо смотрел, как две ленивые мухи ползают по потолку. Ему и прежде случалось голодать и страдать от жажды, но всегда он знал, что будет бороться за свою жизнь и в конце концов вырвет у немилосердной природы своей глоток воды и кусок мяса. Теперь же от него ничего не зависело. Он целиком и полностью находился во власти других людей, и именно это и делало его страдания невыносимыми.

Он услышал, как кто-то стучит по решетке его каморки, и приподнял голову. Действительно, перед конурой вырисовывался чей-то темный силуэт. Конан глухо заворчал, как потревоженный цепной пес. У решетки тихонько рассмеялись. Конан уловил при этом слабый плеск жидкости - видно, посетитель держал в руке флягу с водой или вином.

- Эй ты, - произнес в сумерках знакомый уже голос Арванда, - если не будешь валять дурака, то напьешься воды.

Одним прыжком Конан оказался у решетки и просунул наружу руку, растопырив пальцы. Молниеносно отскочив назад Арванд избежал хватки варвара и, стоя уже вне пределов досягаемости пленника, но все же достаточно близко, поднял флягу на уровень Конановых глаз.

- Потише, Медвежонок. Я - не безмозглый прислужник, и со мной тебе так легко не справиться.

Внутренне Конан заметался. Ему хотелось убить дерзкого ванира, который стоял в развязной позе и насмехался над ним довольно беззастенчиво, но ведь этот Арванд принес воду, а жажда терзала киммерийца все сильней и сильней. Он не хотел умирать. Еще не время. Слишком много их нужно еще убить.

- Дай мне воды, - хрипло сказал Конан.

Арванд наклонил флягу, и тонкая струйка воды потекла на плиты двора с еле слышным журчанием.

- Кап-кап-кап, - сказал Арванд. - А сейчас пошел дождик.

- Дай пить, - повторил Конан, не сводя глаз с фляги и гадая, осталось ли там что-нибудь после шуточки Арванда. Ему казалось, что это последняя вода на свете.

Арванд встряхнул флягу, и там булькнуло.

- Ладно, - сказал он и подошел к решетке. Одной рукой Конан ухватился за флягу, второй вцепился в локоть Арванда. Тот спокойно смотрел, как варвар, давясь от жадности, заглатывает воду.

- Учти, малыш, я тебя не боюсь, - заметил Арванд, когда Конан отбросил пустую флягу и обратил на ванира свой пылающий взор.

- Холуй, - прошипел Конан. - Тебя подослал Гунастр? Зачем?

- Фи, - сказал Арванд. - Во-первых меня никто не подсылал. Я пришел по своей охоте полюбоваться, как ты бесишься.

Конан заскрежетал зубами.

- А во-вторых, - продолжал ванир, разжимая один за другим пальцы варвара, сомкнувшиеся на его локте, - я вовсе не холуй, как ты изволил выразиться. Мое имя Арванд из Ванахейма, и я раздуваю мехи в этой кузнице Гунастра, где старик во славу Игга бьет своим молотком по душам молодых воинов.

Конан ничего не понял, но говорить ничего не стал.

- Люди быстро меняются, - продолжал Арванд. - Вчера пили вино из одного кувшина, а сегодня на арене перерезали друг другу глотки.

Конан внимательно следил за лицом говорящего. Его почти не интересовало, что говорит этот Арванд, но странная горечь, прозвучавшая в тоне ванира, удивила киммерийца.

Арванд был высок и худощав. На вид ему можно было дать лет сорок. Темные волосы и карие глаза этого человека удивили киммерийца - он не встречал людей с такой внешностью в Ванахейме. Впрочем, ванирам тоже случалось совершать набеги на южные земли, и они никогда не отказывались от сыновей, которых рожали им захваченные в плен женщины.

- Я назвал тебя холуем потому, что ты называешь Гунастра "господином", - пояснил Конан. - А поесть ты принес?

- "Холуй" - некрасивое слово, мой мальчик, и не стоит обращать его к тому, у кого ты просишь хлеба, - назидательно проговорил Арванд. - Я называл Гунастра "господином", потому что несколько лет назад он заплатил за меня серебром на рынке в Похьеле. Но тебе я все же посоветовал бы звать меня по имени.

- Дай хлеба, - еще раз сказал Конан.

Арванд засмеялся и вынул из-под куртки большой кусок черного хлеба. Варвар жадно затолкал в рот почти весь кусок.

- Где это - Похьела? - спросил он неожиданно для Арванда.

- К югу от Халога. Небольшой городок. Оживает только во время осенней ярмарки.

- Как же ты оказался там? Ведь ты из Ванахейма.

- Ха! А как ты сам оказался в Халога? Ведь ты из Киммерии.

Конан зашипел, как разозленный кот. Вот о том, как его взяли в плен, напоминать, пожалуй, не стоило.

- Меня взяли в плен, - спокойно продолжал Арванд. - Когда я хотел бежать, поймали и переломали ноги. Гунастр потом выхаживал меня, как родная мать.

- Почему же ты не сбежал от Гунастра, как только смог снова ходить? Он, кажется, не очень-то за тобой следит.

Арванд достал из-за пазухи еще один кусок хлеба.

- Лень, - объяснил он. - Да ты ешь, ешь. У Гунастра я всегда сыт и одет. Но есть и другая причина, важнее. В Халога я узнал, что такое слава. На арене я убивал, и все видели, что я сильнее других. В меня влюблялись женщины, не только потаскушки, - но и знатные дамы. Здесь, в Халога, нет, наверное, ни одной сколько-нибудь смазливой барышни, которую я бы в свое время не пощупал.

Конан слушал и недоумевал. Иметь возможность вырваться на свободу и все-таки оставаться в неволе?

- Зачем ты говоришь мне все это?! - спросил варвар.

- Хочу помочь тебе избежать лишних неприятностей, - пояснил Арванд. Слушай, Медвежонок, я дело советую. Веди себя спокойно. Через несколько дней начнутся кровавые игрища, и тебе так или иначе придется сражаться. Лучше быть сытым и немного поразмяться перед боем, не то убьют раньше времени.

Конан оскалил зубы.

- Ты что, ванир, вообразил, что я смирюсь с этой собачьей участью? Я - не ты.

- Можешь не смиряться, на здоровье. - Арванд пожал плечами. - Но тебе в любом случае неплохо бы остаться в живых.

Конан чуть-чуть подумал.

- Или ты считаешь, что я приживусь в этой конуре?

Ответ Арванда удивил молодого киммерийца.

- Да, - тут же отозвался Арванд. - Я уверен, что в конце концов эта жизнь придется тебе по душе.

- Почему? - гневно спросил Конан. - Почему ты так решил?

- Потому что ты с легкостью убил ни в чем не повинного человека, пояснил Арванд. - У тебя сердце дикого зверя.

Конан хлопнул ресницами, не зная, считать ли последнее замечание Арванда комплиментом.

Арванд был правой рукой Гунастра, его ближайшим помощником, учителем фехтования для новобранцев и молодых аристократов Халога. Изо дня в день он тренировался сам и обучал молодых воинов владеть длинным мечом и коротким кинжалом, занимался боем на шестах, на копьях, кулаках. Со временем и вся гладиаторская казарма перейдет от старого Гунастра к ваниру - у Гунастра не было других наследников.

Заглянув утром в каморку, где крепко спал Конан, Гунастр заметил крошки хлеба, прилипшие к губам пленника Синфьотли, и нахмурился. Значит, несмотря на все запреты, этот подлец Акун, повар, все-таки накормил мальчишку? Хорошо же... Отвернувшись от решетки, Гунастр рявкнул, перекрывая своим низким голосом расстояние от каморки до кухни:

- Акун!

Перепуганный повар - юркий, тщедушный человечек - выскочил из дверей кухни, обтирая на ходу руки о штаны. Следом за ним повалил дым и донесся запах подгоревшего мяса. Некогда белый, а ныне чудовищно грязный фартук свисал на бедра повара, прикрывая низ живота, точно пояс стыдливости у какого-нибудь дикаря из южных стран.

- Подойди ко мне, дрянь! - сказал Гунастр. И когда Акун боязливо приблизился и заморгал, хозяин наотмашь ударил его по лицу рукой в латной перчатке. Из носа повара хлынула кровь.

- За что? - плаксиво крикнул он, хватаясь руками за щеки.

Второй удар повалил его на землю.

Конан проснулся и сел на соломе. Гунастр избивал повара прямо перед каморкой нового гладиатора.

- За что? - приговаривал при этом владелец казармы. - За то, что я запретил тебе кормить киммерийца и давать ему воду!

- Я не кормил его! - рыдал повар, но старый вояка не слушал.

- За то, что ты ослушник! За то, что допрыгаешься со своей жалостью к голодным, и тебе тоже сломают шею!

- Я не ослушник! - вопил повар.

- Так лучше я тебя проучу, чем придется потом собирать твои кости по всему двору, - заключил Гунастр, сопровождая это отеческое замечание немилосердным пинком под ребра несчастного Акуна.

Конан смотрел на эту сцену и безмолвствовал. Он мог бы сейчас вступиться за повара, выдать Арванда и насладиться гневом, который Гунастр обрушит на строптивого ванира. Но почему-то киммериец не стал этого делать.

После полудня во дворе начались тренировки. Приникнув к решетке своей камеры, Конан жадно следил за ходом событий. Он старался не упустить ничего, ни одной, самой незначительной, детали. Ведь с одним из этих людей ему предстоит сразиться на игрищах в память Сигмунда. И потому от цепкого взора киммерийца не ускользала ни одна особенность. Он запоминал: у рыжего Ходо медвежья сила и быстрая реакция; чернявый Каро - левша и тем опасен; Хуннар - тот самый, кому непостижимым образом мгновенно становятся известны все городские сплетни, - любит один и тот же трюк, сперва направляя меч в глаза противника, а потом внезапно нанося удар в живот.

Киммерийцу было бы любопытно поглядеть, каков же в поединке Арванд. Но ванир лишь наблюдал, усмехаясь изредка вставляя замечание или награждая побежденного изрядным тычком своего неизменного шеста, обитого металлом. Несколько раз темные глаза Арванда встречались с синими глазами молодого киммерийца. Получалось, что они переглядываются, как заговорщики. Можно подумать, что их связывает некая тайна. Конан сердито тряхнул головой. Нет и не может быть никаких тайн у вольнолюбивого киммерийца с этим купленным на рынке холопом, который очень доволен своей презренной участью. И Конан хмурился, отворачиваясь.

Но его тянуло смотреть. Простую душу варвара буквально разрывали на части два взаимоисключающих стремления: он хотел не иметь ничего общего с этими подневольными бойцами, умиравшими и убивавшими друг друга во славу чужих богов... и ему смертельно хотелось принять участие в поединках, пусть даже просто ради тренировки.

Он так глубоко погрузился в свои думы, что не заметил, как рядом оказался Гунастр.

- Ну что, Медвежонок, - добродушно заговорил с ним старый воин, хочешь подраться?

Конан вздрогнул и отпрянул от решетки.

- Да, - выпалил он вдруг чуть ли не помимо своей воли.

Гунастр от души рассмеялся.

- Ладно, - сказал он. - Заодно и поглядим, на что ты годен.

Он снял с пояса ключ и открыл замок. Варвар сделал шаг к выходу, потом другой - и одним прыжком выскочил из каморки во двор. Движения его были гибкими и стремительными, как у молодой пантеры.

Конан развел в стороны руки и с удивлением отметил, что уже не чувствует раны на груди. Северяне вылечили-таки его своими вонючими мазями, приготовленными на бараньем жире. Конан присел на корточки, встал. Ноги не болели. Слегка подводило от голода живот, но это было чувство, привычное юноше сызмальства. Киммерийцы вообще частенько держали детей впроголодь - чтобы наесться до отвала, мальчику приходилось изрядно побегать по горам, загоняя оленя.

Гунастр с любопытствам смотрел на него.

- Меч или копье - что ты предпочитаешь?

- Меч, - сказал Конан и облизал губы.

Ему подали оружие - длинный меч с закругленным острием и совершенно тупой.

Варвар подержал его в руке, потом разжал пальцы, и медь зазвенела о каменные плиты.

- Я просил дать мне меч, а не палку, - повторил юноша и обвел лица собравшихся мрачным взглядом исподлобья. Однако никто и не думал насмехаться над ним.

- Полагаю, мальчик, тебе лучше наклониться и поднять то, что ты бросил, - мягко заметил Гунастр. - Неужели ты думаешь, что тебе кто-нибудь даст в руки настоящее оружие? Острый клинок ты увидишь только на выступлении.

Конан снова, к своей великой досаде, встретился глазами с Арвандом. Тот еле заметно улыбнулся и слегка кивнул, прикрыв веки. Это окончательно вывело Конана из себя. Он взревел и бросился на стоящего рядом Гунастра, норовя вцепиться ему в горло своими лапищами. Выставив шест, Гунастр ловко отбил атаку киммерийца, а следующим ударом пригвоздил варвара к каменным плитам.

Лежа на спине и яростно извиваясь, киммериец хрипло ругался. В углах его рта выступила пена.

- Не делай глупостей, сынок, - повторил Гунастр. - Бери то, что тебе дали, и покажи нам, годишься ли ты хоть для чего-нибудь.

- Убери шест, - выдавил Конан.

Гунастр освободил его. Кашляя, киммериец поднялся на ноги и подобрал то, что лишь в насмешку могло считаться оружием.

Против него выступил Хуннар. Конан прищурился. Отлично, подумал он, посмотрим, пройдет ли излюбленный прием гладиатора-сплетника с бойцом из Киммерии. Конан хмуро кивнул ему и поднял "меч".

Хуннар атаковал первым, почти не дав своему противнику времени собраться. Но Конан, быстрый, как змея, увернулся и в свою очередь нанес удар, нацелив его на плечо Хуннара. Медь зазвенела о медь. Следующая атака принесла Хуннару удачу - он задел ногу Конана, и Гунастр, внимательно следивший за ходом поединка, гулко хлопнул в ладоши.

- Киммериец серьезно ранен, - объявил он.

Конан оскалился. Хуннар, видимо решив покончить с "раненым" одним ударом, вновь прибег к привычной тактике. Меч сверкнул у самых глаз Конана, но киммериец, привыкший к сиянию льдов на горных вершинах, ни на миг не зажмурился, и меч его был готов парировать удар, направленный, как заранее знал Конан, на самом деле не в голову, а в живот. Следующий выпад Конана был для его ошеломленного противника "смертельным" - Хуннар был "убит" ударом прямо в сердце.

Хуннар попытался было сжульничать и продолжить бой, но Гунастр ловко ударил его шестом по правому плечу и отогнал от киммерийца.

- Бой закончен, и ты убит, Хуннар, - объявил он. - Нечего пыжиться. Если бы у него был в руке настоящий меч, то сегодня мы бы тебя уже похоронили.

- У него какой-то варварский стиль, - сердито сказал Хуннар. - Ни школы, ни надлежащей выправки. Бьет куда попало.

- Не куда попало, а прямо в сердце, - заметил Гунастр. - Важно не выправку иметь, а достигать своей цели. - Он хлопнул Хуннара по спине. Дуйся, сколько хочешь, но мальчишка тебя обставил.

Хуннар, ворча, отошел в сторону.

Конан стоял со смехотворным тупым мечом в руке и смотрел, как побежденный им противник, чуть не плача, уходит в свою конурку. А вокруг галдели гладиаторы, и киммериец слышал, как они, посмеиваясь, хвалят его. Он гордо вскинул голову... и вновь увидел лицо Арванда. "Я познал славу", - так говорил ему ванир. И Конан резко тряхнул волосами, отгоняя воспоминание о том неприятном разговоре.

- Кто-нибудь еще? - спросил он громко, надеясь, что. Арванд примет вызов.

Но Гунастр отобрал у него тренировочное оружие.

- Оставь сегодня эти игрушки, - сказал он. - Думаю, тебе надо как следует поесть. Для арены сгодишься, это мы уже поняли. Вечером покажешь нам, под силу ли тебе справиться с нашим великаном Ходо.

Конан кивнул. Направляясь в столовую, он поймал себя на том, что улыбается.

7

Харчевня называлась "Бурый Бык". Ее местонахождение - неподалеку от гладиаторских казарм, в том квартале Халога, где селились большей частью наемники, профессиональные солдаты, всегда готовые предложить свои мечи любому честолюбивому вождю - определило и круг завсегдатаев этого почтенного заведения. Общество собиралось не столько изысканное, сколько душевное: искатели приключений, бродяги, воины, потаскушки; иногда забредали сюда крестьяне из близлежащих сел, ремесленники, а то и торговцы из небогатых - послушать, как хвастаются своими подвигами бывалые вояки, повздыхать, потискать ядреную девушку.

Здесь безраздельно царили хозяйки "Бурого Быка" - Амалазунта и Амалафрида. Сестрам уже давно минуло тридцать, но еще много оставалось до сорока; пышнотелые, с толстыми белокурыми косами, они казались такими же сдобными, как те булочки, которыми славилась их харчевня.

Погонщик, угрюмый парень с всклокоченной бородой, сидел в темном углу "Быка", поглощая пиво кружку за кружкой. Зимой темнеет рано. Тонкий серп ущербной луны уже высоко поднялся в небо. Вьюга завывала над городом. Не хотелось покидать душное, теплое помещение, где под потолком трещат чадные факелы, где распаренные человеческие тела источают жизнеутверждающие запахи, а из котлов валит пар, суля самые изысканные радости самому изголодавшемуся обжоре, какой только сыщется во всей Халога.

Но у погонщика были и другие причины оставаться в харчевне и не спешить покидать ее. Однако даже вспоминать об этом он боялся.

Амалафрида, старшая из сестер, подсела за стол поближе к одинокому парню.

- Что-то ты невесел, сокол сизокрылый, - вкрадчиво проговорила хозяйка трактира.

Погонщик удостоил ее мрачным взглядом. Амалафрида поежилась, кутая свои тяжелые округлые плечи в белый платок.

- Не гляди так, дырку прожжешь, - сказала она. - Что тебя гнетет, друг? Поссорился с девушкой?

- Я с собой в ссоре и со всем светом, - в сердцах сказал погонщик. Не терзай мне душу, Фрида.

Женщина прищурилась, вглядываясь в широкое, скуластое лицо погонщика.

- А, так ты меня знаешь, - протянула она. - То-то и я гляжу: личность твоя мне знакома. Мы с тобой уже?..

Погонщик кивнул. Он уже как-то раз имел с ней дело. Ему было лень ублажать Амалафриду - для того чтобы эта дама осталась довольной и утром вознаградила усилия кавалера бесплатным завтраком, с вином и жареной бараниной, нужно было очень и очень-постараться. Но выхода не было: или сейчас же расплатиться за ужин, встать и уйти в ледяную ночь, где бродит... (он содрогнулся и качнул головой, отгоняя жуткое воспоминание). Либо час-полтора напряженного труда - и безопасный ночлег рядом с жаркой, как печка, и мягкой, как перина, женщиной. Последнее улыбалось ему куда больше.

- С собой поссорился, говоришь? - задумчиво переспросила Амалафрида. - Да, плохо дело.

Погонщик знал, что в душах сестер жив и всегда готов пробудиться нерастраченный материнский инстинкт. Любой из завсегдатаев "Бурого Быка" мог найти здесь поддержку и понимание - насколько Амалазунта и Амалафрида в состоянии были что-либо понимать. Он опустил голову, прижался лбом к мягкой руке Амалафриды.

- Это был страх, - прошептал он. - Страх. Он шел впереди, как глашатай. Он точно трубил мне прямо в уши: "Они идут... они идут!" И я потерял голову и помчался куда глаза глядят... чуть не замерз...

- Выпей еще пива, - предложила женщина. - Горе влагу любит.

Не слушая ее, он продолжал как в бреду:

- А потом того купца нашли полурастерзанным, а его рабов насмерть замерзшими... Значит, не приснилось мне, значит, все было на самом деле...

- Погоди-ка, - перебила Амалафрида. - Это ты о ком? Это ты о том торговце из Офира, которого сопровождали черные демоны?

- Я его вез до Халога.

- Так разве ты не слышал, что сказали старейшины? Игг наслал зверя, дабы оборонить нас от сил Зла.

- Игг! Ты можешь верить болтовне этих растерявшихся стариков, Фрида, но я-то знаю правду! - Погонщик поднял голову и посмотрел женщине в глаза долгим тяжелым взглядом.

- Какую правду? - прошептала Амалафрида. - Ты сомневаешься в мудрости старейшин?

- Сомневаюсь ли я? Да я не сомневаюсь в том, - что они ни бельмеса не знают, вот так-то!

Он налил себе еще одну кружку и залпом осушил ее.

- Фрида, - прошептал он, - мне страшно. Он найдет меня по запаху и сожрет мои внутренности... Он вырвет мне сердце...

- Да кто - "он"? О ком ты говоришь?

- Огромный, белый волк...

- Ты видел его? Ты видел Иггова Зверя? - жадно допытывалась Амалафрида.

- Да... - еще тише отозвался погонщик. - Фрида, это были вовсе не черные демоны, те чернокожие. Простые люди, только темные. На юге есть королевства, где все такие чернокожие, даже короли. О, эти бедняги замерзли в наших снегах. А офит был всего лишь купцом, немного более жадным и чуток более храбрым, чем другие. Никаким не колдуном.

- А Иггов Зверь - какой он?

- Он появился бесшумно. Он... У него человеческие глаза. И это еще не все. На спине у него сидела девушка...

В голосе погонщика прозвучало столько ужаса, что по спине Амалафриды пробежала дрожь.

- Да хранят нас светлые силы, - сказала она. - Хвала богам, мы-то здесь в безопасности. Уж Амалазунта об этом позаботилась: на крыше громовой знак, у притолоки ветка омелы, под порогом просыпано зерно, окна обведены крестами - ни молнии, ни злому духу не залететь к нам сюда.

- Это был вервольф, - сказал погонщик. - И страх бежал впереди него.

- Ну ладно, хватит тебе об этом, - решительно произнесла Амалафрида. - А то мне самой уж стало не по себе. Ты ведь переночуешь у нас в доме, не так ли?

Она провела языком по губам. Погонщик приподнялся, схватил ее за шею, привлек к себе и крепко поцеловал в жадный рот.

Огромное ложе Амалафриды шуршало свежей соломой. Нежась среди пушистых одеял, сшитых из звериных шкур, погонщик и трактирщица негромко переговаривались. Уставшие после бурных ласк, они обменивались краткими ленивыми замечаниями. Оба сходились на том, что зима нынче ранняя, но снега было пока немного, а это плохо для урожая - выстудит землю.

Вдруг погонщик прервал себя на полуслове и затаил дыхание. Женщина почувствовала, как он напрягся, как будто ужас пронзил его, пригвоздил к постели.

- Что с тобой? - спросила она, обхватив его руками.

- Слышишь? - выдохнул он еле слышно. - Где-то воет волк.

Амалафрида прислушалась, но не уловила ни звука за плотно закрытыми ставнями.

- Тебе что-то чудится, золотце, - сказала она.

Но он разомкнул ее руки, высвободился из ее объятий и сел. Глаза его широко раскрылись.

- Волк, - повторил он. - Огромный белый волк с человеческими глазами...

Зверь стоял, широко расставив лапы, и глухо ворчал. Шерсть на его загривке поднялась дыбом. Тело молодого охотника, застигнутого вне городских стен ночным мраком, лежало на снегу, и темное пятно уже расплывалось под ним. Зверь поднял окровавленную морду и снова завыл. Потом лег, пристроив голову на ноги мертвеца, обутые в меховые унты, - к левой все еще была привязана лыжа - и стал ждать.

Она приближалась. Легкая, как птица, неслась она по снегу. Белое платье Соль развевалось, и казалось, будто девушка не бежит, а летит, не касаясь земли. Скорее к отцу, он зовет, он снова зовет - ничего другого она не знала, кроме этого настойчивого зова. Ни бабка Сунильд ни Синфьотли, считавший Соль своей дочерью, ни кто-либо из слуг еще не заметил таинственных ночных отлучек девушки. Но даже если они и заподозрят неладное и выследят ее - ничто не сможет ее остановить.

Она не вполне понимала, что с ней происходило в такие дни. В самом начале ночи ее будил неясный голос, который она воспринимала не как звук, а как неожиданный и сильный толчок крови. Не обуваясь в одной рубахе выходила она из дома, делала навстречу этому зову шаг, потом другой... и куда-то проваливалась точно падала в бездонный колодец. И вот она уже бежит, летит, гонимая нетерпением, - к нему, к отцу, к единственному родному по крови существу, - и ни холода, ни страха не ощущает юная, беззащитная, почти нагая девушка, ночью, одна, на заснеженной равнине.

Увидев в снегу перед волком труп, она с размаху остановилась, как будто споткнулась о невидимую преграду. Великие боги, второй загрызенный оборотнем за несколько дней! Люди так просто этого не оставят. Они мстительны, эти смертные. Скоро они начнут охотиться на Сигмунда и рано или поздно затравят его.

Закрыв лицо руками, Соль бурно зарыдала. Ей до смерти жаль было молодого охотника. За поясом у него висела связка соболиных шкурок. В заплечном мешке еще оставались хлеб, фляга с вином, веревки. Он торопился домой с богатой добычей, но не успел, и волк-Сигмунд настиг его. Волк на брюхе подполз к девушке и уткнулся мордой в ее колени. Не замечая, что белое полотно рубашки пачкает чужая кровь, Соль обняла волка, прижалась лицом к его взъерошенному меху, остро пахнущему диким зверем.

"Отец, - подумала она, - отец мой, как я люблю тебя, дикий мой зверь, таящийся в ночи!"

Соль и прежде обращала свои мысли к другим, без всякой надежды на то, что ее когда-нибудь поймут. Она научилась говорить, произносить слова вслух, но редко прибегала к этому умению - оно было почти бесполезно (если не считать молитв), поскольку девушка все равно не могла бы услышать ответа.

Что-то изменилось в ней после ночных полетов сквозь колодец - как сама она определяла свои таинственные вылазки, - потому что эта новая Соль умела слышать мысли.

И отец ответил ей:

"И я люблю тебя, моя Соль. Ты вернула меня к жизни, моя храбрая девочка".

Ничему не удивляясь, Соль мысленно сказала:

"Разве это жизнь для мужчины из нашего рода? В шкуре хищного зверя, лишь изредка - человеком..."

"Жизнь прекрасна и в волчьем обличье, дочка".

"Зачем ты убиваешь их, отец?"

"Ты спрашиваешь, почему я убиваю людей, Солнышко-Соль?"

"Да, - страстно откликнулась она. - Они не простят нам. Они уничтожат тебя, и ты умрешь истинной смертью".

"Пусть сперва поймают, а затем одолеют".

"Люди умны, хитры. Ты попадешься в их ловушки. Отец, отец, я не переживу этого".

"Я - волк по имени Сигмунд. Я живу так, как мне нравится. Никто из племени людей не страшен мне".

"Ты не настоящий волк, - возразила она. - Ты оборотень. Не надо охотиться на людей, отец. Разве тебе мало телят и коз из здешних стад?"

"Мало! - Теперь от Сигмунда исходили жадность и рвущийся из глубины души восторг. - Знала бы ты, какое наслаждение, какое острое блаженство выследить это хитрое, осторожное, злобное существо - человека, перехитрить его, пересилить... увидеть страх в его дерзких глазах, услышать мольбу из его дерзких уст... и убить его".

Соль отчаянно затрясла головой.

"Попробуй сама, - предложил Сигмунд. - У них сладкая плоть".

Соль в ужасе посмотрела на волка, потом на кинжал Младшего Бога, который стискивала в руке. Встала. Волк отошел в сторону и сел, полураскрыв пасть. Девушка утоптала плотнее снег босой ножкой, вонзила в землю кинжал, взмахнула руками, как будто собиралась взлететь, - и прыгнула.

Отчаянные рыдания Соль разбудили Сунильд. Старая женщина давно уже подозревала, что с внучкой творится неладное, но объясняла это для себя тем, что девочка входит в возраст и настала пора подобрать ей хорошего жениха.

Спускаясь в трапезную, она услышала, как конюх говорил кухарке Хильде:

- На рассвете лошади ровно сбесились. И ржут, и бьются, чуть стойла не разнесли. Я уж подумал, не волк ли шастает...

Глупости, сердито подумала Сунильд, какие еще волки в городе?

Соль лежала на полу возле очага и глухо стонала, кусая губы. Слезы текли из ее глаз. Распущенные волосы полны золы, белая рубаха мокра до колен, выпачкана кровью. Босые ноги покраснели и распухли.

- Боги милосердные! - Сунильд побледнела и заломила руки. - Что с тобой, Соль? Что с тобой сделали? Кто они? Где ты была, дитя?

Она бросилась на колени возле девушки, схватила ее за плечи, несколько раз сильно встряхнула.

- Где ты была? Где?

Соль смотрела на нее бессмысленными глазами. Она догадывалась, о чем спрашивает Сунильд но все равно не могла ответить. Глухота обернулась для нее неожиданным союзником.

Сунильд обняла внучку, прижала к себе, принялась гладить по спине, содрогающейся от рыданий.

...Как долог был полет над рукоятью кинжала! Она взмыла в воздух, и снег остался далеко внизу. Она почувствовала еще в прыжке, как вытягивается ее тело, и, еще ничего не успев осознать, упала уже на четыре лапы.

Сразу же тысячи незнакомых запахов ударили ей в ноздри. Раскинувшийся вокруг мир оказался куда богаче, чем представлялось убогой девочке, в чьем немощном теле обитала душа Соль. Волчица ощутила презрительную жалость к себе самой в человеческом обличье. Она потянулась, с удовольствием ощущая свое новое тело - сильное и гибкое.

Белый волк, сидевший поодаль, вскочил и бросился к ней. Ласково повизгивая, он слегка прихватил ее зубами за загривок. Она увернулась ударила его лапой. Незнакомая радость заполнила сердце Соль. Бремя забот, страшная тайна происхождения, смерть и посмертная жизнь Сигмунда - все это куда-то исчезло. Свободная от человеческих дум и страхов, Соль-волчица могла позаботиться о себе куда лучше, чем девочка Соль, наследница высокородной Сунильд.

Только вот эта ущербная луна в небе и странная тоска...

"Соль! Ты понимаешь? Теперь ты меня понимаешь?"

"Да! Да! Да!"

Подпрыгивая, молодая волчица кружилась по снегу в погоне за собственным хвостом, исполняя самую обыкновенную щенячью пляску радости.

Она была крупной, хотя и не такой внушительной, как волк-Сигмунд. И у нее был чудесный золотистый мех, какого вообще не бывает у волков.

Волки понеслись по равнине. Они довольно долго гонялись друг за другом. Потом Соль остановилась. Пасть волчицы была распахнута, язык вывален. Желтоватые зубы поблескивали в лунном свете.

"Я голодна, Сигмунд".

"Хо! Я уделю тебе от своей добычи, прекрасная волчица с золотистым мехом".

Она вскочила. Внезапно тревога охватила ее. Волк подбежал к ней, ткнулся мордой в ее впалый бок.

"Что случилось?"

"Не знаю... Не помню... Я почему-то не должна угощаться от твоей добычи, Сигмунд".

"Почему? Кто сказал тебе это?"

"Никто. Я просто это откуда-то знаю... Мы не волки, Сигмунд! Мы люди!"

"Мы - дети Младшего Бога, Соль. Человечье племя - еда для нас".

Они побежали назад, к телу молодого охотника. Волчица трусила, опустив голову. Сотни, тысячи незнакомых запахов сводили ее с ума. Но вот она уловила острый запах крови, и шерсть на загривке поднялась у нее дыбом. Верхняя губа задралась нос сморщился. Этот запах дразнил, вызывал непреодолимое желание грызть рвать на части.

Жадно ворча, волки накинулись на свою жертву. И никогда еще трапеза не доставляла Соль такого наслаждения - даже во время пиршества в доме высокородной Сунильд, когда подавались самые изысканные яства. Ни одно блюдо, приготовленное искуснейшим поваром, не может сравниться со свежим сырым мясом, думала волчица, облизываясь.

Волк подбежал к ней, обнюхал ее морду. Глаза его искрились.

"А знаешь, почему убывает луна, Соль?"

Ее зрачки загорелись красным огнем, и она подобралась, готовая вновь играть - кусать, бить лапой, отскакивать, пускаться в бегство.

"Нет! Нет! Не знаю!"

"Потому что мы, волки, каждый вечер откусываем от нее по кусочку!"

Тревога задела волчицу темным крылом. Она снова вспомнила.

"Но мы не волки, Сигмунд!"

"Нет, Соль, мы волки. Забудь об ином".

"Я не хочу забывать. Смотри!"

Волчица разбежалась и пролетела над кинжалом Младшего Бога. И упала у лап Сигмунда худенькой девушкой в длинной рубахе. Мокрый волчий нос ткнулся в ее лицо. Она поцеловала окровавленную морду, вынула из снега кинжал, встала.

Девушка сделала шаг назад и споткнулась о труп молодого охотника, изуродованный и наполовину съеденный волками.

В ужасе она уставилась на него, вспоминая, с какой жадностью только что сама рвала его зубами. Тошнота подступила к горлу Соль, и она прижала ко рту ладони. Смутно чувствуя свою вину, волк сел рядом с ней и навалился тяжелым боком на ее ноги.

Соль оттолкнула его и побежала...

Она не знала, сколько перемени неслась по равнине, не помнила, как оказалась в городе, как миновала стражу у ворот. Она вновь словно провалилась в небытие. Кони бесились, собаки лаяли, когда она пробиралась по ночному городу. Что-то от дикого зверя еще оставалось в девочке Соль, и ей было страшно.

8

Арванд взял из рук Амалафриды кувшин густого темного эля, глиняную кружку и кусок солонины и отправился к своему любимому столу, в самом дальнем углу харчевни, откуда открывался превосходный вид, во-первых, на голову бурого быка, главное украшение харчевни (подарок Огла Чучельника, чудака, влюбленного некогда в Амалафриду, когда та была еще ребенком), а во-вторых и в-главных, на входную дверь. Пробираясь мимо хозяйки, ванир не преминул ущипнуть ее за круглый бок. Женщина хихикнула.

- Я нашла себе кое-кого получше, чем ты, старый убийца.

- Как ты хочешь, Фрида. Я ведь не настаиваю.

Арванд уселся, налил себе в кружку эль и принялся тянуть, поглядывая на собравшихся. Здесь, в "Буром Быке", он отдыхал. Хотя Гунастр давно уже относился к нему как к своему другу и наследнику, Арванд все еще считался его рабом. В последнее время ванира это стало угнетать.

Сегодня ему недолго пришлось оставаться в одиночестве. Вскоре к нему подсела младшая из сестер, Амалазунта. На локтях у нее были ямочки, на щеках ямочки, над верхней губой слева большая бархатистая родинка. Первый любовник достойной трактирщицы, гладиатор, родом из Турана, которого она не могла забыть до сих пор, называл меньшую сестру из-за этой родинки Изюмчик.

Она навалилась на стол грудью и весело сказала Арванду:

- Привет, Протыкатель Дырок.

- Привет, Черничное Пятнышко. - Гладиатор ласково погладил ее по локтю.

- Ты мне нужен, знаешь.

- Зачем? - спросил Арванд и потрепал ее по щеке. Она была такая пухленькая, что ему все время хотелось ее укусить. - Насколько я знаю, твою дырку давно уже проткнули.

- Фи, грубиян. - Амалазунта надула губы. - Я не в том смысле. Просто мне нужен надежный, храбрый, разумный мужчина...

При каждом новом эпитете Арванд кивал.

- В самую точку, Изюмчик. Считай, что уже нашла такого. Я сразу же узнал свой портрет.

- ...да, и непременно мужчину...

- Гм. Разумеется.

- ...в качестве _д_р_у_г_а_...

- Это еще и лучше, Черника, ведь _д_р_у_г_о_м_ быть куда проще, чем протыкателем дырок...

- ...чтобы посплетничать, - заключила Амалазунта.

Арванд поперхнулся и долго кашлял, пока слезы не выступили у него на глазах. Амалазунта заботливо постучала его по спине.

- Уф! - выдохнул он. - С тобой свихнешься, Черника. Зачем же тебе для сплетен понадобился _м_у_ж_ч_и_н_а_? Не проще ли почесать язык с городскими женщинами у колодца? Вот где ты найдешь полное понимание.

- Не прикидывайся глупее, чем ты есть, - заметила трактирщица. Разве среди женщин я сыщу умного советчика, который к тому же меня успокоит и никому ничего не разболтает?

- Да, ты права, - признал Арванд. - Ладно, выкладывай, что случилось. У вас с сестрой беда?

- И да, и нет. Если беда, то не только у нас. Слушай, ванир. Вчера вечером Фрида подцепила одного парня. Он просто трясся от ужаса и готов был на все, лишь бы не выходить на улицу. Он ей такого понарассказывал...

Слушая историю погонщика, которую Амалазунта передавала по всем правилам: с драматическими паузами, придыханием, "большими глазами" и так далее, Арванд мрачнел все сильнее. История слишком проста, чтобы быть ложью. Арванд никогда и не верил тому, что волка послал Игг, а бродячий торговец был колдуном в союзе с демонами. Кто слышал в Халога о черных демонах? Никто. А вот вервольфы и другие оборотни - вепри, лисицы явление в Гиперборее, Асгарде, Ванахейме хоть и не частое, но все же не такое уж небывалое.

Загрузка...