Пир бессмертных: Книги о жестоком, трудном и великолепном времени. Щедрость сердца. Том VII

Первая серия. 1934 год

Вступительное слово читается диктором одновременно с выходными данными фильма и показом кадров из документальной хроники тех лет и портретов советских разведчиков: «Андрея»… В дальнейшем текст читается под чернобелые старые кадры хроники, но слова и ответы — игровые. Они органически связаны с хроникальными.

1933 год. Немецкие фашисты захватили власть в Германии. Начался первый год из зловещих лет открытой подготовки ко Второй мировой войне. Пока это выглядит невинно — как торжество людей, сбросивших с себя оковы несправедливого Версальского договора. Посмотрите: массовые сборища… Шествия… И речи, речи… О свободе, о равноправии народов…

1934 год. Понемногу начинает открываться истинное лицо фашизма. Вскормленная миллиардными англо-американскими займами германская тяжелая промышленность приступает к перестройке производства на военный лад. Дымят трубы военных заводов… Старых… И новых… Их выстроено уже свыше тысячи. Видите? Они готовятся… Германия в нарушение договора за второй год власти Гитлера вооружила 7 полных дивизий… Потоки тяжелого оружия движутся с заводов в армию… Начато строительство военноморского и воздушного флотов… Судов и самолетов уже немало. Это — сила: ее готовят к натиску на восток, против страны Советов…

Однако воевать без надежного обеспечения тыла нельзя. Конечно, фашизм — это война. Но фашизм — это еще и невиданное истребление сторонников мира. Посмотрите: вот выгоняют из угольных бункеров женщин и детей, спрятавшихся туда от страха. А вот антифашисты стоят с поднятыми руками, лицами упершись в стену. Замечаете светлые и темные пятнышки на земле? Это бумажники и сумочки, золотые часы и кольца — богатая добыча эсэсовцев: истребление людей хорошо оплачивается фюрером. А это — последний бег по дорожке к смерти. Она коротка, и расправа будет безжалостна… Для фашиста убить — мало: ему надо еще унизить человеческое достоинство жертвы, надругаться над ней… Но и смерть еще не конец — фашист не дикий зверь, он высококультурный человек. Вглядитесь! Германские «ученые» изобрели способ засушивать отрезанные головы антифашистов. Эти страшные головы, как вы видите, укреплены на красивых подставках и предназначены для украшения жилищ гитлеровских сверхчеловеков: они будут стоять на полочках в гостиной, в столовой, в детских комнатах и на тумбочках у постели… Да, фашизм — это война, истребление инакомыслящих и надругательство над борцами за светлое будущее человечества!

Москва. Лубянка. Кабинет Начальника Иностранного отдела (советской внешней разведки). Он и вызванный из Берлина главный резидент Степан сидят в креслах. Оба в военной форме, у первого в петлице три ромба, у второго — два.

Начальник — полный немолодой человек с бледным больным лицом астматика. Говорит задыхаясь и часто отхлебывает воду из стакана. Степан также немолод, но сидит прямо и внимательно слушает, изредка тяжело переводя дыхание.

— Всего этого недостаточно, Степан. Мы должны включиться в активную борьбу против войны. Нельзя помешать деятельности фашистских главарей, не зная наперед их планов.

Он делает глоток воды.

— На советскую разведку возложена почетная и ответственная задача — мешать подготовке к войне, добывать документы, шифры, письма, приказы и прочие материалы, которые бы нас ставили в известность о всех замыслах гитлеровцев. Тебе, как резиденту в логове наших врагов, надо быть особенно активным. Ты становишься видной фигурой переднего края нашей гуманной борьбы, но с тебя будет и больший спрос. Ты понял, Степан? Больший спрос! ЦК от тебя ждет потока информации.

— Я понял, Абрам.

Начальник ИНО делает глоток.

— Работай решительно. Создай боевые группы. Если нужно идти напролом — иди, соблюдая, конечно, разумную осторожность. Собирай информацию о новом оружии — предпочтительно в чертежах, фотографиях и описаниях, если придется, то и в образцах.

— Не могу же я прислать из Берлина пушку или танк! — улыбается Степан.

Оба смеются.

— В будущей войне особую роль будет играть автоматическое стрелковое оружие, и образец нового автомата ты прислать можешь и должен. Возможностей доставки у тебя больше, чем у резидентов в других странах.

Начальник ИНО переводит дыхание. Пауза.

— Обрати особое внимание на политическое воспитание всех наших работников в духе новых партийных решений: каждый член боевых групп должен понимать высокую гуманную цель, ради которой он готов жертвовать собой. Без политического воспитания у тебя ничего не выйдет. Не полагайся на одну организацию, деньги и оружие. Есть вопросы?

— Да. Уточни количество людей и объем финансирования работ согласно новым указаниям.

— Ну, давай поговорим и об этом.

Стамбул. Центральный железнодорожный вокзал. Перрон. Вглубь тянутся синие лакированные стены вагонов Ориент-экспресса. На вагонах белые таблички: Istambul — Sofia — Beograd — Wien — Berlin (Anh& Bhf.).

Американские военные моряки в синей форме с белыми шапочками. Между ними один морской пехотинец в голубых брюках, черном мундире и белой фуражке. Все жуют резинку. Веселые шутки (по-английски). Рядом с матросами останавливается седобородый мулла в белом халате и зеленой чалме, он говорит (по-турецки) с пожилым господином. Один из матросов из озорства дергает муллу за халат. Тот оборачивается. Серьезный взгляд в упор. В ответ взрыв смеха, матрос снова дергает халат, но посильнее. Мулла не оборачиваясь отходит с собеседником в сторону. На лицах матросов скука. Все ожесточенно жуют резинку.

Оживленные группы провожающих и отъезжающих. Движение взад и вперед. Группа американских офицеров провожает французского генерала и его адъютанта. У ступенек вагона вытянулся проводник в синей форме, в белых перчатках и кепи. Вместе с другими пассажирами подходит смуглый молодой человек лет 30 с черными усиками. На нем элегантное серое пальто, кашне, шляпа. Молодой человек закуривает, незаметно оглядывает перрон, небрежно расплачивается и входит в вагон. Носильщик несет за ним Добротный чемодан с массой пестрых наклеек. Поезд трогается.

Быстрая, мягко наплывающая смена кадров под стук колес экспресса: белая вагонная табличка — общий вид Софии, белая табличка — общий вид Белграда, белая табличка — общий вид Вены, белая табличка — общий вид Берлина. Снимки зимние. Вена и Берлин под снегом.

Туманный вечер в берлинском парке. Грязный снежок. Черные ленты шоссе. На перекрестке указатель: «Friedrich Barbarossa», «АІІее-Konigin», «Wilhelmina-АІІее».

Два человека идут навстречу друг другу. В момент, когда они сходятся, проезжающий мимо автомобиль резко тормозит, подхватывает обоих прохожих и уносится дальше.

Пусто. Туманно. Начинает смеркаться.

Салон движущегося автомобиля. Шум уличного движения. Гудки. Видны спины и затылки трех мужчин — плотного и спокойного у руля, высокого и прямого на переднем сиденье, маленького и подвижного на заднем.

Плотный мужчина, как говорится, неладно скроенный, но крепко сшитый. Это Степан — главный резидент советской разведки в Берлине. Он говорит не спеша, отрывисто и с одышкой. Простоватая форма его речи лишь подчеркивает правильный и точный смысл слов. В прошлом Степан — батрак богатого немецкого барона под Ригой, потом суровый латышский стрелок, участвовавший в штурме Зимнего, затем дежурный комендант Смольного, а со дня основания ВЧК — чекист. Он привык к военной гимнастерке и часто поправляет галстук бабочкой и платочек модного костюма — ненавистные ему принадлежности европейского барства.

— Едем в Латвию! — не раз говорили Степану земляки после Октябрьской революции. — Ты — латыш, что тебе делать в голодной России?

— Да, я — латыш, — отвечал им Степан. — Но я не хочу, чтобы на земле мучились голодные люди ни в Латвии, ни в России. Я буду воевать за всех голодных, потому что я за всё в ответе. Я — коммунист.

Высокий мужчина — первый помощник резидента, венгр Иштван. Когда-то дома он был учителем, потом офицером австро-венгерской армии. Попал в плен, присоединился к большевикам, участвовал в Октябрьской революции и вместе с Белой Куном боролся за Советскую Венгерскую республику. После ее подавления интервентами вернулся в Россию и стал чекистом.

— Едем домой! — уговаривали его земляки, собираясь из русского плена в Венгрию. — Там мир! Слышишь — мир! Не надоело тебе воевать?

— Нет, не надоело! — угрюмо отвечал Иштван. — Мир неделим. Я воюю не ради войны, а ради мира во всем мире. И в Венгрии тоже!

Держится Иштван очень прямо, говорит скупо и без жестов. Маловыразительное лицо, иногда хмурое.

На заднем сиденье беспокойно ерзает и жестикулирует второй помощник резидента, Лёвушка. Еще будучи гимназистом, в Киеве он при белых и петлюровцах стал подпольщиком, при красных стал комиссаром частей особого назначения. Участвовал в разгроме бесчисленных атаманов и батек. В мирное время служил в пограничных войсках политруком. У него рыжеватые вьющиеся волосы и широкое очень живое лицо, выражение которого все время меняется в ходе разговора. При звуках автомобильных гудков Лёвушка нервно вздрагивает, мельком смотрит в окно и говорит: «Вот черт!» — и часто просовывает лицо между головами сидящих впереди. Говорит быстро, бодро, часто улыбается. У Лёвушки привычка поднимать брови и брать себя за кончик носа всякий раз, когда он напряженно думает и взвешивает слова.

— Лёвушка, твое будущее в образовании. Ты должен стать инженером. Проболтаешься эти годы — прозеваешь свое будущее! — говорил ему отец.

— Мое будущее то же, что у всей страны. Коммунист бьет кулацких атаманов не ради своего личного настоящего, а только ради нашего общего будущего.

У этих трех чекистов разные судьбы, разные внешность и манеры. В Берлин их привело и соединило вместе отличное знание немецкого языка и беспокойное желание воевать в условиях мирного времени.

Все трое закуривают: Степан — трубочку, Иштван — сигару, Лёва — сигарету в мундштуке.

Разговор начальственно начинает Степан:

— Парадокс: Центр распорядился изменить характер работы ваших резидентур. Одна становится вербовочной, вторая — эксплуатационной. Точного разграничения у нас не бывает, но иметь в виду это решение мы обязаны. Нападать будешь ты, Иштван.

— А мне отдыхать в тылу? Тоже идея!

— Не волнуйся, Лёва. Твоя группа будет принимать всех завербованных и вести с ними работу до естественного конца линии — провала, смерти источника или распоряжения прекратить с ним связь. Не беспокойся, милый Лёвушка, работы у тебя хватит! Нагрузка разделена поровну, с учетом тяжелого времени. Иштван будет связан с меньшим количеством людей, чем ты.

Лёва:

— Но ведь вербовка и первая линия — это мой профиль! Законный!

Иштван:

— Свой чудный профиль прибереги для дам! Законно то, что предписывает Центр!

Степан:

— Не спорьте и слушайте внимательно. Сегодня утром в Берлин прибыл через Турцию наш новый товарищ. Молодой человек по кличке Сергей. Приятной наружности и манер. Доктор наук. Владеет многими языками. Человек проверенный и напористый, в нашей работе показал себя с хорошей стороны. Сергей станет твоим первым и главным вербовщиком, Иштван. В помощь даю Ганса, немца из Праги, и его жену Альдону, литовскую еврейку. Она работала в группе Казимира, а теперь попросилась ко мне. Можно сказать, ближе к мужу. Оба — люди боевые. Знают по четыре языка, не считая русского. Отличные фотографы, радисты и стрелки. Если понадобится, я подключу к вам Вилема.

— Голландца?

— Его самого. Солидная внешность, прочное общественное положение, знает пять языков и немного русский. Мастерский рисовальщик. В дело с применением оружия не вводить.

— Понял.

Кадр сбоку, видны руки говорящих.

— Вот обрывок журнальной страницы, бери, Иштван! Встретишь Сергея завтра в девять на том же перекрестке в Тиргартене. Ему за тридцать, он смуглый, с усиками, в сером пальто. Спросишь по-английски: «Прогуливаться изволите?» Он: «Нет, знакомлюсь с городом». Ты: «Издалека приехали?» Он: «Я — кругосветный путешественник». Затем сличите явочные обрывки.

Иштван:

— А как Сергей сюда прибыл?

— С голландским паспортом, он когда-то получил его вполне законно. Сергей говорит по-фламандски, позднее ему подыщем специалиста-коммерсанта и откроем фирму в Роттердаме. У него три маски: индийско-голландский интеллигент, бездельник и весельчак венгерский граф и элегантный и наглый убийца из Сингапура. Пока хватит.

Трое в едущей машине. Три разных и очень характерных лица.

— Какую линию передать Сергею?

— Никакую. Приказ Центра: из осторожности не соединять старое с новым. Настают тяжелые времена, товарищи! Иштван, ты не торопи Сергея, он знает нашу работу. Пусть сам найдет собственные три-четыре линии. Поднимет чистенькие кончики и начнет наматывать свои клубки. Вопросы есть?

— Нет.

— И у меня тоже нет.

— Я сейчас остановлю машину. Первым выйдет Иштван. Повторяю: дай Сергею время. Пусть пустит корни в Берлине. Не торопись. Общая установка — на мелочи не размениваться, действовать в верхах! Ну выходи! Ни пуха, ни пера!

Иштван выходит.

Смеркается. Пустынно. Парк. Туман.

Через несколько поворотов выходит Лёва.

— Привет жене, Лёвушка! До скорой встречи!

Тот же парк. Туман стал гуще. Темнеет.

Два рабочих парня и девушка останавливаются и оглядываются. Старший командует:

— Никого! Быстро!

Парни выхватывают из-под курток кисти, а девушка открывает модную сумочку — в ней налита красная масляная краска. Младший на тротуаре быстро рисует пятиконечную звезду с серпом и молотом. Старший пишет. Говорит вслух, вырисовывая буквы:

— КПГ жива! Мы вернемся!

Младший:

— Теперь куда, Курт?

Старший вглядывается, рукавом стирает пот со лба. У него открытое лицо. Потная светлая прядь через лоб. Выражение решительное и задорное.

— Сюда!

Все трое расплываются в тумане. Стемнело. Зажигаются фонари.

Сергей и Иштван идут по узенькой тропике Груневальдского леса под Берлином. Грязно. Оба на поворотах проверяют отсутствие слежки.

Сергей говорит с воодушевлением:

— Скорее познакомь меня с помощниками, нужно быстрее начинать работу!

— Не спеши! Степан дал тебе другое задание. Завтра ты отправишься в Данциг. Там генеральный консул Греции, он же дуайен консульского корпуса вольного города, по нашим сведениям связан с международной бандой торговцев наркотиками. Банда держит в руках Комитет по борьбе с подпольной торговлей наркотиками при Лиге Наций, ее центр — Женева. За 200 долларов ты должен купить себе паспорт на какую-нибудь межнациональную фамилию, ну, скажем, Александр Люкс. Подходить надо осторожно, чтобы не засыпаться по пустякам в самом начале работы. Ты читал в газетах о происшествии в Сингапуре?

— Нет. А что там случилось?

— Среди бела дня в центре города выстрелом в спину был убит начальник полиции, английский полковник. Убийца скрылся. Позднее выяснилось: он — американец, японский шпион и торговец наркотиками. Если его превосходительство заартачится, то ты должен использовать сингапурскую легенду и взять его на испуг. Этот паспорт будет у тебя разъездным. Только для опасных операций: ведь и порвать его не жалко! Жить будешь по надежному венгерскому паспорту на имя графа Иожефа Переньи де Киральгаза: граф потерял свои земли в Чехословакии, вырос и воспитывался в Америке у родственников. Оттуда он и будет регулярно получать деньги через солидный банк — все уже устроено Центром. Сергей, этот паспорт надо беречь, он обошелся в копеечку! Заметь себе, чтобы потом с тобой не было ссоры!

Сергей во время общей суматохи в Константинополе при паническом бегстве европейцев от турецких национальноосвободительных войск Кемаля Ататюрка по ошибке получил документ для проезда в Амстердам на имя Ганса Галле-ни и волею судьбы стал иностранцем. Учился и работал в Праге. Получил советское гражданство и после нескольких лет работы в нашей разведке под служебным именем Сергей был направлен в Стамбул, а оттуда в Берлин, в группу Иштвана.

— Не спеши в Москву, Сергей! — сказал ему перед отъездом его старый резидент, — Москва — понятие не географическое, а политическое и моральное! Москва всюду, где люди борются за свободу! Запомни это!

И Сергей запомнил.

Весеннее поле, кое-где покрытое почерневшим снегом. Его пересекает черная линия автострады. На ней одиноко стоит голубой автомобиль.

Три человека выходят из машины, чтобы подышать чистым воздухом и пройтись по шоссе: Сергей, полноватая голубоглазая брюнетка и сухощавый белокурый молодой человек. Это муж и жена, Альдона и Ганс, его новые помощники. Им лет по двадцать пять. У них очень различные характеры и потому непохожие лица. Лицо Альдоны постоянно меняется, живо, как в зеркале, отображая то ход собственных мыслей, то впечатления от слов собеседника. Альдона — страстная натура, подвижный, энергичный и вспыльчивый человек. У нее среднее образование, по профессии она медицинская сестра. Ганс также молод и наивен, но он — ученый-филолог, доктор Пражского университета, поэтому изо всех сил старается сдерживать себя и казаться старше своих лет. Его лицо, по молодости, как и у Альдоны, тоже отражает все мысли, но лишь намеками — то движением угла рта или одной брови, то взглядом глаз — искоса, исподлобья, вприщур. Два раза в течение фильма Ганс теряет самообладание — когда на наиболее опасное и ответственное место Сергей назначает не его, а Альдону, и когда Альдону тяжело ранят: в эти минуты и обнаруживается настоящий Ганс.

Оба взволнованы рассказами Сергея и восторженно смотрят ему в рот, ловя каждое слово, сыплют вопросы, не дожидаясь ответа.

— Значит, ты два раза прошел серую страшную Сахару и два раза зеленые дебри Конго?!

— Да.

— Со львами приходилось встречаться? Наверное, стреляешь замечательно?

— Слушай, Гансик, вот начальник, о котором мы мечтали, а? Теперь мы двинем дело, а, Сергей?

— М-м-м-да… Конечно…

Пауза. Сергей серьезен. Он сосредоточенно смотрит то на весеннее бледное небо, то на вспаханные поля. Ганс и Альдона обескуражены.

— Слушайте-ка, товарищи, боюсь, что вы не совсем понимаете, чем советская разведка отличается от буржуазной и почему она неминуемо должна победить врагов.

Пауза.

— Наши враги делают ставку на сверхчеловека, на аса, на исключительность. Когда сверхчеловека под рукой не находится, они уповают на массовость: денег у них хватает. Мы же отвергаем и то, и другое. Конечно, в каждой отдельной схватке сыграют роль умение и техническая подготовка, но победим мы совсем не поэтому. Нас движет к победе сознание высокой исторической справедливости нашего дела. Мы нравственно правы и поэтому сильны.

Сергей медленно закуривает, собираясь с мыслями.

— Наши противники — наемные убийцы. Риск им щедро оплачен наперед, и каждый из них уже мечтает о лавочке или пивной, которую он потом откроет. Смерть в бою им кажется неудачно вынутым лотерейным билетом. Но давайте возвратимся в машину: времени нет. Черт возьми, так весна пройдет, а мы и не заметим! Как дышится-то, а?

Они стоят и любуются мирным пейзажем.

— Однако продолжим беседу. На каком-то повороте дела наемнику обязательно покажется, что трудности и связанный с ними риск превышают полученную им плату и работа становится ему невыгодной. Тогда он ее бросает и отходит в сторону. Этого у нас нет и быть не может! Нам дано право защищать мир на земле, перед которым риск своей жизнью кажется ничтожным: ход истории предопределил победу нашему делу, значит, и нам самим.

Трое у машины. Первой входит Альдона и садится за руль. Ганс и Сергей докуривают папиросы у открытой двери.

Сергей:

— Но и это не основное различие. Между советской и капиталистической разведкой линия раздела начинается с главного — с цели. Разведка жестока. Но цели…

Они бросают сигареты и садятся в машину. Дверца захлопывается, автомобиль трогается. На полях мирная работа: пыхтит трактор, люди роются в земле. Поют птицы.

Бледный день северной весны. Данцигская гавань. По тихой солидной улице идет Сергей. Особняк. У входной двери щит с королевским гербом и надписью на греческом и английском языках.

Сергей входит внутрь.

Фойе. Ливрейный слуга:

— Прикажите доложить, майн герр?

— По личному делу.

Обширный кабинет. В глубине за массивным столом величественно восседает сам генеральный консул, дуайен консульского корпуса вольного города Данциг. Одет под британского лорда былых времен, монокль в глазу, темный сюртук, на ногах белые гетры. Он что-то пишет. Не поднимая головы:

— Was wunschen Sie, bitte?[1]

Сергей низко кланяется и отвечает стоя:

— Разрешите говорить по-английски, сэр: я вырос в Америке. К моему стыду не знаю родного языка. Сегодня в порту у меня похитили портфель и в нем паспорт. Прошу выдать новый.

— Кто знает вас в Данциге?

— Никто.

— В Берлине?

— Тоже никто.

Удивленно:

— В каком-нибудь другом европейском городе?

— Увы, сэр!

Консул перестает писать. Пауза. Все еще не поднимая головы:

— В Греции?

— Ни один человек.

Консул резко вскидывает голову. В упор разглядывает Сергея, веско:

— Я это уже сам подумал, молодой человек. И поэтому не могу выдать вам паспорт. Как вас зовут?

— Александр С. Люкс.

— Гм… Да вы и не грек… Где родились?

— В Салониках.

Консул откидывается в кресле, насмешливо улыбается:

— Ну ясно: именно там, где сгорела мэрия со всеми архивами! Прощайте!

Консул снова начинает писать.

Сергей вынимает пачку денег.

— Двести долларов для бедных этого города, сэр!

Брезгливая гримаса. Сквозь зубы:

— Уберите деньги! Я не занимаюсь благотворительностью.

Строго:

— Повторяю: прощайте!

Сергей несколько обескуражен. Потом приходит в себя. В позе решимость. Он встряхивает головой. Теперь на лице наглая усмешка.

Сергей садится без приглашения, берет в рот сигарету, а фосфорную спичку чиркает через документ под носом дуайена. Закуривает, пускает дым ему в лицо и лезет локтями на стол.

Консул откидывается на спинку кресла. Пауза.

Консул глухо:

— Что это значит?

— Значит, что вы культурное обращение не уважаете, — Сергей говорит на жаргоне нью-йоркских гангстеров. — Зви-няюсь. Вижу, вам будет так понятнее. Я мозги вам враз вправлю. Мне нужна липа! Ли-па! Дошло, консул? Не тушуйтесь, я отселева топаю в Женеву. Там наши сунут мне ксиву на бетон, вашу толкану в уборную, а на той мотаюсь дальше, домой, в Нью-Йорк. Понятно толковище?

Консул протирает монокль. Шепотом, боязливо взглянув на дверь:

— Откуда едете?

— С Сингапура.

Его превосходительство передергивается. Вставленный монокль опять падает.

— Вы знаете, кто убил полковника?

Сергей наклоняется через стол. Хрипло:

— Я.

Молчание. Консул торопливо заполняет паспортную книжечку.

— Получите.

— Дайте и его для пограничников, понятно? На показуху.

— Кого?

— Любимого нашего короля. С рамкой. И штоб с ленточкой.

Скрипя зубами консул протягивает Сергею увитый национальной ленточкой портрет короля в рамке. Сергей вынимает из заднего кармана брюк пистолет, кладет его на бумаги перед консулом. Портрет сует себе в задний карман брюк.

— Спрячьте, пожалуйста, пистолет. Я этого не люблю. Может войти слуга.

— Хе-хе, бухало же — друг и кормилец честного человека, консул! Ну ладно! Короля я устроил на теплом месте, бухало ложу поближе к сердцу, а новую липу — в бумажник! Пор-р-рядочек!

Они встают. Консул — как побитая собака, Сергей — как хозяин положения. И вдруг Сергей почтительно сгибается, меняет выражение лица и сладким голосом лепечет:

— Я счастлив, ваше превосходительство, что наша родина имеет за границей столь превосходных представителей!

Консул трет лоб. Кисло:

— Что? Ах, да, да…

Входит в обычную роль. Гордо выпрямляется.

— И я счастлив, сэр, что могу пожелать вам счастливого пути.

Они идут по ковру к двери. Сладчайше улыбаются и мурлычут друг другу:

— Я был очень рад познакомиться, сэр!

— О, я так обязан вам, сэр!

Ливрейный слуга с другой стороны двери уже начинает медленно раздвигать ее. Вдруг консул неожиданным рывком обхватывает Сергея за талию и, прижав его грудь к своей, рычит ему в лицо на чистейшем русском языке:

— Вы из Москвы?!

— А… — не удержался Сергей от неожиданности.

Но реакция у разведчиков, как у летчиков, — мгновенная! Он удивленно поднимает брови:

— Простите, я не говорю по-польски.

Консул кончиками пальцев трет виски:

— Нервы… Заработался… Простите… Простите, сэр!

На фоне окна высокий и прямой силуэт Иштвана, его лицо в тени. Перед ним Сергей, его лицо освещено.

— Ну как? Удалось?

Сергей делает вульгарные телодвижения и тычет свой нос в нос Иштвана.

— Ты что? Обалдел?

— Вживаюсь в роль! Поздравь с первой удачей: я — убийца из Сингапура!

Силуэт неподвижен и прям.

— Вживайся, вживайся, парень, но учти: если провалишься с паспортом графа и останешься живым, то как советскому разведчику тебе дадут лет тридцать тюрьмы или пожизненную каторгу и оставят луч надежды на обмен или пересмотр дела. А уж если схватят как сингапурского убийцу, то сразу же выдадут англичанам, и те вздернут в два счета.

С этим паспортом в кармане помни форму осуждения к повешению в английском суде. Она звучит примерно так: «Пусть ему наденут на шею веревку, пока он не будет мертв, мертв, мертв!»

Пауза.

Выражение лица Сергея меняется, он грустно опускает голову. Потом высоко вскидывает ее, у него просветленное лицо.

— Знаешь, Иштван, я читал, что у нас в Союзе каждую минуту открываются двери нового предприятия или жилого дома. Я и сейчас их вижу перед собой… Заводы… Дома… Люди, главное, наши люди… Хорошо-то как? И вот я подумал: когда я повисну в петле здесь, то дома зажгут новый огонек! Это буду я! Разве советский человека может умереть? Мы бессмертны, понимаешь, Иштван, бессмертны! Мы отказались от всего, что есть в жизни хорошего, даже от себя самих. Но ведь Родина всегда с нами, это — оставленный нам залог бессмертия!

У того же окна. Освещено хмурое лицо Иштвана, лицо Сергея в тени.

— Продолжай осваивать Берлин, Сергей. Улицы, кафе, рестораны, ночные кабаки — вот твои производственные помещения. Фрак — твоя спецодежда.

— Делаю, что могу. Сегодня в пять часов танцую в «Колумбус-Гаусе».

— Против Антгальского вокзала? Неудачный выбор! Увидишь надутых мещан, приехавших в столицу из провинции.

Сергей смеется. Качает головой.

— Среди них легче разглядеть и подцепить нужного человека.

Танцевальная площадка неуютного кафе для случайной публики с вокзала. Мужчины острижены ёжиком «под Гинденбурга», в петлицах у них свастики или значки Штальгель-ма. На женщинах нелепые платья провинциальных модниц. Подчеркнутое благочиние людей, неумеющих вести себя, и обусловленное сознанием того, что тут германская столица.

Входит Сергей. Осматривается. Все места заняты. Он замечает свободный столик. Садится. Подходит официант.

— Простите, майн герр, место оставлено для нашей частой посетительницы. Вот табличка: «Резервировано». Но я поставлю дополнительный стул рядом.

Музыка. Входит тоненькая белокурая девушка лет двадцати. Одета со вкусом, но небогато. Манеры несколько небрежные. На пальце она рассеянно вертит свой спортивный берет. Посадка головы гордая и независимая.

— Посмотрите на берет! Это ужасно! Какое неуважение к обществу! — шепчут дамы.

Девушка и Сергей сидят рядом и искоса рассматривают друг друга.

— Простите, что я говорю по-английски. Можно пригласить вас на танец?

— Спасибо. Будем танцевать и болтать.

Они делают круг.

— Нет, вы не угадали. Я не из Южной Америки, а из глубин таинственного Востока.

— Вы не похожи на коммерсанта!

— Неудивительно. Я — йог.

Они снова проплывают мимо своего столика.

— Напрасно вы взяли такой насмешливый тон, уважаемая фрейлейн. Йоги — не факиры, которые днем стоят на одной ноге, а ночью спят на битом стекле. Йоги — это мудрецы, они знают прошлое и будущее каждого человека.

Девушка весело смеется.

Они делают новый круг.

— Нет, для доказательств пока еще не время. Но я уже вступил в вашу жизнь как учитель и друг, милая Гретхен!

Удивленно:

— Боже, как вы узнали мое имя? Странно!

— Я знаю его давно.

— Очень странно…

Они сидят за столом. Грета смотрит на часы.

— Мне пора. Скоро семь. Благодарю вас, герр йог.

— Вы все еще шутите, фрейлейн Маргарита?

Они поднимаются. Сергей кланяется и протягивает руку:

— Александр Люкс. С кем имею честь говорить?

— Я не могу назвать себя, простите. Здесь я случайная гостья. Но если мы встретимся, буду очень рада. Прощайте, мой танцевально-философский учитель!

— Я не принимаю шутки. Но с сегодняшнего вечера я действительно ваш учитель, запомните это! А вашу фамилию я давно знаю.

Грета шутливо касается кончиком пальца носа Сергея:

— Дрррр! Мой дух и тело улетают по делу! Они спешат!

Оба не замечают, что наблюдавший за ними красивый молодой шарфюрер СС прячется за колонну.

Грета беспечно и легко идет по тротуару в толпе прохожих. Светлый предвесенний вечер. Сергей осторожно крадется сзади. Девушка сворачивает налево в первый же переулок, узкий и грязный. Здесь гаражи и мастерские. Возле них тесно сбились поставленные на ремонт машины, и толпятся слесари и механики в замасленных комбинезонах. Прохожих нет. Случайно обернувшись, Грета замечает Сергея. Ее лицо принимает надменное выражение. Пальчиком в светлой перчатке она делает ему знак:

— Подойдите-ка ближе, герр йог! С сожалением вижу: вы не индийский ясновидец, а берлинский шпик. А я не терплю слежки за собой.

Сергей слушает нахмурясь.

— Если вы желаете танцевать и говорить со мной, то больше не пытайтесь выслеживать. Это недостойно и бесполезно. Вы никогда не узнаете, кто я.

Сергей делает шаг вперед и жестко бросает слова ей в лицо:

— Я пошел за вами, чтобы еще раз полюбоваться вашей юностью. Других побуждений у меня нет. Ведь все остальное я знаю: вашу фамилию и адрес, семью и вашу спальную комнату, вид из окна, цвет вашего одеяла и постели и форму ночного горшочка под кроватью. Слышали? Когда мне вздумается, я отворяю все двери и вхожу всюду, куда пожелаю. Сегодня вечером, когда вы будете ложиться, я буду с вами! От меня у вас нет тайн, я пересек ваш путь и уже не уйду из вашей жизни. С сегодняшнего вечера мы связаны навек!

Сергей круто повернулся, зашагал прочь не оглядываясь и скрылся за углом. А девушка, беспомощно приоткрыв рот, осталась на месте, как потерянная. Она растерялась так, что уронила сумочку и даже не заметила этого.

Тот же переулок. Молодой слесарь в грязной спецовке уже давно наблюдает за Гретой. Он приветливо улыбается, потом снимает кожаную фуражку и машет черной от грязи рукой. Это Курт.

— Здравствуйте, уважаемая барышня! Вы уронили сумочку! Слышите? Я говорю: сумочку, мол, поднимите! И, пожалуйста, сюда, инструктор вас ждет!

Зал ожидания большого вокзала. Сергей, Ганс и Альдо-на. Кругом обычная суета, пассажиры, носильщики, полицейские.

— Мы выйдем вместе. Я распрощаюсь и пойду направо, она — налево и, вероятно, опять свернет в первый переулок, тоже налево. Ты, Ганс, идешь за ней, Альдона прикрывает вас с другой стороны улицы. Я жду здесь до десяти вечера. Задание понятно?

— Да!

— Да!

— Займите места. Время нашего выхода неизвестно. Будьте внимательны.

Тот же зал ожидания. Ганс:

— Грета вошла в гараж, я за нею. Нарочно стал закуривать, заплатил штраф и дал на чай конторщику. Заплатил деньги на месяц вперед за уроки вождения машины, разговорился и узнал все, что надо.

— Узнал ее фамилию?

— Конечно. Ее зовут графиня Маргарита Виктория Равен-бург-Равенау.

— Гм… Фамилия известная. Из этой семьи вышло несколько министров и генералов. Какой-то граф Равенбург-Равенау состоял членом берлинской делегации при заключении мира в прошлую войну, он же потом был немецким послом в Москве.

— Здорово! Значит стоит ею заняться всерьез?

— Попробуем! Посчитаем, что начало уже положено! Теперь будем наматывать нить!

Торговая улица Берлина. Вывеска над дверью: «Auskunfteil. Schimmelpfeng — Auskunfteil»[2]. Мимо снует деловая толпа. Сергей читает вывеску и говорит себе:

— Ага, она-то мне и нужна!

Он смотрит на часы и ждет. Потом отворяет дверь и сталкивается с пожилым служащим.

— Простите, майн герр! Начинается обеденный перерыв!

— Прекрасно! Позвольте пригласить вас к обеду!

Отдельный столик в деловом ресторане. Пожилой служащий подает Сергею свою визитную карточку и доверительно сообщает:

— Меня зовут Рафаилом Капельдудкером. Я работаю у старого Шиммельпфенга двадцать пять лет. Дело знаю, как свой кошелек, вы меня поняли? Что? Фирма может сообщить вам совершенно секретные сведения о финансовом положении любой фирмы Германии.

— Я не коммерсант, герр Капельдудкер!

— Вижу. Мы можем узнать все об имущественном положении отца вашей невесты и о ее приданом. Если нужно передать ваше письмо чужой жене потихоньку от мужа и получить ответ — доверьте дело нам! А пожелаете получить обратно ваши письма — мы их достанем обратно, что?

Он наклоняется к уху Сергея:

— Если вам нужно исчезновение соперника, так вы так и скажите! Это стоит дорого, но мы вам и это устроим: он-таки себе исчезнет.

— Спасибо. У меня дело более простое. В срочном порядке надо собрать следующие интимные данные об одной девушке и ее семье. Вот прочтите-ка эту бумажку. Ну как, пойдет?

Капельдудкер быстро читает записку.

— Что за вопрос? У нее няня и горничные, я вам ручаюсь за успех: где женские язычки — там секретов не бывает!

— А вот деньги.

— Сколько? Ага, достаточно. Я беру все на себя. На визитной карточке номер телефона. Через неделю позвоните.

Танцевальная площадка кафе в «Колумбус-Гаусе». Грета и молодой шарфюрер СС занимают места за отдельным столиком. Грета шутливо говорит:

— Я не принимаю всерьез то, что вы мне сказали, Гюнтер Валле!

— Я вас люблю.

Его виноватый жест руками. Такой же жест Греты:

— Польщена. Благодарю. Но у меня есть жених, и неплохой, уверяю вас.

— Я вас люблю.

Легкая гримаса:

— Это становится скучным, Гюнтер. Вы уже не раз говорили мне об этом, и я честно предупредила: я не ищу знакомств в кафе или на улице. Как вам не стыдно! Ко мне сейчас придут. Позвольте пожелать вам всего наилучшего, герр Валле. Прощайте!

— Нет. До скорого свидания. Помните: любовь — чувство опасное!

То же кафе. Сергей и Грета заканчивают круг танца и садятся.

— Для почтенного йога вы слишком хорошо танцуете! Вообще, вы йог-душка! Существуют ли в Индии йоги-душки? Скажите, учитель?

Она легко кладет свои пальцы на его пальцы. Он молча освобождает руку, прижимает обе ладони к вискам и закрывает глаза.

— Что с вами? Вам дурно?

Пауза. Мимо плывут пары, слышен шорох ног. Не открывая глаз, Сергей ровным, глухим голосом говорит:

— Вижу серый дом. Кляйстштрассе. Номер 21. Партер. На лестнице дверь налево. Медная табличка: «Граф Родерих Иоахим Вильгельм Равенбург-Равенау». Я отворяю дверь. Направо — зеркало. Налево — вижу верхнее платье, только дамское, потому что старый граф застрелился в 1922 году, во время экономического кризиса: он потерял тогда все свое состояние, его разорил биржевой спекулянт по фамилии Штиннес. Дальше три двери. Эта посредине когда-то вела в комнаты покойной графини Александры Терезы…

Лицо Греты сначала изображает удивление, потом ужас и, наконец, страдание.

Играет музыка, шуршанье ног танцующих сливается в монотонный гул. Ровный, глухой голос Сергея едва различим, а девушка слушает, сжимая грудь обеими руками. Она не в силах оторвать взора от страшного йога, читающего по незримой книге тайны ее семьи. В смятении она задела чашечку недопитого кофе, и темная жидкость уже давно капает на ее светлое платье, но она ничего не замечает.

— Теперь, когда я прошел по всем комнатам пустынной и заброшенной квартиры и рассказал о ее умерших обитателях, я подхожу к последней двери и медленно открываю ее: здесь живет последняя представительница рода — Маргарита Виктория Равенбург-Равенау. Она родилась 16 февраля 1916 года в родовом имении близ Тургау, в угловой спальной комнате на втором этаже замка. Постель матери тогда стояла…

— Не надо, учитель! Не надо!

— Пусть будет по вашему желанию. Я возвращаюсь в спальню Маргариты. Девушка спит в голубой комнате под желтым шелковым одеялом. У ее изголовья тумбочка. На ней лампа с желтым абажуром и цветы. На постели две подушки. Перед кроватью коврик с темно-голубым узором, а под кроватью…

— Учитель!

Маргарита гуляет с Сергеем по берегу Ванзее близ Потсдама. Серый день. Ранняя весна. Вдали покачиваются яхты. С криком над головами проносятся чайки.

Грета задумчиво говорит:

— Так умерли мои родители. В такое трудное время я осталась совсем одна. Жива богатая тетка, но она когда-то поссорилась с отцом и не помогает мне. Друзья нашей семьи, кроме герра фон Вернера, постепенно тоже отошли в сторону — теперь у всех много своих забот. Я одна. Последняя надежда на этот брак. Если герр фон Вернер изменит свое решение, то я…

Поздняя весна. Небольшое озеро в лесу. Грета и Сергей в лодке, но о ней оба забыли. Грета похудела. Одета просто, без прически.

— Меня выселяют двадцатого утром, учитель! Герр фон Вернер сообщил хозяину дома, что он больше не будет вносить деньги за меня.

— Куда же вы намереваетесь переехать?

— Я не переезжаю, а перехожу. Обстановка и вещи уже проданы, денег хватит не надолго. Спать буду у моей старой няни и кормилицы, матушки Луизы. Ее муж убит на войне, с ней живет ее сын Курт — мой молочный брат и славный малый. Мы дано дружим. Курт — слесарь, работает в мастерской. Он уже перенес мой чемодан к себе. Надо идти работать. Я училась в гараже, чтобы водить свою собственную машину. Ее обещал мне подарить к свадьбе герр фон Вернер. Теперь я хочу стать простым шофером. Курт замолвит за меня словечко у своего хозяина, герра Ратке. Он говорит, что хозяин какой-то фюрер у штурмовиков, гадкий человек, но что поделаешь?

Отдаленная аллея парка. Вдали видны редкие прохожие. Сергей закрывает блокнот. Ганс и Альдона слушают.

— Справьтесь о Капельдудкере и Валле в адресном столе.

— Есть, будет сделано.

— Найдите на Ляйпцигерштрассе контору «Успех», она недалеко от Вертгейма, и наведите справки о себе.

— Почему о себе?

— Потому что это может оказаться полезным. Иногда обнаруживается что-нибудь такое, что заставляет пересматривать личную жизнь.

— Например?

— Однажды я узнал от друзей, что по ночам говорю во сне. Сообщение имело грозный смысл: на каком языке я говорил? Пришлось купить банку эфира для наркоза и надышаться до потери сознания. Вот тогда товарищи успокоили: я бредил по-английски! Поняли? Сказалась безжалостная ломка самого себя. Поэтому следите за собой сами прежде, чем за вами начнут следить эсэсовцы!

Деловой ресторан. Отдельный столик.

Сергей и герр Капельдудкер. Он расстроен.

— Старого Шиммельпфенга посадили со всей семьей. Меня оставили, конечно. Хе-хе! Мне бояться нечего! Я — фронтовик, видите стальной шлем в петлице? Получил разрешение вести дело дальше, но под названием «Викинг». Хе, такая мода. А фирма существует с 1780 года! Да, такие времена! Что поделаешь? Теперь слушайте: этот герр фон Вернер в Хемнитце являлся совладельцем фирмы «Немецкие текстильные заводы». Так он себе недавно сунул в лагеря своего компаньона, еврея, некого герра Вольфа Лившица, с семьей и теперь завладел всеми заводами. Вы это себе поняли? — наклонившись ниже: — Я вам говорю — это грабеж! Зачем теперь герру фон Вернеру эта девушка? В Хемнитце мне сказали, что он сватается к дочери самого…

Комната матушки Луизы. На первом плане — спинки двух кроватей. Дальше налево — платяной и посудный шкафы, окно и перед ним — стол и два стула. Направо — газовая плита, посудомойка и шкаф для продуктов, на верху которого много свертков и коробок. Прямо через комнату — входная дверь. Вечер. Горит лампочка. Луиза, полная женщина в темном платье с засученными рукавами, готовит ужин. Курт, до пояса голый, моется после работы. Грета сидит на стуле задом наперед, положив руки на спинку стула, а голову — на скрещенные руки.

— Надо работать, Грета.

— Почему «надо»? Германия, славу богу, — не Советский Союз.

— Как же тогда будешь жить?

— Как мне положено, Курт. Ты — хороший малый, но многого не понимаешь, потому что забил себе голову марксизмом. Ты и его не понимаешь, Курт. Ну, посуди сам: ты говоришь, что марксизм — классовая теория. Она для рабочих, а я — не работница. Я — дворянка. Мой род носит графский титул со времен Барбароссы. Понял разницу? Зачем мне работать? Для каждого человека большая честь жениться на графине Маргарите Виктории Равенбург-Равенау! И для герра фон Вернера это тоже честь!

Курт, утираясь полотенцем, насмешливо фыркает:

— Но не для тебя, Грета.

— Это почему же?

— Потому что он — старик. Такой брак — сделка: он покупает тебя!

— Но ведь всегда так бывает! Ты хотел бы жениться на мне?

— Нет.

— Потому что у тебя нет денег?

— Хо! Зачем мне жена-бездельница? И потом… Ты никого не любишь, кроме себя!

— Курт, ты — дерзкий осел! У тебя нет средств, а у меня женихов много: не выйду за старого фон Вернера, так выйду за молодого йога!

— Везет тебе, моя девочка! — добродушно говорит матушка Луиза, наливая сыну суп в тарелку. — Только смотри не прогадай: работа — самый надежный жених!

Курт берет в руки хлеб и ложку.

Грета:

— Причем тут везение, матушка Луиза? Каждому классу свое: мне положены богатые женихи, ва. л с Куртом — выгодная работа. Я — марксистка, только наоборот. Так кого же ты любишь, Курт?

— Рабочих людей на земле. Поняла? Нет? Плохо. Когда-нибудь жизнь тебя научит уму-разуму. Поумнеешь — скажешь, вот тогда я на тебе и женюсь!

Вечер. Грета и Сергей в быстро едущем такси. Свет фонарей мгновенно и резко пробегает по их лицам.

— Учитель, вы знаете, что такое справочник Гота?

— Да. Свод статей о дворянских фамилиях Германии.

— Вы знаете, что написано во втором томе.

— Еще бы! Там есть родословная рыцаря Алариха Равенау, которого после битвы под Миланом прикосновением меча возвел в графское достоинство сам Фридрих Рыжая Борода!

— Вы все знаете… Так вот… Вот… — мучительно, сквозь слезы Грета шепчет: — Женитесь на мне!

Узкий переулок близ Антгальтского вокзала. Гараж. Сбившиеся в кучу машины для ремонта. Грета наклоняется к присевшему над вынутым карбюратором Курту.

— Ты замолвишь за меня словечко перед хозяином, Курт?

— Он — дрянь, хам, какой-то фюрер у штурмовиков. Не связывайся с ним, Грета. А что говорят на бирже труда?

— Ничего. У меня нет специальности, кроме умения водить машину.

— Скверно.

— Проклятый герр фон Вернер! Проклятый герр Штиннес! Я ненавижу богачей и гитлеровцев!

Чумазый Курт улыбается.

— Смотри не стань коммунисткой!

— Нет. Даже эти подлецы не могут отнять у меня графское достоинство. Так не забудь моей просьбы, Курт!

Салон автомобиля сзади. Видны спина Греты, сидящей у руля, и широкий затылок герра Ратке.

— Да, поедем дальше, но медленно! Отдыхайте, моя кошечка.

Он грубо обнимает ее сзади. Она отшвыривает его руки. Машина рыскает вправо, влево и останавливается. Грета оборачивается:

— Как вы смеете, герр Ратке?

— А почему бы и нет, кошечка? Вы — мой шофер!

Обнимает ее опять, но уже грубее. Она дает ему пощечину. Они борются через спинку сиденья. Она выскакивает на тротуар. За ней, оправляя костюм, — герр Ратке. Мимо проходят люди. Появляются знакомые герра Ратке. Приветливый обмен улыбками:

— Гайль Гитлер!

— Гайль Гитлер!

На тротуаре пусто. Герр Ратке вынимает деньги, аккуратно отсчитывает, оглядывается и торопливо сует кредитки в руки Греты. Прячет портмоне в карман, еще раз оглядывается, затем несколько раз хлещет ее по щекам:

— Пошла вон, комсомольская тварь! Скажи спасибо, что я не отвез тебя к нашему блокварту! Вон!

Грета, опустив голову, уходит.

«Как я их всех ненавижу! Герра Ратке больше, чем тех двоих — Штиннеса и фон Вернера. Как ужасно чувство собственного бессилия и одиночества! А герр Люкс? Я думала, он разузнал все обо мне из-за любви. Нет, он не влюблен. Так чего же он ждет и хочет от меня?»

Парк. Уединенная аллея. Ганс и Альдона докладывают Сергею:

— Капельдудкер медленно тонет: евреям-фронтовикам запретили иметь свои предприятия. Грете тоже живется плохо. Хорошо бы поторопиться с вербовкой? Не из жалости, а потому, что рядом с ней живет Курт. Он в любой день может влипнуть сам и завалить все наши планы с Гретой.

— Да, надо! А чем он занят?

— Под носом у хозяина мастерской делает зажимы для листовок.

— Какие зажимы?

Группа парней и девушек крадется между стоящими вдоль тротуара машинами. Выбирает одну черную побольше и побогаче. Девушка вынимает из-под плаща кипу листовок, края которых слегка зажаты проволочным зажимом, прикрепленным к тяжелой дощечке. Боковые края стопки закрашены в черный цвет. Парни кладут дощечку с листовками на верх машины и отбегают в сторону. Издали смотрят. Подходит пожилой человек, открывает дверцу, садится за руль и дает ход. Когда машина набрала скорость, то с ее крыши ровной струей летят листовки. Прохожие их подбирают и с интересом читают. Парни и девушки довольны и хохочут.

Степан беседует в автомобиле с Иштваном:

— Знакомство Сергея с Чиновником из Министерства иностранных дел, мне кажется, Иштван, обещает в будущем новую линию. Согласен? Удачно развивается и дружба с Инженером. Пусть только Сергей не сыплет деньгами — деньги возбуждают подозрение. Парадокс: дружба вернее денег, Иштван! Наши источники — живые люди. Они должны чувствовать нашу заботу о них и наше внимание. Руководи разумно, чтобы чаще наши враги переходили к нам. Это — ключ к успеху!

— Постараюсь.

— Зачем Сергею этот Капельдудкер?

— Сергей просил навести о нем справки и хочет его использовать в Амстердаме для организации фирмы.

— Ладно. Справки будут. Ну а как насчет Греты? С ней что-то не вижу прогресса!

— Прогресс есть. Ее сиятельство обучается пролетарскому классовому сознанию.

— А не слишком ли дорого это обходится Сергею?

— Ни гроша. Ее учит не он, а сама жизнь.

Жаркий летний полдень. Торговая улица. Угол магазина спортивных принадлежностей. Сверху видны вывеска «Sport-waren. F. Schultz» и верх витрины с развешенным товаром. Спины небольшой толпы молодых мужчин — человек десять, один солдат и два штурмовика. Между ними Ганс, Капельдудкер и Валле в форме. Подходит эсэсовец.

— Гайль Гитлер!

— Гайль Гитлер!

— В чем дело, ребята?

— Да девка в окне. Посмотри-ка! Эй, расступись, дайте пройти ближе! Ну как?

В узком просвете между стеклом и задней стенкой стоит Грета. На ней белая узенькая полоска бюстгальтера, белые крохотные трусики и белые туфли. В руках она держит две ракетки и непрерывно и быстро принимает позы играющей в теннис. На лице ручьи пота. Затем она садится на тренажер для гребцов и начинает быстро грести. Лицо худое, потное, измученное.

Внутренний вид магазина. У дверей стоит низенький, толстенький хозяин, герр Шульц, и выпроваживает последних посетителей.

— Обеденный перерыв, герршафтен! Прошу зайти после перерыва! До свидания, молодые люди! Всего наилучшего, моя дама! Гайль Гитлер!

Он запирает стеклянную дверь, прислушивается и на цыпочках быстро семенит к витрине. Осторожно открывает стенку. Пошатываясь, выходит Грета. Хозяин торопливо обнимает ее, все время оглядываясь на внутреннюю дверь.

— Оставьте меня в покое! Как вам не совестно? Я едва стою на ногах…

— Вечером встретимся около кино, а? Там в темной ложе я тебя укачаю как ребенка, моя цыпочка!

Грета стоит, в изнеможении опустив руки. Она в отчаянии и не сопротивляется. Задняя дверь с треском распахивается и оттуда в ярости вылетает супруга хозяина с ручкой и бумагами в руках. Фрау Шульц в бешенстве:

— Ага, Фриц, наконец-то я тебя поймала, негодяй! Не отпирайся! Я все видела в щель! А ты — потаскуха, при такой безработице мы подобрали тебя с улицы, дали кусок хлеба, и вот твоя благодарность!

Она дает Грете несколько пощечин. Бежит в заднюю комнату и тащит ворох ее одежды. Швыряет на грязный пол.

— Вон, потаскуха! Одевайся! Фриц, дай ей деньги — двадцать марок и шестьдесят пфеннигов. Говорю: одевайся живей, ну! Фриц, да отвернись же! Девка, вон на улицу!

Сквозь стеклянную дверь видна фигура Кепельдудкера.

Угол центральных деловых улиц. Капельдудкер и Сергей.

— Да, это наш обычный ресторан, но мне уже нельзя туда входить. Я себе еврей, что поделаешь? Такая теперь мода! Моя семья арестована. Куда посадили? Не знаю, какая разница! Я купил себе паспорт из Лихтенштейна, но куда мне ехать, если жена и дети здесь? Зачем еврею какой-то Лихтенштейн, если он должен жить и умереть в Германии? Что, я вас спрашиваю?

— Я разузнаю кое-что о судьбе вашей семьи, герр Капельдудкер. Ждите новостей, хотя, может быть, пока не совсем благоприятных.

— Как вы можете узнать?

— Могу, а как — это мое дело!

— Не боитесь?

— Нет.

— Хе, я всегда считал, что деньги могут купить на свете все. И вот вижу — нет, деньги не могут купить арийскую кровь. В мире хозяин — сила, герр Люкс!

— Неверно! В мире хозяин — правда, герр Капельдудкер. Но за правду нужно бороться. Нет на свете сильнее человека, который верит в правду и борется за нее.

— А я не верю… Где же здесь правда сильнее, чем это?

Мимо с тяжелым топотом кованых сапог проходит рота рослых эсэсовцев.

— А насчет вашей графини… Хе, у нее теперь наша еврейская жизнь!

Сумрак. Улица. Опустошенное отчаянием лицо Греты. «Одна… Что делать? На кого опереться? У меня ничего не осталось, кроме ненависти и одиночества».

Сумрак сгущается больше и больше. Мимо проходят темные тени. Потом наступает полный мрак.

Комнатка матушки Луизы. Вечер. Луиза хлопочет у плиты. Входит Грета и устало опускается на стул. Кладет локти на стол, подпирает руками голову. Молчание.

— Нет?

— Нет.

— Ты обошла все адреса по объявлениям?

— Все.

— Была на бирже труда?

— Да.

— Ничего?

— Ничего.

Молчание. Луиза вздыхает, затем поворачивается к Грете:

— Слушай, девочка, по рекомендации твоей тетушки я года три тому назад работала на кухне в столовой для обедневших господ, всяких там графов и князей. Моцартштрассе, 16. Сходи туда. Столовая содержится на пожертвования богатых господ. Предъявишь паспорт, что ты графиня, и получишь карточку.

— Позор! Чтобы Равенбург-Равенау…

— Знатные господа тоже хотят кушать, а фамилий там на карточке не ставят. Будешь получать завтрак, обед и ужин. Спроси о работе. Может, устроишься… Купишь себе хоть юбку… Ты обтрепалась донельзя…

Узкий проход от входной двери к вешалке. Входят старики и старушки, все одеты старомодно, у женщин на лицах вуаль, у мужчин воротники подняты, головы втянуты в плечи, лица опущены книзу. Кокетливо, но старомодно одетая старушка сидит за столиком и проверяет личные карточки входящих. Входит Грета. На лице у нее вуаль.

— Здравствуйте, моя дама. Вот мой паспорт. Я прошу о выдаче карточки.

Старушка проверяет паспорт, приветливо улыбается и качает головой.

— Очень сожалею, графиня, но с этого года мы даем карточки только пожилым и детям. Времена теперь тяжелые, пожертвований стало меньше, цены растут, а число обращающихся за помощью все увеличивается.

Она доверительно шепчет:

— Во всем этом виноват Гитлер. У князя цу Левенштейн прабабка по материнской линии оказалась еврейкой. Его разорили, расхватали имущество по кускам. Вот старый герр ходит теперь к нам. И потом эти русские. Такие нахалы!

— Может быть, можно устроиться у вас на работу?

— Что вы, графиня! Мы даем работу только очень важным особам, но какой с них толк! Только одни расходы! Князь цу Левенштейн работает у нас посудомоем, так что же вы думаете? За месяц он разбил восемнадцать тарелок, шесть рюмок и одно блюдо, а русский великий князь Владимир не хочет чистить овощи прежде, чем ему не поднесут стакан водки! Раньше требовал обязательно импортную из Москвы, перекрестит ее от большевистской заразы и пьет, а сейчас смирился, поник и соглашается на наш шнапс!

Шум уличного движения. Гудки. Сергей, Ганс и Альдона едут через городской парк на верхнем этаже автобуса. Мимо проплывают красные и желтые верхушки деревьев. Золотая осень в Берлине. Пассажиры в легких пальто.

Альдона:

— Пора, Сергей. Нельзя дальше мучить девушку.

— Знаешь, Альдона, что такое разведка? Это школа терпения! Грету мучит жизнь, а я слежу за накалом ее протеста и отчаяния. Я жду. Работать по другим линиям мне опаснее, но проще. Я покупаю — они продают. Здесь пока нужно ждать. В Грету нами вложено время, усилия и немного денег. В намеченной большой комбинации она незаменима, и я не имею права на ее отказ. Момент вербовки надо тщательно рассчитать — это не объяснение в любви, а закономерное завершение внутреннего процесса. Ты знаешь, какова судьба недоношенных детей?

— Они рождаются хилыми или мертвыми.

— То-то!

Осенний голый и черный парк. Дождь. Унылая полутьма. Степан и Иштван идут рядом, прикрывая от прохожих лица зонтами.

Иштван:

— В последние дни Сергей не сводит с Греты глаз. Просит разрешения на вербовку и последующее. Через месяц, Степан, у нас будет еще одна перспективная линия. Я имею в виду комбинацию с полковником.

— Разрешение даю, деньги будут. Действуйте. Ты уверен в успехе?

— Ты старый разведчик. Вербовка чуждого нам человека для использования в наших целях — это не покупка часов с гарантией.

— Ладно. Сергею передай: Центр его работой с Чиновником и Инженером доволен. Обе линии спокойные, и ты, Иштван, подготовь передачу обоих Лёвушке. Да, чтобы не забыть: скажи Сергею, Капельдудкер проверен. Обыкновенный жуликоватый обыватель, придавленный несчастьем. Для Амстердама годится, но с условием, чтобы Сергей не посвящал его в курс дела. Можно сделать кое-какие намеки, но не больше. Потом будет видно. А вот Валле — матерый прохвост: оказывается, он еще в тридцать втором году записался в Берлине в компартию, а в Хемнице — к гитлеровцам. Понял? Чтобы не проиграть при любом исходе борьбы! Пусть Грета будет с ним осторожней!

Лиловый мутный вечер поздней берлинской осени. Грязная слякоть. Дождь со снегом, желтые фонари. Игра цветных реклам сквозь льющуюся в темноте воду. Все расплывается, все неясно. На угловом здании над входом реклама «Cafe Uhlandeck». Мимо бегут люди, горбящиеся под зонтиками. Блестят мокрые плащи. Под голой мокрой липой две низенькие скамеечки. На них кипы газет, прикрытые обрывками домашней клеенки. В дупло дерева воткнуто древко рекламного красного со свастикой флага с надписью: «Volkischer Beobachter». Между скамеечками стоит Грета. Дырявая кухонная клеенка повязана у нее на шее поверх головы в виде плаща с капюшоном. Плачущим голосом она кричит сквозь ровный гул уличного движения и дождя:

— Вечерние газеты, герршафтен! Покупайте свежие газеты, мои дамы и господа!

Кое-кто из прохожих останавливается, но газеты мокрые, дождь усиливается, и, махнув рукой, все спешат дальше, ничего не купив.

Из завесы дождя и снега появляются парни и девушки.

Курт сует Грете пакетик:

— На, держи!

— Что это?

— Два бутерброда! Прихватил с работы. Ешь!

Молодые люди исчезают. Позади Греты за деревом в дожде возникает неясная и неподвижная фигура мужчины. Грета жадно жует и между глотками пищи кричит в темноту мелькающим фигурам:

— Газеты! Покупайте газеты, дамы и господа!

Не спеша проходит патруль — два рослых эсэсовца в черных плащах. Фигура рядом с деревом сливается со стволом и как будто бы исчезает. Один из эсэсовцев откидывает капюшон. Это Валле. Он подходит ближе:

— Узнаю знакомый голос. Рад встрече. Вижу, время не стоит на месте, графиня: я поднялся до опоры власти, а вы упали до продавщицы газет.

Он наступает на нее всем телом.

— Гайль Гитлер!

— Гайль Гитлер, мой фюрер!

Грета поднимает руку, и клеенка сползает с ее плеч в грязь. Валле ногой швыряет ее прочь, обнимает девушку и целует в губы. Люди, не обращая внимания, как тени бегут мимо.

— Когда-то я просил вашей любви, но вы тогда были еще графиней. Что ж, хорошо, что мое унижение кончилось. Я с продавщицами газет не церемонюсь. Попробуй запищать — заберу в комендатуру. На допрос! Понятно?

Она отталкивает его. Он:

— Гретхен, я и сейчас люблю вас! Люблю! Слышите? Но времена теперь другие. Поймите же!

Желая крепче ее обнять, он ногой отстраняет скамеечку, и высокая кипа газет начинает медленно клониться набок и ползет в слякоть.

— Что вы сделали?! Они денег стоят! Оставьте меня! Я промокла и замерзла. Что вам от меня надо? Пожалейте меня!

Валле любуется ее отчаянием.

— Да, вспоминаю, вы не знакомитесь на улице… Но на этот раз придется, моя дорогая!

Он берет девушку за волосы и загибает ее голову назад. Целует в губы. Она плачет. Дождь хлещет ей в лицо. Он целует ее опять.

— Ну, пока хватит. У меня дело. Я вернусь минут через пять-десять. Жди меня здесь, малютка. А удерешь — пожалеешь. Я тебя выну из-под земли! Теперь ты моя!

Валле вытирает мокрые руки о плащ и уходит. Грета одна. Она растерянно склоняется над широким белым пятном на черном тротуаре — это расползлись в грязи ее мокрые газеты. Девушка поднимает из слякоти плащ, но и он порван. Она не может завязать его на шее. Осторожно положив плащ на кипу газет на второй скамеечке, она начинает собирать в грязи упавшие газеты, но они рвутся у нее в руках. Теперь это только грязные бумажные лохмотья. Слезы мешают ей хорошо видеть. Задом она нечаянно толкает вторую скамеечку, и газеты боком ползут в грязь. Тихий горький плач переходит в громкие отчаянные рыдания. Грязными руками Грета пытается вытереть глаза, но грязь окончательно слепит ее. Протягивая вперед руки с лохмотьями грязных газет, она с черным лицом вслепую бредет к дереву, чтобы на него опереться. Ее рыдания глухо слышатся сквозь ровный гул уличного движения и дождя. На ее пути становится Сергей. В отчаянии она обхватывает его шею обеими руками, ничего не замечая, приникает к его груди лицом и вдруг понимает ошибку.

— Учитель?! Вы?!

— Да.

— Я так и знала, что вы придете. Вы все видели?

— Да.

Она вскидывает руки, в которых еще обрывки газет.

— Боже, дай мне силы для мести! Покарай гитлеровцев! Очисти от них Германию! Возьми мою жизнь, но дай силы для борьбы!

Сергей берет ее за плечи.

— Я дам вам силы! Для этого я и пришел к вам. Поняли, наконец?

— Теперь поняла, учитель!

Он поднимает ее правую руку.

— Скажите два слова клятвы, и все кругом изменится. Все! И тогда начнется новая жизнь! Поднимите правую руку! Выше! Ну, вот так! Сожмите кулак! Ну, крепче! Скажите: «Рот фронт!»

— Что вы! Гюнтер сейчас вернется!

— Скажите эти два слова!

— Не могу! Боюсь! Я…

— Скажите два слова! Тогда вы переступите огненную черту, и на другой стороне для вас откроется светлый мир! Скорее! Ну!!

— Рот фронт!

— Машину графине де Равенбург-Равенау!

Последний звук «Т» предыдущего кадра звучит вместе с первым звуком «М» этого кадра, и лилово-серая муть берлинского холодного вечера мгновенно сменяется лучезарным теплым сиянием парижской золотой осени.

На широком тротуаре у витрины, расставив ноги, дремлет похожий на быка усатый полицейский. При команде подать машину он вздрагивает и подтягивается. Витрина выполнена из розового дерева. Посредине стоит музейный стул, на который с рассчитанной небрежностью брошено серебристо-белое бальное платье с золотым пояском. Оно похоже на большую лилию. Внизу выглядывают золотые туфельки. Над входом по розовому мраморному фронтону надпись: «Dolyneux. Haute couture. Paris». Рама двери из красного дерева украшена бронзовой инкрустацией. Две огромные створки полированного стекла. Позади них стоит мальчик в красной шапочке набекрень, с резинкой под подбородком, в короткой алой куртке с тремя рядами золоченых пуговиц и черных брюках с алыми лампасами. На руках белые перчатки. Он открыл дверь и предупредил негра-швей-цара, огромного детину, затянутого в голубой мундир до колен, отороченный серебром и перехваченный белым поясом. В петлицах и на голубой фуражке буква «D». Негр в напряженной позе:

— Эй, водитель! Подавай скорее! Идут!

Огромная открытая машина бесшумно подкатывает ближе. Ливрейный шофер в черном мундире и белых перчатках. На фуражке и в петлицах золотые буквы «RR». Лицо каменное. Этот автомат — переодетый Ганс. Негр срывается с места, открывает дверцу, снимает фуражку и вытягивается. Дверь салона распахивает мальчик, стоящий внутри. На тротуар важно, движениями маленького автомата, выходит второй мальчик и марширует к машине. На вытянутых руках у него десять длинных и плоских пестрых коробок — они невесомы, в них тончайшее белье и шелковые платья. За вторым мальчиком, в ногу ему, марширует третий — на вытянутых руках у него белая собачка, похожая на пушинку. Наконец появляется Грета. Она почти неузнаваема. Это голливудско-парижская куколка. На светлый костюм наброшен очень яркий шелковый труакар. Широкая и легкая шляпа, высокие до локтя перчатки и туфельки подобраны под цвет труакара. Особенно изменилось лицо: брови высоко вздернуты, наклеенные тяжелые ресницы придают взгляду таинственную томность, губы подкрашены как у лучшей голливудской вамп. Грета Равенау сейчас выглядит как маленькая Грета Гарбо, королева экрана. Плавной походкой она пересекает тротуар, слегка улыбается кучке зевак и садится в машину.

— Счастливого пути, ваше сиятельство!

Швейцар и два мальчика вытягиваются в струнку. Машина медленно трогается. Куча зевак расходится. Полицейский, подкручивая ус, говорит себе под нос:

— Да-а…

И, улыбаясь, начинает снова дремать.

— Вот это да! — восхищенно говорит Сергей Альдоне.

Оба одеты под американских туристов, на плечах у них фотоаппараты. Оба в огромных черных очках.

— Ну, полковник не устоит перед чарами нашей красной графини!

Он смеется.

— Чему же тут смеяться, Сергей? Бедная девочка! Она еще ничего не знает о своей судьбе?

— Ничего. Ганс завезет ее в гостиницу и сдаст машину фирме, у которой мы ее наняли на неделю. Ночью вы оба уезжаете в Лугано, где берете под непрерывное наблюдение виллу полковника Мональди. Задание: изучите охрану и возможные пути проникновения в виллу, установите суточный ритм жизни обитателей и присмотритесь к расположению главного входа и задней дверцы в ограде. Приглядитесь и к позиции в кустах. Мысленно примерьтесь к стрельбе: помните, если дойдет до провала, то стрелять вы оба должны так, чтобы полковник потом не смог давать показания следователю. Понятно, Альдонушка? Кстати, не забудь купить себе платье и шляпу зеленые с пятнами вроде листьев, чтобы днем не бросаться в глаза в кустах, и черные костюмы, перчатки и береты для себя и Гансика, чтобы лучше слиться с ночной темнотой. Прислуга из своего домика подоспеть не сможет — все разыграется в несколько мгновений. На все даю неделю.

— Немного.

— Времени нет, Альдонка. Я сегодня ночью увезу нашу девочку в горы. Там, в тишине, объясню ей все начистоту. Дам неделю на размышление. Потом мы тоже приезжаем в Лугано. Занавес будет поднят, и представление начнется.

— А если девочка ответит «нет»?

— Гм… Черт возьми… Если она откажется, то я плохой психолог и полностью заслужил жестокую порку, которую Учинит мне Центр. Вся наша работа строится на психологических расчетах и логике. Если я поспешил и недокалил девочку руками всяких Ратке и Валле, то она откажется из страха или по другим соображениям. Если перекалил, то вся комбинация лопнет, потому что девочка станет нашим человеком, идейной антифашисткой, а нам пока нужна только озлобленная жизненными неудачами исполнительница. Нашим человеком она может стать позднее, после многих испытаний!

— Значит, по-твоему, риск отказа велик, Сергей?

— Не очень. Девушка — продукт западной культуры. Ей не казалось зазорным предлагать себя старику фон Вернеру и мне в форме брака, я ей предложу то же, но в заманчивой форме романтической мести. Она сообразит, что развлекать фашистского полковника в баре отеля «Империал» лучше, чем на улице продавать газеты! А пока Грета будет думать, мне нужно слетать в Берлин. Надо найти исчезнувшего Капельдудкера!

— Справься в еврейском благотворительном обществе около Лертербангофа, Сергей! Они все знают!

Мягкий зимний день в Берлине. Тиргартен в снегу. Медленно опускаются крупные хлопья. Вдали по большой аллее идут редкие прохожие, но в этой ближней, боковой — никого. Бойко чирикают воробьи. На ярко-желтой скамье с черной надписью «Только для евреев» скорчившись и неподвижно сидит герр Капельдудкер. На нем слишком большая дырявая шляпа, чужое длинное дырявое пальто с рваными рукавами бахромой, на ногах разные ботинки. Из кармана торчит моток белой добротной веревки. Подходит Сергей.

— Ну, так и знал! Мне указали ваш адрес в еврейской столовой! Что вы здесь делаете, герр Капельдудкер?

Герр Капельдудкер медленно поднимает голову. Он не брит. Лицо грязное, измученное, из-под шляпы торчат волосы, напоминающие пейсы.

— Вы себе спрашиваете, хе! Что может делать еврей на желтой скамейке? Отдыхаю! Да, эта скамья — мой адрес. Вы слышите? Эта желтая скамья — мой дом до сегодняшнего вечера. Я продал костюм, обувь и на вырученные деньги купил билет.

— Куда вы едете?

— К богу моих отцов, дедов и прадедов.

Герр Капельдудкер показывает на моток белой веревки.

— Как стемнеет, я-таки себе повешусь вот здесь, смотрите сюда! Видите? Вот над этой желтой скамейкой будет висеть герр Рафаил Капельдудкер. Что делать? Теперь такая мода! Что может делать еврей в это время? Прощайте, герр Люкс. Проходите себе по своим арийским делам, а я уже на земле дел не имею!

Сергей закуривает.

— Я принес вам две новости. Во-первых, ваша семья жива и находится в большом гетто на юге, близ чешской границы. Слышите? Сарра, Израиль и Элька — все трое живы!

Скрюченный человек минуту сидит в той же позе. Его лицо неподвижно. Только на смертельно побелевших щеках черная щетина кажется еще чернее.

И вдруг он вскакивает и начинает плясать, нелепо дрыгая ногами в стороны. Полы пальто он обеими руками подобрал повыше, почти до пояса. Наконец один рваный башмак срывается с ноги и летит далеко в снег. Герр Капель-дудкер успокаивается и стоит на одной обутой ноге, другую, босую, он поставил на уцелевший башмак. По лицу ручьем бегут слезы. Сергей приносит слетевший башмак.

— Нате, обувайтесь.

Герр Капельдудкер сует босую ногу в башмак и порывисто целует руку Сергею.

— Оставьте, не надо. Уйдем подальше от этой проклятой желтой скамьи! Вы не дослушали вторую новость. Мне приснился пророк Исаак, он сказал: «Зачем бедному еврею жизнь, если у него нет своего торгового дела?» — и отвалил мне тысячу марок. Вот они. Получайте. И не целуйте мне руки. Я тут ни при чем и еще не кончил. Так как есть, в этих тряпках, сейчас же уезжайте в Роттердам. Купите билет третьего класса. К каждому поезду из Германии тамошняя еврейская община высылает своего представителя. На вас обратят внимание из-за тряпок и возьмут на попечение. Потихоньку подкармливайтесь из денег, которые я вам дал. Когда вас сунут куда-нибудь на постоянное жилье, напишите мне письмо с указанием адреса и сдайте до востребования в центральное почтовое отделение на Аполлолаан. Запомните: на Аполлолаан! Ждите, я скоро приеду. Мы откроем вместе фирму под названием «Саризэль» в честь вашей семьи. Доходы пополам, мне — за вложенный капитал, вам — за труд. Присмотрите небольшое помещение для конторы. Фирма будет импортно-экспортная. Ну, как, герр Капель-Дудкер, пойдет наш гешефт, а?

— Я вам скажу, герр Люкс, если есть на свете один ариец, который лучше сотни евреев, так он-таки есть вы!

Сент-Мориц, модный зимний курорт в горах Швейцарии. Санки подкатывают к террасе спортивного отеля. Ливрейные мальчики помогли покрытым снегом Грете и Сергею подняться и увели санки. На террасе танцы: люди в лыжных костюмах, веселые и беззаботные, тяжело переступают спортивными ботинками по натертому кафельному полу. Грета и Сергей делают круг танца, подходят к бару и выпивают по стаканчику виски-сода.

— Что теперь? — спрашивает девушка и робко поднимает глаза на Сергея.

— Теперь начинается главное: серьезный разговор!

Они спускаются в заснеженную аллею и за кустами садятся на скамейку. Сюда едва доносится музыка, и слышно веселое чириканье птиц.

— Гензи! Гензи! — зовет Сергей, вынимает из кармана орешки и вытягивает руку.

Сейчас же с деревьев спускаются белочки, лезут к ним на колени, с колен на руки и начинают грызть орехи.

— Ну теперь мы совсем похожи на туристов, — говорит Сергей. Задумывается и осторожно начинает:

— Вы помните, Грета, с чего началась эта сказка? С вашей клятвы мести! В тот вечер вы захотели умереть ради мести. Но ведь смерть тут ни при чем. Мстить могут только живые.

— Понимаю. И жду платы, которую вы потребуете за всю эту роскошь. Не скрою: я наслаждаюсь ею и готова на все.

— Платы не нужно. Эта роскошь — только декорация поля боя.

— А кто же здесь солдат?

— Вы.

Пауза. На ее лице растерянность.

— Вы хотите, чтобы я, опять сделавшись графиней, отправилась с вами в Берлин и отсчитала оплеухи герру Ратке и фрау Шульц?

— Нет, они не стоят мести.

Пауза. Она напряженно думает.

— Тогда вы хотите разрушить благосостояние господина фон Вернера, моего неверного жениха?

— Нет, хотя фон Вернер — фигура покрупнее: он вступил в партию, дал крупную взятку и уже назначен оберштурмбан-фюрером в Хемнитце. Но и он — всего только один человек, как и сам рейхсфюрер Гитлер.

Быстро:

— Неужели вы хотите устроить покушение на самого рейхсфюрера?!

— Нет. Повторяю: и Гитлер — только человек. Подставная фигура, — переведя дух, Сергей говорит: — Я хочу, чтобы вы сильно ударили по всей системе, которая плодит и сытно кормит Шульцев, Ратке, Вернеров и Гитлеров.

Грета беспомощно разводит руками.

— Как же я, слабая девушка, могу сильно ударить по такой могучей железной машине? Я отобью себе руки, и все! В Берлине с ней борется Курт, он сильнее меня, а машина даже не дрогнула от его ударов.

— Могущество системы не в гитлеровской партии и даже не в ее союзе с итальянскими фашистами, а в единстве всех угнетателей на земле! Их тысячи, сотни тысяч, миллионы!

— Ну, видите! Я ведь это же и имею в виду!

— Но этому союзу противостоят угнетенные всех стран, а их миллиарды и с ними огромная Россия, ее вооруженные силы, общая наша надежда и защита! Против одной силы стоит другая, еще большая сила!

— Вы хотите, чтобы я поехала в Россию?

— Нет. Чтобы вы помогли самой себе, Курту и миллионам угнетенных немцев очистить Германию от гитлеровцев. Слушайте. Фон Вернер занял в Хемнитце место Раушбергера, которого потом с повышением перевели в Дортмунд. Наблюдая за фон Вернером, я узнал, что Раушбергер в Дортмунде стал посредником между немецкими военными концернами, правительством и гитлеровской партией. В его руки непрерывно текут важнейшие сведения о вооружении Третьего рейха, о его подготовке к войне. Вот тут-то и возникает возможность очень больно ударить по гитлеровцам и сохранить свои слабые ручки целыми.

Белочки, наевшись досыта, давно убежали. Грета сидела прямо и смотрела на Сергея, нервно теребя бахрому своей перчатки. Сергей закурил. С террасы слышались взрывы смеха и музыки, где-то совсем близко со свистом катились с гор санки, но Грета ничего этого уже не видела и не слышала. Она с напряжением ждала.

— Раушбергер раньше был коммивояжером и представителем фирмы «Немецкие текстильные фабрики» в Риме. Он хорошо говорит по-итальянски и года два тому назад случайно познакомился с молодой римлянкой, синьориной Фьорэллой Мональди, дочерью полковника фашистской Милиции. Но что для фашистского полковника иностранный коммивояжер? Отец был против брака, пока гитлеровцы не захватили в Германии власть. Теперь положение изменилось. Германский оберштурмбанфюрер — желанный человек в итальянской фашистской семье, и полковник охотно выдал свою дочь замуж за Раушбергера.

— Мне очень трудно, учитель. Говорите скорее! Все до конца! Я должна убить Раушбергера?

— Нет, вы должны сделать то же, что сделала Фьорэлла Мональди, когда стала фрау Раушбергер. Раза два в месяц к ней приезжает из Рима отец, и дочь показывает ему из сейфа мужа самые ценные документы, касающиеся положения дел в Германии. Полковник останавливается в доме Раушбергера, и, когда хозяин уезжает на работу, ознакомление с документами происходит быстро и незаметно. Приезды в Дортмунд вызваны тем, что Италия разместила в Германии крупные военные заказы и полковник возит в Дортмунд весьма интересные итальянские документы: он является связным между итальянскими и немецкими фашистами.

— Муж знает о проделках Фьорэллы?

— Неизвестно. Думаю, что нет. По дороге к дочери и от нее полковник дважды в месяц останавливается на своей вилле и отдыхает там два-три дня.

— Всем троим угрожает страшная смерть в гестапо!

— Может быть. Но здесь гестапо нет.

— Что вы хотите этим сказать?!

Глаза ее широко раскрыты. Руки прижаты к груди.

— В Лугано вы остановитесь в отеле «Империал». Там каждый вечер во время своих приездов бывает в баре полковник. Владелец отеля — его старый друг. Вы познакомитесь с ним, потом подружитесь и станете бывать у него на вилле. Установите местоположение и тип сейфа, а также наиболее безопасные пути к кабинету полковника. Разведайте постановку охраны виллы. Раза три во что бы то ни стало задержите полковника в баре на время, когда можно будет проникнуть в кабинет, минуя охрану. Вот и все. После этого вы свободны.

— Что вы хотите сделать из меня?

— Бойца. Такого, как Курт и его друзья, Альдона и Ганс, с которыми вы уже знакомы. Человека, который поможет больно ударить по всем Ратке, Балле и фон Вернерам. Я помогу вам смыть следы пощечин с вашего лица.

Пауза.

— Альдона любит вас?

— Нет.

— Да. Мужчины черствы и не чувствуют ничего. Но я знаю, она любит вас больше мужа.

— На поле боя только бой и солдаты, которые сражаются. Я ничего не знаю и не хочу знать.

— Но теперь узнали.

Грета берет Сергея за куртку на груди и приближает его лицо к своему. Говорит вкрадчиво:

— Если Альдона любит вас, она согласится на все. Вот и пошлите ее к полковнику в жены!

Сергей покачал головой.

— Любовь, ревность или жалость в бою — только преступление. Альдона старше вас, она брюнетка и выглядит грубее. Полковнику понравитесь вы, Грета, а ошибиться в таком деле нельзя — это провал мести, поднятой до уровня возмездия. Нужны вы, только вы.

— Курт много говорил мне о мести тихими вечерами у матушки Луизы, и теперь говорите это вы. Я вам обоим верю. Но для меня главное не в общих словах. Что мне до хороших слов? Да, на моих щеках горят не отмщенные пощечины! Они жгут меня. Я первая из рода графов Равенбург-Ра-венау получила удары в лицо, и я же буду последней, потому что оскорбления с вашей помощью будут скоро смыты. Дайте руку! Я отвечаю: да!

— Плохо сказано, Грета! Дело не в личной обиде. Скажите: я помню о миллионах обиженных и за всех отвечаю: «Да!»

После раздумья Грета опять протягивает руку:

— Вы сказали смешные слова о миллионах обиженных. Что мне до них? Это трогает Курта — он рабочий и коммунист. Я не фанатичка и не сверхчеловек…

— Фанатики — слепые люди. Сверхчеловеков вербуют себе фашисты. Мы делаем ставку на другое.

— На что же?

— На убеждение в правоте своего дела.

Долгая пауза. Грета, выпрямившись, говорит торжественно:

— Благодарю вас за то, что получила смысл своего существования. Я знаю, для чего надо жить и за что умереть. Я хочу быть такой, как Альдона. Вы увидите, что со временем я стану такой. Дайте же руку, учитель!

Они обмениваются рукопожатием.

— Теперь просто товарищ! Ты входишь в нашу семью, где все связаны друг с другом на жизнь и на смерть!

Грета вдруг садится на скамью и плачет.

— Что с тобой?

Она улыбается сквозь слезы и только машет рукой.

— Не обращай внимания! Реву потому, что знаю: детство и юность кончились, с сегодняшнего дня я — взрослая женщина!

Тот же курорт. Грета и Сергей стоят на лыжах. Яркое солнце. На снегу вдалеке пестрые фигурки спортсменов и спортсменок.

Сергей:

— Запомни, Грета, у нас вся работа построена на коллективных началах: вместе думаем, вместе приводим в исполнение задуманное. Я сейчас расскажу тебе наш план, а ты, если пожелаешь, внесешь изменения или, лучше сказать, дополнения. Мы не любим героев-одиночек, хорошего от них не жди. Если ты вообразишь себя неотразимой красавицей и начнешь делать что-нибудь без предварительного совета с нами, то погубишь и себя, и нас. А главное — погубишь дело. Раз и навсегда запомни: ты — солдат в строю. И только. Теперь слушай наш план. Познакомиться с полковником естественнее всего на набережной. Сведет вас вместе беленький Коко — это самая ответственная роль в его жизни!

Ослепительно синяя вода. Внизу на наклонившемся стволе сидит молодая женщина с гитарой и поет итальянскую рыбачью песню. Ее муж на берегу возится с лодками. Вверху, на набережной, стоит статный мужчина лет сорока пяти в форме полковника итальянской фашистской милиции. Он раскинул руки точно для того, чтобы обнять синь неба и озера.

— Какое приволье! О, дио мио, какое приволье! Все забыть, только бы дышать и дышать этим воздухом!

На скамейке сидит полный цветущий мужчина в штатском. Полный лениво говорит:

— Слушай, Гаэтано, иди и переоденься. Что это ты разгуливаешь по нашей земле в своей фашистской форме? Это не положено! Вас здесь не все любят! Как мэр города я тебе это запрещаю!

— Я только что из Рима, Джованни! Позади пыль и чад города и бесконечных автострад, и вот теперь я… Он случайно замечает что-то слева.

— Я… и… Кто это?

— Какая-то немецкая графиня. Появилась тут дня два тому назад. Остановилась у меня в «Империале». Отдыхает после болезни. Ну я как хозяин отеля, конечно…

Слышен голос Греты:

— Коко! Коко!

Полковник ждет, молодцевато выпрямившись и закручивая кверху кончики черных усов.

В кадр вбегает шустрая крошечная собачка, похожая на белый пушок. Полковник ее подхватывает. Появляется Грета. Джованни раскланивается и со вздохом уходит.

— Негодная собачонка! Благодарю вас, синьор!

— Я счастлив, синьора! Разрешите с благодарностью поцеловать Коко в лобик?

Они смеются.

— За что?

— За возможность говорить с вами!

Он вытягивается и щелкает каблукам.

— Гаэтано Мональди, миланец, сердце которого уже покорено синим небом Лугано и белым маленьким Коко!

Грета называет себя. Со смехом:

— Этот маленький негодяй вам нравится?

— Я прошу вас, графиня, назначить меня пожизненно носителем Коко при вашей особе! Обязуюсь быть более дисциплинированным, чем он!

— Да? Вы умеете быть дисциплинированным, синьор?

— Надеюсь, ведь я — полковник Генерального штаба великого дуче!

Они беззаботно смеются.

— Мы можем пройти дальше, полковник?

Полковник берет под козырек и вытягивается.

— Я в форме, а это не разрешается. Могу ли я пригласить вас к завтраку в «Империале»? Буду в баре ровно в час!

Альдона, Ганс и Сергей. Заросли олеандров над озером. Альдона с насмешливой улыбкой, взволнованно:

— Очарован — это мало, он захвачен в плен!

Ганс, нюхая цветы, спокойно:

— Влюблен, как кошка!

Сергей радостно:

— Наконец-то! Сейчас же сообщу Иштвану!

Помещение вокзала. Мимо снуют люди, носильщики, продавцы бутербродов и кофе. Два пассажира одновременно с разных сторон подходят к какому-то длинному объявлению и углубляются в чтение. Это Степан и Иштван, они переговариваются шепотом.

Иштван:

— План перевыполнен. Полковник женился на Грете!

— Тем лучше. Она станет хозяйкой виллы!

— Да, ее жизнь устроена. Для нас положение осложнилось, Грета — хозяйка в дни, когда полковника и документов на вилле нет, а когда полковник там, она задерживает его дома, вместо того чтобы отвлекать в «Империал».

— Да… Черт возьми… Говорят про подростков «опасный возраст». Парадокс! Опасный возраст начинается с первым седым волосом: девчонка в месяц скрутила полковника и разведчика! Нет ли здесь чего-нибудь подозрительного?

— Нет. Помимо увлечения пожилого мужчины хорошенькой девчонкой, здесь понятный расчет: для него выгодно жениться на немке да еще на графине, даже обедневшей. Это повышает его престиж в Риме и Дортмунде.

— Тогда, может быть, теперь можно обойтись без вторжения Сергея на виллу?

— Нет. Грета беспомощна, она завалит дело. Единственная польза от брака в том, что она досконально ознакомилась с сейфом и поможет Сергею быстро овладеть техникой его открывания и закрывания.

— Как все произошло?

— В течение месяца. Регистрировались они в Лугано, очень скромно, ведь Грета — протестантка. Друг полковника — Джованни Руффо, самый богатый человек в Лугано, мэр и владелец лучшего отеля — закатил новобрачным великолепный обед. Две недели они пробыли в Милане и Риме. Муж знакомил молодую жену со своими родственниками. Сейчас оба в Лугано, Грета привыкает к новому дому.

— Слуги?

— Отставной итальянский капрал Пьетро Феррато и его жена Мария. Разреши Сергею лично осмотреть дом?

— Разрешаю. Но только в порядке первого осмотра. Фотографирование начните потом, после того как будут разработаны все подробности плана операции. Когда вы наметили начало работы?

— Завтра утром, в воскресенье, полковник и прислуга отправляются в церковь. Грета как протестантка останется дома. После мессы слуги плетутся домой первыми и ожидают у калитки, чтобы второй раз сказать хозяину «доброе утро». А тот сначала забегает в «Империал» на стаканчик виски и возвращается домой почти в одно время со слугами. Грета должна встретить мужа на крыльце — это уже стало традицией. У Сергея всего один час. Вилла хорошо охраняется. Два полицейских ровно в полночь занимают посты на набережной позади виллы, до этого городок не спит. Час утром, когда католик обязан быть в церкви, и час вечером, когда полковник частенько бывает в баре у своего приятеля, — вот две щели, в которые должен пролезть Сергей в дни, когда сам полковник бывает в Лугано.

— Но ведь в Дортмунде дело у полковника идет легче?

— Еще бы. Там он работает не спеша в доме, в котором во время приезда живет. Временем он не связан: Раушбергера целый день дома не бывает. Поручить дело Грете — это значит обеспечить нам провал. Нет, пусть уж за это возьмется Сергей!

Крыльцо виллы. Супруги в белом. Целуются на прощание.

— Голубки, голубки, — умиленно шепчут с улыбкой Пьетро и Мария. Они ожидают у калитки сада.

Щеголеватый полковник военным шагом подходит к калитке, небрежно касается одним пальцем шляпы и проходит на улицу. Слуги низко кланяются и следуют за хозяином.

Пышная зелень в саду. Пальмы, цветы.

Грета долго смотрит вслед мужу, потом вздыхает и входит в дом.

Розовые цветы магнолии с дрожащими на них капельками росы. Позади — лазурь озера и сверкающая белизна снежных гор.

Густые и высокие кусты на пригорке над виллой полковника. За ними закрытая машина Сергея.

Салон машины. Сергей, Ганс и Альдона. Сергей делает последнюю проверку.

— Пистолеты?

— Не подведут.

— Глушители в порядке?

— Да.

— Покажите.

Сергей проверяет оружие.

— Фальшивые номера поставлены? Не забудь опустить стекло перед стрельбой, Ганс! Ты останешься в машине, Альдонка, на тебе крыльцо, а Ганс из кустов прикроет меня в случае бегства через заднюю калитку. Поняли, ребята?

— Сергей, у меня сегодня болят ноги. Ну, понимаешь, эдски болят косточки на больших пальцах. Боюсь не попаду на педали или нажму слабо, а ведь счет времени в случае провала пойдет на мгновения!

— Ну ладно, пусть за баранку садится Ганс! А стреляешь ты, Альдонушка, прямо геройски!

Ганс недоволен.

— Да ведь ты, Сергей, если побежишь, то через заднюю калитку? Значит, я, вроде, остаюсь не у дел, а? Эх, уж эти мне еврейские ноги! Вечно Апьдону выручают!

— Причем здесь еврейские ноги? Ты гордись, немецкая балда, что у тебя жена героиня — слыхал, что Сергей про меня сказал?

— Ладно, ладно! В следующий раз я ему скажу, что у меня расстройство желудка, и пойду в кусты.

— Нахал, вот уж нахал! Скажи ему, Сергей!

— Не спорьте, не время.

Смотрят на часы.

— Осталось три минуты. Приготовиться! По местам! Если кто-нибудь из слуг или сам хозяин возвратится раньше времени, не прозевай, Альдонушка, дай знак Гансику.

Альдона, хромая, уходит. Она одета в зеленое пестрое платье. Ганс со вздохом кладет пистолет рядом с собой и закуривает.

— Если услышишь выстрел внутри, значит я завалился, и ты убирайся с Апьдоной к выбранному месту в горах. В случае необходимости мне смываться до срока — гудок!

Смотрит на часы.

— Сейчас Грета даст сигнал из окна. Сигнал!! Внимание! Я пошел!

Сергей выскакивает из машины.

Альдона в кустах смотрит на часы. Шепчет:

— Пять минут.

Ганс нервно играет пистолетом.

— Полчаса! Скоро конец операции!

Лицо Апьдоны в окне.

— Сорок пять минут. Включи мотор, Гансик!

Взволнованное лицо Апьдоны.

— Слуги возвращаются! Гудок! Скорей!

Ганс хватает пистолет, дает короткий гудок и смотрит на часы.

— Сорок восемь минут! Черт знает что! Неужели провал?! Альдонка, на место! Прикрывай калитку!

Большой хорошо, но несколько старомодно, обставленный кабинет полковника. Прямо — стена, в которой две двери — одна широкая и высокая посредине, другая маленькая и незаметная, оклеенная обоями, справа, у боковой стены. Справа вдоль стены до самого потолка — застекленный книжный шкаф, в который с ближнего к зрителю конца вделаны шкафчик-бар и сейф, оба закрытые деревянными дверцами. Со стороны зрителя виден край большого письменного стола, освещаемого светом из большого окна, зрителю невидимого. Слева у задней стены в углу — торшер и кресла. В этой левой боковой стене — большие окна, прикрытые легкими гардинами. На полу ковер. Средняя дверь открывается, в нее вбегает Грета в длинном утреннем домашнем кружевном платье. Она волнуется, комкает в руках платочек. Останавливается перед маленькой дверью, которая осторожно приоткрывается. В кабинет боком осторожно входит Сергей.

— Привет, Сергей!

— Привет, Грета!

Мгновение они колеблются. Потом торопливо обнимаются.

— У нас час времени?

Грета смотрит на часы.

— Теперь меньше минут на десять-пятнадцать.

— Гаэтано так точен?

— Как часы! Как наш немецкий профессор!

— Быстро покажи все комнаты!

Грета открывает большую дверь и оставляет ее открытой. Позади — коридор. Они быстро проходят по коридору, удаляясь от зрителя. Голос Греты делается глуше. Она скороговоркой вполголоса:

— Впереди входная дверь с парадного крыльца. Оттуда скоро войдет Гаэтано, я должна его встретить на крыльце. Здесь, слева, его спальная комната. Под подушкой у него пистолет. Рядом на тумбочке сигнальный звонок в полицию. Дальше моя комната, справа — столовая, прихожая, где раздеваются гости, оттуда, видишь, дверь в ванную. Из столовой дверь в кухню. В окна столовой видны: слева домик прислуги, гараж и дорожка к ним, а справа, между высокими кустами, дорожка из кабинета к гаражу, к задним воротам и железной калитке. Она почти никогда не запирается, вот тебе Два ключа от двери кабинета и железной калитки. В случае бегства постарайся запереть за собой оба замка — это задержит Гаэтано. Это важно! Ну, вернемся в кабинет. В начале работы не забудь выдернуть из розетки штепсель телефона, а потом его вставить. На столе второй звонок тревоги в полицию. Вот он. Вот сейф. Я открываю деревянную дверцу. Смотри: вот три круга. Для того чтобы открыть сейф, нужно набрать цифры 5834, 6001 и 1904. Положи эту бумажку в карман — на ней эти цифры. Вот ключ, попробуй открыть.

Сергей по бумажке устанавливает круги и открывает сейф.

— Прекрасно.

— При закрывании не забудь поставить круг в исходное положение!

— Ладно! Что за бумаги в сейфе?

— Не знаю. Их вчера вечером привез Гаэтано.

Сергей в черных перчатках. Он ловко и осторожно берет верхушку стопки. Его движения профессиональны, он похож на фокусника или хирурга. Просмотрев два-три документа, он быстро скользит к столу, становится к зрителю спиной, снимает с плеча кожаный футляр, устанавливает аппарат с осветителем, прикрывает их бархатной тканью и начинает фотографировать.

— Что ты? Зачем? Времени мало!

— Не могу — такие документы нельзя выпускать из рук!

— Но ты же сказал, что придешь только для первого знакомства?

— Не могу! Надо прихватить что успею.

Грета нервничает, поминутно смотрит на часы. Воцаряется напряженная тишина. Становится слышным чириканье птиц и быстрое щелканье аппарата:

Клик! Клик! Клик!

Стопка несфотографированных материалов тает, стопка обработанных растет.

— Осталось пятнадцать минут! Сергей, прошу тебя!

Клик! Клик! Клик!

— Сергей, умоляю!

Далекий короткий гудок. Сергей отрывается от работы.

— Что это?

— Они возвращаются!

Грета в отчаянии.

— Мы пропали! Я говорила…

Портал небольшого собора. Полковник выходит, смотрит на часы, на солнце, на голубей, клюющих зерна перед собором, и бодрым шагом военного отправляется домой.

Сергей плавными, но точными и быстрыми движениями складывает все стопки в одну и аккуратно укладывает ее на место. Складывает аппарат. Закрывает дверцу сейфа и хочет поставить круги в исходное положение, но входная дверь в глубине коридора открывается. Входят слуги. Грета в отчаянии. Мария проходит в столовую и идет дальше в кухню, а ее муж Пьетро тихонько идет к открытой двери кабинета. Грета подходит к цветам на столике у торшера, Сергей, спрятавшись в коридорчике, дверь в который открыта, вынимает пистолет, а рукавом левой руки вытирает с лица пот.

Пьетро:

— Простите, мадонна. Вчера Мария забыла спросить, как синьора пожелает кушать мясо: под немецким соусом, мучным и пресным, или под нашим, итальянским?

Грета едва владеет собой.

— Э-э-э… Я-я…

Бар отеля «Империал». У стойки Гаэтано и Джованни. Они опрокидывают по стаканчику.

— Чао, Джованни!

— Ну подожди еще минутку!

— Нельзя, супруга ждет и волнуется. Опоздаю на минуту — она оскорбится!

— Ох, уж эти мне молодожены! Ну ладно, привет синьоре Маргарите! Чао!

— Синьора, итальянский соус — это не немецкая болтушка из муки, пусть синьора меня извинит, это чудо-соус: томаты тушатся с черносливом в вине и уже на столе в соус добавляют щепотку тертого пармезана!

Пьетро складывает три пальца и, улыбаясь, с шутливосладострастным видом их целует.

— Стуффато ди манцо алла лугарнезе!

Грета бессильно опускается в кресло. Сергей рукавом руки с пистолетом опять вытирает пот, потом смотрит на часы.

Полковник ускоренным шагом спешит домой. Пригорок. Кусты. Слева неясно виден автомобиль. Справа в кустах Альдона.

— Да, это лучше, милый Пьетро! Идите!

— Благодарю, синьора!

Слуга щелкает по-военному каблуками и уходит, закрыв за собой дверь. Сергей, как тигр, прыгает к сейфу.

Калитка. Полковник берется за ручку. Проходящий мимо сухощавый старик останавливается и почтительно приподнимает шляпу.

— Доброе утро, синьор полковник!

— Доброе утро, синьор адвокат! Извините, мне некогда.

Полковник хочет войти, он видит, что на крыльце нет жены и хмурится.

— Синьор полковник, одно слово.

— Я очень спешу, синьор адвокат!

— А у меня важное для вас дело!

Полковник смотрит на часы и на крыльцо. Пожимает плечами. Приоткрывает калитку.

— У меня есть сведения, что банк откажет вам в ссуде, синьор полковник!

Полковник поражен. Он закрывает калитку и берет адвоката за плечо. На крыльце появляется Грета.

— Банк полагает, что для покупки или строительства большой виллы поручительства синьора Руффо маловато. Желательно еще и письмо из Рима.

— A-а, ну письмо будет! В какой форме вы его себе представляете, синьор адвокат?

— Вас ожидает синьора Мональди. Разрешите зайти через час?

— Прошу!

Полковник широко распахивает калитку и входит. На крыльце Грета уже раскрывает ему объятия.

— Ну, знаешь ли, Сергей, это свинство! Просто хамство какое-то!

Альдона возмущенно сверкает глазами. Молчаливый Ганс смотрит в сторону и платком вытирает потное лицо.

Все трое в машине, которая плавно поворачивает на набережную. Альдона прячет оружие под сиденье.

— Так бессовестно играть на нервах — это просто черт знает что такое! Ты не уважаешь людей, которые тебя любят!

Сергей на заднем сиденье. Шляпа у него помята, из-под нее торчат слипшиеся волосы. Лицо лоснится. Глаза закрыты. На губах блаженная улыбка.

— Апьдонка, если бы ты знала, какие документы у меня на пленке! В Центре будут слюнки глотать!

— Какие документы?! Ты имел разрешение только на первый осмотр дома!

— Не удержался! Уж больно хороши — прочел и не удержался.

Альдона хмурит брови.

— Плохо, товарищ начальник! Очень плохо! А еще любите читать нам лекции о дисциплине.

— Альдонушка!

— Плохо! Не ожидала! Безобразие!

Заросли цветущего олеандра. Сергей и Иштван встречаются в кустах.

— Привет, Сергей. Ну как?

— Привет, Иштван. Дом осмотрел. Он очень удобен для работы. Но снимать придется вечером, когда Гаэтано уходит в бар к приятелю, а полицейские еще не на посту. Это бывает не каждый день, и время отлучки всегда разное. В этом и кроется риск.

— Иди на риск. Ничего не поделаешь, такое время!

— Ладно. А теперь получи пленку.

— Какую?

— Я не удержался и снял кое-что.

Иштван вынимает папиросу изо рта и швыряет ее прочь.

— Чекист работает так же точно, как отрегулированная машина. Отсебятина — путь к провалу. Она удесятеряет риск. Нет, брат, не ожидал от тебя. Давай фильмы. Ого, четыре? Успел накрутить больше сотни! Молодец! То есть, я хочу сказать, очень плохо! Не ожидал от тебя, Сергей!

Улица в центре небольшого городка. Много прохожих и автомобилей. Нижние этажи — только торговые предприятия: витрины и вывески, среди них, ничем не отличаясь от других, небольшая аптека и аптекарский магазин — две витрины, между ними входная дверь, над ними вывеска: «Apotheke — Drogerie».

Внутренний вид аптекарского магазина. Задняя стена — шкафы со множеством банок, пузырьков и коробочек. Рекламные плакаты. Стойка с лекарствами. Перед стойкой шесть покупателей. За стойкой владелец магазина и его жена. Оба в белых халатах и шапочках. Когда четыре покупателя выходят, то двое — высокий и плотный — быстро ныряют за стойку и в дверь, ведущую во внутренние комнаты.

Расфасовочное и рецептурное отделение. Столы, плитки с колбами и белыми сосудами, весы. Большая мойка. Плотный и высокий моют руки и быстро скользят дальше.

Гостиная квартиры аптекаря. Не столе все приготовлено для чая. Вошедшие садятся за стол.

— Ты его выругал, надеюсь, Иштван?

— Да.

— Как следует?

— Протер с песком!

— Правильно. Нарушение указаний — преступление. Но молодец парень. Ничего не скажешь, оперативно сработал. Далеко пойдет…

— Если не…

Иштван делает выразительный жест.

— Да.

Входит жена аптекаря, говорит:

— Здравствуйте, товарищи! — жмет обоим руки и разливает чай.

— Кстати, Иштван, пошли Сергея на день в Амстердам. Работа с полковником входит в опасную фазу. Все может случиться. Ты меня понимаешь? Сергей может выбыть из строя, и его место в фирме временно должен занять ты. Пусть он подготовит твой приезд!

Торопливо входит аптекарь.

— Я на минутку, товарищи! Забежал пожать всем руки: нельзя же так… Мы же все люди…

Степан и Иштван крепко жмут старику руку.

— А магазин? Смотрите не…

— Минуточку. Вы заметили в расфасовочной стулья, ведра в углу и зонды? Ведь фармацевт — я, а моя Кэтль — медицинская сестра и лаборантка. Теперь она берет кровь, желудочный сок и мочу на анализ: если, не дай бог, полиция заметит, что кто-то заходит за стойку и остается у меня на полчаса, то будет разумное объяснение!

Он счастливо улыбается.

— Ловко? Это мы придумали, Кэтль и я!

Новые улыбки и рукопожатия.

— Кэтль, запиши посетителей в журнал и получи деньги!

Все смеются. В магазине хлопает входная дверь с колокольчиком.

— Бегу! До счастливого свидания, товарищи.

Солидная дверь в огромном деловом доме. На двери медная доска с надписью: «SA RISEL EXPORT & IMPORT».

С сигарами в зубах Сергей и герр Капельдудкер сидят в глубоких кожаных креслах. Через открытую дверь слышится дробь пишущей машинки, видны занятые делом молодой человек и девушка.

— Хе, герр Люкс, вы не поверите, когда я вам скажу: старый герр Капельдудкер вступил в боевую организацию и уже борется с проклятыми гитлеровцами!

Сергей неприятно поражен.

— Вот это мне совсем не нужно, герр Капельдудкер! Я человек мирный, политикой не занимаюсь и вовсе не хочу, чтобы нашу фирму полиция взяла под наблюдение как антигитлеровское гнездо. Мне нужны деньги и только деньги. Ну рассказывайте скорее, что вы тут натворили!

Герр Капельдудкер самодовольно улыбается. Он не спешит с ответом и, видимо, смакует эти минуты.

— Сурочка Френкель, идите себе сюда!

Входит прехорошенькая рыжеватая девушка и скромно останавливается у двери.

— Смотрите, герр Люкс! Вы ничего не замечаете?

— Гм… Нет.

— Хорошенькая?

— Очень.

— Так вы слушайте дальше. Сурочка, вы можете уходить. Сюда из Берлина прибыл штурмфюрер Зигфрид Лёльке с заданием переписать всех евреев, сбежавших сюда из Германии. Мы заочно приговорены к смерти. Лёльке начал втираться в нашу среду. Заявил, что женат на еврейке, она уже будто бы посажена в лагерь, что он сам наполовину коммунист, наполовину сионист. Но Амстердам город не очень большой, и уже через неделю связь герра Лёльке с гитлеровским консульством была установлена. Вы меня поняли, герр Люкс? Тогда наша организация решила действовать!

Улыбаясь, герр Капельдудкер блаженно закрыл глаза и пустил облако дыма.

— Вы застрелили этого мерзавца? Черт знает что! Я требую…

— Хе, зачем стрелять? Сурочка Френкель, очень честная еврейская девушка, заманила герра Лёльке в бар, а хозяин бара, герр Френкель, папа Сурочки, совершенно бесплатно напоил герра Лёльке до бесчувствия. Потом Сурочка затащила совсем пьяного штурмфюрера в одно частное заведение, которое я вам не назову. Сурочка принесла в номер еще бутылку шнапса и влила его в рот этому коммунисту и сионисту. Когда Сурочка стала медленно раздеваться, то герр Лёльке уже смертельно спал. Вот тогда настала минута мщения!

— Не тяните, repp Капельдудкер! Вы его задушили?

— Чтобы он задушился сам, герр Люкс! Сурочка оделась и вышла, а в комнату вошел очень уважаемый у нас раввин реб Пинкус Шмохес. Я спрашиваю: что делали в одной комнате молодой штурмфюрер и старый раввин? Так они приятно провели время: штурмфюрер спал, а раввин сделал ему обрезание! Одно мгновение, когда было больно, штурмфюрер заворочался на постели и пробурчал «Гайль Гитлер!», но опять заснул, а реб Шмохес поставил ему в паспорте на первой странице, как раз под германским орлом и свастикой, штамп: «Обрезан по иудейскому обряду»!

Герр Капельдудкер залился счастливым смехом.

— Что вы думаете, герр Люкс? Все наши евреи имели веселые дни! И теперь мы вспоминаем и смеемся. Что делать, теперь такое время! Жизнь — это борьба, герр Люкс!

— Но не такая. В этой истории главное то, что вы тронулись с места. Скоро нащупаете правильный путь. Как вы из-за такого пустяка поставили под угрозу фирму, себя и нас?

Сдерживая смех, Сергей делает недовольное лицо.

— Объявляю вам строгий выговор, герр Капельдудкер, предупреждаю, чтобы больше этого не повторялось. Я вас потом научу, как надо мстить. А пока займемся делом: времени у меня мало.

Поздний вечер. Машина Сергея. Почти темно — чуть светят далекие фонари и луна. Нервный шепот Альдоны:

— Сергей, ты надел тапочки и перчатки?

— Все на месте.

Спокойный голос Ганса:

— Камфарой смазал?

— Все в порядке!

Голос Ганса:

— Не приведи нам сюда полицейского.

Невеселый смех. Голос Сергея:

— Приготовиться! Оружие?

— В руках.

— Глушители?

— Надеты.

Голос Ганса:

— Ни пуха, ни пера!

Голос Сергея:

— Ладно. Сигнал! Внимание! В случае чего стреляться под подбородок!

Два голоса:

— Вечные напоминания… Знаем сами…

Сергей выскальзывает вон. За ним Альдона с пистолетом в руке. Громкий шепот Альдоны в темноту:

— Сергей, береги себя!

Кабинет Гаэтано. Темно, только полосы неяркого лунного света протянулись из окон на ковер. Две темные фигуры: посветлее — Греты, потемнее — Сергея. Он весь в черном, чтобы скорее и легче скрыться в темноте.

— Здравствуй, дорогая наша птичка в клетке.

— Здравствуй, Сергей! Почему ты говоришь «наша»? Хоть раз ошибись и скажи «моя».

Он молчит. Открывая сейф, быстро целует ей руки.

— Ну, наконец-то!

Сергей быстро устанавливает штатив и аппарат, покрывает их бархатом и начинает работать.

Клик! Клик! Клик!

Между складками бархата щель, и каждый раз при вспышке вспыхивает белая черточка.

— Что ты?

— Поправляю бархат.

— A-а. Спасибо.

Клик! Клик! Клик!

— Проклятое кликанье! Этот звук действует мне на нервы!

— А мне?! Оно снится по ночам.

Грета смотрит в окно. Лучи света в окнах едва видны и заметно изменили направление. Движение на улицах становится глуше.

— Луна заходит, скоро полицейские займут свои места. Пора заканчивать.

— Знаю.

Клик! Клик! Клик!

— Ты опять тянешь, как в первый раз.

— Ты знаешь, я здесь предпоследний раз!

— Удивительно, ты это помнишь? Как мало в тебе человеческого. Сергей, ты — машина. Чекист.

— Вот когда-нибудь поедем вместе в Москву, тогда узнаешь, какой я. Там я дома. Свободен! Понимаешь, Грета? Свободен! Чекист — самый человечный из людей.

Она смотрит в окно.

— Скорее, вспышка из машины! Гаэтано возвращается! Ну, заканчивай!

Сергей быстро убирает документы в сейф, складывает аппарат.

— Ой, вторая вспышка. Он у ворот! Запирай же!

— Дверца не закрывается!

— Скорей же, бога ради!

— Что такое? Не понимаю!

Сергей возится с дверцей сейфа.

— Какая-то веревочка высунулась! Все в порядке! Исчезаю!

Грета зажигает свет в коридоре. Закрывается маленькая дверь кабинета и одновременно отворяется наружная дверь. Исчезает Сергей, и появляется Гаэтано. Грета медленно идет по освещенному коридору навстречу мужу, снимает с него шляпу и вводит в спальню. Зажигает там свет и тушит его в коридоре.

Воцаряются тишина и мрак. Издали слышатся смех и голоса Гаэтано и Греты.

Машина мчится по улице. Снопы света уличных фонарей скользят по потному лицу Сергея. Ганс у руля. Спокойно говорит:

— Ну как?

Сергей устало:

— Едва не засыпался.

Альдона тревожно и быстро:

— В чем дело?

Сергей не сразу:

— Какой-то шнурочек из сейфа свесился наружу… Створки точно притерты… Не мог закрыть…

Ганс спокойно:

— Я уже решил оставить машину Альдоне и бежать на помощь.

— Через заднюю калитку?

— Да.

— Правильно. Ну ничего. Обошлось!

— На этот раз.

— Да. На этот.

Молчание. Они выезжают за город. Автомобиль набирает скорость. Свист ветра и воздуха. Полная темнота. Ганс включает фары.

Голос Альдоны:

— Ты очень боишься, Сергей?

— Во время операции — нет. Некогда. Я работаю. Потом, на следующий день, на меня находит страх. Утром после такой ночи проснусь и страшно.

— Тяжелая работа.

— Да. Меня изнуряет кликанье аппарата. А у вас что всего хуже?

— Все. Страх за тебя, Сергей. Кажется, было бы легче лезть в дом с тобой вместе. Ждать вдали с пистолетом в руке и не знать, что с тобой делается, — это ужасно!

Сергей устало:

— Включи радиоприемник, Альдонка. Это дает нам силы выносить все это.

Музыкальная передача из Москвы.

Комната аптекаря. Сидят в креслах Иштван и Сергей.

— Ну как Грета?

— Держится. Пока…

— Боится?

— А как ты думаешь, Иштван?! Еще год на государственную работу, и я — врач! Еще одна специальность!

— Трудно при наших условиях учиться?

— Еще бы! Я мечтаю о минуте, когда перед отъездом в Москву прокрадусь на берег какого-нибудь озера и швырну пистолет в воду! Вот будет славно. В Москве мы заживем неплохо, будем вспоминать и смеяться над этими каторжными годами.

— Я, Сергей, хотел бы быть лингвистом. Сидел бы себе с книгами и работал! Хорошо!

Иштван хохочет.

Лето. Советские дети собирают ромашки и васильки на лугу под березками. Рожь. Простор. Серебристо-голубой цвет. Незатейливая и бесконечно родная картина. Родина.

Горная тропинка. Чужой приторно-красивый пейзаж. Снег, луга, цветы, коровы, толпы иностранных туристов. Затерявшись среди них, идут два туриста, обвешанные биноклями, фотоаппаратами и флягами. У них в руках палки, на носу черные очки. Это Степан и Иштван.

Степан:

— Сегодня твоя тройка, Иштван, идет на последнюю операцию с полковником. Центр считает, что Гаэтано скомпрометирован достаточно, пора перестать рисковать и переходить к мирному сотрудничеству. Грета пусть предупредит, что к ней приедет двоюродный брат. Перед вашим отъездом Грета подготовит торжественный ужин. Вы с Лёвушкой за столом покажите полковнику фотографии его документов и объясните, что вы — агенты японской разведки и вербуете его для работы на Токио. Если почувствуете, что выгоднее сослаться на советскую разведку, то используйте этот вариант, на месте вам будет виднее. В дальнейшем материалы станет получать Лёва или кто-нибудь из его эксплуатационной бригады, скажем, Петр. А твоя бригада, Иш-тван, получит новое назначение. Пусть сегодня Сергей договорится с Гретой о секретном свидании за городом и там подготовит с ней передачу.

— Как быть с Гретой?

— Свою судьбу пусть она решит сама: хочет покоя и довольства — пусть живет с полковником. Откажется от спокойного житья, значит, наш пример ее кое-чему научил. Кадры нам нужны.

— Понятно. Когда будет почта? Мы два месяца сидим без писем из дома!

— Писем нет. Надо ждать. Я сам волнуюсь: дома у меня заболел сын!

Ночь. Идет дождь. Машина Сергея.

— Раз Гаэтано дома, не в «Империале», то как же ты пойдешь, Сергей?

— Надо. Это — последняя вылазка.

— Но…

— Без «но», Альдона. Осталось три минуты. Мой пистолет. Все. Теперь вы. Пистолеты?

— Все в порядке.

— Ганс, прикрой меня по второй схеме.

— Есть прикрыть по второй схеме.

— Сигнал! Внимание!

Две темные фигуры выходят из машины.

Темный коридорчик в доме полковника.

— Здравствуй, птичка!

— Здравствуй! Тише! Ко мне нельзя, Гаэтано дома!

— Знаю. Что он делает?

— Выпил за ужином и спит.

— Прекрасно. Впусти меня.

— Нельзя. Он услышит. Умоляю, будь разумным!

— Иди вперед, Грета.

Кабинет. Мрак. Чуть синеют окна. Сквозь щель в бархате вспыхивает тонкая полосочка света. Две темные фигуры.

— Скоро?

— Осталось минут на десять. Больше здесь ты меня не увидишь.

— Господи… Я умираю от страха…

Клик! Клик! Клик!

Вдруг в коридоре хлопает дверь спальни и распахивается дверь кабинета. Входит одетый в щегольскую пижаму полковник, останавливается в дверях, зажигает свет, закидывает руки на глаза и сладко потягивается. Видны только его белые зубы и черные закрученные кверху усы.

— Ох, и сладко же я заснул, моя куколка! А-а-х!

Он все еще потягивается и ничего не видит. Перед ним стоит Сергей с маской на лице и с пистолетом в руке. Грета прислонилась спиной к стене, в руках у нее дрожит зачем-то взятый со стола газетный лист. Полковник опускает руки, делает шаг вперед и вдруг замечает все. Видит открытый сейф, кипу документов и фотоаппарат.

— Руки вверх! Входите и ложитесь на пол!

— А-а-а… — левой рукой Гаэтано хватается за сердце, а правой за горло. Дергается. Хрипит. Медленно и шатаясь движется вперед. Вдруг молниеносным прыжком в бок летит к боковой двери, распахивает ее и с налета натыкается головой в грудь Ганса, который в правой руке держит пистолет, а левой сильно толкает полковника обратно в кабинет. У Ганса на лице тоже маска. Полковник поражен.

— Немцы!!!

Он отступает к середине комнаты, поворачивает голову то к Сергею, то к Гансу. Люди в черном стоят неподвижно.

— Ничего не понимаю! Что это?!

И вдруг, поняв, что он погиб, в ярости кричит:

— Пррроклятье!

— Ложитесь лицом вниз! Ну, быстро! — командует Сергей.

— Пошли к черту! — отвечает полковник, падает в кресло, роняет голову на руки и застывает в позе злобного отчаяния.

Тишина. Ганс в дверях стоит как изваяние. Грета трепе-Фот с нелепой газетой в руке, потом, по кивку Сергея, запиРает дверь в коридор на ключ и кладет его на стол. Задергивает занавески на окнах. Полковник временами трясет головой и сквозь пальцы тихонько шепчет:

— Погиб… Погиб… Конец…

Задумывается.

Сергей выходит из-за стола и мягко говорит:

— Вы напрасно волнуетесь, синьор полковник! Ваше дело далеко не потеряно: все может остаться так, как было, за исключением вашего заработка, он станет больше!

Полковник вяло поднимает голову:

— Что? Как вы сказали? — он трет лоб.

— Мы — не немцы. Я — представитель японской разведки. А японцы молчат и хорошо платят. Будем работать вместе! Договорились?

Лицо полковника отражает вихрь мыслей — надежду, радость, отчаяние.

— Не верю! Вы испытываете мою верность? Сволочи!

Он роняет голову на руки и судорожно рыдает.

— Ни одному слову не верю! Слишком хорошо вас, немцев, знаю…

И вдруг принимает решение. Опускает руки, закуривает. Резко кричит Сергею:

— Чин?

— Что? Не понимаю!

— Воинское звание, черт побери! Надеюсь, что говорю с офицером?

— Я — подполковник.

Гаэтано Мональди несколько раз глубоко затягивается и швыряет на ковер тлеющую сигарету.

— Синьор подполковник, я признаю себя побежденным. Опустите пистолет. Он уже не нужен. Я погиб. Я не верю ни одному вашему слову.

Горький смех.

— Ну да, и вы не немецкая графиня, а японка, ха-ха! Проклятье! Сейчас, женщина, накиньте на себя меховое манто. Как есть, в манто и белье, садитесь в свою машину и уезжайте освежиться после бурной сцены ревности со стороны пьяного мужа. Вернетесь часа через два-три. Я приведу кабинет в порядок, оденусь… Возьму бутыль виски и стакан, и в своей машине уеду в горы. Знаю недалеко очень крутое место… Выпью бутылку… Когда почувствую, что алкоголь проник в мозг, спущу машину и себя под откос. Вскрытие покажет, что всему виной не самоубийство, а нетрезвое состояние.

Полковник снова уронил голову на руки и застыл в позе примирения с судьбой: он как будто бы осел в кресле, ушел в него.

Грета вышла, в кабинет донесся звук мотора. Не поднимая головы полковник слабым голосом сказал:

— Женщина убралась. Теперь ваша очередь, господин подполковник, чтоб вас черти взяли!

Тихо. Полковник расплылся в кресле, Сергей не спеша собирает свои вещи.

Ночь. Дождь. Из машины выходит Грета в меховом манто. Громкий шепот:

— Альдона?

Из темноты ответный шепот:

— Грета?

— Да.

— Что случилось? '

— Что-то ужасное! Провал!!

— Как Ганс и Сергей?!

— Оба живы! Гаэтано приказал мне удалиться на два часа! Они его убьют?

— Нет. Поезжай по дороге в горы и остановись за мостом. Жди нас.

— Они…

— Выполняй распоряжение, Орленок!

— Но…

— Не разговаривай. Живо к мосту!

Кабинет полковника. Он сидит в кресле, зажав голову в руках. Две черные фигуры терпеливо ждут. Тишина.

— Вдвое? — вдруг резко бросает полковник сквозь пальцы рук.

— Что вдвое? — настораживается Сергей.

— Мои доходы должны возрасти ровно вдвое?

— Вот вы о чем… Наконец-то…

Сергей делает успокаивающий жест Гансу.

— Господин лейтенант, заприте дверь на ключ и положите его в свой карман. Вот так. Теперь станьте за спиной господина полковника и займитесь его затылком. Ганс приставляет ствол пистолета к затылку Гаэтано. Тот вздрагивает, съеживается и опускает руки с лица.

— Я же сказал, что сдаюсь! Что вам от меня надо? Два пистолета против одного безоружного. Сила на вашей стороне, господа!

Сергей вынимает из кожаной сумки круглые кассеты.

— Наша сила не в пистолетах, господин полковник. Смотрите — видите эти кассеты с лентами пленок? Тут ваши документы. Вы в наших руках не потому, что здесь нас двое и мы с оружием, а вы один и без оружия, а потому, что в Токио лежат сотни таких вот снимков. Сотни! Вы связаны ими по рукам и ногам.

Неожиданно полковник вскакивает и бросается к Сергею с протянутыми в отчаянии руками. Ганс вскидывает пистолет:

— Я жить хочу! Жить! Мне сорок два года! Я полон сил. Не хочу умирать, слышите?! Мое тело требует жизни! Я не могу покончить с собой! Не могу…

Он падает в кресло. На его лице — отчаяние.

Сергей делает знак рукой.

— Успокойтесь, господин полковник, и давайте без драмы поговорим всерьез, — он делает паузу для того, чтобы полковник пришел в себя. — Вот вы сказали, что хотите жить. Правильно! Все живое хочет жить, и за такое желание вас никто не упрекает. Но как жить, господин полковник?! На каком уровне?! Я отвечаю: уж если жить, то жить хорошо! А что для этого нужно? Ответ: деньги и еще раз деньги! Мы пришли сюда именно для того, чтобы предложить вам больше денег. Мы обеспечим вам не просто жизнь, а жизнь в свое удовольствие.

Пауза. Сергей:

— Как идут дела с новой виллой?

— А? Что? Виллой? Фундамент выведен, но…

— Но не хватает денег. Сколько процентов требует банк? Три с половиной?

— Четыре с половиной или пять.

— Господин полковник, вы — не деловой человек, а старая шляпа! Как вам не стыдно! Мы вырвем вас из лап этих грабителей! Слушайте: я предлагаю вам одну тысячу долларов за документы Рима и Дортмунда с добавкой со стороны вашей дочери. Итого две тысячи долларов в месяц, поскольку вы делаете обычно два рейса в месяц. Ну как? По рукам? Двадцать четыре тысячи долларов в год — это не мало.

Лицо полковника заметно оживилось.

— А если я сделаю три-четыре рейса в месяц?

— То возбудите подозрение эсэсовцев и умрете ужасной смертью в застенках гестапо! Не делайте такой глупости, господин полковник, жадность — опасный порок!

— я… кажется… согласен… Вы прижали меня спиной к стене… Я…

— Значит — «да», без «кажется»?

— Да!

Сергей берет со стола ручку и лист бумаги, подкладывает под него книгу и подает полковнику.

— Что еще?

— Сейчас увидите, пишите! «Я, полковник Гаэтано Мональди…» Написали? Дальше: «настоящим подтверждаю, что обязуюсь передавать иностранной разведке документы, которые я…» Ну что же вы?

— Глаза устали… без очков… ничего не вижу!

— Ну это дело поправимое! Господин лейтенант, слегка стукните господина полковника по голове!

Ганс выполняет приказание.

— Так лучше?

Молчание.

— Еще раз и посильнее!

Ганс выполняет приказание.

— Диктуйте дальше, — кисло тянет полковник.

— Прекрасно, мы люди гуманные, но не злоупотребляйте нашим терпением. Пишите: «которые я доставляю из Рима в Дортмунд и обратно, за сумму в одну тысячу американских долларов». Дата. Написали? Теперь подпись! Ну что же вы медлите? Лейтенант… Ну ладно, ладно, все в порядке. Спасибо!

Сергей внимательно читает подписку и собирается спрягать ее в карман. Вдруг Гаэтано вскидывает голову:

— Там неясно получилось — тысяча в месяц или за каждый рейс?

— За рейс!

— Тогда разрешите уточнить.

— Пожалуйста. Так. Спасибо.

Полковник исподлобья смотрит на Сергея.

— А сколько с меня сдерете вы?

— За что?

— Комиссию.

Ганс не может удержаться от смеха и хохочет, пистолетом поправляя маску на своем лице. Сергей отвечает серьезно:

— Один японский философ, Фелио Дзердзи, сказал, что у нашего разведчика должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки. Мы взяток не берем. Все деньги будут ваши. Основа нашей совместной работы — доверие, взаимное уважение и дружба. Это надежная основа. Завтра к вам прибудут два гостя — родственники синьоры Мональди. Вот я разрываю лист бумаги, одну половину беру себе, вторую оставляю вам. Вот здесь, на столе! Храните ее до завтра — это явочный документ для сверки. Вы договоритесь о порядке дружеского сотрудничества. Умно, что вы выслали синьору: нам лишний свидетель не нужен. Мы вас поймали на затруднениях при оплате счетов за платья. Если желаете — живите с ней и дальше. Если она не захочет, подготовьте почву для развода. Ну, что же, уже начало двенадцатого. Нам пора! Честь имею кланяться!

Все трое вытягиваются и щелкают каблуками.

Когда боковая дверь за Сергеем и Гансом закрывается, полковник минуту стоит посредине комнаты совершенно потерянный. Потом вздрагивает, приходит в себя, убирает документы в сейф. Достает из шкафчика бутылку коньяка и рюмку. Наливает и жадно пьет. Закуривает. Рассуждает:

— Опасно? Здесь не очень, опасны Рим и Дортмунд! Что поделаешь… Подло? А почему подло? Теперь все подлецы! Подлое теперь время, вот что… Одни воруют, другие грабят, третьи… Вот… как я…. К дьяволу! Чем Джованни лучше меня? Все в Лугано знают, что он — сволочь, доказательство этому — его богатство. Все воруют… Все… И сам наш дуче — разбойник и вор. Почему же я должен быть лучше всех?

Он наливает и выпивает еще рюмку. Берет трубку телефона и набирает номер.

— Пьетро, ты? Немедленно явиться в мой кабинет. Да, сейчас. Живо!

Полковник уходит в свою спальную комнату и возвращается с большим пистолетом. Наливает себе рюмку и выпивает.

— Двадцать четыре тысячи долларов в год… Это не мало, конечно, но и не много. Нет, не много. И цифра дурацкая… Звучит глупо… Хотя бы тридцать! Именно тридцать тысяч в год! Это — реально. Надо подумать об этих шести тысячах.

Выпивает рюмку.

— А ради чего стараются эти два проходимца? Сколько они берут с косоглазых? От комиссионных отказались… Почему? Значит, не нуждаются… Гребут достаточно… Это ясно! Лейтенант по три, а полковник по пять тысяч в месяц, а? Не меньше… Конечно, они рискуют каждое мгновение… Своя голова каждому стоит дорого… Поймай я их раньше и при других обстоятельствах, шлепнул бы обоих… Суд дал бы мне годика три условно. А дуче собственной рукой повесил бы вот на эту грудь крест за усердие. Да, я упустил случай… Упустил… Верно, старая шляпа, а не полковник…

Выпивает рюмку.

— И вот что обидно: в этом деле я — главное колесико, дрожу перед начальством в Риме и перед немцами в Дортмунде, трясусь в машине, дышу дорожной пылью — словом, работаю, как вол, честно тружусь и получаю меньше всех! Почему? По какому праву эти два проходимца вырывают у меня из-под носа такой жирный кусок? Как тут не начать волноваться? Эксплуатация, обыкновенный грабеж! Подумаешь и становишься коммунистом. Тьфу, черт бы взял коммунистов, спаси меня и помилуй, святая Мадонна!

Выпивает рюмку.

— А куколку бояться нечего; теперь мы — союзники, она любит этих прохвостов так же, как я. Ее долги я выплачу. Фотографии буду сам заготовлять заранее и передавать связисту так, чтобы куколка ничего не знала. Инициатива всегда будет в моих руках. Нужно только ее хорошенько проверить, я — стреляный воробей, который умеет клевать там, где надо. А мои законные шесть тысяч? Клюнуть бы их поскорее и с налета…

Входит Пьетро Ферранто, щелкает каблуками и вытягивается.

— Честь имею явиться, господин полковник!

Гаэтано хватает пистолет и с видом разъяренного тигра крадется к капралу.

— Ах ты, старая свинья… Ах ты, подлец… Ах, предатель…

И приставляет дуло ко лбу опешившего слуги.

— Ты заходил вчера вечером в мою спальную комнату?

— Так точно!

— Так как же ты, болван, не заметил, что из моего кармана выпал конверт?

— Какой конверт, господин полковник?

Гаэтано падает в кресло и начинает рвать на себе волосы.

— Письмо от моей другой жены из Германии, мой милый Пьетро. Прости, мой верный слуга. Прости! У меня в Германии есть еще жена, и в письме она сообщила о рождении Ребенка… Синьора Маргарита нашла и… Я схожу с ума… Все кончено… Синьора Маргарита бросает меня, Пьетро. Я уничтожен. Счастье мое разбито… И во всем виноват только я!

Гаэтано закрывает лицо руками. Утирает платочком глаза.

— Господин полковник, извольте успокоиться. Конечно, у нас в Италии на это никто не обратил бы внимания, а немцы — дураки, каждый итальянец это знает… Немка, разрешите доложить, она, как курица…

Гаэтано вскакивает, подбегает к столу, берет ручку, лист бумаги и сует их в руки своего слуги.

— Садись в кресло. Бери ручку. Пиши. «Уважаемая графиня! Я…» Ну что же ты?

— Зрение слабое! И к тому же очки…

Театральный взрыв ярости. Гаэтано приставляет к затылку старика дуло пистолета, потом стучит пистолетом по голове растерявшегося Пьетро:

— Длинноухий осел, я твои глаза излечу в два счета! Ну, пиши! «Уважаемая графиня! Недостойный вашей любви, в порыве позднего раскаяния при сем прилагаю данное вами обручальное кольцо. Вы свободны. Надеюсь, ваша жизнь будет счастливее с более достойным человеком, чем я. С глубоким уважением ваш бывший супруг».

— А подпись, господин полковник?

— Не надо, чурбан. Вот кольцо. Отнеси письмо и кольцо в спальню синьоры и положи у изголовья. Завтра объяснишь, что я был так потрясен, что не смог сам написать. Иди!

Ошалевший Пьетро неловко бросается к двери.

— Потом зайдешь в мою спальню и принесешь оттуда подушку, простыни и одеяло. Я буду до отъезда графини жить в кабинете. За графиней ухаживайте вдвое внимательнее, чем до сих пор. Понял?

Когда одно из кресел раскинуто и превращено в постель, Гаэтано добавляет:

— Дверь запри на ключ с той стороны и оставь его в замке, пусть синьора Маргарита знает, что ее уединение не будет нарушено. А Марию для спокойствия синьоры уложи на мою кровать, слышишь?

Потом бросается к Пьетро:

— Прости, прости… За все… Я обезумел… Прости!

Старый капрал останавливается у двери:

— Господин полковник, извольте сдать мне оружие.

По его морщинистому лицу текут слезы.

— Как ты смеешь так говорить с полковником, свинья?

— Я — христианин и католик и отвечаю за вашу душу!

Гаэтано с горестным видом передает ему пистолет. Тут ноги его подгибаются, и он виснет на шее у старика. Тот бережно подводит полковника к постели.

— Храни вас святая Мария, полковник.

Пьетро уходит, осторожно прикрывает дверь и щелкает замком.

Гаэтано прислушивается. Вскакивает. Наливает себе рюмку. Вдруг делается серьезным, медленно отодвигает рюмку, идет к креслу и в глубоком раздумье садится.

— А может быть, они правы? А? Честь и дружба — это пути сохранения уважения к себе и охрана собственной безопасности. Они стоят больше, чем шесть тысяч долларов?

Неуютное, похожее на сарай привокзальное кафе. Дождь хлещет по стеклам окна, возле которого за маленьким мраморным столиком сидят Грета и Сергей. Они оба в мокрых плащах, перед ними две чашки кофе, но они не замечают их. Мимо проходят какие-то люди, и капли дождя летят с их плащей. Черная шляпа Сергея надвинута так, что видны только сурово сжатые губы. Грета в темном, вуаль поднята, лицо измученное.

— Ну, милая Грета, вот все и кончилось. Вы оказали нам помощь в борьбе, и мы не остались в долгу. Я поговорил с Гаэтано. Он вас любит и считает, что события той ночи могут быть забыты. Он доволен, пора распроститься навсегда.

— А я?

— Вы остаетесь пока в старой вилле, но скоро Гаэтано построит для вас новую. Вам обеспечена жизнь дамы на уровне, соответствующем вашему достоинству.

— Ты шутишь?

— Нет.

— И почему переход на «вы»?

— Надо подчеркнуть значение разговора. В вашей жизни случился эпизод, который следует поскорее забыть. Прощайте!

Грета незаметно вытирает слезы.

— Ты использовал меня и бросаешь, как тряпку. Позор! Не мне, а тебе позор, Сергей!

— Почему?

Грета отвечает тихо, быстро и страстно.

— Я жила только ненавистью… Думала только о себе… Это был ужасный мир, похожий на темный угол, где живут пауки. Вы вытащили меня… Я вспомнила все слова Курта и поняла их… На вашем примере научилась любить людей. Вы были для меня школой… Я любовалась вами и хотела стать такой же, как вы… И вдруг… Ты толкаешь меня обратно в угол… Почему?

— Так что же ты хочешь?

— Уехать с вами. Потом законно развестись с Гаэтано… И забыть о нем.

— Куда уехать с нами?

— Куда надо. Куда вы, туда и я.

— Мы — на новую работу, а ты?

— И я на новую. Я же ваш Орленок! Не бросайте меня!

Пауза. Сергей протягивает руку.

— Ладно. Раз ты отказываешься от покоя и довольства, значит ты наша. Дай руку! Ты действительно Орленок! Поздравляют с победой!

— Над кем?

— Над собой! Все вместе мы сейчас поедем к теплому морю на отдых. Отдохнем — и в бой! В бой!

Агавы и пальмы, сквозь которые видна широкая гладь голубого спокойного моря. На первом плане белая балюстрада и колонна, увитая зреющими виноградными гроздьями. Грета и Сергей, оба в белом. Она стоит, положив обе руки на его плечи.

— Не беспокойся, Сергей, я отдохнула и ко мне возвратился разум. Мы — советские разведчики, и этим все сказано.

Кладет ему на грудь голову.

— Но я еще и женщина. Как эта виноградная лоза рядом с нами, и ей нужна опора, чтобы виться и расти, чем опора прочней, тем более крупными созревают плоды.

Целует его.

— Я хочу снова броситься в пропасть, сжимая тебя в объятиях!

— Парадокс! Съехались на срочнейшее и важнейшее оперативное совещание, а занялись поцелуями!

Степан разводит руками. Грета закрывает лицо и убегает. Степан:

— Плохо, очень плохо! Сергей, ты хоть раз подумал, во что мы обходимся советским трудящимся? А? Сколько требуется вывезти из нашей страны нужного нам хлеба, леса, яиц и прочего для того, чтобы оплатить наше пребывание здесь? Нас направили сюда для беззаветной борьбы с международным империализмом и заклятым врагом коммунизма — фашизмом, а не для поцелуев! Заметь себе, товарищ

Сергей, — не для поцелуев! Ты вот целуешься, а из советского народного кармана — цок! цок! цок! — летят золотые рублики! Нажитые тяжелым трудом! Понял? Советская разведка — дело государственное, и наш разведчик, прежде всего, государственный человек. Ты, Сергей, хоть и беспартийной большевик, но партия тебе доверила государственное дело, и изволь держать себя как партиец.

Он грозит Сергею пальцем.

— Иштван, ты распустил эту группу! Ставлю тебе на вид! Немедленно наведи порядок! Я буду ждать всех на скамье около лодок!

Степан, расстроенный и возмущенный, уходит.

Иштван садится на балюстраду. Закуривает трубку. Перед ним, виновато опустив голову, стоит Сергей.

— Степан выразил свои мысли, как всегда, не очень удачно, но по существу он прав. Никаких любовных чувств в разведывательной группе не должно быть: мы связаны работой на жизнь и на смерть. Мы все любим друг друга и готовы на смерть за каждого и за всех. Мы за любовь, которая объединяет, а не разъединяет. Слышишь?

Курит.

— Подумай, две женщины могут полюбить одного мужчину, начнутся ревность, соперничество и раздор. Былой спайки уже нет! Образовалась щель, и в нее рано или поздно влезут провал и гибель всех нас…

Курит.

— Гони мещанскую любовь вон из группы! Мы — не обычные люди, мы — не мужчины и женщины, а только бойцы! Вот сменят нас, вернемся домой, тогда получим право быть людьми и будем, конечно, любить, как все люди! Но покуда здесь, за рубежом, в боевом подполье, — ты не имеешь права на любовь к одной из своих подчиненных. Сейчас я прочищу мозги Альдоне, а ты пойди и полегче объясни Грете, что личные чувства иногда могут нанести вред долгу.

Сергей молчит.

Иштван встает.

— Приказ: любовь гони из группы в шею!

— Есть, товарищ начальник, любовь гнать в шею!

Вечер в парке курортного городка. Небольшая скамейка, позади которой роскошные группы цветущих розовых олеандров. Над ними гирлянда цветных лампочек. Иллюминация. Свет игриво и весело перебегает взад и вперед. Все залито цветными бликами. Из-за кустов гремит танцевальная музыка. На обоих концах скамейки спиной друг к другу сидят Альдона и Грета и, уткнувшись в платочки, горько плачут. Молчание.

— Ты чего, Альдона?

— Ничего. А ты?

— Тоже ничего.

Молчание. Плач. Музыка и веселое беганье огоньков.

— Бедный мой Орленок!

— Бедная милая Орлица!

Обе смеются сквозь слезы. Садятся рядом. Гладят друг друга. Альдона:

— Бедная наша неприкаянная любовь!

Сумерки, дождливый прохладный день. Холм. На вершине три щита высотой в трехэтажный дом. На них изображены кружки пива и надписи: «Bier mittags!», «Bier abend!» и «Bier immer!». На каждом щите внизу надпись поменьше: «Deutsche Bierbrauerei, A.G., Berlin, Wedding». Чуть ниже холма косой перекресток двух автострад. В обоих направлениях с ревом, грохотом и свистом проносятся машины, похожие на пушечные снаряды. Серая машина Иштвана у обочины.

Иштван и Сергей, оба в мокрых кепках и плащах с поднятыми воротниками, осматривают перекресток.

Иштван:

— Лучше не найдешь, Сергей. Это как раз то, что мы наметили. Они на сигнал не остановятся, надо перегородить путь и заставить их остановиться, а это можно сделать только на перекрестке. Ганс поставит машину косо, как будто ее занесло, понимаешь? Чтобы у эсэсовцев не мелькнуло подозрения. Иначе вас перестреляют и помчатся дальше. Вот здесь! Запомни место.

Оба измеряют шагами перекресток. Присматриваются к положению плакатов.

— У Ганса будет автомат, у вас — пистолеты без глушителей. Маленькие, чтобы были незаметны. Первой пусть подбежит Грета. Одень ее как следует. В руке пусть у нее будет сигарета, а в другой изящная сумочка с пистолетом. Она подбежит за огоньком и отвлечет щебетаньем. Ты и Альдона подойдите за ней. У тебя пиджак будет снят, рукава завернуты, руки в машинном масле. В левой руке ключ. Ты еще издали закричишь: «Маленького ключа нет ли у вас, господа?» Подойдешь, прикрываясь Гретой. Стрелять только по твоему сигналу: «Гайль Гитлер!» Ты берешь на себя охранника. Грета — водителя, она неопытная, а он не успеет взяться за оружие. Альдона — офицера с ящиком документов, ему будет неудобно быстро выхватить пистолет. Когда они будут убиты, ты хватаешь коробку. Женщины бегут первыми, по очереди вскакивают в твою машину, которая к этому времени должна уже стать нормально и не задерживать движение. В этом весь расчет на удачный исход операции. Ганс для перестраховки перед отъездом дает очередь по машине фашистов. Ты швыряешь ящик женщинам, садишься рядом с Гансом — и ходу. За мостиком в лесу развилок на три дороги, вы едете по правой. Перед деревней перемените номера. После опять. Все понятно? Повтори!

Серый дождливый день под Берлином. Перед группой низких кустиков стоят мокрые Сергей, Альдона и Грета. Взволнованные и продрогшие, они репетируют предстоящее нападение.

Сергей:

— Этот куст — водитель, этот — охранник, этот — офицер с жестяным ящиком. Ясно? Мы стоим там. Оттуда подходим к эсэсовцам. Отойдем!

Они отходят.

— Орленок, начинай!

Кокетливо играя бедрами, Грета бежит к выбранным кустам. На ее лице обворожительная улыбка. В поднятой правой руке у нее сигарета, в опущенной левой болтается сумочка.

— Господа, дайте прикурить!

Сергей морщится и качает головой.

— Слова вялые! Кричи издали: «Дайте огонька!»

Альдона не согласна:

— Тоже вяло. И слишком коротко. Придется подбегать молча. Это подозрительно! Я предлагаю фразу: «Господа, есть ли здесь мужчина с огоньком?» Это длиннее и задорней.

— Браво, Синеглазка! Ну, Орленок! Давай!

Грета на бегу кричит заданную фразу.

Сергей:

— Скучно и вяло. Нет задора!

Грета:

— Сколько же раз можно повторять одно и то же?!

— Сколько понадобится до полной естественности! Это Же не игра! Это — наша жизнь! Ну, Орленочек, давай повторим, и только на этот раз улыбайся больше и кричи задорней! Ну, поехали!

Они у трех кустов. Отдыхают. Сергей курит.

Сергей:

— Перерыв окончен. Начнем вторую часть — стрельбу. Орленок, запомни: я стреляю первым, Альдона за мной. У тебя есть время, чтобы вынуть пистолет из сумочки и выстрелить в водителя. Промедлишь — будешь убита! Ну попробуем. Ты подбегаешь.

— Господа, есть ли здесь мужчина с огоньком?

Сергей выхватывает пистолет. Целится в один куст. Кричит:

— Бум!

Альдона целится в другой куст и секундой позже кричит:

— Бум!

Грета проделывает все что нужно и тоже кричит:

— Бум!

Сергей вынимает платок и вытирает потное лицо.

— Все медленно! Они нас перебьют, как щенков. Надо работать быстрее. Начинает Грета, потом я, потом Альдона и опять Грета. Поняли ритм? Попробуем еще раз!

Широкий вид на безрадостное осеннее небо и слякотную землю. Вдали холм с тремя огромными плакатами и перекрестком двух автострад. Справа стоит с поднятым капотом автомобиль Сергея, из-под которого торчит голова Ганса. Мимо с ревом проносятся машины. Вдруг Сергей кивает головой. Голова Ганса скрывается, он ставит машину поперек автострады. Сергей без пиджака, склоняется над мотором, рукава засучены, руки грязные, в левой большой гаечный ключ. Подкатывает открытый военный автомобиль с тремя эсэсовцами и резко тормозит. Издали видно, как им навстречу бежит светлая фигурка Греты, за которой не торопясь следуют Сергей и Альдона. Видно, как Ганс опускает стекло и готовится стрелять. Фигурки подошли к подъехавшим, слабо звучат выстрелы. Плечи и головы эсэсовцев исчезают. Видно, как Сергей перегибается и за ручку вынимает из машины ящик. Он тяжелый. Отбежавшая Альдона возвращается и берет ящик за вторую ручку. Его несут к машине, заслоняя Гансу эсэсовскую машину. Слышат его отчаянный крик: «В сторону! В сторону!» Видно, как из военной машины с трудом поднимается тяжело раненный эсэсовец и делает два выстрела. Альдона с разбега падает лицом вперед и лежит не двигаясь. Ганс прошивает военную машину очередью. Эсэсовец падает. Грета, добежавшая уже до своей машины, бежит обратно и вместе с Сергеем несет тело Альдоны. Ганс выбежал, открыл заднюю дверцу, затем бежит к ящику и несет его к машине, сует в заднюю дверцу. И начинает помогать Сергею втаскивать в машину тело Альдоны. Мимо с ревом пролетают машины. Грета стоит рядом, готовая вскочить и захлопнуть за собой дверцу.

Из-за борта военного автомобиля, прошитого пулями автомата Ганса, медленно показываются спутанные волосы раненого эсэсовца, его лицо искажено от боли. Он вглядывается в напавших.

Автомобиль Сергея. Ганс втискивает ноги Альдоны внутрь автомобиля, бежит к месту водителя, садится и захлопывает дверцу. Грета одна. Она ждет, пока Сергей положит ноги Альдоны.

Кадр мягко затемняется так, чтобы в небольшом кружке света оставалась только фигурка Греты.

Профиль Греты крупным планом.

Раненый эсэсовец улыбается, его голова исчезает за бортом машины со словами: «Узнал… если выживу… найду».

Вой и скрежет несущегося автомобиля. Сергей держит Альдону. Темно. Плачущий голос Ганса:

— Альдона! Альдонушка! Скажи хоть слово!

Голос Сергея:

— Кажется, она ранена в спину и правую ногу. Сейчас посмотрю получше.

Легкий стон. Все радостно кричат хором:

— Жива!!!

Жесткая команда Ганса:

— Приготовиться! Торможу, скоро деревня. Пора менять номера! Живо!

Нежно:

— Альдонушка!

Москва. Министерский кабинет. За большим столом спиной к зрителю сидит Народный комиссар — небольшого роста и слабого сложения человек, брюнет, волосы с проседью. Его собеседник — полный, болезненного вида человек средних лет. Говорит, часто переводя дыхание, у него астма. Это Начальник Иностранного отдела.

Нарком:

— Я пригласил вас для того, чтобы обсудить весьма важный вопрос.

Начальник ИНО:

— Я слушаю вас, товарищ Народный комиссар.

Нарком:

— Вы не задумывались над тем, что нашу разведку можно и нужно сделать более экономной?

Начальник ИНО:

— Финансовая смета утверждена.

Нарком:

— Понятно, что разведывательная работа без материальных средств немыслима. Партия и правительство принимают меры к тому, чтобы вы не были стеснены в смысле денег. Но я не об этом….

Нарком делает паузу. Берет в руки карандаш и вдруг стучит им о стол:

— Я хочу сказать о факторе времени и кадрах. Люди у вас испытанные, но у нас не хватает времени: фашисты разворачивают подготовку к войне такими темпами, что и вам надо ускорить свою работу, чтобы не просмотреть главных ходов врагов и всегда держать инициативу в своих руках. Ускорить работу, удесятерить ее можно только одним способом: переориентировкой практических методов.

Пауза. Тишина. Тяжелое дыхание Начальника ИНО и постукивание карандаша о стол в наиболее важных местах разговора. Нарком:

— Мы знаем то, что вам удалось добыть прямым путем. В основном за счет получения секретной документации из различных политических и военных учреждений фашистов. Но есть и второй путь, гораздо более перспективный и рациональный: это получение дипломатических шифров и кодов крупных государств, которые, как и мы, следят за немецкими и итальянскими вооружениями и подготовкой к войне. Без сомнения, эти государства имеют чрезвычайно важные сведения, и они нам пока неизвестны. Мы во всех странах мира имеем тысячи преданных друзей, борющихся, как и мы, против войны и фашизма. Через них получить копии разных шифрованных телеграмм для нас будет нетрудно. Значит, надо заняться приобретением шифров и кодов. Это — веление времени. Надо спешить. Цель остается прежней — борьба за мир, и даже методы те же. Я просто подсказываю вам еще один перспективный ход. Вы поняли задачу?

Начальник ИНО:

— Вполне.

Нарком:

— Подходящие люди у вас имеются?

Начальник ИНО:

— Конечно.

Нарком:

— Можно ли быстро организовать группу, которая специально займется добычей шифров?

Начальник ИНО:

— Да. Я уже мысленно наметил подходящих кандидатов.

Нарком:

— Прекрасно. Рассмотрим организационную и финансовую стороны реализации этой дополнительной задачи.

Конспиративная квартира аптекаря. Стол сервирован для чая. За столом Ганс, Сергей, Грета, сильно осунувшаяся и прихрамывающая Альдона.

Грета:

— Я в первый раз на конспиративной квартире!

Ганс:

— Ну и как?

— Ничего. Квартира как квартире. Я думала, что будет что-нибудь особенное: броневые стены и железная дверь!

Общий негромкий смех.

Грета:

— Я горжусь, что эта квартира наших антифашистов. Я говорю здесь по-немецки и чувствую себя как дома.

Ганс:

— Хозяин — советский человек, его жена — австрийка. Не обижайся, Грета, если с нами оба будут говорить по-русски, для них наш приход — праздник!

Входят Степан и Иштван. Смех обрывается. Все встают.

Степан:

— Здравствуйте, товарищи! Я принес две приятные новости. Первая. Центр объявил вам всем благодарность с занесением в личное дело. Формулировка: «За исключительное мужество, проявленное при проведении ответственной операции».

Тихие, но дружные аплодисменты. Степан и Иштван жмут руки участникам операции.

— Вторая новость уже от меня. Для отдыха и развлечения поручаю вам доставить из Рима в Берлин секретный авиационный пулемет совершенно новой конструкции и комбинезон с маской для защиты от боевых газов.

Молчание. На лицах удивление, смешанное с возмущением. Сергей:

— Гм… Ничего себе отдых…

Альдона:

— И развлечение!

Ганс:

— Где и как мы получим эти вещи?

Степан:

— Около парка Вилла Боргезе. С машины.

Ганс:

— Так не проще ли на этой же машине довезти пулемет и комбинезон до морского порта и сдать его на советское судно?

Степан:

— Не проще. Парадокс. Немцы нажимают на итальянцев и требуют свертывания морской торговли с Союзом. Слежка за судами усилена, и около наших пароходов сплошная цепь охраны. Тщательнейшие обыски. Не пронесешь и дамского пистолетика. А тут авиационный пулемет! Да и комбинезон — не иголка, с первого взгляда бросается в глаза. Нет, братцы, делать нечего, придется везти в Берлин.

Грета:

— Но почему именно в Берлин? На границе эсэсовцы свирепствуют, как бешеные собаки! Лучше везти в демократическую Францию!

Степан закуривает трубочку, Иштван сигару, Ганс сигарету. Все тонут в клубах сизого дыма.

— Милая наша девочка, эсэсовцы нам не так страшны, как демократическая полиция. Ты не понимаешь психологии: немец увидит генерала и на цыпочках обойдет его, замирая при этом от благоговения. Немцы генералов уважают. А француз нарочно все вещи генерала перевернет вверх дном: «На, смотри и чувствуй! Ты генерал в казарме, а я — на границе! Вот это я тебе сейчас и доказываю!» Нет, друзья, у меня опыта больше! Езжайте по прямой линии Рим-Домодоссола-Бриг-Базель-Берлин. Залог успеха — блеф, тот самый нахальный наскок, на который француза не возьмешь, а немца взять можно! Чем нахальнее, тем лучше!

Конспиративная квартира. Накурено, не стихает приглушенный смех. Альдона и Грета в белье, Сергей без брюк, в полосатых трусах. Одеты только Иштван, Лёвушка и Ганс.

На Лёвушке медицинская шапочка и халат, в руках стетоскоп и шприц. На Иштване форма гостиничного слуги, на Гансе — санитара. Сергей:

— Ну как?

Все осматривают высокую узкую брезентовую, обшитую кожей, сумку, из которой торчат металлические лопаточки клюшек для игры в гольф и между ними дуло пулемета.

— Если не приглядываться, то не заметно! Правда?

— Ага, я даже сначала не поняла, в чем дело!

— Сойдет! Сойдет!!

Сергей:

— Давай следующий номер программы! Джо, мой чемодан! Быстро!

Иштван еле поднимает большой чемодан из крокодиловой кожи.

Альдона:

— Прелесть-то какая. Нам бы по паре таких крокодиловых!

Ганс:

— Ладно, барахольщица, ты подними-ка его!

Все пробуют чемодан на вес.

— Ого!

Ганс:

— Что в нем? Противогаз?

Альдона:

— Все части пулемета, кроме дула, и комбинезон!

Грета:

— Настоящий носильщик догадается, тут что-то не чисто. Вес не соответствует роскоши чемодана. Настоящие господа путешествуют налегке!

Сергей:

— Наш носильщик не догадается! Иштван, покажи свой номер!

Иштван с беззаботным видом берет чемодан и надевает на плечо ремень чехла с клюшками и дулом.

Грета в восхищении всплескивает руками. Все хлопают в ладоши.

Сергей:

— Девушки, одевайтесь! Публике смотреть в оба: сейчас мой номер!

Он накидывает на плечи два пледа и трясущейся походкой идет к стулу.

— Ганс!

Ганс берет акварельные краски и красит лицо Сергея в желтоватый цвет. Ставит кое-где багровые пятна. Из пульверизатора покрывает лицо Сергея лаком. Иштван:

— Неужели лак?

— Так точно! Я потому и в трусах, одни брюки Ганс мне уже испортил.

Иштван:

— Девочки, сюда!

Входят две монахини в синих платьях, белых чепцах, с орденскими знаками на груди. Обе подпоясаны веревками. В руках у них евангелия и четки. Смотрят на желтый нос Сергея и хохочут.

— Сергей, ты не забудь штаны, когда пойдем на вокзал! Ну, а мы как?

Иштван:

— Замечательные монашки! Хорошенькие до ужаса, как говорит наш Лёвушка.

Сергей откинул плед с лица и внимательно разглядывает Альдону и Грету.

— Не похоже. Нет нужного выражения лица. У Орленка такой вид, будто она ищет мальчика для танцев, а Орлица вот-вот выхватит из-под юбки пистолет и заорет: «Сдавайтесь, фашистские гады!» Больше покорности, скромности, понимаете, этого, как его, забыл слово, — смирения, черт побери, смирения! Голову держите выше, а глаза прикрыты веками и смотрят в землю! Поняли? Ну, еще раз!

Монахини гуляют по комнате.

Лева:

— Сейчас лучше. Практикуйтесь, девочки, практикуйтесь! Теперь я покажу свое искусство.

Лёвушка прослушивает «больного» Сергея, подсчитывает пульс по часам, затем колет его в руку.

Сергей вскрикивает:

— Ой! Ты с ума сошел?

Лёвушка:

— Терпи, казак, атаманом будешь!

Сергей трет руку:

— Безобразие, Лева, такой иголкой! Где ты ее купил?

— Как где? В ветеринарном магазине! Общий смех.

Вдруг голос Сергея:

— Парадокс! Уже без пяти шесть. Сейчас явится Степан. По местам.

Солнечный день римской осени. Перед главным вокзалом обычная толчея. Много иностранных туристов, придающих толпе живописный вид. На ступенях величаво высятся два жандарма в черных фраках с серебряными эполетами и в треуголках с плюмажем. Сквозь толпу протискиваются больничный санитар и хромая монахиня, они ведут закутанного в плед больного. Позади шагает высокого роста слуга, несущий, видимо, легкую брезентовую сумку с клюшками для гольфа и барский чемодан.

Их замечают жандармы.

— Дайте пройти тяжелобольному! Дорогу больному, синьоры!

Коридор вагона «люкс». Монахиня подает билет проводнику.

— Пожалуйте! Вот ваше купе. Синьор болен?

— Это знаменитый миллионер, граф Эстергази, ему принадлежит половина Венгрии, он — племянник архиепископа Словакии монсеньера Эрдзи. Графа в Италии укусила бешеная собака, он опасно болен. Кусается. Укус может передать бешенство. Нужно беречь нос и пальцы.

— Но…

Монахиня вынимает толстую пачку кредиток. Проводник на глаз определяет сумму, довольно крякает и изгибается в почтительном поклоне.

— Немедленно принесите полотенца и простыни и оберните тканью все вещи, которые дребезжат: от резких звуков у больного может начаться буйный припадок! Сделайте все быстро.

Гостиничный слуга ставит сумку в угол, как раз против входной двери, а барский чемодан из крокодиловой кожи прячет под столик, тоже против двери. Больного осторожно усаживают на диван, больничный санитар садится рядом в позе охотничьего пса, а монахиня устраивается с другой стороны, раскрывает евангелие и начинает читать, отмечая на четках количество страниц. Гостиничный слуга по-английски шепотом спрашивает больничного санитара: «Все в порядке? Я могу идти?» Получив молчаливый кивок, берет под козырек и исчезает. Между тем проводник приносит груду салфеток и начинает быстро и ловко обертывать все Дребезжащие предметы — графин, стакан и пр. Стены завешивают простынями. Купе приобретает вид больничного изолятора.

— Все готово! Смею идти, сестра?

— Да благословит вас бог!

Поезд медленно трогается.

Швейцарская граница. Входят шумные и развязные чернорубашечники.

— Приготовить паспорта! Открыть чемоданы!

— Тссс…

Проводник бежит им навстречу.

— В чем дело?

— Папский миллионер… Граф… пол-Венгрии… укусила бешеная собака… самая ядовитая. Берегите, синьоры, носы и пальцы!

— Ке диаволо! Настоящий миллионер и граф?

— Племянник самого папы!

— И кусается?

— Как собака!

— Здорово!

Пограничники через чуть приотворенную дверь с любопытством заглядывают в купе. Желтый нос зловеще торчит из-под пледов. Санитар замер в напряженной позе. Монахиня, не поднимая глаз, молча читает евангелие. Она неподвижна. Только тонкие белые пальцы отсчитывают четки. В свете ночной лампы призрачно голубеют простыни на стенах и на всем оборудовании купе.

Чернорубашечники задвигают дверь, мельком просматривают паспорта и на цыпочках идут к следующему купе. В больничном купе все молча утирают внезапно вспотевшие лица: смерть прошла мимо. Но еще остаются минуты риска…

Коридор вагона «люкс». За окном крики:

— Базель! Базель!

В вагон входит врач, из-под пальто виден белый халат. С ним молоденькая монахиня.

— Где больной бешенством?

Проводник:

— Пожалуйста сюда, синьор доктор!

— В пути все было спокойно?

— Благодаря святой Марии!

Врач и молоденькая сестра молча осматривают больного. Лошадиный топот кованых сапог. Эсэсовцы и старичок, таможенный чиновник. Хриплые команды:

— Дойче гренце! Алле ауфштеен! Пассконтролле! Цолль-контролле!! Шнелль!

— Тссс!!

— Ну что еще?

Оба фашиста с любопытством смотрят на сцену инъекции в руку. Проводник тем временем захлебывается словами:

— Граф! Владеет половиной Венгрии! Бешеный! Кусается! Хряп — и носа как не бывало, господин штурмфюрер! А слюна ядовитая! Ужас!

— Доннер веттер!

И эсэсовец, едва взглянув на паспорта, идет дальше, стараясь не топать сапогами. Смерть и на этот раз проходит мимо.

Поле кадра мягко сужается до того места, где между клюшками нагло поблескивает дуло пулемета!

Матросский кабак в Роттердаме. Тяжелые синие пласты трубочного и сигарного дыма тяжело колышутся в спертом воздухе подвала. Серые цементные стены с кое-где проглядывающей кирпичной кладкой и большим количеством неумело и наивно, по-детски, нарисованных углем и мелом весьма эротических и неприличных сценок, а также рисунков на темы, излюбленные моряками для татуировок: якоря, флаги, могилы с крестом, стреляющие пистолеты и т. д. Через кадры надпись косыми буквами: «Drink and be merry!» Освещение скудное, красноватое. В сизом полумраке видны матросы, женщины, рыбаки, негры и много индонезийцев с торговых судов: они сидят спиной к стене, перед ними длинный стол, составленный из небольших, на две персоны, столиков. В центре — пространство для танцев. Кадр начинается с того, что съемочная камера, опущенная почти до пола, показывает лихую джигу, отплясываемую двумя английскими военными моряками под звуки гармошки. Вот джига кончается. Вспотевшие танцоры под общие аплодисменты пьют пиво, и сразу же вспыхивают обычные в таких местах многоголосый рев и хохот, свист и пьяное пение.

Кадр движется вдоль столов. Вот толстая немолодая пьяная женщина сидит с хорошеньким мальчишкой, французским военным моряком. Он осоловел, молчит и покачивается, а она, надев себе на голову его фуражку с красным помпоном, весело кричит:

— Ну, чего ты! Проснись! Открой глаза! — со смехом бьет его тяжелой бутылкой по голове, и мальчик сползает под стол.

За этой парой сидят седовласые почтенные американцы и с бесстрастным видом щелкают фотоаппаратами. Они молчат и спокойно выискивают наиболее интересные фигуры и сценки. Ослепительные вспышки лишь дополняют впечатление хаоса. Дальше группа бородатых рыбаков — кто в штормовой робе и зюйдвестках, кто в широченных синих штанах и смешных черных фуражечках.

— Пусть улов будет всегда такой, как сегодня! Мы славно потрудились и славно заработали! — они дружно чокаются огромными кружками.

Еще дальше — угол. В углу сидят Сергей, рядом Альдона, Грета и Ганс. Все в мокрых плащах, шляпы надвинуты на глаза.

Начинаются нелепые пьяные танцы, похожие на верчение плохо дрессированных цирковых слонов. Особенно старается бородатый дед с трубкой в зубах. На нем штормовая роба, он усердно притопывает пудовыми сапогами, голенища которых пристегнуты к поясу. Все смешивается в пестрый хаос.

Группа в углу.

Грета:

— Ты, наверно, против патриотизма, Сергей. Он не марксистский, правда? Но я люблю Германию, и я не могу жить без нее.

— Смотря какой патриотизм. Германию Гитлера и Круп-па мы ненавидим, а Германию Бетховена и Гёте — уважаем и любим.

Грета:

— Я люблю еще и Германию матушки Луизы и моего молочного брата Курта. Я выросла с ними. Отца помню плохо. Мать умерла при родах. А вот эти двое всегда в моих мыслях. Они — наши союзники, Сергей. Не вся Германия только фашисты.

— Знаю. На них вся наша надежда.

— Я решила съездить к ним. Ты выдал мне жалованье за все эти страшные месяцы. Получилось много денег. Они мне не нужны. Я не могу принять плату за то, что была женой полковника. А Курт и его товарищи — голодают. Сергей, эти кисти, краски и сумочки, в которые наливается масляная краска, эти пружины и листовки стоят денег. Тех самых денег, которые ребята отрывают от своих обедов и ужинов. У них нет других доходов, и я решила свой заработок отдать им.

Альдона:

— Как бы с тобой чего не случилось в Берлине, девочка!

— Но нам всем придется не раз побывать там. Здесь, в Роттердаме, для нас только дом отдыха! Сергей, я поеду! Можно?

— Не знаю… Очень не хочется говорить тебе «да».

— Послушай, мне просто необходимо, понимаешь? Необходимо побывать дома! Вы, интернационалисты, боретесь всюду, где есть угнетение, и за всех угнетенных. Я еще плохой интернационалист, я — немка. Борюсь за Германию. Плохо, Сергей? Что же поделать… Потом все наладится. Но мне надо рукой прикоснуться к Родине. К хорошим немцам… Надо, Сергей, пойми! Чтобы не потерять этого чувства любви и близости…

Сергей:

— Да, но…

— Отпусти! Помнишь раш разговор после окончания операции с полковником? Я сказала, что благодарна вам. Вы научили меня любить людей, а после операции с фельдкурьером поняла: любить мало, надо отдавать себя людям. Вы шли на смерть, и я не могла не пойти с вами. Вы воспитали меня и вдруг хотите толкнуть назад? Не надо! Я поеду к Курту… И, может быть, к своему настоящему месту в жизни!

Дикий топот, хохот и свист. Чьи-то тела дрыгаются перед объективом. И вдруг мертвая тишина. Все, выпучив глаза от ужаса, пятятся в стороны. Образовался круг. Спиной на объектив в страхе пятится женщина, вытянув руки и как бы защищаясь ими. Она исчезает из кадра. Видны только одна ее кисть и дрожащие пальцы. На нее, лицом на зрителя, наступает маленький усатый индонезиец. На его лице застывшая безумная улыбка, дойдя до середины круга, он останавливается, вынимает из кармана бритву, раскрывает, ловким движением парикмахера берет ее в пальцы и, оттопырив мизинец, сплевывает на пол. Безумная улыбка. Отблеск света на лезвии. Мертвая тишина. Дрожащие пальцы женщины. Вдруг из-под стола выползает хорошенький французский матросик. Пьяно кричит:

— Это ты, Мими, мой поросеночек? Иди сюда, моя любовь! — хватает индонезийца за ногу и дергает к себе.

От неожиданности тот летит на пол. Мгновенный рев восторга и снова танцы.

Дождь со снегом. Слякоть, Грета в сером пальто и серой шляпке с вуалью на лице задумчиво стоит на пустом тротуаре. Это место, где ее когда-то бил по лицу шарфюрер штурмовиков Ратке.

Угловой дом. Новая нарядная неоновая реклама: «Deutsche Sportwaren». Новые нарядные витрины. Редкие прохожие спешат мимо. Дама с вуалью стоит в раздумье.

Вечер. Новая улучшенная вывеска: «Cafe Uhlandek».

Продавщица газет, пожилая женщина в форменной фуражке набекрень, хрипло кричит:

— Мои дамы и господа, покупайте газеты! Свежие вечерние газеты, герршафтен!

Фигура дамы с вуалью на лице прячется за деревом.

Переулок близ Антгальского вокзала. Гаражи. Конец рабочего дня. Выходят молодые рабочие.

Курт:

— Ужин беру с собой. Поем и переоденусь дома. Сходимся в обычном месте ровно в десять вечера.

Оглядевшись, добавляет тихо:

— Рот фронт!

И быстро поднимает правую руку с сжатым кулаком. В ответ негромкое:

— Рот фронт!

И тот же торопливый жест, похожий на клятву. Они расходятся. Из подъезда соседнего гаража, обходя стоящие машины, выходит штурмфюрер СС Валле. Он в новенькой форме. Закуривает. Бросает сквозь зубы:

— Подонки!

И шагает за удаляющейся в серый сумрак фигурой Курта.

Стоянка такси. Мимо снуют люди. Играет призрачный свет неоновых реклам. Дама с вуалью на лице говорит водителю первой машины:

— Свободны?

— Садитесь, моя дама!

Грета садится в машину.

Вагон метро. Плотная толпа людей, все спешат домой, час «пик». Некоторые, держась за висящие ручки, уткнулись в газеты. У многих в руках пакеты и сумки с покупками. На первом плане Курт, сзади, прячась за других, — штурмфюрер СС Валле.

Небольшая комната в рабочем квартале Берлина. Слева — газовая плита и раковина для мойки посуды, справа — платьевой и посудный шкафы, небольшой обеденный стол, за ним — окно. Заднюю стену закрывают две пестрые занавески. Они полуоткрыты. За одной — кровать Курта, за другой — кровать матушки Луизы. Между занавесками простенок с выключателем света. Два стула, на спинке одного серое пальто Греты, на столе лежит ее серая шляпка с вуалью. Матушка Луиза, подперев руками бока, хохочет и с восхищением осматривает Грету, которая вертится перед ней, показывая свой серый костюм.

— Да, да, матушка Луиза, смотрите — сережки из Италии, браслет из Роттердама, а костюм сшила… Знаете где? Нет, только послушайте: в Париже!

Она хватает Луизу за талию и делает с ней круг вальса.

— Матушка Луиза, я вам скажу: Париж — это… Дверь без стука распахивается, входит Курт. Запирает за собой дверь. Хмуро и устало оборачивается и видит Грету.

— Ты?! Здесь?!

— Я!!

Они сначала несмело жмут друг другу руки, не выдерживают и обнимаются. Матушка Луиза, склонив голову на бок, любуется ими.

— Да уж кончайте… Чего там… Свои…

Грета и Курт целуются.

Громовые удары сапог в дверь. Кто-то сильно дергает ее снаружи.

Курт тревожно.

— Кто там?

Грета мгновенно хватает свои вещи со стола и стула и прячется за занавеску кровати Луизы.

— Гестапо! Открыть дверь!

Курт не знает, что делать. Матушка Луиза мечется по комнате.

— Живо! Ну!!

Курт бросается к матери, торопливо обнимает ее, целует в лоб, на цыпочках подходит к двери. Момент раздумья: Курт прощается с жизнью. Потом отворяет.

Входит Валле. На лице его злобная радость. Он спиной прижимает дверь, сует обе руки за ремень и с расстановкой, негромко и внешне спокойно цедит сквозь зубы:

— Скажи, слесарь, ты знаешь, что такое велосипедная цепь?

— Знаю, мой фюрер.

— Нет, не знаешь, мерзавец! Через час ты на допросе для начала получишь сто ударов цепью и начнешь рассказывать все о своей банде: назовешь фамилии, адреса, опишешь организацию, связи вашей группы с другими коммунистами. Запнешься — мы добавим. Под утро, когда все будет нам известно, я лично тебя расстреляю. Прощайся с матерью. Старуха, прощайся с сыном.

Пораженные ужасом, Луиза и Курт замерли без движения.

— Ну! Даю минуту!

Луиза и Курт не двигаются.

Валле медленно расстегивает кобуру и вынимает пистолет.

— Пойдешь впереди, побежишь — получишь пули в ноги. От допроса не избавишься. Внизу уже ждет наряд. Я вызвал его по телефону.

Он вытягивается, молодцевато щелкает каблуками и с насмешкой бросает:

— Гайль Гитлер!

Отворяет дверь и указывает пистолетом:

— Пошли!

Грета выходит из-за занавески. Поднимает руку.

— Гайль Гитлер! Добрый вечер, мой фюрер!

Валле стоит молча. Он поражен и не знает, как поступить.

— Гюнтер, слушайте: время идет быстро, и каждому сезону — свои плоды. Спрячьте ваш пистолет, он не нужен: мы останемся здесь на ночь, если вы сейчас же вышлите отсюда этого парня и его мать. Моя любовь стоит их свободы, не так ли?

Валле стоит в нерешительности. На его лице быстрая смена чувств: удивление, недоверие, торжество. Он шагает к окну, распахивает его и кричит вниз, на улицу:

— Шарфюрер Пфуль! Всем вернуться в комендатуру! Слышите? Я буду завтра утром! Гайль Гитлер!

Снаружи шум отъезжающих мотоциклов. Валле оборачивается к Луизе и Курту:

— Натягивайте тряпье и марш отсюда! Гуляй до рассвета, старуха! А ты, сволочь, — Валле берет Курта за рубаху на груди, — запомни: я — твоя смерть! Попадешься еще раз — тебе конец. Пошел!

Он толкает их в спины, медленно затворяет за ними дверь и медленно-медленно поворачивает два раза ключ в замке. Медленно кладет его в карман и мгновенным движением зверя поворачивается к Грете:

— Долго ждал этой минуты… даже молился. Смешно, а? Но все было напрасно: я был наемным танцором, а графиня Маргарита не знакомится в кафе! А вот в этой дыре сдалась на милость победителя! Вы — моя! Моя!

Говоря это, он медленно-медленно идет к Грете, все время поднимая руки выше и разводя их для объятия. Грета отступает назад, пока спиной не почувствовала стену. Медленно поднимает левую руку к выключателю. Все дальнейшее — считанные секунды.

Рывок вперед Гюнтера.

Поворот выключателя.

Темнота и звук борьбы. Хриплое дыхание девушки и мужчины.

И вдруг негромкое яростное рычание человека, занятого борьбой:

— Пистолет?! Брось, пусти руку! Гадина…

В темноте один за другим два выстрела. Протяжный стон двух раненых.

Свет. Грета еще держит левой рукой выключатель, очевидно опираясь на него. В правой руке у нее пистолет.

Валле без дыхания лежит у ее ног.

— Что это…

Грета проводит рукой по своему животу и видит кровь.

— Боже, что это?…

Она с трудом нагибается и вынимает из кармана убитого ключ. Но разогнуться уже не может… Зажимая рану обеими руками и странно согнувшись вперед и на бок, шагает через труп к дверям. Посреди комнаты падает на колени.

— Господи! Помоги! Я жить хочу… Жить… Господи!

Ползет к двери с ключом в руках. Вот дверь. Раненая начинает разгибаться и поднимает руку с ключом к скважине.

Тихое:

— Помогите… Помогите…

Но сил уже нет. Ключ остается в скважине не повернутый. Рука медленно по двери ползет книзу. Еще одно усилие. Твердое:

— Рот… — и последнее в ее жизни, едва слышное слово — Фронт…

Свет медленно гаснет.

— Сергей, это ужасно! В Берлине исчез человек, которого мы все полюбили, а мы теряем время в Амстердаме! — Апь-Дона, сверкая глазами, теребит Сергея за плечо.

Они в деловом кабинете герра Капельдудкера, щеголеватого и пополневшего, который тактично выходит и закрывает за собой дверь.

Ярко освещенный солнцем застекленный коридор шнель-бана, в центре платформы громкоговоритель, из него громоподобно несется хриплый собачий лай рейхсфюрера. Под громкоговорителем восторженная толпа слушателей. В паузах оратора все троекратно кричат хором: «Зиг-гайль! Зиг-гайль! Зиг-гайль!»

Крупным планом даны лица слушателей. У многих от восторга текут по щекам слезы. Это — немецкие мещане, которых Гитлер освободил от вечного унижения и страха за свое будущее.

Входит Сергей, искоса смотрит на двух служащих и солдата с болезненной кривой улыбкой, слушающих победоносные крики из громкоговорителя. Нехотя, но все же поднимающих руку при патриотических возгласах «Гайль Гитлер!». И вдруг он узнал в солдате Курта. Немой сигнал глазами, едва заметный кивок. Сергей остановился перед рекламой и начинает ее читать. Курт пристраивается сзади, незаметно и быстро он что-то шепчет ему в ухо. Сергей изредка кивает годовой. Мрачнеет.

Крупным планом нахмуренное лицо Сергея. Из-за него видно лицо Курта, который рукавом утирает слезы. Вдали хор слушателей исполняет гимн «Дейчланд, Дейчланд юбер аллее» — это рейхсфюрер окончил речь. Крики «Гайль Гитлер!», хмурый Сергей и плачущий Курт поднимают руки.

Кладбищенская сторожка. Горит тусклая лампочка. Маленький старичок в форме сторожа греется около электроплитки. В зубах у него длинный кривой чубук трубки с фарфоровой чашечкой.

— Р-ррр Ра… Равенбург-Равенау? Да? Сейчас, герр-шафтен!

Сергей, Альдона и Ганс ждут.

— Гм… Нет… Странно…

Старичок снимает очки в железной оправе и протирает их. Поднимается. Он в нерешительности.

— Мои господа… Я, право, не знаю, смею ли…

Сергей сует ему деньги.

Старичок по-солдатски щелкает каблуками и вытягивается:

— Покорно благодарю!

И, подойдя вплотную, шепчет:

— На этом кладбище для бедных есть одно отделение. Там в железных запаянных гробах зарыты трупы, доставленные из гестапо. Понимаете? Вскрывать гробы нельзя и показывать место захоронения не рекомендуется. Но… я вам благодарен, майн герр. Вот ручной фонарь… Держите.

Сторож вынимает из стола книгу.

— Р… Р… Ра… Равенбург-Равенау. № 13.831. Шестнадцатая линия влево от боковой аллеи. Как найдете шестнадцатую линию, могилка будет четвертая или пятая, я по номеру вижу. Идите, мои господа. Возвращайтесь скорее.

Туманный вечер. Бесконечные ряды посыпанных снегом маленьких могилок и низеньких железных крестов. Все они совершенно одинаковы — могилки, кресты, ряды, перекрестки. Это кладбище для бедняков, похороненных за казенный счет. Сергей идет впереди, Ганс под руку ведет Альдо-ну. Луч белого света и белый кружок от фонаря прыгают по крестам и могилкам. Ни одного человека. Мертвая тишина.

— И это конец для такого наивного и доброго человечка, каким был наш Орленок. Бедная девочка…

— Но счастливая гражданка Германии, — сурово отвечает Сергей. — Пусть в будущей счастливой Германии люди не забывают, что к своему счастью они дошли по таким могилкам…

Они шлепают по слякоти.

— Вот шестнадцатая линия. Сворачиваем налево.

Кружок белого света скачет по железным перекладинам крестов.

— Вот она.

Темно. Луч света освещает узкую железную перекладину, на которой сверху лежит мокрый снежок, а по нижнему краю повисли крупные капли талой воды. На перекладине надпись: «М. Ravenburg-Ravenau. Sonderregister № 13.831»[3].

Гаснет свет. Три фигуры молча стоят в ночной темноте. Их еле видно, но все-таки видно на фоне багрового зарева, полыхающего над большим городом.

Бульвар. Два господина сидят на скамейке, уткнувшись носом в газеты, их лица не видны прохожим. Один, потолще и пониже, читает английскую газету. Видны его ноги в тщательно наглаженных брюках, в руке трубка. Другой, высокий и худой, читает испанскую газету, он вытянул длинные ноги, в руке сигара.

Шепот Степана:

— Надо усилить прослойку местных антифашистов в твоей группе. Они очень пригодятся!

— Кого советуешь?

— Курта и его мать. Пусть держат конспиративную базу, в помощь Аптекарю.

— Все понял.

— Выполняй.

Проливной дождь. Густой лес. Ночь. Две фигуры пробираются сквозь кусты.

— Страшно-то как… Давай передохнем.

— Надо идти, мама. Отдыхать опасно. За немецкой границей нас должен встретить Ганс.

Тень в кустах. Негромкое.

— Кто идет?

Две фигуры замирают.

— Это я, Ганс! Что, напугались? Я уже час вас жду!

— Тьфу, все кончилось!… Мы уже не в Германии, мама!

Старушка крестится. Все трое исчезают в кустах.

Вид сверху. Оживленная улица европейского города, два непрерывных потока машин. Один поток движется в одном направлении, другой — в обратном. Движение автомобильных рек на перекрестке обрывается, и пестрые толпы пешеходов бегут через улицу, сталкиваются посредине и разбегаются на тротуарах. И снова приходят в движение могучие потоки машин, им нет числа. У них своего ничего нет. Тысячи железных коробок упорно продвигаются вперед, как поток бездушных металлических насекомых.

В одной из машин. У руля — Иштван, рядом — Степан. На заднем сиденье — Альдона, Сергей и Ганс. Степан говорит спокойно и негромко:

— О наших новых товарищах — Вилеме и Курте — я сказал все. Теперь поговорим о другом. Год назад Сергей прибыл в Берлин и вскоре познакомился с вами. Год — отрезок времени для бойцов большой, давайте подведем итог. Я собрал вас с разных концов города с соблюдением всех правил конспирации, чтобы поговорить, но времени у нас мало, буду краток.

Он закуривает и собирается с мыслями. Ерошит волосы.

— Чиновник и Инженер — бесспорные достижения. Оба аккуратные, непьющие, работают как хорошо заведенные часы. Чиновник любит деньги, строит виллу, купил машину. Доволен нашим Лёвушкой, а Лёвушка доволен им. Инженер деньги берет не очень охотно, считая себя антифашистом, мы ему верим. Полковник потрепал нам нервы и едва не привел Сергея и Ганса к гибели. С точки зрения разведывательного искусства, Инженер и Чиновник — примеры простоты. Сергей выбрал этих двоих, прощупал их связи, материальное положение и характеры. Завязал дружбу. Один оказался жадным, другой — идейно сочувствующим. Сергей пережил несколько минут острого напряжения, поставив вопрос о сотрудничестве, но оценка положения оказалась верной и предложение было принято. Они имеют прямой доступ к документам. Образовалась упрощенная схема: источник — разведчик. Дело полковника сложное и поучительное — это трехэтажная постройка. Пришлось долго ждать, пока обстоятельства позволили склонить чуждого нам человека к сотрудничеству. Получилась схема «наводчик — наша операция — источник», и обошлась она нам недешево. Вы выиграли уважение полковника тем, что щадили его самолюбие и укрепили его уважение к себе. Он работает честно.

Ганс:

— И все же вся комбинация висела на волоске: я имею в виду разорение Греты. Полковник мог бы получить справку о выезде ее с квартиры!

Степан:

— Нет. Мы зарегистрировали ее в одном дорогом санатории как легочную больную, потом оформили направление в Лугано для окончательного выздоровления. Главным врачом санатория был наш товарищ Пауль — врач, который устроил раненую Альдону у своей тети и успешно ее вылечил!

Ганс:

— Не ошибся ли Центр, послав Сергея во второй и третий разы к полковнику? Ведь в первый раз он уже сделал около сотни фотографий?

— Нет, ошибки не было. Документы были хороши, но они не изобличали лично полковника. Только сопоставление многих десятков фотографий могло доказать, что они получены от Гаэтано Мональди.

— Какой же вывод?

— Старый. Разведка — это риск и работа без твердой уверенности в успехе: иногда мы выигрываем, иногда нет!

Альдона:

— Все это приятно слышать. Мы действовали не хуже киногероев, и значит, мы в состоянии дать материал для хорошего фильма?

Степан:

— К счастью, нет.

Ганс и Альдона:

— Но почему же?! И почему «к счастью»?

Степан:

— Рядовой зритель ожидает увидеть в фильме о разведчиках четыре основные, я бы сказал, обязательные его части: драку, автомобильную погоню, перестрелку и трупы. Парадокс: удачные фильмы накручиваются о неудачных разведчиках. Герой в первых же кадрах фильма должен провалиться или он уже провалился. Режиссер должен столкнуть разведку с контрразведкой и дать публике обычные блюда: без них в фильме нет напряжения!

Альдона:

— А фарс с переодеванием? Нелепый эпизод?

Степан несколько резко:

— Решительно нет! Тысячи фильмов всюду и всегда показывают, каким образом разведчик добывает материалы. На этом все и заканчивается: ни автора, ни читателя, ни зрителя не интересует техника передачи этих материалов в Центр! А у резидентов всех разведок мира голова болит именно от трудно разрешимых вопросов доставки: ни секретные чернила, ни микрофотография, ни радио не решают дело, потому что на каждый способ его действия контрразведка находит способ противодействия. Простак думает, что добыть — это совершить геройство, а доставить — значит быть тыловиком! А статистика провалов показывает, что разведчиков чаще всего ловят при транспортировке. Поняли? Вот вам и тыловики! Я очень рад, что на своей шкуре вы узнали, как это трудно и опасно, и в своей работе с такими «нелепостями» вы встретитесь еще не раз!

Альдона:

— А гибель Греты?

— Сергей правильно, по-человечески сделал, отпустив Грету в Берлин. Она — человек и ехала к своему личному счастью. Мешать ей мы не могли. Тем ужаснее, что погибла она у самого его порога. Но личная драма Греты не должна запугать нас. Нельзя, чтобы поездка в фашистскую Германию стала для нас каким-то пугалом или подвигом. Если выработается такой рефлекс, мы не сможем работать! И второе: гибель Греты пусть будет нам предупреждением. У солдата на фронте есть тыл, у разведчиков его нет. Ложась в постель, он не знает, проспит ли в ней до утра, поднимаясь утром, не знает, попадет ли в нее вечером. Строжайшее соблюдение правил конспирации — вот наш успех! Будьте всегда начеку, товарищи!

Все напряженно думают: события истекшего года проходят у них перед глазами.

— Дальше. Вы совершили удачный налет на гитлеровского фельдкурьера. В чем смысл этой операции? Фашисты всегда и везде прибегают к силе. Мы помним, что в мирное время на территории нейтральной Швейцарии был убит наш дипломат Боровский. Мы не простили убийство дипкурьера Нетте, а у него был дипломатический паспорт! Со времени прихода гитлеровцев к власти политика кулака вошла в моду: все мы знаем о терроре против наших людей и о диверсиях на наших заводах. Ваш налет должен был показать фашистам, что мы — люди мирные, но не трусливые, и на их удар мы можем ответить ударом!

Ганс:

— Товарищ Степан, как следует понимать вообще нашу работу? Что она такое?

Иштван:

— Степан, разреши мне ответить за тебя!

— Пожалуйста. Кстати, у меня трубочка засорилась, я пока займусь ею.

Иштван:

— Как искусство и как профессия разведка и контрразведка упоминаются в самых ранних устных и письменных памятниках древности. Это две сестры, вечно воюющие друг с другом и без надежды на окончательную победу. Они сосуществуют тысячелетия, потому что созданы не олимпийскими богами, а людьми, которым свойственно ошибаться. Враждуя, они дополняют друг друга. Яркий пример единства противоположностей. С военно-политической точки зрения обе — продолжение войны и политики особыми средствами. Но в философском понимании — это логические построения двух борющихся сторон, стремящихся при помощи психологического анализа найти в логической цепи противника звено, наиболее удобное для разрыва.

Давайте разберем дело полковника. Документы итальянских и немецких фашистов охранялись шестью людьми: полковником, его супругой, капралом с женой и двумя полицейскими при помощи двух сигнальных систем тревоги и четырех пистолетов. С точки зрения обороны достаточная и надежная организация. Нападающая сторона всегда знает — люди далеки от совершенства. Если полковника спросили бы, какое звено в этой цепи самое слабое, он, не колеблясь, указал бы на полицейских, потому что этим двум луганским парням, по лености поступившим в полицию, интересы иностранных разведок чужды. Если энергичнее нажать на полковника, он, поколебавшись, указал бы на капрала и его жену, простых итальянских крестьян, потому что каждый фашист знает, что трудовой народ Италии против них. Если бы полковник еще раз задумался, то в качестве следующего сомнительного звена он в глубине души назвал бы самого себя, потому что кому же другому, как не ему, хорошо известны его грешки и жадное стремление к быстрому обогащению? Своим особенно слабым местом он считал Дортмунд и, желая перестраховаться, женился на немке, чтобы этим браком угодить тем, кого обкрадывал. Грета в качестве приданого поднесла жениху второй том справочника Гота, и полковник был в восторге: он даже сообщил своей матери, что в случае рождения сына возбудит ходатайство о присвоении маленькому Умберто материнских фамилии и титула. Сыну отставного миланского почтового чиновника льстило, что его отпрыск сравняется с потомками завоевателя и разрушителя Милана — Умберто Мональ-ди, графа Равенбург-Равенау. В логической цепи полковника, по его глубокому убеждению, Грета была самым прочным звеном. Она одна находилась вне подозрения, и советская разведка одним ударом разрубила цепь именно в этом звене!

— Здорово! — воскликнули Альдона и Ганс.

Степан смотрит на часы.

— Однако нам пора закругляться. Последний пункт нашего производственного совещания: информация о новом указании Центра. Внимание! В следующем году перед вами ставится дополнительная задача: охотиться на дипломатов, точнее, за их шифрами. Это знак большого доверия, товарищи! Об этом мы подробнее поговорим в следующий раз!

Оживленные голоса:

— Вот здорово! Да, интересно!

Степан:

— Тише! Наше совещание объявляю закрытым и заканчиваю его прекраснейшей закуской! Да что там — целым пиром!

Степан наклоняется и кряхтя вынимает из-под сиденья сумку, из нее пачку писем.

Общее восторженное:

— О-о-о!

— Получайте! Гансу — три письма, Альдоне — четыре, Сергею — три! Здорово? Иштван, вот твоя почта. А эти письма мне. Но это не все: пришли свежие газеты! Берите!

Номера «Правды» и «Известий» плывут по жадным рукам.

Та же оживленная улица большого европейского города.

Два встречных потока машин. Таких одинаковых на вид и таких похожих на железных жуков. Им нет числа. В одной из них наши советские люди.

Конец первой серии.

Диктор медленно читает текст в то время, как на экране даются кадры, вначале яркие и ясные, потом все более тусклые и расплывчатые до полного затемнения.

Вторая серия. ОХОТА ЗА ШИФРАМИ. 1935 год

Просторная продолговатая комната, стены которой отделаны мореным дубом, и потому в зимний день помещение кажется темным. Посреди комнаты массивный стол, накрытый для завтрака и сервированный на две персоны. Часы, прямо против зрителя, показывают около одиннадцати утра. За спинками стульев тех, кто будет сейчас завтракать, в стену вделаны большие круглые яркие витражи из цветного стекла, подсвеченного изнутри электрическими лампочками: витражи изображают древние дворянские гербы хозяина и хозяйки.

Из другой комнаты слышен громкий веселый женский голос:

— Вчера за мной заехал граф фон Брайзгау с супругой. Ты ее знаешь? Отвратительная кривляка! Мы поехали в Оперу…

В комнату входят супруги фон Голльбах-Остенфельзен. Барон Эрих — пожилой, небольшого роста, худенький брюнет с брезгливой гримасой, застывшей на плотно сжатых губах, а баронесса Люция — молодящаяся красивая блондинка лет за сорок. Оба садятся на противоположных концах стола. Входит горничная — миловидная девушка в черном платье с белым фартуком и заколкой в волосах.

— Прикажете подавать, герршафтен?

Барон молча опускает локти на стол, подпирает голову руками и погружается в раздумье.

— Да, да, Беатриса. Так вот, мы поехали в Оперу, и здесь случилось необыкновенное событие: в буфете…

Входит камердинер барона, останавливается за его креслом и начинает ждать, когда баронесса прекратит болтовню.

Баронесса наливает себе кофе, с аппетитом завтракает и в то же время продолжает болтать.

— В буфете к нам подходит, ну кто бы вы думали, Эрих? Мсье Франсуа Понсэ, посол Франции. Ах, Эрих, это — мужчина! Что за осанка! Что за лицо! Загляденье!

Камердинер деликатно покашливает.

— Его превосходительство подходит, отвешивает нам истинно парижский поклон, понимаешь, Эрих, на манер галантного маркиза королевских времен и…

Камердинер кашляет громче.

— И говорит мне: «Мадам, я счастлив, что вы не живете в Париже: ваша элегантность и красота затмили бы красоту парижанок и свели бы с ума наших мужчин!» Тут я улыбнулась и говорю: «Кроме одного, мсье, о чем трагически сожалею!» Мы смеемся, публика смотрит только на нас, репортеры щелкают фотоаппаратами и…

Камердинер кашляет изо всех сил. Барон, не поднимая головы:

— В чем дело. Карл?

— Звонили из Министерства иностранных дел, господин барон.

Не поднимая головы, сквозь пальцы рук барон глухо спрашивает:

— Кто?

— Его превосходительство статс-секретарь господин фон Зиттарт изволил передать привет госпоже баронессе, осведомился о здоровье господина барона и приказал передать, что сегодня ровно в два часа пополудни он ждет господина барона к обеду в ресторане «Адлон».

Люция капризно:

— Карл, отстаньте с этими глупостями! А Роберт фон Зиттарт очень мил! Очень! Понимаете ли, Эрих, мы стоим в буфете с бокалами шампанского в руках…

Камердинер и горничная уходят.

— Все смотрят только на нас… Но что с вами, Эрих? Вы больны или уже успели выпить?

Не поднимая головы, барон отвечает нехотя и серьезно:

— Вы знаете, что профессор Бок предупредил меня, что я умру в тот день, когда протрезвлюсь. Мое сердце может пока что работать только тогда, когда его подгоняет привычная доза алкогольного яда. Да, я болен и прошу вас, Люция, не произносить в отношении меня это мерзкое словцо «уже».

Люция с аппетитом завтракает и беззаботно щебечет дальше:

— Ах, какие глупости! Эрих, я умоляю, ответьте мне: по-нему наши мужчины не умеют носить усы с таким шиком и Удальством, как эти французы?

Укромный уголок в дорогом ресторане. Публики немного. За столиком обедают барон фон Голльбах-Остенфель-Зен и статс-секретарь Министерства иностранных дел Роберт фон Зиттарт, пожилой господин с сединой в волосах, с правильным бледным лицом аристократа. Оба говорят негромко, слегка склоняясь один к другому.

Фон Зиттарт вкрадчиво, с приятной улыбкой:

— Я хочу, Эрих, подвести итог нашим последним дружеским беседам. Мы в полном согласии установили три факта: оба живем не по средствам, оба не умеем ограничивать себя и оба идем к финансовому краху со всеми его служебными и общественными последствиями.

Барон сквозь зубы, морщась как от гадости, которую вынужден проглотить:

— Да, Роберт.

Фон Зиттарт:

— Мы оба не желаем опускаться на дно и полны решимости найти выход из положения. Мы — старые друзья и теперь подаем друг другу руки. Мы вместе найдем выход!

Барон сквозь зубы, угрюмо:

— Да, Роберт.

— Любой выход, Эрих, любой!

— Да, Роберт, любой. Отступать некуда.

Фон Зиттарт, незаметно осмотревшись по сторонам, вполголоса:

— Тщательно взвесив все обстоятельства, я пришел к выводу: безопаснее всего начать сотрудничать с большевиками. Для людей нашего круга работать на них не менее отвратительно, чем работать на нашего ефрейтора.

Барон вздрагивает и испуганно откидывается на спинку стула.

Мокрой и туманной весной 1930 года двое мужчин, один помоложе, другой постарше, сидели за столиком привокзального кафе «Эспрессо» в Милане и допивали кофе. Наступала ночь. Их одежда, торчащие из карманов последние номера нью-йоркских газет — все было американское, так же как и скучный разговор о каких-то деньгах, которые оба оставили в Штатах. Но разговаривали они вполголоса и по-немецки. Тот, что постарше, был рыжеватым и говорил с рижским произношением, а тот, что помоложе, красивый голубоглазый блондин, — с пражским. Рыжеватый, посмотрев на часы, буркнул:

— Хуже нет — ждать поезда…

И потянулся к соседнему столу, где лежали оставленные кем-то газеты.

— Ты что? — удивился блондин.

— Почитаю от скуки!

Рыжеватый от нечего делать уткнул свой веснушчатый нос в мятый лист вечерней газетки. Вдруг лицо его оживилось:

— В твоем паспорте отмечено, что ты доктор права, Йозеф? — спросил он блондина.

— Да.

— И член пражской коллегии адвокатов?

— В паспорте об этом не сказано. Но я ношу с собой членский билет, а в портфеле у меня папка бланков коллегии и личная печать.

Рыжеватый минуты две-три думал, потом протянул газету блондину, указав пальцем на одну короткую заметку:

— Прочти! Интересно, где находится в Чехословакии Ки-ральгаза?

— Не знаю, — пожал плечами блондин. — Наверное, где-нибудь в Словакии. Там много венгров.

— Эх, ты! Не знаешь своей маленькой страны!

— Я — немец из Судет, родился в городе, который по-немецки называется коротко и ясно — Ауссиг, а по-чешски длинно и сложно — Усти-над-Лабем. Похоже? Киральгаза в переводе с венгерского на немецкий — Кёнирсгоф, то есть Королевский двор, а где он и как называется теперь у словаков — не знаю. Зачем это тебе?

— Мне ни к чему, а тебе понадобится. Я уезжаю дней на десять. К моему возвращению ты обязан воскресить погибшего графа — он и его тетушка попали сегодня в автомобильную катастрофу на автостраде Рим-Милан. Надо спешить, пока тела не погребены и документы не отослали в посольство с извещением о смерти владельцев. Выезжай сейчас же, пока умершие юридически еще живы.

— Но…

— Никаких «но». Идем.

На рассвете следующего дня в деревушке, прилепившейся на склоне холма, миланский шофер узнал у прохожего ее название, улыбнулся и сказал пассажиру:

— Приехали в самый раз, синьор! — и открыл дверцу. — Жандармская станция вон там — видите вывеску? А рядом Церковь. Жандарм и поп дадут вам все сведения.

Деревня официально именовалась длинно и затейливо: "Святейшие ангелы рая», совершенно по-итальянски, но в быту называлась просто Парадизо. Старший сержант карабинеров внимательно и вежливо проверил документы синьора доктора права и адвоката Йозефа Леппина из Праги и равнодушно спросил:

— Вы собираетесь увезти тела в Чехословакию, господин адвокат?

— Ни в коем случае, господин старший сержант. Чехословацкое правительство разорило эту древнейшую графскую семью, и Италия стала для погибших их второй родиной. Я явился, чтобы похоронить изгнанников достойным образом…

Тут голос господина адвоката задрожал, он отвернулся и краем платочка смахнул с глаз слезы. Жандармы деликатно посмотрели в окно, а один принес кувшин вина и кружку и неуклюже грохнул их на стол.

— Воды, а не вина, свинья! — с угла губ обронил ему сержант.

— Ее у нас никогда не бывало, — оторопел солдат.

Между тем адвокат вынул бумажник.

— Вот эти деньги по своему усмотрению раздайте бедным, господин старший сержант, — с печалью в голосе распорядился он. — Эти отдайте человеку, который у вас ведает погребениями. Присмотрите, пожалуйста, чтобы надгробные плиты были скромными, но приличными.

— Слушаю! — щелкнул каблуками сержант и сунул пачку денег «для бедных» себе в карман. Его опытный глаз оценил пачку в три своих служебных месячных оклада.

— Согласно полномочию, подтвержденному пражской коллегией адвокатов, я прошу выдать мне бумаги, найденные при покойных, — мягко потребовал адвокат,

— Пожалуйста, вот они… — сержант протянул ему тощий портфель. — A-а… носильные вещи?

Раздайте бедным. Кроме бритвенного прибора. Это мой подарок бедному Иожефу.

Адвокат получил бритвенный прибор.

— Вот деньги, найденные в сумочке графини, — сказал сержант.

— Пусть ваши молодцы помянут души погибших…

— Спасибо, синьор адвокат! — хором рявкнули карабинеры.

— А ее обручальное кольцо? — не унимался неподкупный сержант.

— Преподобному отцу на нужды церкви, — распорядился адвокат. И спросил небрежно, хотя в ответе на этот вопрос заключался главный смысл операции: — Надеюсь, все?

— Нет, синьор, как же? Тут их паспорта и метрические выписки. Что с ними делать?

— Я возвращаюсь в Милан и сдам их в консульство Чехословацкой республики. Сейчас я дам вам расписку…

Несколько позже состоялись скромные, но достойные похороны, и неутешный адвокат, честно исполнив свой долг, уехал.

А граф и графиня Переньи де Киральгаза воскресли: на документы были наклеены другие фотокарточки, поставлены нужные визы, и паспорта съездили в Соединенные Штаты. Там паспорт графини остался у женщины, которой надлежало играть роль умершей «тетушки» и снабжать деньгами своего «племянника», а паспорт молодого графа вернулся в Европу уже в нагрудном кармане его нового владельца — пражского адвоката Леппина. Он по указанию Степана «приспособил» его для Сергея, и в конце концов Сергей на пять лет стал графом Переньи де Кирельгаза, а его приятель Йозеф Леппин — его помощником в той же антифашистской боевой группе.

Салон автомобиля Степана. Степан сидит у руля с трубкой в зубах, такой же мешковатый и щеголеватый, как всегда. Он перегнулся через сиденье и помогает Сергею побыстрее войти в машину.

— Входи, входи, Сергей! Поскорей, ну! Привет! Захлопни дверцу и откинься назад: теперь в Берлине стало еще опаснее!

— Здравствуйте, товарищ Степан. Да, положение здесь трудное, и я удивился вызову на свидание в Берлин.

— Ничего не поделаешь. Иштван ждет тебя по новому делу в Париже. Я принял все меры предосторожности: выехал в одной машине, которая известна шпикам, а в одном скверике незаметно пересел в эту — у нее фальшивые номера, ее подвел туда еще с утра один немецкий антифашист. В последний раз, при передаче почты, я сказал, что твоя группа переводится на особую работу — охоту за шифрами. Иностранные дипломаты — люди выдержанные, работа в этом году У тебя будет спокойная. Получил — передал, отдохнул недельки три, снова получил — передал. С таинственным Йоргом кончено — согласно сведениям берлинской полиции, он убыл в Амстердам для руководства своей фирмой «Саризэль». Ты теперь — венгерский граф, у тебя шикарная квартира, машина и личный шофер. Хочу пожелать — не потолстей от такой жизни! Держи себя в форме!

— Постараюсь, товарищ Степан!

— Пистолет при тебе?

— Как всегда.

— Парадокс! Это романтично, но делу вредит. Носить его с собой теперь не советую. Оружие — улика, полагайся на сообразительность, а не на силу. Запомни, Сергей: ум сильнее оружия! Насколько легка будет твоя работа, ты увидишь. Завтра Иштван познакомит тебя с готовым источником. Человек уже работает на нас и дает обильный, можно сказать, превосходный материал.

— Не понимаю! Тогда зачем понадобился я? Если человек завербован и работает, то всего проще соединить его с Лёвой. Не так ли?

— Нет. Человек, назовем его Роем, действительно работает, но он не завербован, а пришел к нам сам. Объяснил, что выбрал советскую разведку потому, что мы — самые добросовестные и внимательные хозяева. О себе самом сообщил, что работает в типографии Министерства иностранных дел, где печатают дипломатические документы и шифры, но мы этому не верим. Он слишком интеллигентен, да и манеры у него барские, несмотря на бахрому дешевого пиджака.

— Значит, на лице маска и маскарадный пиджак?

— Выходит так. Поэтому тебе дается задание: в предельно сжатый срок подойти к нему ближе, чтобы помочь легче и безопаснее работать. Рой должен понять, что это нам так же выгодно, как и ему. В силу обстоятельств мы — друзья и друзья честные…

— Гм…

— Сергей, надвигается гроза. Немцы уже вложили около двадцати миллиардов марок в военную промышленность. Ты понимаешь, какая угроза нависла над нами? Работу Роя надо ускорить и участить свидания!

— Но ведь новые шифры печатаются редко и по определенному плану.

— Конечно. Однако, кроме шифров, Рой дает интересные материалы: секретные донесения своих послов, и на каждом типографски отпечатанном листе штамп: «Совершенно секретно. Может находиться только в руках членов Кабинета министров». Они дополняют ответы фашистских главарей. Бывают сведения о совершенно секретных переговоpax Гитлера с послами. Все страны настойчиво и ловко натравливают фюрера на нас. Попадаются сообщения и из Москвы, их наша контрразведка читает с пользой для себя. Ну, теперь ты все понял, Сергей?

— Вполне.

— Ждать нельзя ни одного дня. Выезжай в Париж сегодня же. Завтра встретишься с Иштваном в двенадцать в нашем обычном кафе. Он покажет тебя Рою. Потом установишь отель, где он остановился, затем фамилию. Наконец разыщешь его дом, адрес, место работы и прочее. Возьмешь под наблюдение, выяснишь образ жизни и возможность сближения. Вот тогда инициатива будет в наших руках. Ты осознал важность дела?

— Конечно.

— Я торможу, выходи побыстрее. Черт, а народу-то сколько… Ага, вот свободное место. Привет, Сергей! Ни пуха, ни пера! Всего! Не толстей на сонной работенке!

Сергей выскальзывает, машина исчезает в гуще других машин.

На тротуаре около мокрой липы с последними почерневшими листьями стоят плотный мужчина в мокром гражданском плаще, его дородная супруга и сын, сытый мальчик лет двенадцати в форме гитлерюгенда.

— Туман какой мокрый, Рихард! — говорит женщина, раскрывая зонт. — Я говорю тебе: не будь скаредом, возьми такси: помни, дома нас ждет гусь с тушеной капустой, клецками и жареным салом!

— Какой гусь, Луиза? Откуда?

— Да я же тебе говорила: его привез из деревни мой брат Иоганн и…

Подкатывает машина Степана. На миг Рихард видит его лицо. Из машины выходит Сергей, без шляпы, но в легком пальто, минуту стоит, незаметно оглядываясь, потом начинает уходить и погружаться в туман.

Рихард молниеносно поднимает полу плаща, прикрываясь женой и сыном, выхватывает из заднего кармана брюк пистолет, вводит пулю в ствол, сует пистолет в карман плаЩа и устремляется за расплывающимся в тумане силуэтом Сергея.

— Куда ты, Рихард?

— Это большевик! Я узнал его, он сидел за рулем. Пригляделся…

Он поворачивается и, нахлобучив шляпу на глаза, решительно ныряет в туман.

— А гусь? — всплескивает руками жена.

— Германия важнее гуся! — слышится из мокрой сырой завесы.

— Гайль Гитлер! — восторженно кричит вслед отцу мальчик.

Мать расстроена.

— Заткнись, идиот! Ужин испорчен… Я уж знаю: теперь твой отец вернется к утру!

— Мама, но Германия важнее…

— Заткнись. Что общего у гуся с Германией, дурень?

Они уходят. Начинает падать мелкий снежок.

Сделав десяток шагов, Сергей как бы случайно скользит, оборачивается и замечает идущую за ним широкоплечую фигуру в дождевике и низко надвинутой на лоб шляпе. Сергей закуривает и смотрит на часы.

«Сейчас дома переоденусь в дорожный костюм. Куплю билет, скорый в 21:50. Поужинаю на вокзале. Утром в Париже».

Он не спеша идет дальше.

«В десять расставим по местам Ганса, Апьдону и Курта, в двенадцать состоится знакомство с Роем».

Сергей на ходу поднимает воротник пальто, небрежно и щегольски повязывает кашне. Оборачивается: в тумане за спиной маячит та же широкоплечая фигура в низко надвинутой шляпе.

Лицо Сергея: самоуверенность сменяется недоумением и тревогой.

«Что это? Неужели шпик?!»

Сергей прибавляет шаг, прикрываясь попутно идущими людьми, виляет по широкому тротуару. Темнеет. Зажигаются огни реклам. Подойдя к витрине магазина, Сергей останавливается, якобы заинтересовавшись пестрым товаром, и искоса смотрит назад.

Позади в тумане резко останавливаются уже двое — прежний, широкоплечий в шляпе, и новый — долговязый в котелке.

Мокрое, взволнованное и несколько растерянное лицо Сергея.

«Пойман… Если остановлю такси, они потребуют паспорт… Заберут… Надо стряхнуть слежку…»

Сергей прибавляет шаг. Почти бежит. Сворачивает. Снова угол. Еще один. Переходит улицу. Мокрое лицо Сергея: на нем проблеск надежды, затаенная радость в еще несмелой улыбке.

«Все будет хорошо! Ну…»

Он роняет платок и наклоняется. Двое в тумане круто тормозят шаг.

«Надежды нет. Провалился…»

Мокрое лицо Сергея, он с тоской смотрит вокруг.

«Все это останется… Москва… Товарищи… А я погиб, уже вычеркнут из жизни…»

Сергей вытирает лицо. Мгновение стоит вытянувшись перед витриной, внутренне собираясь с силами. Подбородок выставлен вперед, кулаки сжаты.

«Нет, это еще не смерть! Это борьба за жизнь! Еще посмотрим, чья возьмет! Дойти до большого универмага, побегать по этажам, раз десять поднимусь и спущусь на лифте, затем на улицу и в такси! Раза два-три сменю машину и домой!»

Твердыми и быстрыми шагами Сергей идет вперед, решительно выставив вперед грудь и подбородок, насвистывая модную мелодию.

Впереди сквозь дождь и снег все ярче и ярче выплывает надпись «Femina».

«Это лучший в Берлине ночной кабак, подземный многоэтажный дансинг… Масса мужчин в темных костюмах… Один похож на другого…»

И, позабыв умный план, Сергей неожиданно для себя самого с лихорадочной поспешностью вильнул в сторону и проскользнул в освещенную дверь.

Шикарный вестибюль. Яркий свет. Статуи. Цветы. Мимо спешат мужчины в темных костюмах и дамы в вечерних платьях. Прислуга в золоченых ливреях. Сергей торопливо покупает входной билет и быстро спускается вниз по широкой мраморной лестнице. С каждым шагом вниз нарастает встречный гул толпы, все яснее и яснее звучат танцевальная музыка и ровный гул шарканья тысячи ног.

Первая площадка. Направо и налево коридоры и двери в ложи. Нарядные парочки отдыхают после танцев. Курят.

Вторая площадка. То же.

Дно золоченого подвала, третья площадка. Большой буфет и бар. Сергей облегченно вздыхает. Из-за колонны долго наблюдает за лестницей. Шпиков нет. Он радостно улыбается. У зеркала смахивает капли воды с волос, поправляет прическу и галстук.

«Как удачно, что я в смокинге. Хотел подождать время отъезда в ресторане, так и получилось! Таких, как я, здесь

сотни — я как ворон в вороньей стае: пойди отличи меня от других. Да, удачно, очень ловко получилось!»

Сергей возбужденно потирает руки и расправляет плечи как атлет перед выходом на состязание.

«А как вдруг захотелось есть! Вот и посижу в буфете часок».

Он садится за столик.

Молодая женщина, сидевшая за другим столом, подсаживается к Сергею.

— Не скучно одному?

Она вынимает сигарету, Сергей щелкает зажигалкой. Официант подает ужин на две персоны. Сергей улыбается и болтает с незнакомкой, но, покрывая немецкую болтовню, громко и укоризненно звучит по-русски внутренний голос, строгий голос разведчика, укоризненный голос долга:

«Эх, зачем сел… Сам навязал себе улику и свидетеля… По акценту запомнит… И зачем не сдержал себя, не дошел до универмага, а вбежал сюда — этот подземный дансинг может оказаться золоченой мышеловкой… Поддался нетерпению… Эх…»

Они что-то говорят, улыбаясь друг другу, а внутренний голос оправдывается:

«Да что я — заяц, что ли? Наблюдение удачно стряхнул, сейчас поболтаю для видимости, где-нибудь в пустой ложе подремлю до девяти и домой… Вокзал — рядом, чемодан запакован. Время есть. Все в порядке!»

— Что ж, пойдем танцевать, бэби?

Свет в зале гаснет, зажигается бегающий голубой и розовый свет внутри стеклянных колонн. Аргентинский оркестр играет танго. Сергей и женщина входят в струю танцующих.

Тот же столик в ресторане. Сергей незаметно кладет деньги в ладонь женщины.

— Ну вот и все. Мне пора. Я не один. Завтра зайду, мы потанцуем больше. Гутен абенд, майне даме!

Женщина явно разочарована. Она насмешливо щурит подведенные серые глаза вслед уходящему Сергею.

Сергей идет по коридору и приоткрывает двери в ложи. Одну, третью, пятую. Вот пустая ложа. Темно. Сергей тихо входит и садится в углу дивана.

«Надо отдохнуть. Шпики сейчас сидят над кружками пива в дешевенькой пивной и теряются в догадках, куда я исчез. Пусть… Вздремну — время есть. Завтра трудный день».

Сергей устраивается поудобнее и хочет закрыть глаза, свет в зале вдруг вспыхивает ярче и сквозь щель задернутых занавесок протекает в ложу. Сергей видит столик, сервированный на две персоны, холодный ужин с вином и на этом фоне острый профиль женщины, внимательно наблюдающей за танцами.

«Что делать? Уйти незаметно? Она может испугаться и поднять крик… А если явится ее кавалер. Тогда будет еще хуже. Уходить надо поскорее…»

Сергей встает и негромко говорит:

— Уважаемая дама, в темноте я не заметил вас и вошел в ложу без разрешения. Простите.

Незнакомка мгновенно задернула занавеску. В темноте звучит ее испуганный голос:

— Кто вы? Не открывайте двери в коридор!

— Я — случайный посетитель. Вы слышите по акценту — я иностранец. Но скажите, как можно уйти, не открыв дверь в коридор?

Голос из темноты:

— Там очень светло?

— Да.

Пауза.

— Сядьте. Посидите минутку. Потом я отвернусь, и вы выйдете.

— Но ваш спутник…

Горький смех.

— Ах, мой спутник… Его нет. Я пришла одна. Ужин на двоих заказан для прикрытия, чтобы прислуга не хихикала за моей спиной. Пусть думают, что я занята…

Сергей от нетерпения закуривает: «Надо уходить!»

— Но почему, мадам?

Пауза.

— В детстве я попала в автомобильную катастрофу и получила тяжелый ожог правой половины лица и правой руки. Я — пугало.

— Мадам, не всем дано счастье быть красивыми и не следует делать из этого драмы. У вас есть главное — жизнь и человеческая личность. Прощайте. Желаю вам душевного спокойствия.

Движение в темноте. Звук, как будто незнакомка в отчаянии ломает руки.

— Ах, задержитесь еще! Сядьте же! Нет, нет, вы не поняли меня, незнакомец: я не просто не красива, я отталкивающее пугало! Слышите — чудовище! Молодые мужчины говорят со мной лишь только по службе, по обязанности!

— По обязанности?

— Да. Я их ненавижу. Но в моей обгорелой руке есть власть, и я, как могу, пригибаю их к земле, чтобы вырвать у красивого молодого человека фальшивую улыбку привета, любезности, интереса к себе и даже любви. Я говорю с вами так, как никогда и ни с кем еще не говорила. И только потому, что мы не видим друг друга, вы не знаете меня и вскоре уйдете. А со мной останется только радость живого и честного разговора с молодым мужчиной без страдания и стыда за себя. Я несчастна и делаю несчастными кого могу. Сознание, что все улыбаются за моей спиной, приводит меня в ярость.

Пауза.

Снова дрожащий голос из темноты.

— Вы презираете меня?

Спокойное и мягкое:

— Нет.

— Жалеете?

— Да нет же! Вас не за что жалеть или презирать. Мне хочется вас понять, думаю, что всему виной ваше одиночество.

— Чему виной?

— Этому странному разговору в темной ложе ночного кабака, вашему отчаянию и неожиданной откровенности. Вы не такая, какой хотите себя мне представить, и вы преувеличиваете свое безобразие, как и внутренние страдания. Дайте руку. Чувствую, вы — неплохой человек! Прощайте!

Пауза.

— А если нет?

— Тогда всему виной еще ваше безделье и внутренняя пустота. Миллионы обездоленных находят выход в искусстве, науке, любви к ближним и, главное, в труде. Уважаемая незнакомка, мне пора уходить, но вам я советую остаться здесь наедине с собой и подумать — не допускаете ли вы ошибки, считая свое положение безвыходным? Помните: выход — в людях, в общении с ними. Прощайте. Дайте же мне руку!

Сергей поцеловал ее руку, чуть приоткрыв дверь, вышел.

Поправляя перед зеркалом прическу и костюм, Сергей смотрит на часы. «Восемь часов, еще рано, но лучше поскорей отсюда выйти. Дома спокойно переоденусь и на вокзал. Посижу на полутемном перроне».

Он прикуривает сигарету и замирает: вверху, на лестничной площадке, стоят, широко расставив ноги, два шпика — широкоплечий в плаще и шляпе и долговязый в котелке.

«Я пойман!»

Шпики быстро поднимаются вверх, к выходу, они его не заметили.

Сергей, стараясь не обращать на себя внимания, проходит коридоры во всех трех этажах. Проверяет все уборные. Присматривается к дверям, ведущим из кухни к барам. Ничего подходящего. Везде люди. Лазейки нет.

Выжидает момент, когда негритянский джаз отвлекает публику особенно бурной музыкой и паясничаньем своего дирижера, и незаметно ныряет за синюю занавеску. Узкий проход. Столик с пустыми бутылками и стаканами. На вешалках груда костюмов. Приоткрывает дверь, ведущую со сцены куда-то на пожарный выход. Полутемно. Он осторожно и бесшумно скользит к выходу.

Окрик:

— Извините, майн герр!

Рослый полицейский шагает впереди и берет под козырек.

— Это служебный выход, майн герр. Господа ходят по главной лестнице, в другом конце зала!

Сергей прикидывается пьяным.

— A-а? Какой… конец? Я… в туалет…

Он вынимает золотой портсигар, берет сигарету, не найдя свой рот, забывает о сигарете и сует золотой портсигар мимо кармана. Портсигар падает на пол.

«Удастся ли искушение?»

Сергей, шатаясь, идет к служебной лестнице.

— Ваш портсигар, майн герр!

Полицейский протягивает портсигар.

Сергей сует ему монету. «Честный дурак!»

Полицейский козыряет, щелкает каблуками и почтительно, слегка касаясь талии, ведет Сергея обратно в зал и сдает официанту. Тот доставляет пьяного в туалет.

Запершись, в кабинке Сергей становится на стульчак и яростно старается вырвать решетку, выходящую в большую вентиляционную трубу. Сквозь решетку видны скобы трапа. Решетка прочно заделана в стену. Ее не вырвать… Все напрасно. Он вытирает пот с лица, минуту стоит и тяжело дышит прохладным воздухом, струящимся из решетки.

Полукруглая ложа аргентинского оркестра. Сергей, улучив момент, боком скользит за алый бархат занавески. Такой же узкий проход, столы, вешалки. Два музыканта, одетые в пестрые костюмы гаучо, пьют лимонад.

— Что вам надо?

Сергей опять изображает пьяного и мычит что-то по-английски.

— Черт его знает, как ему объяснить, что дверь на черный ход заперта и у нас нет ключа? — говорит тонкий аргентинец толстому.

— Но, но, сэр! — машет руками. — Туда, туда! Там выход для господ!

Сергей убито бредет к выходу.

Сергей в дальнем углу кафе сидит в кресле. «Значит — мышеловка… Плохо. Остается телефон. Если полицейские не прослушивают, то я выберусь отсюда живым! Позвоню Вилему и дам ему номер вешалки в гардеробе — пусть возьмет мокрое пальто, оно — улика. Вилем явится в мундире шофера, и ему вещь доверят. А потом пусть подает машину, и все может закончится удачно! За дело!»

Сергей набирает номер. Напряженный момент. Долго вслушивается. «Шороха подключения нет. Не успели или здесь слишком много линий? Надо идти на риск!»

Он еле слышным голосом, иносказательно дает распоряжение. «Ну все. Теперь надо спрятаться к моей незнакомке. Эх, если бы она еще была там!»

Ложа. Во второй раз. Из темноты радостное:

— Вы?!

— Я, конечно. Сказочный принц возвращается к своей Золушке. Он голоден, как волк, а она…

Они хохочут и садятся за стол. Он наливает в бокалы вино.

— Я приоткрою дверь, мадам. Яркая полоска света ляжет через стол, так будет удобнее есть.

— Но она разъединит нас! Не надо света! Сегодня ночью вы, незнакомец, — мой свет! Знаете, я смотрю на вашу руку — в запонке блестит бриллиант, рядом на скатерти вижу золотой портсигар с дворянским гербом, слушаю культурную речь и думаю: вы не похожи, милый незнакомец, на профессионального кавалера для одиноких дам! Скажите — кто вы?

Сергей, опять наливая вино, шутя говорит:

— Я — черт с копытами!

— Может быть, и черт, но копыт у вас нет!

— Есть копыта!

— Нет копыт!

Они хохочут. Он подливает вино.

— Садитесь ближе и посмотрите! Она садится рядом, возня. На узенькой полоске синеватого света видно, как их губы сливаются в поцелуе.

Вестибюль. Единственный выход из дансинга. Два шпика ведут снизу молодою женщину, с ней час тому назад танцевал Сергей. Они что-то горячо ей объясняют. Видимо, женщина не соглашается. Шпики наступают. Один требует удостоверение личности и записывает ее фамилию и адрес. Женщина опять спускается вниз.

Та же темная ложа. Счастливый тихий смех незнакомки:

— Вы — черт с копытами!

Нежно, но серьезно Сергей отвечает:

— Нет. Я молодой и здоровый мужчина, своей исповедью вы тронули меня и сделали другом, а, став другом, я нашел в вас молодую женщину.

— Вы разбудили ее во мне… Помогли найти ее… В полоске синеватого света видно, как голова женщины склоняется к руке Сергея.

Ее томный голос вдруг говорит:

— Знаете что, милый? Уходите! Чтобы ничем не осквернить этот золотой сон! Величайшее мгновение моей жизни… Мое счастье…

Они целуются.

— Прощайте! Я благословляю вас, мой великолепный и щедрый черт с копытами!

Сергей перед зеркалом, он улыбается. Шпиков на площадке нет. С довольным видом оправляет костюм и прическу. По лестнице медленно спускается молодая женщина с подведенными серыми глазами.

— Вот вы где, наконец-то… Я вас искала. Вы сказали, что здесь не один… Отдыхаете? Пойдемте, я покажу вам укромное местечко!

Где-то в глубине сознания собирается и закипает ярость! Лицо Сергея спокойно. «Это — моя смерть, но один я не умру!»

Он идет позади женщины. Она впускает его в маленький кабинетик, очевидно дежурного администратора. Столик с телефоном и какими-то бумагами, стул, рядом — диван. Она запирает дверь, ложится и принимает соблазнительную позу. Сергей у ее ног. Он с ненавистью глядит на нее, но нежно говорит:

— Не соблазняйте меня… Я — раб красоты, дорогая…

— Садитесь же ближе, мой мальчик! Еще ближе! Я заметила вас еще на улице и сразу же сказала себе: «Он будет мой!»

Они улыбаются друг другу.

«Тварь! — думает Сергей. — Ловит…»

— Дорогая, вы ошиблись! Вы не могли увидеть меня на улице, я приехал в машине.

— В машине? — серые глаза шарят по костюму, стараясь определить, не влажен ли он. — Ах, как вы красивы!

Приподнявшись, она обеими руками берет его за плечи и пригибает к своей груди. Сергей чувствует, как она проверяет его плечи и волосы. Потом слегка от себя отталкивает, она разочарована, волосы и плечи уже сухие.

— Так вы приехали в своей машине? И не один?

— Нет, дорогая! Я здесь с невестой!

— С невестой?

Она думает. У нее напряженное лицо.

— Ах так… Ну, что же… Тогда идите к ней, мой мальчик… До завтра!

Ложа в последний раз. Она ярко освещена. Стройная девушка в форме гауптшарфюрера СС стоит спиной к двери и поправляет на голове форменный головной убор — пилотку с костями и черепом. При звуке шагов Сергея она поворачивается, испуганно бросается к выключателю, но уже поздно. Пораженная неожиданностью, она бессильно стоит перед Сергеем, который тоже растерялся и застыл, будучи не в силах сказать что-нибудь.

Это было удивительное в своем безобразии лицо. Пепельно-льняные волосы были закручены на затылке в тугой узел, открывая высокий бледный лоб, нежный овал лица и пухлый девичий рот. Лоб, щека и подбородок справа были обезображены большими ожоговыми рубцами, кожа оттянута от глаза кверху и книзу, а угол рта — к уху. Пораженный смущением, Сергей смотрел то на левую розовую половину лица, то на правую черную.

— Ну… Вот… Теперь вы видите… Все…

Сергей порывисто склонился к ее правой руке, но, машинально взяв в руки черную, корявую, содрогнулся. Взял левую белую и поцеловал ее.

Девушка застонала от боли.

— Вот я какая…

Но Сергей уже владел собою.

— Мой новый и дорогой друг! Какой бы вы ни были, я с вами!

Она судорожно прижалась к нему. Они обнялись.

— Идемте, дорогая!

— Еще один поцелуй!

Долгий поцелуй.

Видна спина Сергея, черные и белые пальцы девушки на его плечах. Правая рука Сергея находит задний карман брюк и снимает пистолет с предохранителя.

«Надо идти… Будь что будет… Но я умру не один…»

Они выходят.

— Ах! — подведенные глаза широко открываются, женщина ожидала всего, только не этого. Она отступает спиной к стене.

Сергей, выпрямившись, гордо и твердо правой рукой ведет по лестнице свою даму. Скосив глаза, видит бледный профиль ангела. Но все стоящие от них справа расступаются в изумлении: они видят черную половину…

Вестибюль. Парадная дверь на улицу. Четыре шпика ждут добычу. Однако при появлении такой пары они смущенно отступают.

Властное и небрежное:

— Машину графа Переньи де Киральгаза!

— Машину гауптшарфюрера Шерер!

Входят Вилем в ливрее шофера и молодой эсэсовец. У них лица автоматов. Они ничего не выражают.

Сергей:

— Карл, вы свободны.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Подайте машину завтра к десяти.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Идите.

— Слушаю, ваше сиятельство.

Деревянными шагами Вилем идет к выходу.

Гауптшарфюрер Шерер:

— Водитель, граф проводит меня.

— Слушаю, мой фюрер.

— Потом вы доставите его домой.

— Слушаю, мой фюрер.

Водитель марширует к двери.

Щедрые чаевые розданы. Прислуга склоняется в почтительных поклонах. Странная пара, надменно подняв головы, проходит через парадные двери. Шпики растерянно топчутся на месте, пытаются подойти, но черное лицо оборачивается к ним, и они покорно застывают на месте.

Квадратное лицо широкоплечего в шляпе. Он растерян.

— Ну, обознался… Обознался, ребята…

— Тебе жена никогда не говорила, что ты идиот? — дружно шипят три его товарища. — Так мы тебе это сейчас скажем, Рихард!

Столик в парижском кафе. На диване из красной кожи мужчины: один в светлом дешевом костюме, второй в темном и дорогом. Две пары ботинок — рабочих и щегольских. Между собеседниками лежат два совершенно одинаковых толстых пакета, завернутых в одинаковую бумагу.

Голос Сергея:

— Когда следующая встреча?

Приятный голос Роя, по-барски картавя, отвечает:

— Ровно через месяц. Здесь. В это же время.

Рука Роя опускается. Ее находит рука Сергея и передает небольшой плотно набитый темный конверт.

— Сколько?

— Две.

— Благодарю. Я ухожу первым.

— Как угодно.

— Прощайте.

— Прощайте.

Рой «по ошибке» берет пакет, лежащий рядом с Сергеем, оставляя свой. Сергей придвигает его к себе.

Внутренний вид кафе. Стойка, за ней хозяин и полки со множеством бутылок. За стойкам посетители пьют аперитив. Из глубины к выходной двери идет Рой — мужчина небольшого роста, на вид ему за пятьдесят, у него бритое морщинистое лицо, его надменное выражение не соответствует скромности костюма.

От другого столика к выходу из кафе идет молодая женщина. Это — Альдона.

Парижский парк. Весна. Нежная зелень. Первые цветы. Сергей сидит на скамейке в тихой аллее. Подходят Альдона, Ганс и Курт.

— Ну, как дела?

Все трое смущены. Молча разводят руками.

— Опять упустили?!

— Опять…

— Ну, ребята, это уж безобразие!

Альдона вспыхивает.

— Никакого безобразия, Сергей! Это же не Берлин, а Париж. Народа — тьма! Подумай сам, мы не можем держать его за руку! Стараемся держать наблюдение так, чтобы он этого не заметил, но…

Пауза.

— Да-а, — недовольно тянет Сергей. — Второй раз…

— Сергей, а почему он не берет такси? — хмуро спрашивает Ганс.

— Черт его знает, почему… Боится подставного. Думает, что за такси следить легче. Опять выстрелили в воздух! Теперь придется ждать еще месяц!

Служебный кабинет статс-секретаря фон Зиттарта. Фон Зиттарт с ледяной вежливостью молодому секретарю:

— Пожалуйста, позовите из отдела шифров господина барона фон Голльбах-Остенфельзена.

Молодой человек отвечает с легким поклоном:

— Сию минуту, господин статс-секретарь.

Тот же кабинет. Входит барон. Фон Зиттарт поднимается навстречу, отводит его на середину комнаты и тихо говорит:

— Здравствуйте, дружище! Все ли у вас в порядке?

— Здравствуйте, Роберт. Пока все хорошо. Они стараются раскрыть меня, но я удачно ухожу от наблюдения. Для них я по-прежнему типографский рабочий!

— Зачем им нужны ваша фамилия и адрес?

— Вероятно, чтобы крепче взять за горло.

— Гм… Может, они захотят снизить плату?

— Маловероятно. Они платят точно и в срок.

— Может быть, ищут возможности для какого-то шантажа?

— Не похоже, Роберт. Они безупречно вежливы и предупредительны. Чтобы не смущать меня, они назначили связистом какого-то графа, из-за долгов попавшего к ним в лапы. Граф — светский человек, с ним приятно работать.

— Его назначение — жест деликатного понимания и заботы, не так ли?

Светлый небольшой зал. Деловая обстановка. Молодые Мужчины в штатском. У них офицерская выправка. Они за отдельными столиками работают с бумагами. Входит седой толстяк в штатском. Все встают. Седой подходит к одному из столиков. Молодой человек встает и вытягивается по стойке «смирно».

— Почта обработана, герр инженер Горст?

— Так точно, мой фюрер.

— Вся?

— Никак нет. Не готовы сообщения из Сибири, мой фюрер, и Румынский филиал задерживает информацию.

Небрежное:

— Ну, румыны… Обработанные материалы не задерживайте! Немедленно сдайте их в сейфы гауптшарфюреру Шерер!

— Слушаю, мой фюрер!

Седой идет дальше вдоль ряда столиков. С соседнего столика молодой человек говорит шепотом Горсту:

— Идешь на свидание с нашей прелестной Дорис?

— Черт бы ее взял, бешеную псину!

Инженер Горст нервно поправляет галстук и прическу, делает приветливое лицо, подмигивает товарищу и, собрав папки со стола, спешит между столиков к небольшой стальной двери, около которой, расставив ноги, вытянулись как изваяния два эсэсовца с пистолетами на поясе.

Окованная стальными листами камера. Множество сейфов с выдвижными стальными ящиками. Около них, расставив ноги, стоит неподвижно гауптшарфюрер Дорис Шерер.

— Разрешите войти? Стол номер 43. Сдаю документы.

— Ленинград?

— Да, мой фюрер.

— Что означает ваша улыбка, герр инженер Горст? Я вызываю у вас веселое настроение?

— Я… Извините, мой фюрер… Вчера вы сами сделали замечание, что…

— Вчера кончилось в двадцать четыре часа. Идите.

— Я…

— Идите!

Гостиная в квартире Дорис. Входят Дорис в форме СС и с пистолетом у пояса и Сергей в модном костюме.

Дорис снимает пояс с портупеей и пистолетом.

— Фу, наконец-то можно сбросить эту сбрую!

Она снимает мундир и галстук, засучивает рукава коричневой рубахи и входит в спальню. Сергей уходит за ней, берет стул и садится так, чтобы его хорошо было видно. Дорис скрывается в ванной и начинает умываться: слышен плеск воды и ее нарушаемый умыванием голос.

Сергей:

— Сколько весит вся эта амуниция, Дорис?

Дорис:

— Много. Но оружие — моя гордость. Я — дочь Вотана! Настоящая немецкая женщина немыслима без оружия.

Сергей, закуривая:

— Зачем оно вам? Вы умеете стрелять?

Дорис фыркает, плещется и хохочет.

— Умею ли я?! Да я — лучший стрелок среди наших женщин в Цвайгштелле! Была бы лучшей и среди мужчин, если бы не этот Конрад Горст.

— Кто это?

— Дипломированный инженер и чудесный стрелок. Лучший стрелок Стрелкового союза в Берлине! Понимаете, граф, в этом году на общегородских состязаниях он занял первое место! Во всех других отношениях — дурак и шляпа. Он работает у нас. Я как могу его дрессирую. Не мужчина и не немец, а размазня! У вас есть пистолет?

Сергей смеется:

— Нет. Зачем он мне?

— Вы и стрелять-то, наверное, не умеете?

— Со стыдом сознаюсь: не умею! Вы скажете: «Ведь вы не немец и не человек!».

— Конечно, не немец, хотя я страстно хотела бы, чтобы вы родились немцем. Вы не человек, а мой милейший Черт с копытами. Но вам и не надо стрелять: у вас барские руки, вы — граф де Киральгаза, и ваши белые руки мне очень импонируют! Я — дочь официанта и парикмахерши.

Она выходит из ванной с полотенцем в руках.

— Оружие должны держать сильные руки. Руки немцев. Вы знаете, о чем я мечтаю?

Сергей поднимает брови и улыбается.

— Когда мы освоим Чехословакию и подчиним себе Венгрию, гауптшарфюрер СС Дорис Шерер сама вложит оружие в ваши руки! Я сделаю вас человеком, милый мой Чертик!

Загородный парк. Весна. Поют птицы. По аллее медлен-ио идут Сергей, Ганс и Альдона.

Сергей:

— Ты, Альдона, в адресном столе Берлина узнай адрес дипломированного инженера Конрада Горста. Он работает в отделе документации фирмы «И.Г. Фарбениндустри» в Цвайгштелле. Возраст и другие данные неизвестны.

Альдона делает себе заметки в книжечку.

— Запись уничтожь, Апьдонушка!

— Конечно!

— Ты, Гансик, узнай адрес берлинского Стрелкового союза и установи, где и когда члены Союза тренируются в стрельбе. Будет удобно, вверни в разговор фамилию Горста и узнай о нем. Встреча послезавтра в десять вечера у сигарной лавочки «Лезер и Вольф» на Потсдамшрассе! Желаю удачи!

Они расходятся.

Вечер на большой и оживленной улице. Огни реклам, масса народа. У выступа стены Сергей встречается с Гансом и Альдоной.

Ганс:

— Держи, адреса Союза и главного тренировочного стенда. Горст живет вместе с матерью, не женат, тихий и вежливый человек. Его хобби — почтовые марки.

Альдона:

— Фрау Горст больна и плохо ходит. Сын о ней очень заботится. Раньше фрау Горст могла ездить лечиться, но в последние годы обстоятельства изменились, и фрау Горст чувствует себя все хуже.

Сергей:

— Товарищи, Горста мы будем называть Экономистом. Начнем разработку новой линии. Сегодня я обо всем доложу Иштвану!

Парижское кафе. За столиком сидят Альдона, Ганс и Курт. Они читают немецкие газеты, Ганс опускает свою. Он расстроен. Говорит медленно и мрачно:

— Фашисты Генлейна поднимают голову в чехословацких Судетах, я родом оттуда. Неужели моя семья когда-нибудь очутится в их руках? Что делать? Может, мое место сейчас там?

Молчание.

Быстро входит Сергей. Подсаживается. Он взбешен.

— Что, заждались? Рой оставил меня в дураках! Слушайте. Как договорились, я вышел из кафе первым и подстерег его на углу. Но квартала через два он меня заметил. Подождал и говорит с улыбкой: «Хорошо, что я вас заметил. Нам нужно поговорить не о деле, а о себе — узнать один другого и подружиться. Ведь мы спаяны в одно целое. Запишите мой парижский адрес, а пока проводите до нашего консульства. Сегодня вечером, часов в семь, заходите — посидим, поговорим». Я проводил его до дверей консульства, но ждать вечера не стал. Сел в такси и поехал по полученному адресу — обследовать место и дом, чтобы подготовить для вас места на улице.

У слушателей радостное оживление на лицах.

— Ну?!

— Подъезжаю. Что бы вы думали? Под этим номером значится строящийся дом! Подлец, он на всякий случай подготовил эту увертку!

Общее разочарование.

— Вот тебе и печатник!

— Он не печатник, а матерый разведчик! Как ловко он ушел от меня!

Значит, мы потеряли еще один месяц…

Небольшая спальня. Спиной к зрителям стоит Дорис Шерер. На ней черный халат из блестящего шелка. В зеркале видно лицо, разделенное на черную и белую половины.

Дорис пудрит левую сторону и слева подкрашивает губы. Шепчет: «С этой стороны недурна. Хороши глаз и лоб. Красива линия губ. А с этой… — она приближает лицо к зеркалу. Видна отталкивающая маска. — Брр… Ради Германии надо терпеть… Я приведу этого смазливого дурачка за ухо к ногам фюрера».

Черное бархатное покрывало широкого дивана. Вдали на стене в черной раме неясно виден большой портрет Гитлера. На диване в розовом белье навзничь лежит Дорис, сунув под себя обожженную черную руку и повернув вниз черную половину лица. Белокурые гладкие волосы волнами лежат на черной ткани, нежное розовое лицо ласково и привлекательно. Перед ней сидит Сергей. На нем щегольская бархатная куртка, очень светлый двубортный жилет и светлые брюки. Он одной рукой опирается в черный бархат.

— Как можно жить одними поцелуями, граф?

— Но, Дорис…

— Я понимаю, что любовь такого диковинного зверя, как я, весьма пикантна; вы говорите, что розу любят не только за аромат, но и за шипы. Это якобы дразнит. Ну а если попытаться хоть на минуту оторваться от сладкой жизни и заняться чем-нибудь серьезным?

— Зачем, Дорис?

— Вы — мужчина, граф! Как вам не стыдно! Скажите, вы знаете, какое место у нас занимает Геринг?

— М-м-м… Позвольте… Генерал? Да, кажется, он ваш главнокомандующий?

— А Геббельс?.. Гесс? Гиммлер?

Сергей думает. Потом беспомощно разводит руками. На лице смущение.

— Милая Дорис, у ваших вождей такие убийственно похожие фамилии… У нас в Америке их никто не различил бы…

Дорис насмешливо щурится.

— Но вы в Великой Германии, граф. В стране, где рождается Новый порядок. И я хочу сделать вас если не нашим патриотом, то, по крайней мере, человеком, знающим и уважающим страну, где он так приятно проводит время. Я буду обучать вас политике!

— Согласен. Плачу поцелуями. Сколько за урок?

Они смеются. Он наклоняется к ней.

— Даю задаток!

Сергей у себя в спальне, сидит в кресле, глубоко задумавшись. «У нее есть какой-то план. Она играет со мной, как и я с ней». Он встает и идет к зеркалу. Смотрит на себя, повернувшись к стеклу правой половиной лица. И вдруг пальцами оттягивает нижнее веко книзу. Из зеркала на него смотрит слезящийся глаз, окруженный красной каймой.

Сергей вздрагивает, передергивает плечами, бормочет «бр…», садится опять в кресло и опускает голову на руки.

Париж, поздняя весна. Каштаны отцвели и уже покрыты пылью. Бульвар над рекой. На скамейке Сергей и Иштван.

— Плохо, Иштван.

— Не думаю. Сергей, ты же любишь повторять: разведка — это школа терпения. Ну и терпи. Мы скоро будем хозяевами положения, и тогда твоей обязанностью будет смягчить, а потом вовсе устранить его недоверие и страх.

— Жалко времени!

— Но потеря времени зависит от нас — мы за нее в ответе!

Парижское кафе. Иштван читает газеты. Быстро входит Сергей и садится рядом. У него возбужденное и сияющее лицо.

Иштван понимающе улыбается и кивает головой.

— Поймали?!

Сергей взволнованно закуривает.

— Удача полная. Оказывается, он остановился буквально рядом с обычным местом встречи — в отеле «Наполеон». Он бегал по улицам, чтобы стряхнуть наблюдение. Его до порога довела Альдона. Увидела через стеклянные двери, что он взял у швейцара ключ и поднялся на лифте. Она вошла и спросила: «Не возвращался ли мужчина в светлом костюме?» Ей ответили утвердительно, и она узнала номер и этаж! Альдона сделала вид, что поднялась за Роем, посидела полчаса в коридоре и незаметно ушла.

— Здорово! Теперь дело пойдет, Сергей!

Сергей гордо выпрямился.

— Оно уже пошло. По счастливой случайности, я ожидал наших на улице Терн, это совсем недалеко от «Наполеона». И на свой страх решил использовать удачу и развить успех!

— Ну и что же получилось?

— Явился в отель, нашел номер и…

— Ну?

— Постучал и, не ожидая ответа, вошел.

— Нахал!

— Конечно. Рой стоял у окна и курил. Я извинился и объяснил, что только что узнал, что надо изменить день следующей встречи. Мне придется съездить в Турцию. Рой сначала побагровел от злобы, но мои объяснения показались ему правдивыми. Мы установили новую дату встречи, и я скромно удалился, отвесив на прощание с десяток поклонов.

— В чем же развитие успеха?

— На кровати стоял старомодный барский кожаный саквояж. На нем среди пестрых наклеек еле виднелись инициалы владельца: Э.Г.О. Рой даже не заметил, что с ним произошла катастрофа.

Иштван с волнением жмет руку Сергею.

Личная комната аптекаря. Степан и Иштван торопливо, с большим волнением листают толстую книгу в красном переплете с золотым тиснением.

— Дальше, дальше, Степан. Это личный состав Рейхсканцелярии, потом будет Военное министерство. Дальше, ищи Министерство иностранных дел. Еще… Ну, вот!

Они склоняются над страницами.

«Э» — это, конечно, первая буква имени. Давай искать на «Г» или «О». Назад… Здесь… Читаем всех подряд! Вот!!

Они выпрямляются в восторге торжества. Степан негромко, но предельно ясно читает:

— Барон Эрих фон Голльбах-Остенфельзен. Капитан Генерального штаба германской армии в отставке. Доктор математики. Государственный советник. Адрес: Берлин, СВ, Подбельски-аллее,168. Он! Это наш рабочий-типографщик! С бахромой на обшлагах пиджака!

На сумрачном лице Иштвана теплится улыбка радости.

— Поймали! Только бы теперь не вывернулся! Надо дать знать Сергею и Лёвушке!

Степан в магазине аптекаря. Когда покупатели уходят, он ныряет за прилавок.

Фасовочная. Степан спокойно моет руки у умывальника. Из задней двери глядит жена аптекаря Кэтль, женщина лет тридцати пяти, с маленьким ребенком на руках. Она делает Степану тревожные знаки. В углу стоит детская колясочка.

— Шнелль, шнелль, коммен зи дох!

Задняя жилая комната. За столом сидят Лёвушка и Иштван. На столе все для чая. Они через наушники слушают радиопередачу из Москвы.

Хроникальные кадры о прибытии в Москву Дмитрова, Попова и Танева после Лейпцигского процесса.

— Эх, быть бы сейчас в Москве! — в один голос лепчут Лёвушка и Иштван.

Нехотя снимают наушники и садятся за стол, Степан со вздохом вытирает лицо платком:

— Время идет. Давайте говорить о делах.

Кэтль наливает всем чай и уходит в магазин.

Начинает Степан.

— Да-а, с Роем у тебя успех, Иштван, но это еще не победа.

— Это предпоследний шаг к победе!

— А последний?

Иштван негромко чеканит слова:

— Вся группа двигается в Германию.

— Зачем?

— Когда Сергей явится к нашему типографщику с визитом на его виллу, то это и будет победа.

Они молча пьют чай.

Размешивая ложечкой сахар, Степан задумчиво говорит:

— Что в нашем деле считать победой, Иштван?

— Победа — выполнение задания, нам дали задание выяснить личность Роя, и мы ее выяснили.

Степан качает головой.

— А для чего?

— Чтобы заставить Роя работать на нас так, как хотим мы.

— Ты думаешь, он спокойно сдастся без боя?

Иштван, хмурясь, грызет сухарик.

Степан:

— Нет, Иштван, до победы еще далеко, да ее и не бывает в разведке. В ней все течет, все изменяется, и ни на одном этапе развития дела нельзя сказать: «Это — победа!».

— Конкретнее, Степан!

— Дело просто-напросто может усложниться. Рой от страха может прекратить с нами связь. Чтобы лишить нас основания давить на него, может уйти из министерства, может даже покончить с собой.

— Ну, это уж слишком. У нас этого не бывает: мы оберегаем информаторов, нас за это уважают и к нам приходят сами, как это сделал Рой.

— Подумай-ка, Иштван. Вспомни кое-что из мировой печати.

Пауза. Оба закуривают.

— Да, все возможно, — смотря в окно, наконец произносит Иштван. — Неизвестный по кличке Рой станет нашим обожаемым ребенком, а мы, дрожа от страха за его благополучие, начнем его нянчить. Хлопот прибавится. Паутинка, на которой висит каждый наш источник, станет еще тоньше.

— И ответственности прибавится. Ты должен неотлучно быть со своей бригадой. Пойми: за все отвечаешь только ты.

Отодвинув стаканы, они закуривают, осторожно отворив окно.

— Я вызвал вас на встречу не только для уточнения дела с Роем. Начинается новое и очень беспокойное и опасное, я подчеркиваю, опасное и крайне важное дело.

Иштван, молча пыхтя трубкой, спокойно ждет. Лёвушка вертится на стуле и настороженно смотрит на Степана.

— Сергей случайно познакомился с молодой женщиной. Мы произвели проверку. Она нам очень нужна. Надо начинать разработку. Везет Сергею!

Иштван:

— Везенья не бывает. Сергей толчется среди разного рода людей. У него сотни новых знакомств. Среди них встречаются интересные люди. Как известно, на ловца и зверь бежит. Естественная закономерность, а не удача. Мы с тобой — тени, затворники, мы не можем познакомиться с интересным человеком. Мы просто избегаем знакомств.

— Возможно. Эта женщина — хранитель важнейших секретов гитлеровской разведки против СССР. Разведывательная организация гитлеровцев замаскирована в химическом концерне «И.Г. Фарбеининдустри» под отдел технической документации. Этот отдел имеет Цвайгштелле на Линден-штрассе. Там же расположены два филиала на Финляндию и Румынию. В бронированной камере с сейфами хранятся дела, то есть разведывательные материалы, о нашей стране и списки агентов на нашей территории. Парадокс! Эта комната и сейфы доверены новой знакомой Сергея.

— Ну и что же?

— Сергей должен склонить ее к сотрудничеству с нами.

— Гм… АСС?

— Она сама гауптшарфюрер СС.

— Гм…

— После автомобильной катастрофы у нее обезображено лицо, для кинозвезды не подходит. Я ее видел: выглядит весьма неважно.

— Гм…

— Ее безобразие лишает ее всяких надежд на брак или роман. Да и характер у нее ужасный. Это озлобленная тварь, цепная собака, бешено рычащая на каждого молодого мужчину. Потому ей и доверили хранение секретов.

Иштван спокойно вытряхивает трубку.

— Все ясно: офицер СС — это раз, и цепная собака — это два. Не ясно только, как сможет Сергей к ней подобраться? Как бешеную собаку сделать ручным песиком?

Оба молчат и думают.

Иштван:

— Она в два счета съест Сергея. А он нам нужен, и линия Роя только начинается. Целесообразно ли совмещать готовую линию с проблематичной и столь рискованной? Это противоречит нашим установкам!

— Согласен. Но время не ждет, Иштван. Ты слышал, что сказала утром наша австриячка? Она права. Гитлер спешит к войне. Мы не можем ждать!

— И такой риск оправдан?

— К сожалению, да! Чрезвычайные обстоятельства предвоенного времени.

Пауза. Оба усиленно думают.

— Какой же тактики нужно придерживаться Сергею?

— Не знаю. Мы слишком мало знаем эту женщину. Важно закрепить дружбу, на влюбленность не нажимать, она кажется подозрительной и оскорбительной. На подкуп она не пойдет, ей хорошо платят. Сергей сам пусть получше ознакомится с положением и сам представит план своей дальнейшей работы с Цербером — давай так ее назовем.

— Эх, Степан, ведь Сергей учится, ему дорога каждая минута днем и ночью!

— Это его личное дело.

— Ошибаешься, диплом врача — железобетонная база под ногами, не то что хождение по острию ножа с липовым паспортом графа или убийцы из Сингапура!

— Понимаю. Но ничего не поделаешь! Вторая разработка из-за необходимости бывать в разных странах осложнит жизнь Сергея. На границе эсэсовцы пока терпят, но как объяснить регулярные отлучки Церберу?

Лёвушка:

— Сделать их нерегулярными. Вообще, нам следует подумать о стиле работы с Роем. Это тоже не так просто.

— Я это обдумал и, когда меня вызывали в Москву с очередным докладом, посоветовался в Центре. Центр предлагает вариант: Лёвушка как еврей выпадает из линии Роя и Цербера — один аристократ, другая фашистка. В обоих случаях на прямой контакт с источниками пойдешь ты, Иштван. В работе с Роем ты и Сергей должны поделить роли. У тебя на руке, как у проклятого большевика, должна быть ежовая рукавица, а у Сергея, как у венгерского графа, попавшего в сети коммунистов, как и сам Рой, — бархатная. Рой должен чувствовать в графе понимающего союзника, хотя и бессильного, а в тебе, Иштван, — грозного врага и властного хозяина. Пусть они за глаза тебя ругают, а ты в глаза будешь нажимать на них обоих: двумя руками. В разных перчатках мы сумеем сделать Роя более полезным. Для связи с вами назначаю Лёвушку. Ты, Иштван, скоро станешь вербовщиком, со второй линии перейдешь в первую.

— Я понял, Степан. Это все?

Степан думает и медленно отвечает:

— Словами о сопротивлении ты обеспокоил меня, Иштван. Я головой отвечаю перед Центром за ваш успех. Линия Роя не должна оборваться.

Иштван:

— Вот я и думаю, что же делать.

Лёвушка вдруг живо и убедительно говорит:

— Когда нитка рвется, ткачиха ее надвязывает новой нитью. Надо сразу же начинать вторую, параллельную линию.

— А если лопнет и она?

— Готовить в запас третью, а может быть, и четвертую. Линия Роя пусть вьется, даже тогда, когда самого Роя уже не будет!

Молчание. Все курят из-за гардины в окно.

— Это будет новый тип разработки, — говорит Степан, — комбинация запасных линий, стык в стык.

— Звучит заманчиво! — кивает Иштван. — Только кто поможет нам находить нити?

Лёвушка с воодушевлением:

— Пусть каждый новый источник, не замечая этого, сам на всякий случай готовит себе замену. Надо расспрашивать их о связях и незаметно от предыдущего находить следующего. Они не могут знать о наших планах, а мы в нужный момент будем сами подвязывать к оборванной нити следующий ее отрезок.

Степан:

— Не знаю, мне кажется, что мы сейчас додумались до очень удачного метода работы. При следующем докладе в Центре я доложу о нашей находке. Итак, вот два новых приема в нашей работе: двумя перчатками работать с Роем — это по указанию Центра, и метод непрерывно продолжающейся линии по новой нашей идее. Это все, становитесь по местам. Ты, Иштван, из второй линии переходишь в первую, к Сергею, а Лёвушку назначаю вашим общим резидентом. Объясните наши решения товарищам. Всем желаю успеха! За дело!

Черный бархатный диван в гостиной Дорис. На нем полулежит в светлом летнем костюме Сергей. Над ним в эсэсовской форме, как хищная птица, стоит на коленях Дорис. Видна ее обгоревшая половина лица. Рука в экстазе поднята кверху.

— Когда будут уничтожены славяне и прочие второсортные народы Европы, а жители других континентов брошены на колени, то господином мира станет северная германская раса, готический человек, носитель тьмы и жестокости, душа которого может раскрыться лишь в извечной борьбе и смерти. Если слабые выродки боятся борьбы и смерти, то сильный германский человек — покоритель, поработитель и знаменосец Нового порядка — ищет борьбы и считает смерть своим апофеозом!

Сергей немного вяло и спокойно:

— Но, Дорис, мы, венгры, не северная германская нация. Мы — азиаты. Что же ты обещаешь нам?

— Радость и честь быть уничтоженными рукой северного человека.

— Гм… Я этим польщен, но…

Дорис в пылу красноречия:

— Не бойся, милый! Стадо всегда нуждается в пастухах. Эту роль мы предоставим избранным людям. Лично для тебя ничего не изменится к худшему. Мы вернем земли и замок графу Переньи де Киральгаза, отнятые презренными чехами, и на твою мягкую руку оденем железную перчатку. Ты станешь властелином!

— А ты сама?

— А я — властелином над властелинами! Ты видишь эти льняные волосы? Смотри: я — викинг двадцатого века, дочь северного бога Вотана! Я поведу тебя вперед…

Она делает паузу. Смеется. Доканчивает жестко:

— За твое ухо…

Ложа театра. Две дамы сидят спиной к зрителям, за ними силуэты фон Зиттарта и барона. Фон Зиттарт:

— Выйдем покурить, Эрих!

Пустой коридор, ряды закрытых дверей в ложи. Слышны оперное пение и музыка. Вдали прохаживается старичок в форме — капельдинер.

Барон и фон Зиттарт в смокингах. Барон выглядит больным и не смотрит в глаза собеседнику.

— Я не доволен, Эрих. Скажу больше, боюсь. Вы много пьете, а это начинает угрожать нашей общей безопасности и делу.

Барон молчит.

— Идти назад поздно, Эрих. Надо продолжать, но не теряя головы. Слышите?

Барон молчит.

— Я не о вашей голове беспокоюсь, о своей. Вокруг вас Уже поползли слухи. В вашем отделе начал работать Бюлов, а он — контрразведчик! Сделайте же над собой усилие, Эрих! Пока не поздно, возьмите себя в руки!

Квартал особняков в юго-западной части Берлина. Легкий летний дождичек. Из-за солидных оград и зеленых подстриженных кустов кокетливо выглядывают виллы.

Сергей неторопливо идет под черным зонтом. На нем элегантный, несколько старомодный костюм в английском вкусе, в петлице — цветок. Найдя нужный дом, он звонит. Выходит ливрейный лакей.

— Прикажете доложить, майн герр?

— Я к господину барону. По важному личному делу.

— Господина барона нет дома, я доложу госпоже баронессе.

Сергей входит в садик, не спеша свертывает зонт и по дорожке направляется к двери.

Небольшой вестибюль, лестница наверх. Современная обстановка. Лакей берет со столика небольшой поднос. Сергей вынимает визитную карточку и кладет ее на поднос.

Уютная гостиная. У столика в креслах баронесса Люция фон Голльбах-Остенфельзен — красивая молодящаяся дама лет сорока с глуповатым и надменным лицом, и Сергей. Баронесса с официальной улыбкой невесело говорит:

— Я очень рада познакомиться с представителем Дрезденского банка, в котором барон хранит свои деньги. Мне не совсем ясно, граф, почему мой супруг раньше не познакомил нас. Благосостояние всей семьи — дело не только ее главы, но и всех членов в отдельности. Я уверена, что сейчас имею право решительно вмешаться в ведение финансовой стороны семейной жизни. Меня вынуждает к этому одно тревожное, я бы сказала, чрезвычайное обстоятельство.

Сергей настораживается.

— Какое же, мадам?

Баронесса в нерешительности тянет:

— М-м-м… Вы… Я… Полагаю, граф, что на вопросы, касающиеся интимных сторон жизни чужой семьи, ожидать честного ответа имеют право три мужчины: священник, врач и поверенный банка.

Сергей делает легкий поклон.

— Я думаю то же самое, мадам, но не считаю вашу семью чужой. По положению я забочусь о ваших интересах не меньше, чем о своих. Это для меня — вопрос чести, баронесса. К тому же я считаю себя личным другом вашего супруга. Итак?

Баронесса в нерешительности.

— Я… мой супруг…

Сергей вкрадчиво:

— Смелее, доверьтесь преданному другу, мадам.

Баронесса вынимает из карманчика платья крохотный платочек.

— С конца прошлого года барон стал пить. Сейчас он находится в замке, где лечат страдающих алкоголизмом людей нашего круга. Замок расположен в горах Гарца, близ Вальденгероде. Так называется и замок.

Сергей искренно расстроен.

— Барон понимает то, что с ним случилось?

Баронесса прижимает к глазам крохотный платочек.

— Почти да. Он сам просил поместить его в эту лечебницу. Но врач предупредил меня, что…

Сергей в спортивном костюме спешно садится в машину. У руля Вилем.

— Гарц. Замок Вальденгероде. Нажмите, Вилем, мы должны быть на месте как можно скорее: стряслась беда. Линия под угрозой!

Ворота замка между двумя башенками. Машина, сделав круг по мощеному двору, останавливается перед подъездом. Выходит величественный дворецкий в ливрее с гербом на груди. Сергей небрежно бросает через плечо:

— Граф Переньи де Киральгаза. К барону фон Голльбах-Остенфельзену. По личному делу.

— Простите, ваше сиятельство, но господин барон не…

Сергей, не дослушав, отстраняет рукой старика и решительно вбегает в широкий портал замка. Огромный мрачный каменный зал. В углах тускло блестят закованные в латы фигуры рыцарей. Несмотря на лето в зале холодно, и в высоком камине с древним гербом догорают толстые поленья. На ковре перед камином глубокие кожаные кресла. Вдоль готических окон с цветными стеклами и гербами стоит ряд тяжелых старинных стульев. Посреди зала длинный старинный стол из темного дуба. Справа и слева ряды пустых стульев с высокими спинками. Во главе стола в глубоком кресле спит совершенно пьяный Рой. Сергей обходит стол, на другом конце стола садится в кресло и делает знак дворецкому. Поклонившись, тот бесшумно уходит. Воцаряется угрюмая тишина, нарушаемая потрескиванием бревен в камине. Проходит несколько минут, пьяный начинает шевелиться. Поднимает голову. С трудом открывает глаза. Не сразу замечает Сергея и вдруг узнает его. Его мертвенно безразличное лицо искажается ужасом и отчаянием. Он судорожно хватается за ручки кресла, наклоняется вперед и рычит в пространство:

— Вы? Здесь! Будьте вы прокляты!!

Берег озера близ Берлина. Прикрывшись пестрым зонтом от солнца, на траве в купальных костюмах лежат Ганс и Альдона. У них в руках советские газеты и журналы.

— Я не нарушил никаких указаний, Альдонка, — оправдывается Ганс. — Напрасно нападаешь. Я накупил газет и журналов на греческом, сербском, индийском и японском языках и между ними — наши. Позднее продавец и не вспомнит, кто взял советские.

Альдона хмурит брови.

— Ладно. Прощаю. А вообще, воздержись, милый Гансик. Служить, так служить! Если мы провалимся, то пусть это произойдет не по нашей вине.

Они рассматривают фотографии.

— Смотри, герои вернулись из Лейпцига… Торжественная встреча, а? Здорово! Настоящие герои — трое против Геринга и всей своры! Нам пример!

Они перелистывают газеты. Альдона:

— Японцы бомбят китайские города, а мы нежимся в кустах. Эх, уйти бы на фронт! В китайскую Красную армию!

— Сергей твердит, что и здесь мы на фронте.

— Чушь! Он — боевик, а нам заговаривает зубы. Прекрасные люди гибнут, а мы полеживаем на пляже!

— Но, Альдона, и здесь тебя подстрелили те же фашисты!

— Так ведь это случилось в прошлом году! Эх…

— А мы с Сергеем чуть не сложили головы на вилле.

— Где?

— В Лугано, помнишь? Интересно, как идут дела в других группах?

— Не в этом дело. На фронт нам надо, Гансик, а не лазить по чужим виллам. Ты — немец, из тебя вышел бы знатный боец. Я часто тебя представляю во главе батальона… Кругом пули, дым, огонь, а ты рвешься вперед, а за тобой — солдаты… Вот для чего ты создан. Для геройства, понял, Гансик? Геройство… Я недавно читала, что жажды подвига мало, нужна воля к подвигу. Она у нас есть!

Парк. Лето. На скамье трое — Сергей, Иштван и Рой.

Иштван:

— Я очень не доволен вами, господа. Вы, барон, пьете, а вы, граф, ничего не делаете! Черт знает что… Мы платим вам большие деньги, а дело очутилось под угрозой. Я говорю вам это потому, что советская разведка печется о своих помощниках, как о детях. Мы вас ценим, уважаем и содержим, так цените и вы нас, господа! У вас, барон, нет никаких причин для пьянства. Вы окружены уважением, а вы, граф, обязаны морально поддерживать вашего компаньона. Вместе с ним вести дело так, чтобы обеспечить бесперебойность работы и длительность сотрудничества. Вы не просто равнодушный передатчик, а друг мне и барону. Так и ведите же себя как друг! Не заставляйте меня говорить с вами грубо, господа!

Иштван встает, круто поворачивается и не прощаясь идет прочь, высокий, прямой, решительный.

Та же скамья. Рой и Сергей облегченно вздыхают и закуривают. Вид у обоих обескураженный.

— Как вы попали к нему в лапы, граф?

— Он оплатил мои долги. А вы?

— Я тоже попал в затруднительное положение, попытался сам выбраться и пришел добровольно к этому солдафону. Надо было это сделать до скандала и продажи имения с молотка.

— Жалеете?

— Нет. Он прав. Работать с большевиками довольно безопасно и приятно: в их разведке нет наших агентов и провал возможен здесь, а не в Москве. Нужно быть осторожнее и все. Главное — они щадят наше самолюбие. Я это ценю. Я дворянин с чувствительной кожей!

Пауза.

— Граф, я хочу для вас или для начальника сделать примирительный жест. Наш министр иностранных дел — мой родственник. Я обращусь к нему с просьбой выдать иностранный паспорт для брата Иоахима Эйтеля и представлю свидетельство о его рождении. Ребенок умер вскоре после рождения, но отец не оповестил издательство справочников Гота. Он глубоко переживал потерю, позднее мать настояла на продолжении мистификации, она каждый год праздновала день рождения мертвого Иоахима Эйтеля и в каждом новом издании справочника с умилением находила имя Давно умершего, который считался живым… Вы заботитесь о моей безопасности, я о вашей!

Парк. Моросит дождь. В кустах разговаривают барон и фон Зиттарт. Барон молчит, опустив голову. Фон Зиттарт на него наступает:

— Тряпка! Негодяй! Сами падаете и меня хотите потянуть в грязь? Если Бюлов отстранит вас от документов, то и я вам прикажу к ним не прикасаться! Я не хочу идти на эшафот! Слышите? Из-за вас, дрянь вы такая, лопнуло дело. Мало того, создалась угроза провала! Не высовывайтесь из-за куста, черт вас побери, там стоит моя машина, шофер не должен вас заметить! Я ухожу. Помните, Эрих: если уж гибнуть, то сначала погибните вы!

В машине Сергея. За рулем Вилем, на заднем сиденье Люция, Рой и Сергей. Пьяный Рой спит, наклоняясь к коленам, Люция и Сергей тихо беседуют через его качающуюся голову. Люция:

— От Кельна до Бонна далеко? Нам нужно серьезно поговорить, граф.

Сергей опускает стекло и говорит водителю:

— Карл, ведите машину медленнее! Мы проедем через городок, потом я постучу в стекло, и вам нужно будет повернуть назад. Господину барону дурно, ему нужен свежий воздух.

— Слушаю, ваше сиятельство!

Сергей закрывает стекло.

— Так что же случилось, уважаемая и дорогая Люция?

— Естественное последствие от злоупотребления алкоголем. О его болезни уже доложили фон Риббентропу. Я тревожусь, граф, очень тревожусь… Все это может повлиять на положение барона в министерстве. Жду вашей помощи… Где ваша дружеская рука?

Они обмениваются долгим рукопожатием и многозначительными взорами. Сергей подносит ее руку к губам. Она наклоняется через голову мужа к Сергею и целует его в лоб.

Горст и Сергей в фойе большого тира. Оба в светлых спортивных костюмах, в кепи, клетчатых пиджаках, коротких брюках с напуском (как для гольфа), толстых чулках и коричневых ботинках.

Сергей:

— Я любовался вашей техникой, герр Горст. Я правильно назвал вашу фамилию?

— Да, меня зовут Конрадом Горстом. Своей стрельбой я доволен.

— Вы — гордость Союза и всех берлинцев. С пистолетом или ружьем в руках вы выглядели великолепно, как истинный ариец!

— Господин граф, немцы бывают разные! Я — саксонец и очень люблю Гёте. Полагаю, майн герр, что и с его книгой я выгляжу вполне достойно.

— Я в этом уверен, герр Горст. Позвольте мне высказать мою заветную мечту: я хотел бы просить вас дать мне десять уроков стрельбы.

— Гм… Я — не профессиональный учитель, но… если господин граф этого желает.

— Герр Горст, я вам объясню, в чем дело: вы видели высокого господина, который стрелял рядом с вами?

— Конечно.

— Помните, как он горбился? Как вытягивал шею? Он стрелял хорошо, но осанка у него была никуда негодная. Вы стояли как боец, как статуя. Мое положение меня обязывает заботиться о том, чтобы я никогда не был смешным! А о вознаграждении мы договоримся.

— Я польщен, господин граф, но за такую небольшую помощь не возьму денег!

— Ах, если бы вы, как я, собирали марки! Тогда…

— Господин граф, я увлекаюсь этим! Собирание марок — моя страсть!

Оба со смехом трясут друг другу руки.

— Какие марки вы собираете, герр Горст?

— Только наши, немецкие. А вы, господин граф?

— Только венгерские, но я чувствую, что смогу быть вам полезным: в Лондоне у меня живет приятель, некий Алексис фон Путилов. Через него я получу для вас ценные немецкие марки прошлого столетия.

— Очень, очень благодарен! Все марки двадцатого столетия у меня есть, но старинные выпуски — это мое несчастье: они редки и очень дороги.

— Кое-что у вас будет, герр Горст: услуга за услугу! Они еще раз обмениваются рукопожатием.

— Простите, господин граф, вы упомянули фамилию вашего друга. Господин фон Путилов не из семьи ли бывших владельцев металлургического завода в Петербурге, ныне Ленинграде? Этот завод теперь носит имя Кирова.

— Да, его отец — бывший совладелец этого завода, то есть основной держатель акций. Герр Алексис фон Путилов — Русский, их семья разорена и эмигрировала. Он учился в Праге и Вене. Но его отец, конечно, живо интересуется своим бывшим заводом. А где вы слышали эту фамилию?

— Я работаю в области экономических исследований, господин граф!

— Ах, так. Однако вернемся к более интересным темам — маркам и стрельбе. Я прошу, герр Горст…

Зеленые кусты. Вдали видны гладь озера и десятки яхт, похожих на чайки. На скамейке сидят Сергей, Ганс и Альдона.

Сергей:

— Ганс, срочно поезжай в Гамбург и купи штук десять немецких марок выпуска, скажем, пятидесятых-семидесятых годов. Самые редкие и дорогие. Не скупись. Если продавец потребует адрес, дай липовый, скажи, что ты турист и в Гамбурге проездом. Понял? Что у тебя, Альдона?

— Ничего нового. Не могу незаметно подстеречь уборщицу, народу на лестнице мало, я боюсь обратить на себя внимание.

— Правильно. Спешить нам некуда. Как ни колдуй, а растение растет по своим собственным законам. Через внутреннюю логику вещей не перепрыгнешь.

— Иштван доволен?

— Еще бы. Мы начинаем готовить смену первоисточнику.

— Сергей, ты — нахал: еще с Цербером у тебя ничего нет, а ты называешь ее первоисточником и уже готовишь ей смену!

— Логика и нахальство — понятия совместимые. В нашем деле, Альдонка, нужно хоть и медленно, но спешить!

Кафе. Играет музыка. Солидная публика, Сергей и Горст за столиком пьют кофе. Горст необычайно доволен и с волнением рассматривает небольшой альбом, где на сером паспорту наклеен десяток старинных марок.

Горст:

— Господин граф, ваше вознаграждение не соответствует моей услуге! Я не знаю, смею ли я принять его…

— Смеете, герр Горст: моя невеста пожелала, чтобы я научился стрелять, и ради нее я хочу стрелять хорошо и красиво.

— Если здесь замешана ваша невеста, то я сдаюсь, но с условием: позвольте мне дать вам еще четыре десятка уроков?

Они смеются. Сергей:

— По рукам, дорогой герр Горст!

Позднее лето. На берегу большого горного озера в укромном месте сидят Иштван, Сергей и одетый художником Вилем: у него отросли борода и грива волос, ярко-желтый шарф небрежно наброшен вокруг шеи, в зубах трубка с длинным мундштуком. К ветвям куста прислонены мольберт и этюдник. Вилем:

— Этот отель — место, где постоянно останавливается в Женеве немецкая делегация при Лиге Наций. Так сказать, ее штаб-квартира. Делая зарисовки с известных политических деятелей там, в Интернациональном баре, я заметил, что Рой особенно дружен с одним молодым чиновником. Потом через бармена Эмиля незаметно узнал его имя и фамилию: Фридрих Айхеншток. Через фрейлейн Эльзу, дочь полковника Тона, живущего в Женеве под видом журналиста, познакомился с Айхенштоком. Он подчинен Рою, шифровальщик. Пустой малый. Дуб. Самолюбивый, постоянно нуждается в деньгах. Я уже занял ему сто марок.

Иштван:

— За вашей дружбой не наблюдают? Что говорит полковник?

— Он до смерти рад, что я ухаживаю за его дочерью. Я делаю туманные намеки насчет будущей жизни фрейлейн Эльзы в Амстердаме. Ее мама уже стала ко мне значительно внимательнее! Думаю, со стороны папы, этого старого контрразведчика, пока опасности нет.

— Будьте осторожны, Вилем. Побольше осмотрительности, мой друг! Не спешите. Разведка — враг спешки: наши ошибки нельзя исправить. Поэтому «тише едешь — дальше будешь», как говорят русские.

— Все учту, товарищ Иштван.

— Сергей, как обошлось дело с заменой товарища Виле-ма на Курта?

— Гладко. Раз липа надежная, то все остальное всегда проходит незаметно. Курта уже видела наша Цербер и нисколько им не заинтересовалась. Раз, шутя, бросила: «Жаль, что парень — немец из Судет, из него вышел бы хороший эсэсовец!».

Иштван:

— А судетских немцев разве не берут в эсэсовцы?

— Берут, и Курт в свое время пригодится. Когда я добьюсь своего с Цербером и исчезну со сцены, тогда…

— Я заменю тебя, Сергей!

— Как управляющий моими имениями в Венгрии и Чехословакии, но незаметным связистом может стать водитель машины гауптшарфюрера молодой эсэсовец Курт! Не так ли, товарищ начальник?

Гостиная Дорис. У двери прощаются Сергей и Дорис. Видна розовая половина ее лица.

— Еще последний поцелуй, милый!

Сергей торжественно:

— Да, Дорис, последний. Прощальный.

Дорис отступает на шаг. Поворот лица. Видна черная половина. Подозрительное и настороженное:

— Прощальный? Ты уезжаешь в Америку? Что же ты молчал?

Сергей гордо выпрямляется:

— Ты сделала свое дело, Дорис. Я понял свое ничтожество и хочу искупить потерянное в поцелуях время. Еду в Венгрию, там поступаю в ударный отряд организации «Скрещенные стрелы». Буду гауптшарфюрером, как ты, моя водительница и идеал. Ты победила. Я приберег это известие как подарок и кладу его к твоим ногам. Прощай.

Он по-военному вытягивается и щелкает каблуками.

Дорис вне себя от удивления. Она рычит:

— Подарок… Какой подарок? К ногам… Ничего не понимаю!

И внезапно порывисто бросается ему на шею.

— Ты никуда не уедешь: ты — моя первая и последняя радость, ты мой, только мой! Какая нелепость… Какие «Стрелы»… К черту, слышишь, все ваши венгерские стрелы к черту!! Все стрелы мира! Я нашла тебя в темной ложе ночного кабака не для того, чтобы отдать каким-то стрелам. Ты — мой! Я тебя не отдам никому — ни венгерским стрелам, ни немецким свастикам, ни американским звездам: ты — мое счастье, моя жизнь, моя стрела, моя свастика и звезда!

Дорис сильными руками бросает Сергея на черный диван. Черная и белая половины ее лица равно искажены страстью:

— Я тебя никуда не пущу! Слышишь?! Я не только гауптшарфюрер, но и женщина! Я выстрадала тебя, выстрадала твою любовь: ты — мой!

Нарядный город днем. Перед гостиницей под каштанами на тротуаре корзины цветов. Рядом на скамеечке дородная чистенькая старушка в белом чепце и темном платье в клеточку. Подходит Сергей. Говорит громко:

— Две больших гвоздики, пожалуйста. Я выберу сам. Он наклоняется и добавляет быстро и шепотом:

— Завтра утром, матушка Луиза, в девять, в парке Ариана на той же скамье.

Парк. Сидят Иштван и Сергей, между ними продавщица цветов.

— Я сразу узнала его, товарищи: тот самый, который давал деньги Курту на зажимы и листовки… И на краску… Он сам купил Лизе сумочку для краски! Он, говорю, он самый! Сын или внук знаменитого генерала или богатого помещика из Африки. Зовут Адриан, фамилии не знаю. Чистый барин, то есть барин самый первый сорт, а вот нам сочувствует: сам красил лозунги на тротуарах и с этими листовками рисковал головой! Он, я не ошибаюсь! Живет в гостинице!

— Дело не пойдет, — говорит Иштван. — Советская разведка никогда не контактирует с членами коммунистических партий!

Сергей:

— Курт не состоял в немецком комсомоле, Гитлер помешал оформиться. В партии, тем более, не состоял. Курт — честный немец и антифашист по убеждению. Молодежь повсюду разочарована своим положением — что аристократ Адриан, что рабочий Курт. Пусть Вилем узнает фамилию Адриана. Это важно!

Иштван:

— Может быть, это будет новая линия, дополнительная?

Сергей:

— Но Адриан слишком молод. Он, вероятно, еще никогда не служил!

— Тем лучше. Нам нужен не чиновник, а преданный и проверенный друг. Служить Адриан станет там, где мы ему укажем! Материально он обеспечен, его общественное положение прекрасное! Начинаем новую линию! Это большой успех! Очень большой успех! Адриана мы назовем Африканцем.

Старушка поднимается.

— Ну, товарищи, я ухожу! Привет сыночку! До свидания!

Иштван и Сергей дружно:

— Привет вам, матушка Луиза! Спасибо за помощь!

Когда пожилая женщина уходит, Сергей говорит серьезно:

— Рой пьет запоем. Он уже на заметке у начальства. Линия начинает трещать. Год не прошел, а она уже в опасности.

— Год такой работы да с такими блестящими результатами — это много.

— Айхеншток — дурак. Настоящий дуб. Он не заменит Роя.

— Он уже начинает работать. Я боюсь только одного, чтобы Вилем по неопытности не стал давать ему слишком много денег. И потом: как бы Вилем сам не переоценил свое положение в семье полковника Тона! Инстинкт контрразведчика может взять верх над отцовскими чувствами, и тогда оба наших дружка — Вилем и Айхеншток — полетят в пропасть. Руководить ими трудно: оба не слушают советов — Вилем из понятного рвения. Дуб — по глупости.

Иштван закуривает сигару и закидывает ногу на ногу. Он в глубоком раздумье. Наконец говорит:

— Ты понимаешь, Сергей, через год работы с нами Африканец может стать нашим замечательным помощником. Если молодую графиню Равенбург-Равенау мы сумели перевоспитать, то из преданного нам антифашиста вырастет настоящий подпольщик!

Гостиная Дорис. Сергей и Дорис лежат в обнимку на черном диване. Оба курят. Оба полураздеты. У обоих блаженный и усталый вид.

Сергей:

— Дорис, пора морально оформить нашу связь. Я — человек определенного круга и не должен ронять своего достоинства.

— Что ты хочешь сказать?

— Мы прячемся ото всех, как преступники. Тебе не к лицу быть на положении любовницы.

— А что же к такому лицу, как мое?

— Графское достоинство.

Дорис инстинктивно делает движение торжества и восторга, быстро овладевает собой. Говорит с притворным равнодушием:

— Ты хочешь жениться на мне?

— Обязан. Я тебя люблю. Твое лицо не мешает тебе стать гордой графиней Переньи де Киральгаза. Только вот…

— Что именно? Договаривай, милый.

Пауза.

— Я уже твоя жена. Говори откровенно, моя радость!

— Видишь ли, Дорис, тысячелетний графский герб требует позолоты. А я небогат. Денег от американской тетушки нам не хватит.

Пауза. Дорис сосредоточенно думает, пуская дымок в потолок.

— Куда твоя тетушка вложила капитал?

— В британский трест «Империал Кемикл» и американский «Дюпон де Немур».

— Оба связаны с нашим «И.Г. Фарбениндустри».

Пауза.

— Ты когда-нибудь играл на бирже, милый?

— Нет.

— Я тоже. Но у меня в руках секретные сведения о военных заказах: я буду давать их тебе, а ты будешь играть через твой Дрезденский банк. Перед каждым правительственным заказом купишь акции подешевле, а после заказа цена подскочит, и каждый пункт даст нам тысячи марок в зависимости от количества твоих закупок.

— У меня наличных денег немного.

— Займи в банке.

— Боюсь своего неумения. Пролечу в трубу с тобой вместе.

— Не бойся! Я с тобой! Ты знаешь, милый, у меня в руках и сведения о России. Они влияют на движение курса всех военных акций. Скоро будет война, милый, и мы с тобой перевезем этот диван в Кремль. А пока я буду вовремя рассказывать тебе кое-что для биржи.

Дорис поднимается и становится на колени на диване над Сергеем.

— Дай мне руку на жизнь и на смерть!

— На жизнь, Дорис!

— Нет, скажи: на жизнь, графиня Переньи де Киральгаза!

Сергей повторяет. Дорис счастливо и торжествующе хохочет, поводя в воздухе руками, как дирижер над оркестром.

— Повтори еще! Еще! Какая дьявольская симфония в твоих словах… Я им еще покажу… всем насмешникам… Я сделаю из тебя, азиат, северного германского человека, и мы вместе войдем в Валгаллу.

Сергей:

— А по дороге остановимся в Кремле!

Оба дружно хохочут.

Задняя комната аптекаря. За столом сидят суровые и хмурые Иштван, Степан и Лёвушка. Перед ними навытяжку стоят Сергей, Альдона и Ганс.

Степан грозно:

— Ты знал об этом коллективном заявлении Альдоны и Ганса? Отвечай, Сергей!

— Знал.

— Ты его допустил, а допустив, не предупредил нас о столь гнилых настроениях твоих подчиненных. Позор! Ты в ответе за группу. Ты ее разложил! А группа ваша не из последних, и стыдиться вашей работы вам нечего. Лёвушка это вам подтвердит, он знает число и качество завербованных по всем группам.

Молчание. Степан:

— От кого вы получаете задания? Отвечайте, Альдона и Ганс!

Оба недоуменно:

— От вас через Сергея.

— А мы от кого?

— От Центра.

Степан хлопает ладонью об стол так, что звякают пустые стаканы.

— Какие это были задания?

— Обыкновенные, — нетвердо отвечает Альдона.

— Как это «обыкновенные»?

— Ну, как? Я не понимаю… Такие, как всегда…

— Был боевой приказ напасть на гитлеровского фельдкурьера?

— Был.

— Кто был ранен в этом бою?

— Я.

— Так какого же черта тебе еще надо, Альдона?

В ответ Альдона молча и смущенно разводит руками.

— Чем фашистская пуля под Берлином хуже вражеской пули в другом месте? А? Отвечай, Альдона!

— Она… Конечно… Но…

— Тебе нужно военную форму и знамя в руке? Газетную шумиху? А? Парадокс: доросла до двадцати четырех лет и не понимаешь, что настоящие герои не обязательно одеты в военную форму и не всегда держат знамя! А главное — не нуждаются в рекламе! Тебе показухи захотелось, а? Ты не понимаешь, что если в условиях мирного существования добровольно идешь на риск смерти, то ты уже героиня? Не где-то под Шанхаем, а здесь, под Берлином! Не понимаешь, что ты уже давно фронтовой боец! Что фронт может проходить через кабинет итальянского полковника! А, Ганс? Позор!

Иштван:

— Вы хотите дезертировать с поста ради романтики? Плохо, Альдона, плохо, Ганс: плохо потому, что очень глупо. Не ожидал!

Лёвушка:

— Стыдно, ребята. Вы не дети. Поддаться таким настроениям в трудную минуту борьбы — это предательство товарищей, по сути дела — измена делу. Кто сбежит из-под Берлина, тот сможет сбежать из-под Мукдена, а научившись бегать, сбежит из-под Москвы. Сначала будете кривляками-леваками, потом незаметно для себя перескочите боевую баррикаду и очутитесь прямо в стане наших врагов. Именно там любят показную красивую романтику. А мы ценим простоту, искренность и непоколебимую верность делу! Стыдно, ребята! Степан, прошу: верни им их заявления, они, я уверен, поняли свою ошибку и раскаиваются!

Степан с недовольным лицом передает Альдоне и Гансу их бумажки:

— Ладно, идите. А ты, Сергей, останься. Ты получишь вдвое!

Парк весной. Иштван и Сергей гуляют по безлюдной аллее. Иштван:

— Центр утвердил разработку линии Экономиста. Работай осторожно, Сергей. Старайся не показываться с ним на людях.

— Это не всегда возможно.

— Конечно. Избегай людных мест. За всеми сотрудниками Цвайгштелле следят, если не постоянно, то выборочно. А черт никогда не спит, раз в месяц контрразведка пошлет за Экономистом агента и вскроет знакомство с тобой. А если ей уже известно о твоей связи с Цербером? Смотри, братец, можешь потерять не только перспективную линию, но и собственную голову!

Скромно обставленная комната. У окна в кресле сидит красивая седая дама в черном платье с укрытыми пледом ногами. На коленях у нее книга. Входят Горст и Сергей. Оба склоняются к сидящей.

Горст:

— Мутти, позволь представить тебе графа Иожефа Пэре-ньи де Киральгаза. Граф почтил меня своей дружбой, которую я высоко ценю. Граф, познакомьтесь, это моя мать, фрау Розмари Горст. Мой отец, полковник в отставке, умер в прошлом году.

Сергей целует старушке руку.

— Садитесь, граф. Я очень рада вашей дружбе, сын много говорил о вас.

Сергей:

— Мы случайно познакомились в тире Союза стрелков и сошлись вначале потому, что оба увлекаемся коллекционированием марок.

— Это было вначале, а потом?

— А потом знакомство перешло в дружбу. Я — иностранец, мы видим только поверхность немецкой жизни и считаем, что все немцы, поскольку они кричат друг другу «Гайль Гитлер», являются гитлеровцами. Ваш сын — новый для меня тип немца, который разрешает себе мыслить самостоятельно.

— О, да, граф. Мы самостоятельно мыслим и горды этим. Поскольку Конрад мне рассказывал о вас как о прогрессивно настроенном человеке, я сейчас доверю вам нашу семейную тайну. Вы увидите, к кому вы попали в дом.

Мать и сын обмениваются взглядами.

— Надо верить в людей, мой мальчик, не бойся! С некоторым колебанием Горст идет к серванту, открывает его и из-за кипы столового белья достает тоненькую книгу. Оглядывается на дверь и на цыпочках, как готовую взорваться бомбу, несет ее Сергею.

— Что это?

Горст говорит шепотом:

— «Зимняя сказка» Гейне.

И поскольку лицо Сергея не выражает ничего, он добавляет:

— В этой книге — наша судьба. Если ее обнаружат у нас, я вылечу с работы с волчьим билетом, и, возможно, мы будем изгнаны из дома. Благонамеренные граждане, живущие в этом доме, нас не потерпят.

Сергей:

— Мне трудно всему этому верить, уважаемая дама. Но я верю, и мне грустно, что все это происходит на родине Канта, Бетховена и Гёте.

Горст относит книгу на место и говорит веселым голосом:

— А что если я сделаю кофе, мутти?

Он уходит и скоро из кухни доносятся звуки передвигаемой посуды.

Седая дама:

— Вы должны помнить, что Конрад работает в особо важном учреждении. Он окружен фанатиками и должен быть всегда начеку.

— Такая работа чем-то оправдывается?

— Да. Сейчас трудно найти работу по сердцу и приходится крепко держаться за то, что есть. Когда-то мы жили иначе. Теперь моральный гнет дополняется материальным оскудением.

Дама указывает на свои ноги.

— Теперь плед и кресло — это все, что интеллигентная немецкая женщина может позволить себе в случае болезни.

Входит Горст с подносом, на котором стоят чашечки, кофейник и вазочка с печеньем. Он ставит низкий столик между беседующими и сервирует его.

— Да, граф, я слышал слова мамы и подтверждаю их. Сейчас прирабатывать на стороне почти невозможно.

Он целует мать в лоб.

— Разве я допустил бы это, если бы мог помочь?

Мать привлекает его к себе.

— Знаю, знаю, Конрад. Не говори об этом, дорогой мальчик!

Седая дама делает глоток черного кофе.

— Иностранцы полагают, что жизнь честных и культурных немцев в сегодняшней Германии тяжела потому, что над всеми довлеет страх. Но вы ошибаетесь. Я ощущаю жизнь не как постоянную опасность, а как непрерывное унижение. Унижение, господин граф! Года два тому назад ко мне из учреждения, где работает мой сын, явилась группа одетых в белые халаты людей. Они что-то замеряли в моем лице и потом с поклонами выдали мне справку, что у меня лоб, нос и губы имеют такую-то ширину, длину и лицевой угол равен тому-то, что в целом дает какой-то индекс, по которому я принадлежу к человеческой породе, называемой северной готической расой. Меня приравняли к породистой собаке, граф, низвели до уровня животного с дипломом и медалью за хороший экстерьер. Я унижена, и мой сын также ежедневно унижается на работе какой-то наглой девкой в эсэсовской форме. А ведь тридцать лет я работала классной наставницей в институте благородных девиц и знаю, какой должна быть немецкая девушка. И это унижение мы терпим! Обязаны терпеть!

Седая дама вынимает платочек и прикладывает его к глазам.

— Успокойся, успокойся, мутти, — говорит Горст и гладит мать по белым волосам.

— Давайте поговорим о другом, — поддерживает Сергей.

Салон машины Сергея. За рулем Вилем в форме. Сергей и Горст курят на заднем сиденье.

— И все-таки я думаю, Конрад, что вы можете помочь своей матушке.

— Как?

— Приработав достаточно денег для отправки ее на курорт. Я говорил уже, что мой приятель Алексис фон Путилов учился в Праге и Вене, я при случае познакомлю вас. Его отец совершенно естественно интересуется своим бывшим заводом и следит за его состоянием. Скажите, Конрад, как экономист, следящий за развитием промышленности в разных странах, в том числе и в России, вы могли бы написать для герра фон Путилова доклад о том, что нового внесли большевики в поддержание работоспособности завода?

— Конечно, однако, прежний завод Путилова — это только часть теперешнего завода Кирова.

— Понимаю. Но в случае уничтожения советской власти и возвращения экспроприированной собственности бывшим владельцам новый завод Кирова будет возвращен герру фон Путилову как его прежний завод?

— Не знаю. Это сложный юридический вопрос.

— Но дать общую картину перестройки с приблизительной оценкой стоимости новых цехов и оборудования вы могли бы?

— Вероятно, но это большая работа.

— Тем лучше. Она и была бы оплачена немалой суммой. Курортное лечение для уважаемой фрау Горст — в ваших руках, Конрад!

Купе поезда. Фрау Горст сидит у окна.

— Идите, идите, дети! Поезд сейчас тронется!

Горст целует мать в щеку, Сергей целует ей руку. Они выходят. Вот за стеклом видны их возбужденные и довольные лица. Поезд трогается. Лица Сергея и Горста уходят назад. Старушка вынимает из сумочки платочек и прижимает к глазам.

Степан и Иштван среди кустов, тронутых первым дыханием осени: среди еще зеленых листьев первые желтые и красные. Степан встревоженно:

— Ну?

— Не понимаю: не дал условного сигнала об отъезде и не явился на свидание.

— Неужели провал или осложнения?

— Осложнения есть, но не такие, как ты думаешь: у него время встречи совпало с периодом запоя.

Степан облегченно вздыхает:

— Парадокс: и это хорошо при теперешнем состоянии дела!

Иштван озабоченно качает головой:

— Хорошего мало. Пьянство может доконать эту линию. Слушай, Степан, а что если перенести место свидания за границу? Там Сергей может ждать получения сигнала и приезда Роя неделю, две и три.

— А Цербер?

— Да, это сорвет его работу с ней. Тогда разреши принимать материалы мне.

Степан, удивленно:

— А дальше? Везти их из Германии, чтобы передать в другую резидентуру?

— Конечно, везти из Германии и сдать их в резидентуру Петра. Для Роя риск был бы невелик: у него дипломатический паспорт и его на границе не осматривают.

— Я не могу доверить ему перевозку, он стал ненадежен. Материалы придется везти тебе, Иштван. У тебя есть портфель с двойной стенкой?

— Есть. Но я не могу им воспользоваться: материалы Роя — толстая стопка бумаг, и она видна и легко прощупывается.

— Центр пока не разрешил их перефотографировать: бумаги Роя слишком ценны, и Центр желает иметь их в подлиннике.

— Да, ролик пленки — худшая из улик. Я повезу бумаги совершенно открыто: это будет ставка на нахальство.

— Смотри, Иштван, не сорвись! По крайней мере, обставь всю бутафорию, продумай все до мелочей! Помни: на первой странице стоит штамп: «Совершенно секретно». Эти два слова означают твою смерть.

Купе «люкс» международного экспресса. Иштван, одетый под финансиста, сидит, обложенный газетами разных стран, и красным карандашом что-то отмечает на биржевых таблицах. Перед ним на столике рядом с бутылкой минеральной воды, стаканом и недокуренной сигарой лежит аккуратная стопка документов казенного формата. Иштван внешне спокоен, но внутреннее напряжение выдают его глаза, с трудом отрывающиеся от двери и широко открытые. Дверь купе быстро открывается. На пороге рослый эсэсовец и старичок в зеленом мундире таможенника.

— Дойче гренце. Цолльконтроле! — негромко говорит старичок и берет под козырек.

Иштван не спеша откладывает на диван газету таблицей с отметками биржевых курсов вверх, так, чтобы быстрый взгляд эсэсовца сразу определил личность и положение пассажира. Левой рукой он показывает на небольшой дорогой саквояж, уже услужливо открытый, и произносит равнодушно: «Пожалуйста!» — а правой рукой берет со столика кипу бумаг и начинает их читать. Старичок заглядывает в саквояж, говорит «Благодарю» и выходит в коридор. Эсэсовец готов уже последовать за ним и вдруг, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, бесцеремонно берет из рук Иштвана пачку документов Роя. Грубо:

— Что это?

— Вы же видите: банковские бумаги, — спокойно отвечает Иштван.

Эсэсовец, обшарив глазами купе и Иштвана, не спеша поднимает кипу бумаг к глазам. До провала осталась одна секунда.

— Однако, господин офицер, вы не отличаетесь обычной вежливостью германских военных.

Эсэсовец опускает руку и переводит взгляд на Иштвана.

— Это почему?

— Вы взяли торговые документы из рук пассажира, даже не извинившись.

— Простите, я не спал ночь и чувствую себя неважно.

Он снова поднимает руку и готовится опустить глаза на первый лист дипломатических депеш. До провала снова одна секунда.

— Я полагаю, — чеканит Иштван размеренно и жестко, чувствующий себя плохо человек выполнять почетную и ответственную обязанность офицера-пограничника не должен.

Эсэсовец кладет стопку на столик и оборачивается к Иштвану.

— Вы правы, майн герр, но у нас времени мало, а работы много. Нам не дают возможности болеть.

Эсэсовец нарочито громко хлопает дверью купе. Иштван неподвижно сидит минуту, потом вздыхает, вынимает платок и вытирает пот с лица и шеи.

Теплый августовский день на взморье. У воды сидят на старой опрокинутой лодке Иштван и Лёвушка. Оба сняли ботинки, завернули брюки и с наслаждением болтают ногами в воде. Мимо бегают по воде дети и брызгают друг на друга. Веселый хохот.

Лёвушка горячо:

— Черт возьми, Иштван, не могу в последние дни читать газеты — стыдно и завидно.

— Не кричи. Лева. Кругом люди.

Лёвушка уже увлекся и машет руками:

— Завидно, что в Китае другие дерутся, а не мы. Стыдно, мы полощем ножки, а герои грудью идут на самураев!

Иштван хмуро:

— Не скажи такое при Сергее и его выводке птенцов. Мы уже едва их держим. Они молодые, им простительно видеть вещи без перспективы. А тебе, Лёвушка, не к лицу такие слова: ты — коммунист со стажем, с тебя другой спрос! Бойцы собьют с самураев спесь, и на нашей границе опять станет тихо. Лёвушка, заметь себе, мы с тобой не на границе, а за границей. Слышишь — за! Мы в стане врагов, мы — разведчики, надо этим гордиться!

Уютная гостиная барона и баронессы фон Голльбах-Ос-тенфельзен. Поздний вечер. За шторами и витражами окон ровное и глухое ворчание осеннего дождя. Рой лежит в кресле мертвецки пьяный. Люция ломает руки в отчаянии, Сергей растерянно мечется между ними.

Люция:

— Его пока не выгнали, а просто переместили на худшую должность — раскладывать почту в отделение дипкурьеров. Но ведь Эрих — математик, его дело — составлять новые коды и шифры! Он — не рядовой курьер, а аристократ древнейшего рода и государственный советник! Для меня это ужасно, граф!

Сергей, двусмысленно улыбнувшись:

— И для меня, баронесса! Даю честное слово!

— Мой супруг наносит мне тяжелый удар!

Сергей вполне искренно:

— И мне тоже! И еще какой!

Сергей поднимает неподвижное тело Роя, как мешок перекидывает его через плечо и несет в дверь и на лестницу.

— Оставьте этого негодяя здесь, граф! Прислуга скоро вернется!

— Нет, я в ответе перед Дрезденским банком. Мы заботимся о наших клиентах, как о детях. Я уложу барона в постель, а вы сейчас же вызывайте врача! Я не могу ждать; барон должен быть поскорее поставлен на ноги!

Баронесса одна. Берет трубку телефона. На лестнице грохот. Пьяное пение. Баронесса:

— Граф — человек большого сердца! Но в чем же здесь дело? Что сталось с Эрихом? Не влюблен ли он? Куда идут у нас деньги? Не поговорить ли мне с штурмфюрером Кем-пнером? Эта гиена должна все знать — ведь она питается падалью!

Горст и Сергей в машине, которую ведет Сергей. Горст, одетый лучше, чем до того, говорит доверительно:

— Через улицу от Цвайгштелле находятся две иностранные торговые фирмы — финская и румынская. Это наши подставные предприятия, у меня там друзья. Скажите, не нужны ли герру фон Путилову сведения из Финляндии или Румынии?

Сергей:

— Нет, герр Путилов интересуется только своим заводом. Но я обещал вам опять найти денег, Конрад, и нашел. В Париже живет бывший украинский помещик граф Александр Борисович Бобринский. У него когда-то было много земли на реке Днепр. По чистой случайности большевики выстроили плотину и электростанцию Днепрогэс на его земле, как на правом так и на левом берегу. Если советская власть падет, то Александр Борисович поднимет вопрос, что плотина и электростанция, выстроенные грабителями на его собственной земле, должны принадлежать ему.

— Это был бы сложный юридический процесс?

— Процесс был бы не гражданской тяжбой, а политическим вопросов ликвидации коммунистического наследия, и дело решает не перо, а меч. Разумеется, нужно знать, чего следует добиваться.

— Ну, до падения советской власти на Украине еще далеко!

— Нет, Конрад, уже сегодня надо потихоньку договариваться с будущими властителями края.

— С кем же?

— С Российским Торгово-промышленным Союзом в Париже и восточным отделом вашей партии в Берлине.

— Ловко!

— Да, ловко. И господин Бобринский не будет очень торговаться. Дело идет к войне, Конрад, вы это знаете лучше меня. Эти дельцы торопятся заранее упрочить свои позиции. Когда немцы опять займут Украину, будет поздно начинать переговоры: туда надо въехать с документами в кармане, иначе опоздаешь!

Парк. Первые пожелтевшие листья. Иштван и Сергей идут по пустой аллее, пряча лица в поднятые воротники.

Сергей:

— Горст имеет доступ к бумагам двух филиалов Цвайгш-телле — финского и румынского. Не попросить ли сообщить кое-какие данные и оттуда?

Иштван:

— Никоим образом. Иначе Горст поймет, что ты интересуешься не путиловскими делами, а Советским Союзом. Надо быть осторожным.

— Я ответил именно в этом смысле, Иштван.

— И правильно сделал.

Небольшая палата частной лечебницы на одного человека. Ослепительная белизна стен, постели и кафельного пола. На подушке бессильно запрокинута голова Роя. Он спит. Перед кроватью стоят Люция, Сергей и высокий полный врач, владелец лечебницы. У него внушительная наружность внимательного священника, ученость врача и предпринимателя.

— Специфического лечения против алкоголизма пока нет, моя дама, — солидно басит он. — Мы даем этого рода клиентам большие дозы снотворного, нужно на длительное время выключить их сознание. В какой-то мере это помогает, если, конечно, устраняется раздражитель, вызывающий заболевание.

— Значит, я могу надеется? — быстро произносит Люция и вынимает из сумочки крохотный платочек. Прижимает к глазам и шепчет: — Слава богу!

Сергей с напряжением ловит ответ врача.

— Нет, моя дама, в данном случае надежды нет. У барона нет временного и устранимого раздражителя. Такого, как неприятности по службе, в семье или в обществе. Он — наследственный алкоголик! Его дед умер в психиатрической больнице, отец лечился у моего отца. Мы можем замедлить течение болезни, но не устранить ее. Такие больные катятся по наклонной плоскости, и конец этого печального пути хорошо известен: сначала потеря деловых связей, потом — потеря общественных связей и, наконец, потеря семейных связей.

— А дальше? — быстро спрашивает Сергей.

— Я не могу его знать в точности, господин граф, но прошу помнить, что дед барона покончил с собой.

Люция тихо плачет в платочек. Сергей хмуро спрашивает:

— Но почему же болезнь началась на шестом десятке лет? До конца прошлого года барон был практически здоров.

Врач принимает позу проповедника, вещающего людям истину. Он величественно закидывает голову:

— Такие люди рождаются с пистолетом у своего затылка, и курок взведен со дня рождения. Жизнь держит палец на спусковом крючке, рано или поздно его нажимает. Почему и когда — трудно установить. В наши руки несчастные попадают, когда курок уже спущен. Но пока что дело еще не потеряно окончательно: через неделю я сумею поставить барона на ноги!

Темная комната. Звук осторожно открываемого замка. Дверь медленно отворяется. Из освещенной комнаты падает полоса света. Она освещает скудную мебель рабочей комнаты дипкурьеров — большой стол, простые стулья. Шкафы с замками.

В комнату нерешительно вкрадывается барон. Слышно его судорожное сиплое дыхание. Он проходит по полосе света, сворачивает в сторону и выходит из кадра. Слышны его дыхание, шорох, металлический звук открываемого замка.

Тихий стон:

— Господи, пожалей меня!

Ленинград. Завод имени Кирова. Ночь. Вахта. Два вахтера — старик и молодой. Первый вахтер, взглянув на будильник, висящий на стене:

— До смены двадцать три минуты. Успеешь?

Второй вахтер:

— Успею. Котельный цех — рукой подать.

— Взрыв будет сильный? Боязно-то как! Только бы нам вовремя смотаться…

— Дурак, ничего не будет: малость отверну пару гаек и все. А осенью, как установят котел и машину и начнут поднимать давление, тут как раз все и выйдет из строя. Мы с тобой будем не причем. Дошло, дед?

— Боязно и страшно.

— А деньги брать любишь? Не боязно и не страшно?

— Ладно, топай. Хоронись у стен, слышь, в тени. Тапки на тебе?

— Все по науке. Вернусь враз.

Первый вахтер бесшумно скользит в заводской двор. Второй стоит неподвижно. Потом вдруг начинает мелко и часто креститься:

— Святые угодники… Заступитесь… Простите! На старости лет с уголовником связался…

Служебный кабинет штурмбанфюрера Дитера Бюлова. Он сидит за большим столом с четырьмя телефонными аппаратами. За столом на стене — огромный портрет рейхсфюрера. Бюлов глубоко задумался и машинально перебирает бумаги на столе. Звонит. Не оборачиваясь, бросает вошедшему секретарю:

— Штурмфюрера Кемпнера ко мне.

— Слушаю, мой фюрер.

Входит Кемпнер, тщедушный человечек с маленьким хитрым личиком.

— Гайль Гитлер!

— Гайль Гитлер! Садитесь, Кемпнер. Я сейчас просмотрел личные дела работников нашего шифровального отдела. Там неблагополучно, Кемпнер. Я отвечаю за политическую благонадежность всех наших чиновников, имеющих отношение к работе за границей, вы — только за шифровальщиков. На этом отрезке наши пути совпадают.

— Я в вашем распоряжении, мой фюрер.

— Скажите, Кемпнер, какого вы мнения о герре Айхенш-токе?

— Плохого. Он мне кажется опасным. Я подозреваю, что он из евреев — фамилия подозрительная, к тому же наружное наблюдение установило, что перед сном он полчаса гуляет по улице, где когда-то была синагога. Я хотел было взять его под особый надзор, но…

— Что «но», Кемпнер?! Говорите короче и яснее.

— Группа антропометрии особенно тщательно замерила его лицевой угол и челюстно-носовой индекс. Оказалось, он принадлежит к южногерманскому типу немца: он действительно родом из Тироля.

Бюлов закуривает сигару, презрительно кривит рот и Цедит сквозь зубы:

— Настоящие немцы, Кемпнер, родятся только в Пруссии. Заметьте себе это. И не морочьте себе и мне голову насчет немцев с юга.

— А наш фюрер?

Бюлов спохватывается, крякает и недовольно:

— Адольф Гитлер — блестящее исключение, которое лишь подтверждает общее правило. Гайль Гитлер!

— Гайль! У меня есть еще одно основание для подозрения: герр Айхеншток за последнее время перестал занимать у товарищей деньги, расплатился с долгами и стал хорошо одеваться.

— Гм… После поездок в Женеву? Так, так… Что говорит в Женеве Тон?

— Герр полковник подтверждает мои подозрения. Он следит за герром Айхенштоком через одного своего родственника или доверенное лицо.

— Хорошо. Усильте наблюдение и вы сами. Теперь другая неприятность, Кемпнер, ответьте прямо: почему стал пить герр барон фон Голльбах-Остенфельзен?

— Не могу знать, мой фюрер. Господин барон вне подозрений, и я никогда не интересовался его личной жизнью.

— Напрасно, Кемпнер. Каждый немец, кроме рейхсфюрера, может быть под подозрением! Я удалил барона от шифров и кодов, но удалить его из министерства не в силах: сопротивление кадрового состава будет слишком велико. Двоюродный брат барона женат на племяннице нашего министра, барона фон Нойрата, и герр фон Риббентроп имеет это в виду. А пока, Кемпнер, поинтересуйтесь его семейной жизнью!

Парк. Золотая осень. Иштван и Сергей на узкой дорожке.

Сергей:

— Я полагаю, что Экономист дал нам достаточно материалов для того, чтобы умереть в лапах абвера или гестапо. Пора дать ему понять это и перейти от фантастики к делу.

Иштван:

— Центр тоже так думает. Но нужен плавный переход. Ты, Сергей, не давай новых, более опасных тем, а поворачивай старые на новый лад. Исподволь начни говорить о военных заказах заводу Кирова и так далее. Потом мимоходом поинтересуйся, от кого именно немцы в Ленинграде получают такие сведения. Так медленно, осторожно, рукой в бархатной перчатке подведи Экономиста к раскрытию агентурной сети. Конечно, увеличь оплату и углуби конспирацию. Когда дело сдвинется с места, познакомь Экономиста с Гансом, то есть с сыном Путилова, бывшим пражским студентом. Думаю, все пойдет хорошо!

Гостиная Дорис Шерер. Дорис в нарядном пеньюаре у столика с бутылками виски и газированной воды. Рядом вазочка с шариками льда. Видна левая сторона лица и белая рука. Сергей ходит по комнате со стаканом в руке.

— Не выходит, милый?

— Нет. Я боюсь, Дорис. Пойми — не имею права рисковать тобой и собой. Риск вслепую — глупый риск!

Молчание. Дорис наблюдает, как по стеклам стекают дождевые капли.

— Осень наступила… Как быстро летит время! Ты не можешь смелее пользоваться услугами твоих коллег по банку?

— Нет. Боюсь открыть им источник информации.

— Правильно. Это означало бы мою смерть. Надо быть осторожным. Но пора серьезно заняться делом. Время идет, милый!

Молчание.

— Налей мне еще немного виски и брось пару шариков льда. Хорошо, Дорис, хватит. Нам нужно остро и ясно мыслить. Слушай, а если я привлеку к делу моего друга и верного помощника, Лайоша Батори? Это дворянин, сердечный друг моего покойного отца и вполне порядочный человек. Он, как говорится, выходил меня с пеленок и воспитал. Он — управляющий моего единственного имения. Надо же чем-то отблагодарить человека, он иначе не возьмет денег?

— Пожалуй, ты прав. Я тебе верю, но знаешь ли, милый, я люблю тебя, но не на столько, чтобы потерять совесть. Я заменю материалы о Германии материалами о России? Хотя они и не так заметно связаны с движением курса акций наших заводов и мы не заработаем так быстро и много, но все же они — термометр подготовки к войне. Что ты об этом Думаешь?

Сергей, едва сдерживая радость, с притворной вялостью отвечает:

— Не знаю, право. Я не гонюсь за деньгами. Если тебе это удобно, давай используем эти материалы. Я вызову в Берлин Лайоша Батори, он найдет здесь нужные связи, и начнем дело, но на этот раз по-новому и шире. Кстати,

Дорис, у вас в большом спросе иностранная валюта. Не хочешь ли ты получить деньги в долларах?

— Нет, нет: их размен — улика! Какой ты наивный, мой дорогой Черт с копытами! У нас за всеми следят! Нам с тобой нужны незаметные немецкие марки.

— Тогда я буду жить на доллары, а деньги от перепродажи акций передам тебе. Думаю, для начала тысячи две в месяц.

— Не считай того, чего нет! Познакомь меня с герром Ба-тори, я на него посмотрю, и тогда решим что делать, милый!

Ленинград. Адмиралтейский завод. Лунная ночь. Силуэт зданий и верфи. Пусто. В густой тени тихие голоса. Молодой голос:

— Без трех минут четыре. Неужели не придет, Владимир Петрович?

— Придет, Алеша. Он третий в списке, говорят, добытом нашими разведчиками.

Молчание. Бой часов, вдоль тени от заводских сооружений пробирается фигура человека. Четверо чекистов внезапно выбегают из засады.

— Стой! Руки вверх!

Человек испуганно:

— Что вы, товарищи… Я — вахтер, проверяю свой участок перед сменой…

— Руки вверх! Ну! Бросай оружие! В ответ выстрел. Один из чекистов падает. Отчаянная борьба. Пожилой чекист, уводя арестованного:

— Вызовите «скорую помощь»!

Голос чекиста, нагнувшегося к раненому:

— Поздно, товарищ начальник, Алеша убит!

Дождь. Парк. К мокрой от осеннего дождя статуе тевтонского рыцаря с мечом жмутся фон Зиттарт и барон. С меча рыцаря на шляпу Роя льется вода, но он этого не замечает и только мокрым рукавом машинально вытирает лицо.

— Гадина, ведь я же запретил прикасаться к бумагам! А вы вздумали их воровать?!

Он задыхается от ярости. Барон, понурясь, молчит, опустив голову на грудь.

— Слюнтяй! Поднимите голову, барон фон Голльбах-Ос-тенфельзен! Ну! Я приказываю: поднять голову!

Барон поднимает голову.

— Вы смеете улыбаться?! А?

Дождь усиливается.

— На днях вас арестуют. Если в вас еще осталась хоть капля дворянской крови, то вы не отдадитесь живым в руки этому хамью. Стреляться не советую: имя Голльбах-Остен-фельзен должно остаться незапятнанным.

фон Зиттарт крепко берет барона за отвороты плаща.

— Вы уйдете тихо, Эрих. Без скандала. Из-за небрежного обращения с газом на собственной кухне. А завтра верните мне долг, слышите?

Они стоят друг против друга.

— Вы сумеете умереть с честью, Эрих?

— Нет, Роберт. Этого не нужно. Я уже умер…

Барон беззвучно смеется и, сгорбившись и подняв воротник, медленно уходит в завесу дождя.

Опушка осеннего парка. Полуголые поредевшие ветви, последние бурые листья крутятся по ветру над пустыми грязными клумбами. Рой и Сергей стоят в кустах, их ноги в грязи, по лицам течет вода.

Сергей мягко и укоризненно говорит:

— Эх, барон, барон… А ведь мы решили быть друзьями и оба дали друг другу доказательства доверия, и вот теперь выясняется, что вы украли документы! Куда это годится? Разве на воровстве далеко уедешь? Признался бы во всем раньше… Мы дали бы деньги на лечение в Швейцарии или Париже… Все могло бы идти хорошо, если бы вы были откровенны!

Барон, помолчав:

— Я не мог.

— Почему?

— Я работаю не один. На моем горле рука.

— Чья рука?

— Нет… Пока… Рука моего сообщника. Но она не менее жестока.

Молчание. Шорох дождя, подвывание ветра.

— Эрих, завтра мы вдвоем уезжаем в Швейцарию!

Барон грустно качает головой.

— Поздно, граф. Меня уже не выпустят за границу. Помогите мне еще раз достать документы.

— Зачем они вам?

— Вы дадите мне денег, и я расплачусь с долгами. Пожалуйста.

— А где хранятся документы?

— В соседней с курьерским залом комнате. В железном ящике.

— В сейфе?

— Нет. Перед отправкой адресатам с курьерами они лежат в простом ящике. Наши две комнаты отпираются и закрываются вместе.

— Как долго вы можете держать материалы?

— В течение ночи.

— Вы можете сделать слепок с ключа?

— Могу.

— Послезавтра встретимся здесь, но среди кустов, вон там, видите? Я дам вам зубоврачебную быстро твердеющую пасту для слепка с зубов. Нагрейте ее пальцами и аккуратно отпечатайте ключ с одной и другой стороны. Ключ потом хорошо вытрите носовым платком, чтобы удалить отпечатки ваших пальцев. Поняли? Желаю успеха.

Скромно обставленная комната. Четыре мужчины и одна женщина совещаются, часто прислушиваясь, по очереди на цыпочках подходят к двери. Говорят они быстро, нервным шепотом, сдвинув головы над круглым столом. Их слов не разобрать. На комоде патефон играет шутливую песню с громким голосом и оркестровым аккомпанементом.

Пластинка кончается, люди не замечают этого, и патефон громко хрипит. Один, высокий в пенсне, поднимается и говорит негромко, но торжественно:

— Ну все. Мы сделали выводы из неудачи на верфи. Такие провалы больше не повторятся. Я могу сообщить в Берлин, что с разобщенностью и кустарщиной мы покончили. Теперь у нас создана организация военного типа с железной дисциплиной и единым руководством. Я сообщу нашим немецким покровителям, что мы готовы к выполнению любых заданий. С нами бог!

Пауза. Патефон стих. Мирно и уютно тикают большие часы. С улицы доносится детский смех.

— Все в порядке. Выходить по одному. Лиза, ты уйдешь последней. До свидания, Иван Петрович!

Трое надевают шапки и кепки, женщина — платок.

— До свидания! До скорого! Привет!

Мужчина в пенсне осторожно открывает дверь и делает шаг в полутемный коридор. Справа и слева две пары сильных рук хватают его под руки и вталкивают обратно в комнату. Вооруженные чекисты вбегают с криком:

— Руки вверх! Дом оцеплен! Сопротивление бесполезно!

Грюневальдский лес под Берлином. Мокрый туман. Черные кусты. Иштван и Сергей.

— Пасту добыл, Сергей?

— Вот она.

Иштван пробует пальцами ее размягчить.

— Покажи Рою, как делать отпечаток!

— Все покажу.

— Как все?! Скомандуй Альдоне и Гансу сегодня ночью выехать к Капельдудкеру. Я буду там, проверю. Уничтожь все документы, все наводящие вещи. Где ты живешь?

— Последние месяцы в гостинице «Кайзергоф» по паспорту графа.

— Сегодня съезжай из гостиницы якобы для поездки в Братиславу. Две следующие ночи нигде не прописывайся. Если все сойдет гладко, дашь сигнал телеграммой. Условный счет дней недели и часа суток помнишь?

— Да.

— В случае беды выходи на детскую площадку. Получишь помощь. Оружие при тебе?

— Конечно.

— Выполняй задание!

Вечер. Туман. Мимо плывут согнутые фигуры прохожих в плащах. Где-то вдали вспыхивают разноцветные пятна рекламы. Под голым деревом жмутся три знакомых фигуры. Сергей:

— Отъезд сегодня в 20:08.

— Через час?!

— Да. Скорым поездом в Амстердам.

— Завтра встретитесь у Капельдудкера с Иштваном. Позаботьтесь, чтобы в Берлине не осталось никаких следов вашего пребывания.

— Почему такая спешка?

— Дело с Роем принимает опасный оборот. Пока на месте остаюсь один я.

Альдона делает возмущенное движение руками.

— А мы? Бежим?! Ну, Сергей, это уж просто…

— Не кричи. Вы держите другую линию нападения, Альдона.

— Но, Сергей…

— Делай что положено!

— Не…

— Выполняй задание! Ганс, ты назначаешься старшим! Разбегаемся!

Три темные фигуры тают в тумане.

Поздний вечер. Дождь. Фонари. Блестящий тротуар. Прохожих нет. Фигура женщины жмется в подъезде. Сиплый голос:

— Может, зайдете?

Фигура мужчины нерешительно останавливается. Голос Сергея:

— Вот тебе двадцать марок. Принеси нам обоим поесть и выпить. Ночую у тебя.

Бедно обставленная комната. Сергей и женщина ужинают, руками выбирая куски пищи из оберточной бумаги. Еду запивают пивом, он из синей кружки, она — из стакана. Бутылки стоят на столе.

Женщина говорит бойко, с удовольствием жует, пьет и сыплет словами:

— Как он сказал мне: «Иди, иди, тварь!» — так во мне сердце и оборвалось! Ну, думаю, теперь влипла с концами: я ведь и так тут работала без прописки. Прост!

Они чокаются и пьют.

— Ну?

— Приводит он меня, конечно, в участок. Думаю, сейчас начнут бить. Он же, гад, исчез и приводит офицера — толстого, с усами, как положено. Офицер говорит: «Ну давай познакомимся», — и хрясь меня в зубы. «Как фамилия?» — смеется он и замахивается с другой стороны. Я это, конечно, прикрылась и отвечаю: «Фамилия — Норстед, зовут Сиг-лунд, а родом из деревни Нюбро, на датской границе». Он руку опустил, стоит и смотрит. Я ничего не понимаю, однако соображаю — может, хочет сапогом заехать в зад? Это они любят, я знаю. Он же вдруг другим голосом говорит: «Ты знаешь, тварь, кто ты есть? Ты есть сосуд священной северной крови!» Меня, конечно, аж в жар бросило: как это «сосуд»? И причем здесь кровь? Говорю: «Кровь у меня бывает, но разве мужчины этим попрекают? Конечно, говорю, вы бить меня можете, это, конечно, положено, но чтоб оскорблять и сосудом называть, это я, — говорю, — не позволю!» Прост!

Они чокаются и с аппетитом жуют большие куски.

_ И что же дальше?

— Непонятное дело! Он отступает, щелкает каблуками, берет под козырь и объявляет: «Ты, — говорит, — северная раса, я твои белесые патлы, дура, сразу не распознал. Ты, — говорит, — образ готического человека нашего великого будущего! Дай сюда паспорт, тварь!» Схватил паспорт, вышел на минуту, потом подает и улыбается: «Здесь я тебе разрешение на жительство поставил, поняла? Бессрочное! Правильно сделала, — говорит, — что заявила протест; мы — потомки северных викингов, — говорит, — мы — хозяева всего мира! Иди, Сиглунд Норстед из Нюбро, честь тебе и слава. Гайль Гитлер!» И рукой на меня вверх машет. Так я же в Берлине не первый день, хе-хе-хе! Я столичное обращение тоже знаю! «Гайль Гитлер!» — кричу на него и правую руку тоже поднимаю. С тех пор работаю в этом подъезде без опаски. Привяжется какой-нибудь гад из полиции, я ему сразу же паспорт со штампом в нос и кричу: «Гайль Гитлер! Я — сосуд северной крови, катись, — кричу, — к чертовой бабушке или еще дальше!»

— Прост! — хохочет Сергей.

И они дружно чокаются.

Утро. Кусты. Туман. Рой и Сергей.

— Вы поняли технику, Эрих?

— Да.

— Не спешите. Делайте все быстро, но обдуманно. Уничтожьте следы, получите пластинку пасты. Вот она, в бумаге.

— Господи…

Рой держится за ветку, чтобы не упасть.

Лицо Роя. Это другой человек: глаза ввалились, щеки запали. Сухие почерневшие губы полуоткрыты. Лицо смертника…

— Господи… Господи… — другой рукой он сжимает грудь.

Сергей по-дружески, тепло:

— Успокойтесь, Эрих. Жду вас здесь вечером в восемь. Желаю успеха! Потом сделаем перерыв в работе, и я увезу вас в Швейцарию на лечение.

Шатаясь как пьяный и согнувшись как дряхлый старик, Рой бредет в туман. Сергей смотрит ему вслед и качает головой. Вынимает пистолет и вводит в ствол пулю.

Из тумана снова медленно выплывает согбенная фигура Роя. - Он подходит к Сергею, неуверенно протягивает ему руку и Дрожащим от волнения голосом, говорит:

— Прощайте, Джо… Все может случиться… Хочу сказать лично вам: спасибо. Вы пожелали мне успеха, а я желаю его вам… Он вам больше нужен, чем мне: моя песня спета, я иду за отцом и дедом. Я — конченый человек!

Пауза.

— Как дворянин, монархист и офицер я презираю гитлеровцев и считаю их подонками. Я ненавижу предателя, который завлек меня в эту яму. Никаких угрызений совести у меня нет. Нет страха, но нет и надежды. Прощайте. Спасибо.

Кабинет Начальника Иностранного отдела в Москве. Большой стол, аккуратные стопки папок. Перед Начальником и Степаном стаканы с чаем.

— Ладно, Степан, давайте сделаем передышку. Выпьем чаю и немного отдохнем: сегодня вы третий резидент с докладом…

— Я вот что думаю, Степан: надо искать какие-то новые приемы работы. Нельзя топтаться на месте — время не позволяет. Как бы еще ускорить получение информации? Весь год мы работали по принципу продолжения одной линии. По бригадам результаты удовлетворительные. Все группы загружены, линии работают с напряжением. И все же я не допускаю мысли, что мы исчерпали все резервы.

Молчание. Звонки телефонов. Секретарь бесшумно входит и выходит, шепотом что-то докладывает, получает подпись на документах, меняет папки.

— Слушайте, Степан, все ли потенциальные источники мы учли?

— Нет. Каждый человек может стать при случае источником. Все население учесть нельзя.

— Конечно. Но вокруг посольств, вокруг Лиги Наций толчется немало народа, понимаете ли, Степан. Не дипломатов и не разведчиков, а просто проходимцев, разного рода авантюристов во фраках и с титулами. Это особый слой людей вокруг злачных мест, где можно много заработать. Работа с такими людьми противоречит нашим принципам, наша опора — антифашисты, а не авантюристы. Но время нас торопит. Что, если мы копнем этот слой?

— Начать поиски среди авантюристов?

— Вот именно. Выхода нет. Стоит ли, Степан?

— Не знаю. Это рискованно, но заманчиво. Может быть, стоит. Для начала одной группой.

— Конечно. Приближение войны нас гонит на сознательный риск. Найдете людей?

— Ясно. Можно опять начать с одной из групп Иштвана, у него неплохие ребята.

— Так и решим. И хорошо бы пойти не по одной линии, а вширь, как ветвистое дерево. Во все стороны: не подбирать людей для продвижения к намеченной цели, а кидаться туда, где есть возможность побыстрее урвать что-нибудь. Ну, будем продолжать доклад?

Степан придвигает свои папки.

— Я готов.

Вдруг улыбается и говорит:

— Так, значит, спускаемся в подземный мир дипломатических авантюристов?

— Да, Степан. Но глядите в оба. Заметите признаки провала — срочно дайте знать, я сменю группу.

Оба одевают очки и погружаются в работу.

Вечер в парке. Дождь кончился. Туман рассеивается. Вдали шевелятся мутные пятна цветной рекламы. Где-то изредка глухо рявкает машина и снова тихо. Слышен шорох падающих с веток капель.

В кустах неподвижно стоит Сергей: он упорно смотрит на циферблат наручных часов. Говорит про себя:

— Восемь десять… Никого… Что случилось с Роем? Какой мучительный день… А ведь сегодня седьмое ноября… день радости. Легче бы самому полезть в проклятый шкаф!

Быстро сменяющиеся кадры празднования Октябрьской революции в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Ташкенте.

Слабо освещенная кухня в особняке Роя. Синее ночное небо и багровый круг луны пересекают неуверенные, но торопливые движения темного согбенного силуэта. Рой снаружи пытается открыть окно, слышно, как он царапает ногтями раму и стекло. Отворяет окно. Лезет внутрь, громко и хрипло дыша. Сиплый шепот:

— Скорее… Скорее… Они оцепили дом… Не зажигая света, не раздеваясь и не снимая шляпы, Рой достает из шкафа стакан. Открывает бутылку. В темноте слышится бульканье наливаемой жидкости. Смолкает хриплое дыхание, слышны судорожные и жадные глотки, опять бульканье и опять глотки.

И вдруг торжествующий тихий смех:

— Опоздали… «Гайль Гитлер!» Черт бы вас взял! Он нервными движениями снимает пальто и пиджак, позабыв на голове шляпу. Нечаянно толкает столик, бутылка и стакан с грохотом падают на пол и разбиваются вдребезги. Рой испуганно прислушивается. Потом, пыхтя и хрипя, опускается на пол и одеждой затыкает щели в дверях. Кое-как поднимается, поплотнее закрывает окно и останавливается в коротком раздумье.

— Кажется, все…

Он подходит к плите и поворачивает краны газовых горелок. Одна… Другая… Третья… Четвертая. Рой ложится на пол. Злорадно смеется.

— Опоздали… Вот вам…

Наступает мертвая тишина, нарушаемая тонким шипящим свистом выходящего газа.

Сквозь окно с синего неба в кухню глядит большая багровая луна.

Зеркальная серая гладь озера. Золотая листва кустов над водой, мимо проходит белый пароход. У камней в ожидании подачки толкутся и ссорятся лебеди. Вилем и Сергей сидят на скамейке

— Конечно, Айхеншток начал работать, но на него рассчитывать нечего: на такой лошадке далеко не уедем. Не давать денег нельзя, а дашь — он сорит ими всем напоказ. Надо искать более солидного человека на замену этому трепачу.

— Я предлагаю старшего шифровальщика фон Кролля. Серьезный человек. Но как к нему подступиться?

— Надо повести разговор о материальных трудностях жизни, о возможности их раз и навсегда устранить. Если заинтересуется и поддержит разговор, то познакомьте его со мной. Я буду американцем по имени Джонсон.

— Как бы вы построили наводящие фразы, Сергей? Подскажите логическое развертывание мысли! Я не хочу мямлить — это противно и подозрительно, но боюсь нагрубить и отпугнуть!

— У вас найдется кусок бумаги и карандаш?

Вилем вынимает из большой папки для зарисовок лист бумаги, а из кармана авторучку.

— Я готов!

— Итак, вы оба сидите в баре. Вы…

Гостиная квартиры фон Кролля. Фон Кролль, пожилой, щеголеватый господин с белыми висками и черными усами, отпущенными на польский манер, сидит в кресле у столика, на котором стоят бутылки и стаканы.

— Милый мистер Джонсон, — холодно говорит фон Кролль Сергею, — я не хочу играть с вами в прятки и терять время на болтовню. У меня растет сын. Он — единственное, что меня радует в жизни, моя любимая супруга умерла два года тому назад. В условиях нашего режима в Германии нельзя воспитать молодого человека так, как хотелось бы: он не должен быть ни военным, ни сочувствующим правящей партии. Выход: воспитывать его за границей. Я остановился на Швейцарии. Но пансионы в Лозанне стоят очень дорого, а я хочу, чтобы мой сын уже на школьной скамье завязал дружбу с детьми сильных мира сего: это поможет ему сделать в будущем хорошую карьеру. Гитлер скоро сломает себе шею, я готовлю сына для будущей Германии.

Они допивают коньяк и закуривают сигары.

— Я хочу рассказать вам о себе: вы должны понимать ход мыслей человека, с которым собираетесь начать очень большую и трудную работу. Сто лет тому назад, при разделе Польши, наши родовые земли отошли к Пруссии. Немцы обвинили моего прадеда в принадлежности к польской патриотической организации и судили его, конфисковали около двадцати тысяч гектаров плодородных земель и обширные лесные угодья, а моего деда взяли на воспитание в прусский кадетский корпус, при этом изменив польскую фамилию Круль на немецкую Кролль и добавив приставку «фон». Так из богатых польских шляхтичей мы стали прусскими чиновниками средней руки, и только. За все наше имущество это было жалкой подачкой, не так ли?

Они курят, спокойно раскинувшись в креслах.

— Я не немец и не германский патриот. В душе я — поляк и, прежде всего, любящий отец, желающий воспитать сына так, как ему хочется. Я не верю ни одному вашему слову и не верю, что вы — мистер Джонсон. Но мне нужны доллары.

— Понятно. Одобряю ход ваших мыслей, герр фон Кролль.

— Я обеспечу вас шифрами и копиями наиболее интересных дипломатических документов. Но это обойдется вам недешево! Я гарантирую вам аккуратность и так называемую честность. Но и за них вам придется хорошо платить.

— Я принимаю это к сведению, герр фон Кролль.

— Тогда, мистер Джонсон, давайте договоримся о практических деталях. Можете ли вы завтра же сделать первый взнос за первую партию моих материалов?

Кабинет штурмбанфюрера Дитера Бюлова. Он беседует с штурмфюрером Кемпнером.

— Напрасно вы радуетесь и думаете, что самоубийство барона закрывает дело, Кемпнер: смерть подозреваемого — удачный повод посчитать, что вопрос снят политически, но для контрразведки он этим не решен. Его предстоит еще решить и решить вам, Кемпнер.

— Мне?!

— Вам. Если вы не найдете иностранного разведчика, связанного с бароном, то вам придется отнести свою голову герру фон Риббентропу для передачи рейхсфюреру СС Гиммлеру.

Молчание.

— Какие у вас предположения на этот счет, Кемпнер?

— Герр барон был всегда замкнут и относился к людям не своего круга надменно и вызывающе. В его дом я, конечно, не вхож.

— Теперь будете вхожи. После похорон используйте необходимость посмертно оформить некоторые служебные дела барона. Вы явитесь к баронессе и внимательно ознакомитесь с ее окружением. Всех и все оценивайте под одним углом зрения — кто-то из них иностранный шпион. Начинайте с самой баронессы.

— С баронессы?

— Да, да, Кемпнер. Теперь наша власть, и мы не позволим дворянам задирать носы. Я — человек из народа, мой отец, Кемпнер, имел самую большую пивную в нашем родном городке, и все же его однофамилец, местный помещик граф фон Бюлов, никогда не отвечал ему на поклон. Он делал вид, что не видит моего отца. Так-то, Кемпнер! Идите!

Дитер Бюлов сначала опускает лицо к бумагам. Потом резко вскидывает голову.

— Вернитесь-ка, Кемпнер. Присядьте. Я запросил полковника Тона в Женеве. Полковник сообщил, что барон неоднократно встречался в гостинице с девицей легкого поведения, с француженкой по имени Франсуаза Лерон. Это мало, но может оказаться следом.

Кемпнер морщит лоб.

— Лерон… Лерон… В Женеве я слышал эту фамилию, мой фюрер. Вспоминаю: это молодая журналистка правого направления. Уж не она ли?

Бюлов зажигает сигару.

— Вы — осел, Кемпнер. Девица легкого поведения не может быть одновременно известной журналисткой. К тому же последнюю зовут Женевьева. Они — француженки, но честный германец не может связываться с представительницами упадочной нации. Пфуй, я — пруссак, от одной такой мысли я уже сильно потею. А вот барон пошел на это! Почему, Кемпнер? Потому что барон — представитель нашей разложившейся аристократии. Он был морально чуждым нам человеком. В его доме ищите. Возможно, и француженку. Идите, Кемпнер! Гайль Гитлер!

Гостиная Дорис Шерер. У столика с бутылками, бокалами и вазой шариков льда сидят Дорис, Сергей и Иштван. Иштван одет под банковского чиновника, держится очень чопорно и почтительно.

Дорис:

— Объясните, герр Батори, какие акции вы купили, почему и как вы их продали. Я хочу постичь технику биржевой игры. Мне мало получения денег из ваших рук.

— Техника несложна, трудна мгновенная оценка настроения биржи и ответственно мгновение решения действовать. Обучить вас игре на фондовой бирже, уважаемая дама, можно только на самой бирже. С завтрашнего дня я буду ожидать вас на месте. Ровно в десять.

Дорис смеется.

— Вы забываете, что я — гауптшарфюрер СО и ответственный сотрудник большого учреждения.

— Мне очень жаль, моя дама, но тогда вам придется ограничиться участием только в последней стадии биржевой операции — в получении денег.

Все трое смеются. Курят. Пьют виски.

Иштван:

— Позвольте еще раз вернуться к делу, моя дама. Деньги требуют точности в обращении, и чем больше сумма, тем большая точность требуется в технике финансовой сделки.

Дорис:

— Что вы хотите сказать, герр Батори?

— Час назад вы заявили, что хотели бы увеличить доходность наших операций. В игре с большими суммами слову не верят. На каком-то уровне необходимо обоснование слова.

— Как?

— На час-два или даже на день понадобятся документы.

Комната аптекаря. За чайным столиком сидят Степан, Лёвушка и Иштван.

— Какова же ситуация? Доложи, Лёва.

— Линия вьется дальше: отрезок Роя оборвался, но вовремя был подвязан отрезок Анхенштока. В процессе работы этот отрезок быстро приходит в негодность, мы уже подвязали отрезок фон Кролля, а отрезок Анхенштока из осторожности сняли с работы. Отрезок фон Кролля прочный, он сможет работать долго, конкретно: сороковые годы. За это время мы подготовим ему замену.

— Есть что-нибудь новое?

— Да. Выяснилось, что Адриан выслушал Курта и матушку Луизу и заявил, что не хочет знакомиться с нами до проверки их рассказа на месте, в Берлине. Заявил, что не может рисковать безопасностью и жизнью членов антифашистской организации. Как тебе это нравится? Мы считали его молодым богачом, из причуды помогающим антифашистам, а он, оказывается, уже сколотил группу и стоит во главе! Да, в Германии у нас есть и будут верные союзники!

Столовая в доме баронессы Люции фон Голльбах-Остенфельзен. На одном конце в трауре сидит Люция, на другом — во фраке Сергей, посредине — штурмфюрер Кемпнер. Он чувствует себя неловко, путается в вилках и ножах, не знает, что делать с салфеткой и бокалом вина. Комната тонет в полумраке: позади Люции и Сергея изнутри освещены цветные витражи родовых гербов хозяина и хозяйки, на столе стоят высокие старинные подсвечники на три свечи. Ужинающих бесшумно и молча обслуживают молодой лакей во фраке с золотыми витыми погонами и миловидная девушка в черном платье с белой заколкой в волосах и в белом переднике.

Люции очень идет траур, и она понимает это. Говорит жеманно, опуская глаза с притворной скорбью:

— Герр Кемпнер, на ваш вопрос не так-то просто ответить. Полагаю, здесь скрывается тайна.

Лицо Сергея делается напряженным. Кемпнер вздрагивает и поворачивается к хозяйке, как ищейка, учуявшая добычу.

— Но почему же, баронесса, — спешит Сергей: тон у него мягкий и убедительный. — Господин барон происходит из древнего рода, последние представители которого, к сожалению, не отличались душевным здоровьем. Дед барона и его отец страдали той же болезнью, что и он сам, а дед окончил жизнь подобным же образом. Никакой тайны здесь нет!

Кемпнер вертит головой в обе стороны, старается не пропустить ни слова. После слов Сергея он разочарованно бормочет и успокаивается:

— Да, это вероятно…

Но баронесса вспыхивает:

— Ах, вы оба ничего не знаете! Граф, вы всегда были верным другом безвременно усопшего, но, простите меня, вы не замечали всего того, что замечала я.

Баронесса принимает внушительную позу. Кемпнер снова в положении легавой собаки, делающей стойку.

— В поведении барона было много странного, необъяснимого и подозрительного.

Люция красиво играет руками и поворотами головы. Сергей замирает, Кемпнер забыл все и лезет локтями в тарелку.

— Пристрастие к алкоголю возникло у моего супруга в связи с его секретными поездками за границу. Да, секретными, господа! Он пытался маскировать их разговорами об охоте, о выполнении особых заданий и прочей чепухой. Но тут-то я его и поймала на лжи. Он не заметил и продолжал лгать дальше, я уже не верила и по разным мелочам убеждалась, что барон ведет двойную жизнь.

— Не может быть, уважаемая дама! — Кемпнер от напряжения готов выпрыгнуть из собственной кожи.

— Не ошибаетесь ли вы, баронесса? — Сергей старается успокоить Люцию и увести опасный разговор на другой путь. — Быть может, тут просто-напросто замешана женщина — легкое увлечение простительно, с кем этого не бывает…

— Да, граф, женщина была, какая-то француженка.

— Француженка?! — Кемпнер раскрыл рот. — Ее фамилия?!

— Не знаю фамилии, но зовут ее Франсуаза. Ее имя я нашла в записке, забытой в жилетном кармане.

— Франсуаза?! Заметим! Так, так…

Люция поворачивается к Сергею:

— Вы ошибаетесь, граф, это не случайная мужская измена. Я установила, что, выезжая за границу, барон брал с собой служебный дипкурьерский портфель с особым замком и государственным гербом.

Сергей передергивается как от удара хлыстом. Кемпне-Ра перекосило направо к баронессе, он готов от усердия сесть ей на колени.

— Что было в этом портфеле, как по-вашему, граф?

— Не представляю себе, я никогда не встречал вашего супруга за границей.

— Да, верно, барон мне говорил об этом, тем не менее дело осложняется и выглядит еще ужаснее.

Кемпнер привстал на стуле.

— Барон использовал свою родственную связь с нашим министром и упросил его выдать паспорт на имя своего брата. Вы не прикасаетесь к еде, граф, что с вами? У вас всегда был завидный аппетит!

— Да… Вы заинтриговали нас, баронесса! Мы внимательно слушаем. Прошу вас, продолжайте!

— Господин барон имел право получить заграничный паспорт на имя брата! — неуверенно цедит Кемпнер.

— Герр Кемпнер! Брат моего супруга умер двадцать пять лет тому назад, еще ребенком!

— К-р-р, — штурмфюрер поперхнулся и уткнулся носом в тарелку.

— Больше того: я уверена, что этот негодяй здесь или был здесь, в Берлине.

— Что вы говорите, моя дама?! — Кемпнер хищно оскалил зубы.

— Я тоже так думаю! — вдруг вставил Сергей.

Оба собеседника повернулись к нему.

— Баронесса, вам не кажется странной настойчивость, с которой покойный вам рекомендовал уехать из Берлина к родственникам? В течение этих дней он осунулся и постарел. Вы не подумали, почему барон избрал кухню местом самоубийства?

— В другом месте дома нет газа, граф!

— Но входные двери дома были запертыми. Не проще ли было войти с улицы?

— Нет, — рычит Кемпнер, — дом с улицы был оцеплен. Господин барон знал об этом и пробрался на кухню через сад вашего соседа, доктора Аллена.

— Оцеплен? Почему? — Сергей удивленно поднимает брови.

— Пока я не могу объяснить вам этого, господин граф. Позднее вы все узнаете. Я прошу вас помочь мне установить некоторые несообразности в поведении господина барона.

— Они будут установлены баронессой, а я оставляю за собой приятную обязанность помочь вам, герр Кемпнер, познакомиться с человеком, скрывающимся за спиной барона, с тем самым, которому барон выдал паспорт на имя брата.

Герр Кемпнер поражен. Он сидит, выпучив глаза, вскакивает и опять падает на стул. Люция перестала заниматься собой и сидит, позабыв закрыть рот. Сергей встает и идет к столику, на котором стоит телефон. Набирает номер.

— Отель «Адлон»? Соедините меня с дежурным администратором ресторана. Герр директор? Запишите: завтра на час дня в ресторане должен быть свободен столик на две персоны в укрытом месте. Вы меня поняли? Заказывает знакомый вам граф Переньи де Киральгаза. Благодарю вас.

Сергей садится на свое место.

— Все в порядке, герр Кемпнер. Завтра мы вместе пошлем телеграмму в Париж и заполучим фальшивого барона Иоахима Эйтеля фон Голльбах-Остенфельзена в Берлине. Я сообщу вам завтра то немногое, что знаю о нем. Это француз, его фамилия, насколько я уже понял, Мерсье. Мое дело свести вас, на этом моя миссия заканчивается, мне очень не хотелось бы быть втянутым в какую-то нечистоплотную или незаконную аферу.

Сергей меняет тон.

— Боюсь, что мы злоупотребили гостеприимством баронессы.

Он встает.

— До свидания, завтра в час дня в ресторане «Адлон», герр Кемпнер. Баронесса, я заеду к вам после разговора с герром Кемпнером. Мы с вами обедаем у Кемпинского, а вечером едем прокатиться куда-нибудь в лес.

Он спокойно целует руку баронессе, делает общий поклон.

— Честь имею кланяться!

Семь часов утра. Тиргартен. Детская площадка. Лениво кружатся первые в этом году крупные хлопья снега и сейчас же тают. На белой скамейке сидит Сергей. Смотрит на часы. Между деревьев показывается женская фигура. Это Альдо-на. Сергей встает и начинает закуривать. Альдона на ходу берет в губы сигарету.

— Позвольте прикурить, майн герр! — и шепотом быстро добавляет: — Вот паспорт, держи!

Она наклоняется, прикуривает, мгновенно передает Сергею другой паспорт, берет от Сергея его и как ни в чем не бывало идет не спеша дальше. Сергей поправляет кашне, незаметно сует паспорт в карман пиджака и размеренным Шагом уходит в другую сторону.

Салон самолета. Стюардесса в форме «Люфтганзы»:

— Господа пассажиры, сейчас десять часов семь минут. Через три минуты самолет «Люфтганзы» № 051–206 покидает аэропорт Темпельгоф. Все ли пассажиры заняли свои места? Все ли в порядке? Господа, я даю пилотам сигнал об отправке!

Голова Сергея на подушке кресла. Непроницаемо спокойно лицо. Глаза полузакрыты.

— Господа, мы уже в воздухе. Кто желает получить кофе и утренний завтрак?

Сергей глубоко вздыхает и смотрит в иллюминатор. Потом счастливо улыбается и говорит стюардессе:

— Мне завтрак, кофе и рюмку коньяку, пожалуйста!

Солидная дверь с медной доской. Надпись: «Саризэль. Экспорт и импорт».

Герр Капельдудкер ставит на столик бутылку минеральной воды и два стакана. Кланяется и с достоинством уходит, плотно затворив за собой дверь. Из-за нее слышен стук пишущей машинки и голоса.

Лёвушка и Сергей сидят в позах деловых людей на деловой встрече. Лёвушка тихо говорит Сергею:

— Новое в том, что ты теперь не можешь вести линию Цербера так, как раньше предполагалось. Придется сократить твое участие в дальнейшей работе с ней. Ты провел скрытую вербовку и получил достаточное количество компрометирующих материалов. У нее путь назад отрезан. Но Берлин пока для тебя слишком опасен. Получение списков агентуры на нашей территории теперь возлагается на Иштвана.

Сергей:

— Как ты представляешь себе дальнейшее?

— Твой уход с линии я оформлю газетным вариантом. Закажу в Центре чешские и венгерские газеты, скажем, дай подумать, Сергей, на двадцатое декабря. У тебя месяц для подготовки. После твоей «смерти» Иштван должен вести линию как можно мягче и не доводить дело до угроз: Цербер любит тебя по-настоящему, и с этим надо считаться. Для нас это и лучше, и хуже. От Иштвана потребуется много такта, деликатности и чутья: любящие — народ очень чуткий, надо играть так, чтобы она не почувствовала фальши.

Лёва закуривает.

Сергей:

— Как в Художественном театре?

— Гораздо лучше, естественней. И, главное, ответственней! Не все артисты Художественного могли бы с успехом выступать на нашей сцене!

— А Король?

— Кого ты называешь Королем? Фон Кролля? Там дело проще. Я сведу его с Иштваном и все. Оба они большие аккуратисты и мигом сработаются. Выдержка и воспитанность Иштвана понравятся Кроллю. «Свято место пусто не бывает», Сергей. В новом году Степан что-нибудь тебе подкинет!

Сергей быстро:

— Что именно?

— Потом узнаешь! Думаю, тебе понравится! Все же, друг мой, дай мне еще раз пожать тебе руку. Поздравляю! Рад за тебя вдвойне, потому что ты был на волосок от гибели и уцелел благодаря выдержке. И еще рад потому, что фон Риббентроп, узнав от фон Зиттарта о деле Роя, сказал: «Счастье Германии в том, что такие позорные истории случаются у нас раз в триста лет!» Эх, если бы только он знал, что у него под носом уже работает наш новый человек и мы заготовили в запас еще двух! Поздравляю, Сергей!

Лёвушка трясет Сергею руку.

Гостиная Дорис Шерер. У столика сидит Иштван. Дорис в пеньюаре лежит на черном диване с папиросой в зубах, Сергей ходит по комнате с бокалом в руке. У него усы обриты, прическа изменена, стиль костюма спортивный.

— Так чем же ты недоволен, милый?

— Тем, что мы продвинули вперед только одну сторону нашей программы — денежную.

Дорис звонко смеется.

— И это неплохо! Признаюсь, я уже привыкла к нашим деньгам и не представляю себе жизни на одно жалованье!

— И не надо представлять. Денег будет все больше и больше, Дорис. Ты еще услышишь предложение Батори о связи с американцами, я эту идею полностью поддерживаю: большевиков надо бить не только немецкими руками, но и американскими. Это разумно! Но сейчас я не об этом говорю. У нас не двинулось дело с заключением брака. Плохо, что мы как будто бы привыкли к положению секретной связи, мне стыдно за меня, а еще больше — за тебя, Дорис. Ты должна быть моей женой.

Молчание.

Дорис:

— Гм-м. Ты как будто бы убеждаешь меня… Смешно! Ты — мужчина, я — женщина. Я люблю тебя, страдаю и жду. Дело за тобой, дорогой Черт с копытами!

Сергей останавливается посреди комнаты.

— Ты права. Я виноват. Герр Батори, я еду домой и готовлю поместье к приезду невесты! Еду завтра!

— Не надо! Все хлопоты я беру на себя, дети. Я сам поеду.

— Нет, Батори, что это за жених, если он не побеспокоится о доме для своей невесты? Наше гнездо должен свить я и только я. Все другое — аморально! Мне нужна неделя, одна или две. Словом, ждите моих писем! Батори, налейте бокалы! Дорис, сюда, пожалуйста!

Дорис подходит к столику.

— Поднимите бокалы! Выше! Чокнемся! Какой чудесный звон! За наше счастье!

Они отпивают вино, Дорис и Сергей целуются.

Дорис дремлет в постели. Настойчивый звонок у двери.

— Сейчас! Иду! Да слышу же, Батори! Слышу!

Она вскакивает, набрасывает халат, но не попадает ногами в туфли, а звон превращается в беспрерывный сигнал тревоги.

— Что он… С ума сошел, что ли… Иду! Иду!

Лестничная клетка. Перед дверью спина Иштвана в пальто и шляпе, Иштван не отнимает руки от звонка. Дверь распахивается. Сонное и радостное лицо Дорис. Видна ее розовая половина.

— Что такое? Есть письмо?! Он едет?!

Иштван молча протягивает газету. Дорис читает извещение о безвременной кончине графа Иожефа Переньи де Киральгаза, последовавшей 20 декабря 1935 года в 11 часов дня на шоссе Братислава — Прага в результате автомобильной катастрофы.

Лицо Дорис. Ее черная половина застыла в неподвижной усмешке.

Иштван молча входит и закрывает за собой дверь. Из-за двери слышен отчаянный вопль.

Гостиная Дорис. Она в трауре, Иштван в черном костюме. Черная половина лица Дорис. Черная рука поднята как для клятвы. Ее голос звучит твердо и спокойно.

— Я желаю, дорогой Батори, чтобы между нами все шло по-старому. Деньги мне теперь не нужны, в них для меня нет смысла. Но эта работа и даже получение денег — это то, что мне осталось от моего возлюбленного. Остались вы, дорогой Батори, и я не хочу потерять вас. Вы, работа, деньги — все это напоминает живого человека, я, вероятно, не смогла бы жить без этого. Я никогда не поеду в Словакию и не буду на его могиле. Она мне чужда, мой возлюбленный здесь, он жив, он не имеет ничего общего с могилой, где похоронен мертвец. Любимый жив в моем сердце, и пока оно бьется, мы неразлучно вместе, теперь он мой больше, чем когда-либо раньше.

Она стоит посреди комнаты как статуя — твердо, гордо и непреклонно. Иштван, опустив голову на руку, слушает.

— Вы понимаете, милый Батори, что я — пугало, и то, что случилось со мной — чудо, ниспосланное мне судьбой и затем взятое обратно. Я не только не хочу выйти замуж, но и не могу. Не могу и не хочу. Это все равно. Я буду жить долго, буду стараться жить долго, потому что со мной осталась сладчайшая горечь воспоминаний.

Дорис стоит совершенно недвижимо. Опустив голову на руки, Иштван молчит.

— Я остаюсь вечной любовницей, и в этом моя сила, радость и слава!

Заснеженный склон горы. Начало зимы. Падает крупный снег. Три посыпанные снегом лыжника поднимаются вверх, потом останавливаются передохнуть. Это Сергей, Альдона и Ганс.

— Да, еще один год работы закончен. Хорошо, что вы оба теперь в состоянии дать правильную оценку всему, что мы сделали, но я хочу в отношении линии Экономиста отметить одно обстоятельство, которое ты, Альдонушка, упустила из вида: оно интересно как с точки зрения разведки, так и контрразведки, смотря с какой стороны на него посмотреть. Однажды гауптшарфюрер СС в частной беседе неосторожно назвал фамилию человека, работающего в месте, интересующем чужую разведку. Заметьте — одну фамилию! И только… На этой маленькой оплошности другая разведка сумела провести свою успешную операцию. Это зарубите себе на носу, товарищи. Будьте осторожны! Помните: из случайно оброненного словечка вырастают поражения!

Альдона:

— Но пока у нас все в порядке, Сергей!

— Да, пока. А что будет в следующем году? Ну отдохнули? Трогаемся дальше!

Снегопад усиливается, и скоро три фигуры тонут в белой пелене снегопада.

Ложа ночного кабака. Ярко освещенный стол накрыт на две персоны. Занавес задернут. Из-за него слышны музыка и глухое шарканье тысячи ног. На диване сидит Дорис Шерер в эсэсовской форме. Видны черная половина ее лица и лежащая на скатерти черная рука.

Дорис тихо говорит:

— Все как было. Вот там блестел бриллиант в его запонке, а здесь лежал золотой портсигар.

Пауза. Лицо с другой стороны — видно нежное и грустное лицо девушки.

— Кто же был этот человек, прошедший через год моей жизни, как буря?

Пауза.

— Черт с копытами или…

Пауза.

— Ангел?

Конец второй серии.

Третья серия. ОХОТА ЗА ШИФРАМИ. 1936 год

Зимний солнечный день. Белый лебедь стоит на льдине и чистит пух под крылом. Заснеженная набережная. За железной оградой свинцовая гладь воды, от которой идет пар. Льдина. На ней лебедь.

Перед оградой сбились в кучу маленькие дети, одетые в яркие пушистые вязаные костюмчики и колпачки. Они похожи на живые цветы, их веселый лепет — на щебетание птичек.

Хорошо одетый атлетического сложения человек с добродушной улыбкой выжидательно наблюдает с противоположного тротуара за детьми и их мамами. У него очень загорелое лицо с энергично загнутым орлиным носом и тяжелым подбородком, обращают на себя внимание светло-голубые задорные глаза и ровный ряд белых зубов. Еще характерная черта — от избытка силы и радостного ощущения жизни он часто потягивается и улыбается людям, небу — всему, что видит.

Пожилая женщина у ограды пытается повыше поднять малыша с булкой, чтобы он подальше бросил ее лебедю. Но у женщины не хватает сил.

«Это как раз мое место! Вперед!» — мысленно командует себе молодой человек, большими шагами переходит неширокую улицу, протискивается к решетке и поднимает малыша. Тот бросает булку, лебедь со льдины садится на воду и подплывает к решетке за плавающей в воде булкой. Мать довольна, хор детских голосов звучит громче.

— Благодарю вас, мсье, — говорит женщина.

— Не стоит, мадам!

— Вы, очевидно, очень любите детей?

— Очень. Да и как их не любить? Они украшают нашу жизнь!

— А любовь к детям украшает вас, мсье!

Молодой человек улыбается и кланяется.

— Благодарю, мадам!

Во время этого разговора пальцы его правой руки незаметно шарят по нижней поверхности ограды. Находят прикрепленную там записку, осторожно снимают и ловко скручивают в тоненькую трубочку.

— Всего наилучшего, мадам! Будь здоров, малыш!

— Прощайте, мсье!

Молодой человек энергичными шагами уходит за угол, дымя сигаретой.

Он перед витриной колбасного магазина. Делает вид, что рассматривает окорок и в то же время читает записку, потом чиркает зажигалкой и сжигает ее. Говорит себе:

— Что ж, в гриме, так в гриме. В самом деле, это безопаснее!

Небрежным жестом подзывает такси, бросает водителю:

— Отель «Бо-Риваж»!

И уезжает.

Фешенебельный высокогорный курорт. Сияющий зимний день. По заснеженной дороге медленно поднимаются два туриста. Пожилой господин с седой бородкой, в очках с золотой оправой одет в спортивный пиджак, светлый свитер, шарф, кепи и короткие брюки с напуском. На ногах горные ботинки, он тяжело опирается на палку и заметно прихрамывает. На плечо у него накинут плед. Это — Степан.

Другой — коренаст, молод и силен. На нем лыжный костюм, из-под которого видна пестрая рубаха с открытым воротом. На плече он несет лыжи и палки. Его волнистые очень светлые волосы придерживает трикотажная повязка. На глазах черные очки. На лице бросается в глаза колючая щетина рыжих усов, коротко подстриженных на английский манер. Это — Адриан.

Они идут медленно, негромко ведя разговор большой принципиальной важности. Старший обдумывает каждое слово, младший говорит с жаром и заглядывает собеседнику в глаза, чтобы увидеть его чувства и предугадать ответ. А между тем при каждом повороте дороги открывается новый грандиозный вид — ослепительно синее небо, сияющие белые горы, сине-зеленый ельник, серые скалы и пропасти, наполненные прозрачной голубизной. Иногда дорогу перебегают белки, мимо с громким пением проносятся мелкие серые пичужки с розовыми и желтыми грудками. Когда собеседники останавливаются, с деревьев к ним спешат белки. Им дают орешки, белки убегают, и собеседники идут дальше, продолжая прерванный разговор.

Степан говорит спокойно и веско:

— Нам следует встречаться как можно реже, а поэтому будем говорить короче, по-деловому и в открытую. Товарищ Адриан, расскажите мне о себе все, что можете.

— Охотно, товарищ Стефан. Я год ожидал этого разговора, но не знал, где и как найти такого человека, как вы. Итак, я — состоятельный человек, владею плантациями в Африке. Материально вполне независим. Имею связи в обществе и пока нахожусь вне подозрений: мой дед — известный колонизатор, реакционер и генерал. Я недавно получил университетский диплом.

Он помолчал, потом усмехнулся.

— Однажды, еще в Африке, меня поразила мысль, что моя жизнь уходит бессмысленно, как и у миллионов других молодых людей. К этой мысли меня привел не кто иной, как Адольф Гитлер своими призывами к жертвенному служению родине и народу. Я поверил ему и явился в Берлин. Но вскоре за ширмой обещаний и заклинаний разглядел ложь: обыкновенное прусское свинство, упакованное в новую обертку.

Адриан закурил.

— Возвращаться побитым мне не хотелось — это не в моем характере. Я принялся снова доискиваться правды и открыл ее в идеях социализма. А для меня принять идею — значит действовать, точнее, бороться за нее. Я стал борцом за освобождение немецкого народа от гитлеровской лжи, за освобождение Германии от варварства.

Закуривая трубочку, Степан спокойно спрашивает:

— А когда освободите, то вернетесь опять в Африку?

Адриан хохочет, потом с жаром говорит:

— Африка для меня потеряна. Очень жаль — я страстный охотник! Но в Африке мне делать нечего: ведь после свержения Гитлера и его режима надо будет строить новую Германию.

— Какую?

— Ну, такую, в которой ужасы гитлеризма уже никогда не повторились бы, и залогом тому — социализм. В нем — наше немецкое будущее.

— Вы коммунист?

— Нет, я и мои единомышленники всего лишь только честно мыслящие люди.

— Вы хотите соединить вашу группу с нашей?

— Тоже нет. Вы — интернационалисты, а мы — патриоты своей страны. И все. В нашей группе есть и священники.

— Что же это за группа? Чем вы занимаетесь?

— Мне удалось собрать четыре группы на идеологической платформе борьбы с фашизмом. Во главе каждой группы из пяти человек стоит старший, двух старших объединяет один главный руководитель, двух главных объединяю я. Почему я? Просто потому, что я богат и холост, не связан ни работой, ни семьей. Теперь о работе группы. Мы сначала занялись печатанием листовок для солдат и рабочих. Но через год поняли, что уголовного преступника словом не свалишь, его нужно бить по лбу. Против силы надо ставить силу. Так мы додумались до мысли найти вас, советских людей, и сомкнуться с вами в деле борьбы, но не теряя, однако, своего собственного демократического лица. Вы — союзники, и мы хотим вашу мощь использовать для своих целей.

— Как именно?

— Все мы — культурные люди с солидным положением в обществе. В наши руки течет все возрастающий поток информации: военной, политической, экономической. Эти сведения мы хотели бы передавать в Москву, потому что они быстро обесцениваются временем. Радисты у нас есть. Мы достанем и передатчики. Но нам нужны друзья в Москве, они получали бы нашу информацию и руководили бы нами. Дальше: нам нужны явочные пункты в Скандинавии, чтобы мы могли передавать вам документы в подлинниках, особенно компрометирующие гитлеровскую банду. Наша тактическая цель — подрывать гитлеровский тыл. Наша стратегическая цель — свержение гитлеризма и строительство будущей демократической Германии.

Они шагают молча.

Степан:

— Значит, у вас организация построена по образцу гитлеровской партии — с фюрерами разных рангов и оберфюрером на вершине?

— Нет, у нас республика, лучше сказать — братство. Мы не принимаем ни одного решения без общего обсуждения, я — лишь координатор. Без координации работа вообще невозможна, ведь люди знают только товарищей по пятерке.

— Я тоже так думаю, — заключает Степан.

Издали слышатся хохот и веселые крики, ближе и ближе, пока из-за поворота не показывается пара сытых коней, которых под уздцы ведет старый крестьянин с трубкой в зубах. Кони тащат перекладину с крюком посредине. К нему привязаны санки. К первым санкам — вторые, ко вторым — третьи, всего гуськом едут двадцать санок. На каждых санках по девушке и юноше в лыжных костюмах. На поворотах часть санок съезжает с пути, и ездоки под общее ликование летят в сугроб.

Отойдя в сторону, за елочки, Степан и Адриан пропускают мимо веселую кавалькаду. Степан:

— Вы понимаете, товарищ Адриан, что сейчас здесь я не могу дать вам ответ и не в моих силах отсюда устроить связь с Москвой и явки в Скандинавии. Я напишу о вас в Москву, и с помощью Центра попробуем вместе все организовать и вместе бить общего врага.

Адриан серьезно:

— Да, вместе. Вы отсюда, мы изнутри. Все наши люди живут по своим паспортам, в своей обычной среде. В Германии мы дома и ходим по немецкой земле тверже, чем вы, но для многих из нас этот путь, вероятно, не будет длинным! Нам некуда бежать, и мы это хорошо понимаем и ясно предвидим свою судьбу. Мы не ждем награды и ничего не жалеем.

Молчание. Адриан:

— Все живое на земле боится смерти, и только один человек в состоянии сознательно победить в себе этот страх. И торжественно, как клятву, утверждает: перешагнув через страх смерти, идейный человек становится бессмертным, и в этом его высшая и вечная награда! Смертных на земле миллиарды, и они уходят без следа, для них опасности и тяготы жизни — это проклятье. А для нас они — радость, гордость и торжество!

Вновь помолчав, он заканчивает свою мысль:

— Борьба — это пир бессмертных!

Степан серьезно и значительно:

— Да, пир. Но не потому, что мы готовы жертвовать собой. Храбрых людей немало и среди наших врагов. Ваше бессмертие, Адриан, в освобождении Германии, наше — в построении социализма на земле. Вы и мы останемся навечно в делах рук своих, потому что бессмертно само наше дело! Именно оно и ведет нас в бессмертие!

Они останавливаются. Молчат. И вдруг в волнении крепко пожимают друг другу руки.

Опять издали звучат хохот и крики. На этот раз за поворотом дороги загорает на солнце группа молодежи — все раздеты до трусов и бюстгальтеров и на лыжах легко скользят вниз по дороге с узлами одежды за спиной. Они проносятся мимо как стайки ярких птиц.

Степан, опершись на палку:

— К разреженному воздуху я не привык и быстро устаю. Сейчас мы пойдем назад. Уважаемый и дорогой Адриан, можете ли вы со своей стороны помочь нам? Например, в деле нахождения здесь людей, которые согласились бы за деньги работать для нас?

Адриан задумывается. Закуривает. Потом отвечает:

— Я выслеживаю тут двух наших подлецов — Бюлова и Кемпнера, оба из Министерства иностранных дел. К вам на работу они не пойдут. Но, наблюдая за ними, я установил их агентуру. На двух агентов укажу издали. Дальнейшее зависит от ваших людей.

— Согласен. Кто они?

Адриан:

— Первая — румынка, дама из высшего света Бухареста. Любовница начальника штаба, родственница министра иностранных дел Румынии. В Берлине на Линденштрассе находится отдел технической документации химического концерна «И.Г. Фарбениндустри». На самом деле это один из центров гитлеровской разведки на Восточную Европу, в том числе на Советский Союз.

— Я знаю этот центр, — кивает головой Степан.

— Флорика Бомбеску, так зовут эту даму, через Швейцарию передает туда сведения о политике румынского правительства и важнейшие документы министерства и Генштаба. Они с немцами заигрывают и стараются заранее обеспечить себе тепленькое местечко в случае их появления в Румынии. Флорика — женщина взбалмошная, капризная и психически, вероятно, не вполне нормальная. Она занимается разведкой из любви к сильным ощущениям и действует прежде, чем начинает думать. Опасное, но полезное создание, требующее к себе любви. С ней нужно связать человека, который ей бы понравился. Как, принимаете?

— Да. Подходящего человека мы найдем. Она может дать нам новые связи?

— Не знаю, товарищ Стефан. Вашему человеку я укажу ее издали, а знакомиться он должен будет сам.

— Кто у вас второй?

— Бывший офицер, из местной армии удален за неблаговидные махинации. Расписки в получении денег подписывает буквой «В», фамилию точно не знаю, она французская и звучит как Делярок, Делярю или Делярив. Имеет дом в одном из южных кантонов. Связан со здешним Генштабом и для него выполняет работу по слежке за дипломатическим корпусом и прочими авантюристами, толкающимися вокруг Лиги Наций. Знает здесь всех прохвостов. Нахал и жулик. Может быть опасным. Подходит?

— Его надо еще найти?

— Да, разумеется.

— Найдем. Рискнем на знакомство.

— Стоит ли?

— Если даст других агентов, то стоит. Давайте, Адриан, поворачивать вниз. На обратной дороге договоримся о технических мелочах. Обдумайте их сейчас же. Нельзя ничего упустить.

Они медленно и молча идут вниз. Вдруг Адриан, остановившись, поднимает голову и спрашивает.

— Товарищ Стефан! Дайте мне отеческий совет!

Степан вынимает трубочку из рта.

— От всего ума и сердца, уважаемый и дорогой друг!

— Скажите — оставаться ли мне вольной птицей или поступать на работу? Что полезнее?

— Надо поступать на работу. Когда вы свяжитесь с нашим Центром, он станет вашим советчиком.

— Ясно. Второй вопрос — куда? Деньги меня не интересуют. Связи у меня большие. Передо мной много путей!

— Путь один, Адриан! В совершенстве изучайте русский язык, проштудируйте массу книг по истории, политике, экономике и военному делу в России и Советском Союзе. Читайте всю текущую литературу о нас и затем поступайте в разведку.

— Что вы! Для чего?!

— Чтобы со временем стать главным специалистом по советским делам и признанным авторитетом в вопросах борьбы с коммунизмом. В идеале вашей целью будет задача взять в свои руки борьбу с коммунизмом в международном масштабе.

Адриан оторопело смотрит на Степана. Он не просто изумлен — он растерялся от неожиданности. И вдруг начинает хохотать, передохнет и хохочет снова — весело, радостно, торжествующе.

Степан, пыхтя трубочкой, говорит серьезно:

— Парадокс: стать во главе крестового похода против мира и свободы — это самое почетное место для антифашиста. Однако при условии, что он не трус, а борец и всегда готов пожертвовать жизнью во имя идеи. Дайте руку, Адриан Филдинг!

Адриан порывисто и крепко его обнимает.

Парк. Кусты. Ранняя весна — на веточках уже наливаются почки, хотя сквозь прозрачные деревья видно бледное, холодное небо с легкими тучками. Иштван, Сергей, Альдона и Ганс в легких светлых пальто сидят на скамейке. У Иштвана на коленях три пакета.

Иштван:

— Прибыла почта, товарищи. В начале февраля в Москве провел большую работу седьмой съезд Советов. «Правда» пишет: «Наша страна объята стремлением к миру», и еще: «Россия нэповская стала страной социалистической». Это радостные, волнующие и вдохновляющие слова! Народ, принесший столько жертв, наконец получит щедрую отдачу! И мы с вами тоже трудимся и поэтому тоже имеем право гордиться!

Слова Иштвана иллюстрируются хроникальными кадрами.

Он делает паузу.

— Тем временем наша страна ведет упорную борьбу за мир, она добивается заключения восточного пакта, — он делает паузу. — А на другой стороне баррикады фашисты готовятся к войне. В Германии 16 марта объявлена всеобщая воинская повинность. Гитлер вооружает 12 корпусов и 36 дивизий. Комментарии излишни, здесь все ясно. Возьмите по пакету, в них литература по этим вопросам. Сегодня днем проработайте текст. Вместе не собирайтесь! К вечеру все уничтожьте. Получите пакеты! Разбегаемся!

День. Номер в гостинице средней руки. Сидят Иштван и Сергей, нервно ходит с сигаретой в длинном мундштуке Лёвушка. Входят Ганс и Альдона. Ганс и Альдона:

— Привет, товарищи!

Иштван:

— Привет! Садитесь и рассказывайте!

Ганс:

— Для начала я взял итальянский кантон Тичино, а Аль-донка — французские горные кантоны. Побывали в союзах домовладельцев. Выяснили: под фамилией Делярив домовладельцев нет, вдова Мари Делярю держит пансион в собственном доме в Лезэне, а вот Делярю целых три: Жан имеет дом в Нионе, ему 67 лет, он коммерсант, Виктор владеет домом в Сионе, он капитан армии, ему 32 года.

— Это он! — восклицают взволнованно Иштван, Лёва и Сергей. — Быстро выловлен!

Альдона:

— И Валерия Делярю. Она замужем, имеет четырех детей. У нее дом в курортном городке Сент-Альберто.

Иштван тушит сигару и встает.

— Сергей! За дело! Пусть Ганс и Альдона едут заснять Жана и Виктора, а ты тем временем познакомься с Бомбочкой — она завтра приезжает в Цюрих, Адриан покажет ее тебе!

Ночь. Та же комната. Ганс, Альдона, Иштван и Лёва. Ганс:

— Вот мои снимки!

Иштван:

— Спасибо, Ганс! Но человек, которого мы ищем, уже заснят Альдоной. Дай-ка твои снимки, Апьдонушка. Он рассматривает снимки Альдоны.

— Что за чудеса… Это не он! Адриан описывал этого человека иначе!

Общее смущение.

Иштван:

— В чем дело?

Лёва:

— Я поеду в Сент-Альберто и выясню, что это за мадам Валерия!

Иштван:

— Не спеши. Натягивать струну не следует — может оборваться. Пошлем туда Вилема: у него вид добродушный, он найдет подход и к даме, и к ее детям!

Солнечная лужайка в горах. На заднем плане деревянные шале. Там проходят пестро одетые туристы. На переднем плане перед мольбертом сидит Вилем с палитрой и кистью в руках. Вокруг него теснятся дети.

— Не толкайся, Фрицли…

— Ты сама не толкайся, Аннели…

Вилем:

— Ладно, дети, не ссорьтесь. Места всем хватит!

Он откладывает кисть и палитру и закуривает. Вынимает несколько шоколадок.

— Вот вам, ребята! Давайте отдыхать вместе. Хорошо? Как твоя фамилия, Фрицли?

— Лоррен, майн герр.

— Прекрасно! Красивая у тебя фамилия. А твоя, маленькая Анна?

— Делярю, май герр.

— Делярю? Тоже хорошо! Ты, значит, маленькая француженка? Ты здесь живешь?

— Да, вон там, с папой и мамой.

— А как зовут маму?

— Фрау Валерия Делярю, майн герр!

— А папу?

— Жан Делярю, майн герр!

— И прекрасно. Возьми еще шоколадку. Какой у твоего папы красивый дом!

— А это мамин дом, майн герр! Мой папа купил его для мамы, майн герр!

— Все ясно, милая маленькая Анна!

Вилем берет в руки кисть и палитру и говорит детям:

— Ну вот, ребята, поговорили, отдохнули и задело. Я буду дописывать картину, а вы — доигрывайте свои игры! Захотите шоколадку — приходите опять!

Пожилая женщина с лотка продает фрукты. Вдали горы, шале, туристы.

Вилем:

— Яблоки мытые, майне фрау?

— Конечно, майн герр. А насчет пансиона спросите вот в том доме и у фрау Фридпендер. Раньше этим занималась и фрау Делярю, но с тех пор как герр Делярю вдруг ушел из армии и купил ей новый дом, она стала жить богаче и пансион уже не держит. Не возьмете ли апельсинов, герр художник?

— Ну, спасибо за советы! Да, хороши у вас фрукты. За апельсинами зайду завтра. До свидания!

— До свидания, майн герр! Спасибо за покупки!

Салон автомобиля. У руля Сергей, рядом сидит Лёвушка, сзади курит сигару Иштван.

Иштван:

— Итак, товарищи, наш новый агент не кто иной, как Жан Делярю, женатый на Валерии Делярю. Ей он купил дом. Почему ей, а не себе?

Сергей:

— Не понимаю.

Лёва:

— А я понимаю! Он — игрок. Он сам себя якобы называет свободным пиратом. Пиратом он стал, судя по словам торговки фруктами, после того как его выгнали из армии за какие-то неблаговидные поступки. Завтра могут посадить за новые махинации и описать имущество. Сейчас у него ничего нет, кроме штанов, а дом жены никто не имеет права трогать. Он заранее подготовился к худшему: если он и пират, то во всяком случае осторожный. У него четверо детей.

Иштван:

— Все понятно.

Сергей:

— Теперь мы его привели к тому же знаменателю, что и типографщика Роя в прошлом году! Надо энергично начинать разработку линии.

Иштван:

— Но не надо нажимать. Сколько ни жми, а сырое яйцо от этого не сварится, мсье Жан за деньги даст нам сведения: знакомых среди дипломатов у него много. Он нам сейчас важнее как источник знакомств, а шифры и другие документы нам продадут его же приятели. Нет, Сергей, начинать нажимать пока что рано. Выуживай у него новые знакомства, деньги будут, не скупись. Если ваша группа сама не справится с ними, то я их передам в мои другие группы или в резидентуру Казимира. Указания Центра — всемерно расширяться. И не будем сбиваться на прошлогодний принцип углубления одной линии.

Сменяющиеся документальные кадры: празднование Первого мая в Москве — звучит праздничная политическая речь, воодушевленный единой идеей могучий поток людей, смеющиеся лица, плакаты, цветы, музыка.

Салон автомобиля. У руля Иштван. Он тормозит и открывает дверцу.

— Входи, входи Лёвушка! Получены свежие информационные материалы для всех резидентов. Вот, читай! Я отъеду в спокойное место и остановлю машину.

— А в чем дело?

— Победа нашей мирной дипломатии: второго мая заключен договор о взаимной помощи с Францией, а шестнадцатого мая — с Чехословакией. Лаваль и Бенеш, как ты знаешь, были в Москве. Обрати внимание на комментарии, там много интересного. У гитлеровцев первого мая тоже был праздник, они спустили на воду шесть подводных лодок.

— Здорово! Выходит, каждый праздновал по-своему — одни за мир, другие — за войну!

— Точно. И нам здесь это следует знать и помнить!

Сергей и Вилем сидят среди цветов на высокогорном лугу, с которого открывается широкий вид на зеленое ущелье и синие горы, увенчанные снеговыми белыми шапками. Оба одеты как местные туристы, на глазах темные очки.

Сергей:

— Вилем, нам нужно найти человека, который бывает в Лиге Наций и рыщет среди аккредитованных здесь иностранцев. Где легче всего его встретить?

— Ответ ясен: если у него больше денег — то в Интернациональном баре, если меньше — то в пивной «Брассери Юниверсель».

— Правильно, дружище. Как легче всего там устроиться для длительного наблюдения за посетителями?

— Под видом художников-портретистов, за небольшие деньги набрасывающих зарисовки со всех желающих.

— Еще раз правильно, дорогой Вилем! Итак, за дело! Вот его приметы, читайте! Вы садитесь в «Брассери», а я — в баре. Будем ловить нашего незнакомца.

Вход, украшенный в современном стиле. Элегантный бар. Стены зала увешаны фотографиями и рисованными карандашом портретами с автографами известных политических деятелей — Бриана, Штреземана, Келлога, Чемберлена и других. Публика элегантная, все одеты по-весеннему. На высоких стульях перед стойкой молодежь пьет виски-соду через соломинку, в зале за маленькими столиками сидят пожилые люди, в углу расположился Сергей с доской, бумагой и набором карандашей. Рядом, отвернувшись, читает газету Адриан.

Угловой фронтон пивной. Цветной тент над тротуаром. Столики. Публика попроще пьет пиво из высоких стаканов. Кое-кто ест. Стены покрыты фотографиями и рисованными карандашом портретами. В углу устроился Вилем с доской, бумагой и набором карандашей.

Синий вечер, луна над озером. Где-то играет духовой оркестр. На набережной прогуливается масса людей в светлых платьях и костюмах. В тени кустов две фигуры.

Сергей:

— Ну как?

Вилем:

— Ничего подходящего.

— Деньги есть?

— Да. Все в порядке.

— Продолжаем наблюдение.

Несколько дней спустя. Интернациональный бар. Та же элегантная рублика. Невысокий крепко сложенный человек с красивым энергичным лицом развязно проходит к стойке. Он одет с иголочки, но в бесцеремонных манерах видно что-то гангстерское. Подойдя к бару садится, швыряет мятую кредитку, небрежно вынутую из кармана, и с угла губ бросает бармену:

— Двойное виски, Эмиль.

Из-за газеты Адриан наблюдает одним глазом и шепчет:

— Он!

Сергей укладывает свои рисовальные принадлежности и прячет их за спинку дивана. Подходит к стойке и садится рядом с вошедшим. Секунду колеблется, еще раз в упор разглядывает соседа, потом решается и, подражая ему, говорит:

— Двойное виски, Эмиль.

Вошедший поворачивается к Сергею и в упор рассматривает его. Сергей демонстративно вынимает большой золотой портсигар, открывает, берет сигарету и протягивает портсигар незнакомцу. Тот молча берет сигарету. Сергей щелкает зажигалкой.

— Что дальше? — цедит сквозь зубы пришедший.

— Дальше деловой разговор. Мы давно знакомы.

— Неужели? Не припомню. Кто нас познакомил?

Сергей наклоняется к его уху и с напряжением выдавливает из себя:

— Дипломатические документы.

Тот вздрагивает, не глядя на Сергея выпивает виски, сдвигает набекрень и на нос модную светлую шляпу.

— Я готов.

Он берет Сергея под руку, изо всех сил сжимая ее, и выводит его наружу так, как полицейский тащит в участок подобранного под забором бродягу.

Тротуар, залитый весенним солнцем. Подстриженные кусты. Каштаны в цвету.

Незнакомец, не выпуская сигареты изо рта, с угла губ роняет:

— Ну?

— Оставьте в покое мою руку. Я недурной боксер и из пистолета попадаю с десяти шагов в туз.

Незнакомец отступает, сует обе руки в карманы и, покачиваясь на каблуках, говорит сквозь сигаретный дым:

— Допустим, меня зовут Джонни.

— Допустим, меня зовут Джеки, — тем же тоном отвечает Сергей.

— Хэлло, Джонни.

— Хэлло, Джеки.

Пауза. Оба глазами ощупывают один другого.

— Слушайте, Джеки, вам чертовски повезло. Случайно у меня на руках хорошие материалы из Рима. Доклады советников дуче. Завтра вечером вы можете их взять на всю ночь. Вернете обратно послезавтра утром в восемь часов на веранде мороженщика в парке Ариана. Знаете место?

— Знаю.

— Деньги вперед. Там же. Тысячу долларов.

— Согласен. Никаких авансов, плачу у меня в номере после проверки товара.

— До.

— После.

— Собака же вы, Джеки!

— Как сказать, Джонни! Девушки меня любят!

— У них дурной вкус. Между прочим, вы не боитесь, что я вас засыплю?

— Нет, это вам невыгодно, да и опасно.

— Почему, милый Джеки?

— Потом вы на пороге вашего дома в Сент-Альберто получите в спину японскую пулю, милый Джонни.

Оба закуривают из скромного портсигара Джонни.

— У меня будут и шифрованные депеши. Как вы проверите подлинность шифра?

— Обычным путем: по дешифрованным телеграммам. У меня есть одна-две.

— В самом деле? Запасливый вы парень, Джеки. Ладно. Где и когда встречаемся?

— Около входа в парк Ариана. Завтра в восемь вечера. Чао, Джонни.

— Чао, Джеки.

Круто повернувшись, они не оглядываясь расходятся.

Комната аптекаря. Аптекарь и его жена носят из аптеки большие белые фарфоровые банки с лекарствами. Осторожно ссыпают из них лекарства на листы чистой бумаги, вынимают бумажные вставки-перегородки, а из-под них скрученные витком долларовые бумажки. Их уже целая груда. Иштван их разглаживает, а Лёвушка аккуратно считает, делает пачки и закладывает в матерчатый широкий пояс, одетый на грудь и спину Сергея, который стоит в майке с поднятыми руками. В одной держит чашечку и пьет из нее кофе. Нетерпеливо спрашивает:

— Скоро?

Лёва:

— Видишь же сам, что нет. Стой смирно. Не обчистит ли его Джонни у входа в парк?

Иштван:

— Вряд ли. Для этого надо убить Сергея, а на «мокрое» дело он не пойдет, да еще на видном месте. Он — не новичок, понимает, что кто-то будет прикрывать Сергея. Самый острый момент дела был в баре. Как ни похожи приметы, но рискошибки был велик. Сергей оплеухи не получил, вошедший и был Жаном Делярю. Он и не провокатор. От нас он получит тысячу долларов, а от полиции что? Шиш с маслом!

Лёвушка:

— Я предлагаю действовать осторожней. На тот случай, если Джонни способен на глупость. Пусть Сергей явится вдвоем с Куртом и, чтобы сразу все стало понятным, прямо скажет: «Это мой телохранитель»!

Иштван:

— Одобряю. Важнее обеспечить Сергею спокойную работу в номере гостиницы и посмотреть, не приведет ли Джонни кого-нибудь с собой. Я буду стоять у входа в гостиницу, пропущу вас и проверю, кто войдет после. Лёва и Ганс пройдут наверх. Ты, Сергей, после проверки вышли Джонни и с Гансом займись фотографированием. Утром документы сдашь Джонни под нашим прикрытием. Пусть Курт напустит на себя вид свирепого гангстера, скажи ему, что у него слишком добродушное лицо, да и голос ребячий. Посредник связи — матушка Луиза. Ну все.

Лева:

— Все. Дайте разгладить пояс, чтобы потом пиджак на спине не морщился. Ладно, все. Сергей, одевайся. Одерни пиджак. Так. В порядке. Пошли. Все-таки досадно, что мы не запаслись кипой итальянских шифровок…

Сергей:

— Кто же знал, что все пойдет так хорошо и быстро?

Иштван:

— Одной шифровки хватит для проверки. Сразу будет видно. Ну, пошли, пошли, Сергей, кончай с кофе!

Ранний вечер. Горное извилистое шоссе. Автомобиль бешено мчится, со свистом рассекая воздух, визжа на поворотах, вздымая брызги гравия и клубы пыли.

Поздний вечер. Три фигуры встречаются у входа в парк.

Сергей:

— Это мой телохранитель, Джонни!

Джонни:

— О’кэй, Джеки! У меня новость! Произошли изменения! В Сент-Альберто прибыл инкогнито граф Чано, зять Муссолини, с женой Мафальдой. Я получаю документы от них. Дайте пятьсот долларов, и я познакомлю вас с Чано: будет богатейший источник. Идет?

— Где они?

— Я же сказал: в Сент-Альберто, остановились в отеле «Руайял». Через два с половиной часа мы там. Там же произведете фотографирование. Пленки у меня хватит, об этом не думайте, аппарат хороший. Будет удобно и быстро работать. Если денег у вас при себе нет, я подожду час или два — дружба навек, Джеки! Займите у своих! По рукам? Одну тысячу долларов за документы и 500 за знакомство? А?

Широким движением Джонни протягивает руку. Сергей колеблется.

— Не сомневайтесь, Джеки, дело верное: две случайности в один вечер, такое нечасто бывает! Не упускайте случая! Ну, давайте лапу!

Сергей колеблется.

— Эх, вы, трусишка! А еще пулей в спину мне угрожали! Мафальда Муссолини — дочь великого дуче, дама высшего римского круга, вам при ней ничто не грозит. А уж второго такого совпадения не будет! Так по рукам, что ли? Вон там моя машина! Гоп — и полетели в Сент-Альберто!

Сергей решительно:

— Не пойдет, Джонни. Когда ловят щуку, то не насаживают на крючок приманку на кита! Хотите работать без шуток?

— Мне нужны деньги! До зарезу, Джеки!

— Тем лучше. Это заставит вас работать. Мне нужны хорошие знакомства. Дайте пару надежных людей, и деньги будут.

— Сколько?

— Смотря по людям.

— Товар будет первого сорта. Ну едем в гостиницу проверять товар?

— Двинемся пешком. Мой человек пойдет за вашей спиной, Джонни. И не будем баловаться, слышите?

Вестибюль большой гостиницы. Взад и вперед ходят люди. Много сидят в креслах. Между ними Иштван и Лёва. По лестнице спускается Сергей, покупает у девушки пачку сигарет и дает товарищам утвердительный знак.

Вечер. Салон гостиницы. Сергей и Джонни. Сергей, выходя из туалетной комнаты, застегивает рубаху и завязывает галстук:

— Все в порядке, Джонни. Вот тысяча долларов.

Джонни вскакивает, берет в руки пачки денег и погружает в них нос.

— Что случилось? — недоуменно спрашивает Сергей.

— Настоящие?!

— Конечно. Японцы — не жулики.

— Значит, дураки. С их техникой можно начать печатать такие доллары, что и не отличишь от настоящих! Эх, Джеки, подайте эту мысль своим хозяевам, а?! Год — и мы все миллионеры! Я согласен работать с половины! Идет?

Он в восторге, сияет, на лбу у него блестит пот.

— Нет, не пойдет. Японцы — патриоты. Я — честный наемник. В деньгах мы не нуждаемся!

Джонни тускнеет. Он разочарован. Пожимает плечами. Опять сует нос в кипу денег и говорит:

— Какой-то идиот сказал, что деньги не пахнут, и с этой глупостью вошел в историю! Как не пахнут? Пахнут! Пахнут лучше любых цветов!!

Сергей закуривает, улыбается и качает головой.

— А как насчет знакомств?

— Отсчитайте пятьсот долларов, и я вам дам два.

— Графа Чано и Мафальду Муссолини?

— Не смейтесь, Джеки. Я говорил всерьез, мне нужны Деньги. Верьте моему слову.

Он крестится.

— Я — католик, Джеки. Моему кресту можно верить!

— Увидим, Джонни. Итак, я слушаю!

Джонни:

— Номер один: человек, связанный со всеми разведками и контрразведками в Европе. У всех покупает и всем продает. У него материалы текут, как вода из водопровода, открыл кран — и подставляй хоть стакан, хоть ведро. Не человек, а колесо счастья! Идет?

— Идет.

— Второй: отставной русский генерал, готовит резидентов для работы в России. За каждого по двести пятьдесят долларов, Джеки!

— Хорошо, но после их согласия работать. Кто они?

— Назову без опаски, Джеки. Без моей рекомендации они с вами разговаривать не будут: оба — старые, стреляные воробьи. Не пытайтесь обойти меня!

Интернациональный бар. Раннее утро. Бар еще закрыт, две девушки в форме готовят столики для посетителей. У стойки Сергей и Джонни, они пьют кофе с бриошами.

Джонни шепчет бармену Эмилю:

— Это тот самый парень, о котором я тебе говорил. Эмиль, зови его Джеки. Из солидной фирмы. За него ручаюсь. Полное и бледное лицо Эмиля непроницаемо.

— Очень приятно, мсье Джеки, — вежливо говорит он с легким поклоном.

Сергей наклоняется и отвечает вполголоса:

— Нам обоим будет приятно работать вместе, мсье Эмиль.

Эмиль наклоняется через стойку к лицу Сергея.

— Я уже в контакте с японцами, мсье, — он испытывающе и вызывающе глядит в глаза Сергею.

— Возможно, — небрежно кивает головой Сергей. — Меня интересуют не ваши контакты, а материалы. Я плачу не японскими йенами, а американскими долларами.

— Сколько вы ассигнуете денег на меня, мсье? Я подберу соответствующий материал.

— Я заранее не ассигную никаких сумм. Покажите образец материалов, потом будет видно.

Эмиль вынимает из бокового кармана жилета небольшой документ.

— Это фотография личной записки мсье фон Риббентропа итальянскому министру иностранных дел мсье Чано. Обратите внимание на оценку позиции Англии, мсье. В настоящий момент это важно — мы, вероятно, накануне европейской войны, мсье.

Сергей не спеша читает, затем спокойно возвращает документ Эмилю.

— В чем гарантия, что этот документ — не фальсификация?

Эмиль делает легкий поклон.

— В том, что вы покупаете его у такой солидной фирмы, как моя, мсье. Она не менее солидна, чем ваша. Я не смог бы долго удержаться здесь, если бы работал с фальшивками.

Мсье Эмиль обратился к Джонни:

— Я вас прошу немного рассказать вашему приятелю обо мне. Итак, мсье, бар открывается, и я попрошу вас пересесть за столик вот в том углу.

Угловой столик в Интернациональном баре. Джонни и Сергей продолжают завтрак.

— С согласия Эмиля я сообщу вам следующее: он — не француз, а итальянец Эмилио Спада. Он сицилиец и член тамошней мафии. Здесь он управляет негласной организацией официантов, горничных, чистильщиков сапог в отелях и прочей мелюзги, обслуживающей иностранцев в больших гостиницах. Ни одно их движение не остается без наблюдения, и каждый их шаг контролируется.

— И что это дает?

— Дает возможность спокойно рыться в чемоданах, портфелях и бумажниках без боязни быть застигнутым врасплох. Дело поставлено у Эмиля хорошо, и вы, Джеки, узнаете, какие ротозеи все эти хваленые дипломаты и официальные разведчики: то тут забудут порвать документы, то там порвут их так небрежно, что обрывки легко склеить, то пошлют мальчика с секретным поручением бросить весьма доверительное письмо где-нибудь в отдаленной части города. До ящика такое письмо обязательно побывает в руках Эмиля. Здесь все пьют, Джеки, а алкоголь — плохой сторож секретов, и к мсье Эмилю стекается большое количество сведений. Каждое из них — обрывок, а все вместе они — картина.

Оба завтракают, потом курят.

— На счет фальсификации надо сказать прямо: ее не может быть. На фальшивках далеко не уедешь, и Эмиля его сицилийские боссы быстро уберут, если он когда-нибудь осмелится мошенничать. Мсье Эмиль нужен всем разведкам вокруг Лиги Наций и нужен только как солидная фирма!

Дверь. Медная табличка с надписью: «Высшая школа русского языка».

К двери в темном костюме и в темных очках подходит и звонит Сергей. Дверь приоткрывается, кто-то сквозь узкую щель под цепочкой долго рассматривает Сергея, наконец, дребезжащий старушечий голос спрашивает по-русски:

— Кто там? Вы к кому?

Сергей отвечает по-русски с заметным акцентом, медленно подбирая слова:

— К генералу Иноходцеву, мадам.

— Не вы ли мистер Джеки?

— Да, мадам.

— Входите. Генерал вас ждет.

Сергей входит.

Сергей с весьма суровым видом сидит в кресле напротив маленького сухонького старичка с седыми усами, кончики которых закручены вверх. Старичок в штатском, но в осанке и в движениях хорошо проглядывается давнишняя военная выправка.

Иноходцев говорит вежливо и несколько угодливо: он едва скрывает улыбку радости, что заполучил такого перспективного клиента.

— Вот пепельница, мистер Джеки. Курите, пожалуйста, не стесняйтесь. Я весьма рад нашему знакомству.

Сергей делает легкий поклон.

— Мистер Джеки, я несколько разочарован, увидев перед собой европейца. Я думал, что ко мне явится японский офицер в штатском. Это упростило бы переговоры. Не скрою, мне давно хотелось установить контакт с японской разведкой. Очень хотелось. Наш общий друг, которого я ценю за связи с швейцарским Генштабом, поручился за вас.

Пауза. Вдруг Иноходцев хитровато улыбается.

— В том, что на первый раз появились вы, а не японский офицер, я вижу обычную восточную осторожность. Передайте вашим начальникам, что я это высоко ценю.

Генерал сидя делает легкий поклон. Потом продолжает солидно, с достоинством:

— Я являюсь владельцем «Высшей школы русского языка». Моей задачей, как руководителя и преподавателя, является не только передать моим курсантам знание русского разговорного языка, но и обучить их манере держаться в различных слоях советского общества: партийцев, хозяйственников, военных, интеллигентов, рабочих, комсомольцев. Курс обучения длится у меня не меньше года. За это время при самом интенсивном методе невозможно добиться, чтобы иностранец научился говорить без акцента и смог бы в Советском Союзе выдавать себя за русского. Несколько лет тому назад школа была центром обучения офицеров Добровольческой армии генералов Деникина, Врангеля и других для переброски их в Совдепию: ведь важно не только знать язык, но и усвоить манеры держаться в обществе. Теперь среди белой эмиграции боевой пыл несколько остыл — это прискорбное действие времени, мистер Джеки!

Сухой кивок Сергея.

— Но на помощь мне и иностранным курсантам приходит многонациональный состав населения этой страны. Курсант со светлой окраской волос, глаз и кожи станет жить и работать в Ленинграде, северных областях или в Москве, и я подгоняю его акцент под манеру говорить и акцент под уроженцев наших остзейских губерний: Эстляндской, Курлянс-кой, Лифляндской, Виленской, Ковенской и других. В определенных случаях они могут говорить как уроженцы Царства Польского. Вторая группа — это смуглокожие брюнеты, которых я готовлю так, что их русский язык не отличается от акцента жителей Закавказья. Третья группа, к которой принадлежали бы и курсанты-японцы, после окончания моих курсов может говорить так, как в России изъясняются среднеазиатские инородцы с монгольским типом лица. Их теперь большевики называют казахами. У них национальный характер сказывается не только в акценте, но и в жестах, привычках, манере говорить и прочих особенностях быта. Японец, выдающий себя за жителя Средней Азии, должен был бы учиться у меня дольше и больше, чем, скажем, швед, который потом будет выдавать себя за финна или латыша: азиатские манеры трудны для имитации.

Генерал с приятной улыбкой склонил голову на бок и покрутил усы. Сергей с неподвижным лицом молча смотрел на него в упор, совершенно не шевелясь. Вдруг спросил:

— Откуда вы можете знать столько акцентов, господин генерал?

— Из личного опыта. Я служил в Остзейском крае и в Туркестане. Моя жена — уроженка Риги.

Пауза. Генерал продолжает:

— Люди разных национальностей теперь в России одеваются более или менее одинаково. Мой бывший курсант, попав в Советский Союз, всегда должен носить что-то такое, что сигнализировало бы собеседнику его национальности — скажем, тюбетейку на голове или ременной поясок, если он японец и хочет, чтобы в нем сразу узнали уроженца Верного или других туркестанских городов.

— Господин генерал, как по-вашему, для чего едут ваши курсанты в Россию?

Иноходцев усмехнулся в усы и хитро прищурился:

— Это меня не интересует, мистер Джеки. Курс обучения у меня стоит недешево, я работаю добросовестно и со знанием дела, но курсант, покинув школу, может быть уверен, что я его забыл и в дальнейшем им и его работой не интересуюсь.

— Это похвально, господин генерал. Японцы не любят любопытства.

— Знаю, мистер Джеки. Японцев уважаю и ценю. Надеюсь заслужить их доверие.

Иноходцев встал и сделал широкий жест рукой.

— Пожалуйста, господин Джеки, осмотрите учебные пособия. Проходите сюда. В этой комнате помещается моя костюмерная.

Они в комнате, через которую протянута проволока, на ней висят плечики с небогатой одеждой разных типов и на разный рост и легкая материя для закручивания на голове тюрбана. Все вещи покрыты пылью и производят впечатление затхлой театральной костюмерной.

Иноходцев:

— Придя на урок начиная с первого, курсант обязан одеться в соответствующую одежду, чтобы привыкнуть к ней и потом более похоже копировать жесты, походку и специальную манеру вести себя — скажем, пить чай.

— Эта одежда сделана здесь?

— Что вы, мистер Джеки, как можно! Эта одежда — гордость моей школы, она показывает точность и добросовестность моего метода.

Иноходцев снимает с плечиков несколько пиджаков. Поднимается облачко пыли. Генерал показывает Сергею фирменные ярлыки на подкладке.

— Смотрите, мистер Джеки, — «Ленодежда», «Москва-швей» и прочее. Я не экономлю, моя агентура скупает эти вещи у матросов советских судов, а иногда, в части, касающейся азиатских предметов, закупает их на месте в советских среднеазиатских городах через иностранных специалистов, работающих в России. Стоит это много денег, но все же окупается.

Иноходцев ведет Сергея в другую комнату.

— Это классная комната. Здесь уже переодетые курсанты изучают русский язык. Взгляните, мистер Джеки, все учебники советские, видите место издания? Москва, Ленинград, Ташкент…

— Что означают эти увеличительные стекла на столах?

— Каждый день один час посвящается рассматриванию в лупу советских фотографий, вырезанных из газет и журналов, партийных или специальных. Я особенно люблю массовые сцены, где люди держатся обычно более естественно.

Генерал взял со стола две книги.

— Взгляните — вот фотографии первомайской демонстрации в Алма-Ате. А это — киргизские учителя на прогулке с детьми. Курсанты, рассматривая эти фотографии, рано или поздно подметят те особенности костюма, выражения лица и жесты, которые им придется позднее копировать.

— Умная постановка дела, господин генерал!

Иноходцев усмехнулся.

— А кое-какие руководства мне пришлось написать самому.

— Какие именно, господин генерал?

— Учебники ругательств. По-русски последние называются матом. Вот видите эти толстые тетради? В каждой из них свыше тысячи, заметьте, тысячи, ужасных ругательств.

— На всех языках?

— О, нет. Великий русский язык велик и в наборе ругательств. В России люди говорят на разных языках, но ругаются по-русски! Я усаживаю курсантов друг против друга, и они ровно час каждый день обкладывают друг друга, пока не приобретают ловкость, богатство фантазии и верность интонации голоса!

— Гм… Да, у вас дело поставлено научно, господин генерал. Ну а результаты?

Старичок развел руками.

— Перед отправкой в Россию все мои курсанты проверяются специалистами у себя на родине. Отзывы самые лестные: моя подготовка выше похвал! Затем подготовленные люди едут в Россию!

— Там их ловят?

Генерал перекрестился.

— Но не всех. Извольте взглянуть сюда. Я показываю этот журнал только вам и специально для пересказа нашего разговора японцам, жест исключительного доверия. Надеюсь, и ваша сторона ответит тем же!

Иноходцев в третьей комнате подошел к платяному шкафу и вынул из-под белья тонкую журнальную тетрадь, похожую на складской реестр.

— Я работаю не один год, и в Россию отправлена не одна сотня моих учеников. Я получаю извещения о случаях, когда мои курсанты проваливаются: мне это помогает выяснить причину провала и совершенствовать подготовку. Путем вычитания фамилий провалившихся из списка отправленных в Россию я вывел список уцелевших.

На мгновение генерал открыл журнал и сейчас же захлопнул его.

— Да-с, — Иноходцев гордо закинул голову и похлопал рукой по обложке, — вот эти люди уцелели и работают сейчас в России: они создали там свои организации и руководят ими. Этот посев — мой дар будущей Российской империи!

Пауза. Иноземцев стоит в гордой позе, Сергей спокойно смотрит на него и говорит равнодушно:

— Чем же объяснить высокий процент отсева?

— Помощью населения советским чекистам. Моих учеников раскрывают не чекисты, а простые люди.

— Значит, ваша подготовка все же недостаточная?

— Она совершенна, мистер Джеки, но не совершенны советские люди! А их я смогу переделать только тогда, когда снова стану генерал-губернатором Лифляндии или Туркестана.

— Пожалуй, вы правы! Еще вопрос: а не подозреваете ли вы, что большевики уже открыли вашу школу?

Генерал фыркнул и лихо закрутил усы.

— Мистер Джеки, я чую, слышите, носом чую большевика! Фотографию товарища из Совдепии носом найду и отличу среди тысяч фотографий порядочных людей! Да, да, это не выдумка! А уж живого большевика не учуять — нет, мистер Джеки, не оскорбляйте меня таким подозрением, я специалист по советским делам, да-с, и хороший специалист!

И старичок колесом выпер запавшую грудь и щелкнул каблуками.

— Не волнуйтесь, господин генерал, и не обижайтесь. Японцам такой вопрос показался бы естественным. Итак, я вижу, что наша беседа подходит к естественному концу. Мне остается только выслушать ваше деловое предложение.

Генерал сделал учтивый жест рукой, провел гостя в первую комнату и усадил в кресло. Сел сам. Сделал паузу.

— Мистер Джеки, вы понимаете, для меня лестно и прибыльно получить такого клиента, как японская разведка. Сколько курсантов вы могли бы давать каждый год?

— Человек десять.

— Примерно года на полтора, учитывая особенности обучения и места назначения?

— Да, можно и года на полтора. Но не больше: японцы усидчивы и трудолюбивы.

Иноходцев быстро:

— Прекрасно. Это меня устраивает!

— Какова стоимость обучения?

— И воспитания, мистер Джеки!

— Да, конечно, и воспитания.

Генерал встал. Поднялся и Сергей. Оба они вытянулись друг перед другом:

— Ваш чин, мистер Джеки?

— Подполковник в отставке, господин генерал.

— Господин подполковник, моя супруга и я будем польщены, если вы пожалуете к нам откушать чаю. Сегодня, к пяти часам вечера.

— Благодарю вас.

Оба щелкают каблуками и церемонно жмут друг другу руки.

Генерал держит за плечи свою старушку-жену. Оба восторженно улыбаются, потом истово крестятся и торжественно целуются.

Генерал:

— Вот, матушка Эльфрида Карловна, и пришло счастье! У края гибели были, школу закрывать готовились, и вдруг такое счастье: косоглазые! Я тому типу намекнул, что дела школы хороши, что у меня много учеников из господ офицеров. Этот Джеки не должен знать о нашем настоящем положении.

Старушка умиленно, сквозь слезы:

— Бог послал! А ты еще плакал, что ты сам и школа — чистейший анахронизм, — она еще раз крестится. — Хотя не знаю, друг мой Иван Константинович, как бог — командует японцами или нет?

Генерал закручивает усы:

— Бог над всеми армиями верховный командир-с, а уж генерала российской службы он в обиду не даст — это ему не положено-с! Если я и анахронизм, то перед неумными людьми, а не перед богом! Да-с!

Небогато обставленная столовая в квартире генерала Иноходцева при «Высшей школе русского языка». За столом, сервированным для чая, с самоваром и объемистым графином, сидят Сергей, генерал и его жена, молчаливая полная старушка в очках и темном платье.

Сергей:

— Я вас понял, господин генерал. Слушаю дальше.

Генерал, уже изрядно выпил:

— Я сделал смету, вот извольте видеть, тут все цифры, обоснование и итог. Но прежде чем вручить их вам, мистер Джеки, я хотел бы просто, по-русски, знаете ли, по-семейному, побеседовать с вами. Нам, очевидно, придется в будущем видеться не раз, хотя я надеюсь на скорое знакомство с японскими офицерами. Вот и выпейте с нами чайку или рюмку водки. Эльфрида Карловна для вас испекла хворост, это печенье у русских принято к чаю, к водке закуска вот здесь. Кушайте, уважаемый гость, чувствуйте себя спокойно, вы — среди друзей.

Сергей:

— Сотрудничество с японцами вы, господин генерал, внутренне приемлете?

Пауза. Генерал собирается с мыслями для разговора, который принимает философско-политический оборот, столь подходящий для его состояния:

— Господин Джеки, я — русский и внутренне приемлю только Российскую империю и все к оной относящееся. Но жизнь есть жизнь, и ради будущего торжества империи я готов сотрудничать, извините, с самим чертом и его бабушкой, и сотрудничать честно и добросовестно.

Генерал опрокидывает граненую большую рюмку.

— Я полагаю, что истинная культура с ее высокими духовными ценностями существует только в России. К западу от нее простирается иудейская культура, к востоку — азиатская. Сейчас исчадие ада, ставленник тринадцати сионских мудрецов, готовит поход на Россию, чтобы в ней окончательно утвердить иудейство. Это — верховный цадик иудейский!

— Кто же именно?

Генерал в изумлении. Его жена поверх очков строго поднимает на Сергея глаза.

— Как кто?! Кто в мире является сейчас ставленником тринадцати сионских мудрецов и верховным цадиком?

Генерал делает страшные глаза и произносит загробным голосом:

— Рейхсфюрер Адольф Гитлер!!!

Сергей этого не ожидал. От удивления он даже не улыбается. Несколько придя в себя, неуверенно начинает:

— Но позвольте…

Генерал вспыхивает. Стучит ладонью о стол. Захлебываясь словами, отвечает:

— Не позволю-с, молодой человек, не позволю-с! Вы извините мою горячность, но для старого человека идея — это дело веры и чести! Немецким фюрером Германии был и пока остается император Германии и король Пруссии его величество Вильгельм Второй, как вождем русского народа всегда был в бозе почивший Государь император всероссийский Николай Второй, а вождем японского народа — его величество император Хирохито, ныне здравствующий и ведущий доблестную японскую армию от одной победы к другой. Но иудеи и социалисты свергли в Германии и России законную власть и передали ее своим ставленникам. Как же вы не видите этого, мистер Джеки? От Ротенау до Гитлера прямой путь-с!

Генерал наливает себе большую граненую рюмку.

— Что вы знаете, мистер Джеки, о сионских мудрецах? Ничего? Я так и думал! Так слушайте же, я вам сейчас же открою глаза на мир, в котором вы живете-с!

Комната в гостинице. Иштван и Сергей. Хмурое лицо Иштвана. Плотно сжатые губы. Светящиеся от сдержанной ярости глаза.

— Сколько же резидентов этот гад насадил у нас?

— Он не назвал цифры.

— Но ты мог же заглянуть и определить на глаз?

— Нет. Иноходцев стоял прямо против меня и держал журнал так, что я ничего не увидел.

— Черт…

— А не все ли равно, Иштван? Надо переснять страницы журнала. Дома потом быстро разыщут всех резидентов вместе с их разведывательной сетью! Пока не поздно, давай разрешение на операцию!

— Подожди, я поговорю со Степаном.

Тот же фешенебельный высокогорный курорт. Лето. Извилистая горная дорога среди елочек, волшебные виды зеленых ущелий, белых вершин и сияющего неба. На скамейке сидят Степан и Адриан в гриме. Кормят белочек.

Адриан:

— Я на днях уезжаю и должен выполнить обещание указать вашему человеку Флорику Бомбеску. Поэтому прошу вас быть сегодня в Цюрихе в отеле «Бар-о-ляк». Ожидайте в вестибюле. Она войдет приблизительно в семь часов вечера. Я подниму к глазам книгу в красном переплете — это знак, что вошедшая — Флорика. Потом она обычно переодевается у себя и сейчас же спускается в бар. Там ваш человек подцепит ее и предложит вместе поужинать. Все ли согласовано, товарищ Стефан?

Степан протягивает руку:

— Спасибо. Через месяц мы увидимся здесь, дорогой Адриан. Я сообщу ответ из Центра, его позывные, дни и часы вызова, а также явки в Скандинавии!

Веранда дорогого отеля. Ночь. Полукруглый блестящий, как зеркало, паркетный пол, по краям окруженный столиками. Богатая публика — мужчины во фраках, женщины в вечерних туалетах. Позади столиков выложенный голубым кафелем канал воды, отведенный от быстрой и чистой горной реки. По каналу лениво плавают полусонные лебеди и лениво получают подачи. Мягко звучит оркестр.

Через паркет к столику идет пара: Сергей во фраке и статная, несколько полноватая, смуглая брюнетка с красивым, но грубоватым лицом. На ней белое платье с блестками, поверх которого наброшена алая материя, на правом плече сколотая брошью, напоминающей орденскую звезду. В волосах фальшивый золотой обруч с искусственными жемчугами. Пара проходит, обращая на себя общее внимание.

Флорика и Сергей за столиком. Идет живой любезный разговор, во время которого он и она не скупятся на самые обворожительные улыбки. Иногда он слегка наклоняется к ней и говорит что-то вполголоса, а она, гордо подняв голову, слушает, глядя в пространство, и довольная улыбка не покидает ее красиво очерченных и ярко накрашенных губ.

Она:

— Если вы обманете меня, Джеки, то помните: у меня в соседних странах есть немало могущественных друзей в полиции и разведке. Первая же гадость с вашей стороны — и ваша судьба решена. День, когда вы сунете нос из этой страны, будет вашим последним днем!

Обмен улыбками.

— А если вы обманете меня, Флорика, то знайте: именно в этой стране у меня немало могущественных друзей из числа разведчиков. Первая же гадость с вашей стороны — и вы даже не успеете добраться до границы!

Обмен улыбками.

Она:

— Друзья зовут меня Кометой. У меня в сумочке браунинг. Стреляю я неважно, но готова стрелять когда угодно, хоть сейчас!

Он:

— Друзья зовут меня «убийцей из Сингапура», но я человек ласковый и по убеждению вегетарианец.

Он принимает свирепый вид, она смотрит на него с восхищением.

Оба хохочут.

Она:

— Люблю нахалов! Обожаю шпану, Джеки! Всем сердцем чувствую, что мы с вами сработаемся!

Она кладет свою руку на его руку и пальцами перебирает его пальцы, добавляет томно и со значением:

— Мы сработаемся, Джеки.

На экране хроникальные кадры и фотографии из советских и других газет и журналов. Голос диктора: 26 июня 1935 года. Введение всеобщей трудовой повинности в Германии. Языческий шабаш на горе Гессельберг под предводительством Геринга, где фашисты, одевшись в древние тевтонские одежды, беснуются вокруг костров в честь языческого бога Вотана. В эту ночь Геббельс устроил такой же ночной шабаш на горе близ Гёттельберга. Голос диктора еле слышен сквозь дикий вой и рычание фашистских дикарей.

Летний день. Флорика вся в белом, Сергей в светлом костюме на катере, бешено мчащемся по озеру. Мимо проплывают зеленые горы, великолепные санатории и туристические отели, пляжи и яхты. У руля Сергей.

— Какая роскошь, Джеки!

— Да, потому что со мной здесь вы, Флорика!

— Как приятно это слышать! Я с вами готова вечно мчатся вдаль, Джеки. Вот так, как сейчас — сквозь теплый ветер и брызги!

Сергей выключает мотор и оборачивается к Флорике. С видимым наслаждением закуривают.

— Я ценю эти мгновения счастья, Флорика, потому что для меня они редки.

— Почему, Джеки?

— Я человек небогатый и мне не всегда можно предаваться удовольствиям. Увы, я должен работать!

Флорика задумывается. Отвечает, глядя на него влюбленными глазами:

— Сколько долларов вам надо в месяц?

Сергей хохочет.

— Ни одного от вас, Флорика! Деньги мне нужны, чтобы самому сделать частыми такие чудные дни. Помогите мне заработать больше!

— Каким образом?

— Познакомьте меня с вашими агентами, которые согласились бы за деньги давать для Японии политическую информацию!

Привокзальный большой полутемный ресторан. Столики отделены один от другого высокими перегородками, заглушающими разговоры и придающими помещению вид коровника со стойлами. Над каждым столом тускло светит лампочка в абажуре. Неопределенный час дня — ни день, ни вечер. Публики много, все столы заняты, кроме одного.

Туда Флорика и подводит Сергея. Навстречу, кряхтя, чуть приподнимается старческая фигура, похожая на мертвеца, и протягивает руку.

— Познакомьтесь и подружитесь, — вежливо говорит Флорика. — Мистер Джеки — работник японской разведки, мсье Икс — частный предприниматель. Господа, я свела вас и полагаю, что на этом моя миссия кончается, желаю успеха, мсье, прощайте!

Сергей садится и с интересом рассматривает освещенный тусклой лампой профиль соседа. Это диковинный профиль: он точно вырезан художником из картона и грубо подкрашен желтой и коричневой красками; удивленный Сергей видит лицо, похожее на театральное лицо злодея и мерзавца. Остановившиеся мертвые глаза, глубоко запавшие под нависшими рыжими с проседью лохматыми бровями, дополняют отталкивающее впечатление. Подходит официант.

— Садитесь, молодой человек, — хрипло скрипит старец, — и давайте поужинаем, а заодно и поговорим. Посмотрим меню. Не вздумайте заказывать лангуста — лангусты хороши у нас в Брюсселе и, конечно, в божественном Париже. В качестве закуски я беру холодную ветчину и маринованные овощи. Поддерживаете? Официант, две порции, пожалуйста. A-а, горная отварная форель с картофелем под сливочным маслом! Рекомендую, молодой человек, это местный продукт, и назавтра вас не хватят кишечные боли. Сыр. Черный кофе. Ликер? Не возражаете, по рюмке зеленого шартреза? Теперь вино… Дайте взглянуть… Бутылку мозельского, не так ли? Ну вот мы заказали легкую еду. Да, молодой человек, теперь я заказываю еду без удовольствия — стар стал, да и времена не те. Знаете ли вы Испанию? Нет? Жаль. Прекрасная страна, чудесный народ. Видите ли, после того как немцы в прошлую войну заняли Бельгию, я служил во французской жандармерии. Немцы тогда повадились засылать из Испании во Францию своих агентов, то по двое, то по четыре, мы хорошо наловчились их ловить. Всякий был народ — от лохматых тамошних крестьян до пресловутой Мата Хари, длинноногой девки, которая нашими стараниями попала в историю: мы, молодой человек, бывало допросим пойманных и тут же их шлепнем!

Мсье Икс с аппетитом ест и прихлебывает вино.

— Вы любите убивать людей? Нет? Странно! Я, знаете ли, люблю, в основном по чисто гастрономическим соображениям: шлепнешь парочку, так легко себя чувствуешь, так бодро и потом всегда поешь с аппетитом. С тех пор я всласть так не уже едал, хотя лет десять служил в нашем Конго. Жара, что ли, виновата? А? Как по-вашему? В Конго шлепнешь, и ничего: желудок этого не чувствует, он молчит.

Старик поворачивается к Сергею.

— Может, поедем вместе в Париж? Я вас познакомлю с моими друзьями-сослуживцами по испанской границе и по Конго! Достойнейшие люди, молодой человек, образец для теперешней молодежи. Едем?

— Времени нет, мсье, — с приятной улыбкой отвечает Сергей.

— Жаль.

Он вытирает губы салфеткой и откидывается на мягкую спинку дивана. Официант подает кофе и ликер, получает деньги.

— Так, говорите, вы работаете для японцев. Возможно, молодой человек. Может быть, вы американец или даже большевик из Москвы. На это мне, милый юноша, в высшей степени наплевать! Я — разведчик, а не проповедник политических идеалов!

Он придвигается ближе и, чуть не касаясь своим длинным крючковатым носом щеки Сергея, говорит вполголоса:

— Я — не продавец. Я — покупатель, в крайнем случае, человек, работающий на обмен. Обмен — выгодное дело, он выгоднее покупки. Посудите сами, молодой человек, за дипломатический шифр большой европейской державы вы платите три с половиной тысячи долларов, а у меня в порядке обмена получите почти даром. Я даю вам немецкий, вы мне английский плюс законных десять процентов комиссии. Что вам от того, что не одна ваша страна будет иметь какой-то шифр? Для работы это ничего не значит, а заплатите вы одну десятую суммы. Я готов с вами обмениваться материалами любой значимости, качества и стоимости. Напишите в ваш Центр — и по рукам!

Мсье Икс хрипло закашлялся и через стол протянул Сергею костлявую жесткую руку. Сергей с содроганием ее пожал.

— Что вы хотите иметь сегодня, молодой человек? Материала для обмена у вас нет? Прискорбно. А деньги? Ладно, для начала я вам продам финский шифр. Устраивает? Цена обычная — тысяча американских долларов. В обмен на датский вы и ваши руководители могли бы получить его бесплатно, не считая, конечно, 100 долларов моей комиссии. Поняли выгоду?

Старик, кряхтя, начинает подниматься.

— Пойдемте в мой номер, время не стоит на месте, у меня его тоже не очень много, молодой человек!

Номер гостиницы, входят мсье Икс и Сергей. Сергей, стройный и прямой, мсье Икс согнут дугой, но еще бодрый. Вид у него агрессивный. «Старый стервятник!» — косится на нового знакомого Сергей.

На кровати стоят кожаный старый саквояж и современный плоский черный чемодан, больше похожий на большой портфель. У кровати еще один чемодан. Мсье Икс отпирает большой и сложный замок черного чемодана и извлекает книгу в черном переплете.

— Пожалуйста. Если хотите проверить, вот несколько финских шифровок, я по ним проверял шифр при покупке. Шифр я уже перефотографировал. Получайте натурой!

Он вручает книгу Сергею. Тот внимательно ее осматривает.

— Будете проверять?

— Нет.

— Благодарю. На столе старая газета, заверните книгу в газету.

Старик сует бланки шифровок в черный чемодан, тщательно его запирает, потом открывает саквояж, отходит и садится в кресло. Сергей, отвернувшись, потрошит свой подвесной карман.

— Деньги бросьте в саквояж, — хрипит мсье Икс.

Сергей начинает бросать пачки в саквояж и невольно туда заглядывает.

Внутренний вид саквояжа. Он наполовину набит пачками валюты разных стран. Сергей, не удержавшись, крякает. По тощим губам старика змеится довольная улыбка.

Дорогой ночной бар. Нарядная публика — мужчины в смокингах, дамы в вечерних туалетах. Из гущи танцующей толпы выскальзывают Флорика и Сергей и садятся за свой столик.

— Он пришел, — шепчет Флорика. — Смотрите влево, он сидит у колонны. В правом глазу монокль. На кого он похож?

Лицо Сергея расплывается в добродушной улыбке.

— Эту лошадиную физиономию знают и ценят все кинолюбители мира! Перед нами знаменитый комик Фернандель!

Флорика опускает глаза. Ее лицо серьезно.

— Не угадали. Комик — да, но опасный комик. Эта гадина — Дон Луис де Бурбон, принц Наваррский. Дон Луис — внебрачный сын испанского короля Альфонса. Титул принца он присвоил себе сам. Его знают и ценят все полиции, разведки и контрразведки мира. Дон Луис может украсть у вас кошелек или зарезать из-за угла — это удивительно разносторонне одаренный мужчина!

Сергей внимательно всматривается.

— Чем же он может быть мне полезен?

— Испанскими шифрами.

— Гм… Испания стоит вне больших политических путей.

— Это сегодня, Джеки, а завтра? Да и шифры ее не стоят дорого! Купите их: не прогадаете! Важно знакомство. Потом Дон Луис достанет вам итальянские шифры.

— А немецкие?

— Не знаю. Это дело вашего такта, японских денег и испанской ловкости: он знаком с множеством подлецов везде, в том числе и в Германии. Кроме того, Дон Луис усиленно пробирается на место посредника между испанским правительством и гитлеровцами.

— Мне это подходит! Знакомьте меня!

— Джеки, будьте осторожны! Я решаюсь на это только потому, что знаю вас как чикагского гангстера и убийцу из Сингапура, и потому верю в вас!

Сергей в шутку выдвигает вперед челюсть и, взяв вилку в руки, рычит:

— Подайте мне сюда Дона Луиса живого, а я сам знаю, что надо с ним сделать!

Флорика хохочет. Они поднимаются и выходят из-за стола.

Крупным планом дегенеративное лицо Дона Луиса — бледное, как будто сдавленное с обеих сторон. Поражают полузакрытые черные глаза, мертвые, совершенно ничего не выражающие, и бессмысленная блуждающая на губах улыбка. На этом странном человеке безукоризненный смокинг, в правом глазу монокль, на кольцах блестят бриллианты. Медленными глотками Дон Луис пьет шампанское, равнодушно глядя в пространство.

Салон автомобиля. У руля Иштван, рядом Сергей.

Иштван:

— Центр особо благодарен за портрет, набросанный тобой после первой встречи с мсье Иксом. Он точно совпал с портретом, помещенным в одной западной газете. Икс — это бывший полковник Генштаба Дюмулен и матерый международный шпион!

Комната номера мсье Икса. Он с Сергеем входит, запирает дверь, поднимает с пола чемодан и кладет его на кровать рядом с черным чемоданом-портфелем и саквояжем.

Дюмулен хрипит:

— Итак, что у нас сегодня на обмен?

Сергей вынимает из своего объемистого портфеля увесистую кипу фотографий. Старик, бегло взглянув на них, небрежно цедит:

— Узнаю отварную вермишель, которой торгует наш сицилийский повар синьор Спада. Вермишель потому, что эти сведения имеют ценность, когда их много, а отварная она потому, что продается каждому прохожему. Не огорчайтесь, молодой человек, я беру эту партию и буду брать у вас такой же материал и дальше, но при условии его регулярной доставки. Вам за тридцать, а мне за семьдесят! Мне удобнее покупать у вас все, чем кормит в Интернациональном баре наш приятель Эмиль, но проездом и в готовом виде.

Старик вынимает штатив, аппарат с лампой освещения и устанавливает их на столе. Сергей вынимает такое же оборудование и располагается рядом.

— А вот мои отварные макароны — материалы из Польши и прибалтийских государств. Меняем шило на мыло.

Оба обмениваются кипами и кладут их со стороны края стола.

— Начинаем, мсье Икс?

— Конечно!

Клик! Сергей берет из-под аппарата сфотографированный лист и кладет его на стол рядом, но со стороны Дюмулена.

Клик! Дюмулен берет готовый материал и кладет со стороны Сергея.

Клик-клик! Клик-клик! Клик-клик!

Вид сзади. Видны высокая, стройная фигура Сергея и низкая, кривоногая старика.

Клик-клик! Клик-клик! Клик-клик!

Пачки у краев стола тают, пачки между работающими растут.

— Не спешите, черт побери, — хрипит мсье Икс. — Помните разницу в возрасте: когда вам пойдет восьмой десяток, у вас тоже будут болеть и плечи, и руки, и поясница! А жаль, что ваше начальство не идет на развертывание совместной работы! Очень жаль!

Залитая мягким утренним солнцем веранда большого отеля. Полукругом на паркете установлены столики. Позади столиков голубая полоска канала с голодными и сварливыми лебедями, которые жадно кидаются за каждой бросаемой им подачкой. Публика в легкой светлой одежде.

Флорика и Сергей за столиком завтракают. Флорика, томно растягивая слова:

— Не можем ли мы встречаться чаще? Я бываю в Берлине раз в месяц! Нет? Жаль, очень жаль…

Пауза. Они лениво едят.

— Ночные хлопоты с фотографированием меня утомляют, Джеки. Утром я себя чувствую разбитой. Когда ты получишь деньги?

— В восемь часов вечера, обожаемая Бомбочка.

— Почему так поздно?

— Деньги привозит курьер. К десяти я передам их тебе позади церкви против отеля, а потом прошу тебя прийти на свидание. Без денег, но с запасом нежности!

Оба завтракают, поглядывая друг на друга и улыбаясь.

Вдруг Флорика поворачивается к Сергею:

— Джеки, я буду тебя называть милым, можно? Милый, когда у тебя будут деньги, мне, сказать по совести, безразлично. Если я тороплю, то отнюдь не из-за денег: меня ждут в Париже, а после этого в Берлине. Опоздание требует заслуживающего доверия объяснения, а у меня его нет. Я рада, что вечером буду с тобой! Давай встретимся в кустах около табачной лавочки. Будем целоваться, как два подростка! Ладно?!

Обмен красноречивыми и долгими взглядами. Он неожиданно наклоняется и целует ее в щеку. Она притворно смущена и не может сдержать радости. Откинувшись назад, на спинку стула, говорит от всего сердца с подкупающей искренностью:

— Обожаю наглецов!

Кусты на набережной. Вечер. Смеркается. Зажигаются фонари. Они едва светят в мерцании угасающего дня и висят над кустами как неяркие желтые шары. Сергей наскоро шепчется с Вилемом.

Сергей:

— Деньги?

— Вот пакет, держите.

— Спасибо, — Сергей открывает пакет и распределяет пачки по карманам.

— Все в порядке? Вы хотите, чтобы я сейчас же уехал обратно?

Сергей в нерешительности:

— Да… Нет… Прошу вас, Вилем, остановитесь здесь до завтра… Вечером в десять часов ждите меня в этих кустах. Держитесь в тени. Не пугайтесь, если явится кто-то другой.

— Сергей, что за шутки? Растолкуйте мне все подробнее.

Сергей, ныряя в кусты:

— Придет другой! Держитесь смелее!

Густые сумерки. Фонари теперь светят ярче. В черной тени кустов еле виден Вилем.

— Гм… Гм… Смелее… Ну, посмотрим!

Те же кусты. Ночь. В кустах громкий трест и шорох, как будто бы через заросли ломится свирепый зверь. Слабый заячий писк. Кто-то возится в темноте.

Голос Вилема:

— Ой-ой-ой, вы меня щекочите! Оставьте! Ой! Ха-ха-ха! О!

Голос Флорики:

— Кто это?! Черт знает что!!

Она выскакивает на свет, держа перед собой корчащегося от смеха Вилема, который одной рукой придерживает на голове шляпу, а в другой держит зонтик.

Иштван и Сергей за столом в номере гостиницы.

Иштван недовольно:

— Ты выкинул безобразный номер с Флорикой, Сергей. Больше чтоб этого не было! Ты рискуешь сорвать линию.

Сергей зло и мрачно:

— Но я человек, Иштван, и человек порядочный. Скажи, имеет ли право разведчик быть порядочным и сохранять к себе уважение? Я никогда не стану сутенером.

Молчание. Оба ходят по комнате и раздраженно курят. Иштван сквозь клубы дыма:

— Конечно, она опасна, черт ее возьми! Но, Сергей, она дает первоклассные материалы: Антонеску в будущей войне против нас — союзник Гитлера. Кто знает, может быть, до того как немцы прорвутся к нам через Польшу, Румыния первой начнет войну? Главное, из материалов Бомбочки хорошо видны маневры и планы немецких фашистов. Конечно, ты имеешь право на какую-то черту, через которую стыдно переходить. Но постарайся как-нибудь успокоить ее… Словами… Обещаниями…

Он закуривает сигару.

— Тебе трудно, Сергей, мы это понимаем и уважаем тебя за это. Нам всем опасно: эта баба может довести дело до катастрофы. Но документы из Генштаба и личной канцелярии премьера враждебной нам соседней страны — это, брат, не фунт изюма. В Европе уже вовсю идет предвоенная дипломатическая возня. Так что терпи, казак, атаманом будешь!

— Гм… — неопределенно мычит Сергей и смотрит в сторону.

Молчание. Оба тонут в табачном дыму. Иштван сокрушенно вздыхает:

— Сергей, думаю, что в отношении Бомбочки пора готовить тебе замену. Замена успокоит накал ее страсти. Надо только подобрать человека, способного поразить ее воображение и не допустить скандала! Не знаю, кого бы предложить, а? Вилема?

Молчание. Оба курят, не глядя друг на друга.

— Нет, Иштван. Вилем в возрасте и спортивного в нем мало. Да и манеры добряцкие, покладистые. У меня есть более подходящий кандидат. Это…

Комната аптекаря. Степан, Иштван, Лёва и Сергей. Все трое снимают наушники от радио и идут к столу, где сервирован чай.

Степан:

— Умер Константин Эдуардович Циолковский… Большая потеря!

Лева:

— В будущем осуществятся его планы. Ведь пока это только теория!

Сергей:

— Я читал, что в Москве группа энтузиастов уже работает над…

Степан:

— Товарищи, времени у нас мало. Давайте поговорим о деле. Я собрал вас, чтобы посоветоваться вот о чем: в нашей группе, в частности в руках Сергея, накопилось слишком большое количество источников. Сам Сергей уже висит на волоске, так как он работает среди контрразведчиков.

Степан отхлебнул глоток чая и перевел дух.

— Я полагаю, от Сергея надо взять перспективные и слишком рискованные линии. Я предлагаю: соединить Джонни с Доном Луисом. Поручить Джонни вести с ним работу и оплачивать ее из расчета десять процентов комиссии за сумму от стоимости материалов. Джонни по линии Дона Луиса заменит собой Сергея и продолжит работу по своей линии. Эту группу Джонни — Принц я передаю в резидентуру Казимира. Если мы провалимся, то не потянем за собой все наши другие перспективные линии!

Комната в гостинице средней руки. Сергей, Курт, Альдона и Ганс.

Сергей:

— Разрешение дано. Мы приступаем к операции «Школа». Смотрите: вот планы вокзала и улицы, лестничной площадки и схема расположения комнат Иноходцева. Наш путь я пометил красным карандашом. Курт сегодня вечером сделает слепок и подберет отмычки для ключа от входной двери. Он слесарь, его дело впустить меня и Ганса в квартиру и ждать нашего возвращения. После операции запереть входную дверь. На этом роль Курта кончается.

— Понял! — кивает головой Курт. — Отмычки будут готовы послезавтра.

— Роль Ганса: войти со мной в квартиру и не прозевать сигнал Альдоны. Она под фонарем будет продавать детские воздушные шары и предупредит нас о неурочном возвращении Иноходцевых. Все.

Ганс:

— Я понял, Сергей!

— Альдона, твоя роль — стоять на улице и не пропустить сигнал матушки Луизы, которая расположится ниже, около поворота улицы, ближе к вокзалу. В случае сигнала матушки Луизы Альдона выпускает в воздух три красных шара. Все.

Альдона:

— Поняла!

— Курт, объясни задание матушке Луизе: покажи ее место на улице, она не должна прозевать преждевременного появления Иноходцевых. Ее сигнал — раскрытый зонт. Просто, Курт?

— Да. Зонт у мамы есть, вы знаете, черный и большой.

Утро. Пустынная улица. Три усатых рабочих встречаются у вокзала со скромно одетой продавщицей детских шаров.

— Все в порядке?

— Все.

— Добро. Альдоночка, смотри не увлекись ролью и не продай шары! Усы, за мной!

— А ты не потеряй усы в генеральской квартире!

Все нервно невесело смеются и расходятся.

Подъезд дома. Из парадной двери выходят супруги Иноходцевы в плащах и со свертками в руках. Не спеша идут по улице вниз к вокзалу. Из-за фонаря выходит одна фигура, из подъезда желтого дома — другая, из подъезда дома Иноходцевых — третья. Все быстро скользят в парадную дверь. Снизу улицы не спеша поднимается продавщица шаров.

Лестница в подъезде. Несколько жильцов спускаются вниз. Одна женщина идет наверх. Трое, удачно минуя свидетелей, входят на лестничную площадку. Дверь с медной Дощечкой и надписью: «Высшая школа русского языка».

Курт быстро открывает дверь, и все трое быстро шмыгают внутрь, потом один выходит, медленно идет наверх, на ходу раскрывая газету.

Квартира Иноходцевых. Спальная комната, гардины задернуты, в комнате полумрак. Один молча плавными профессиональными движениями раскрывает шкаф, приподнимает стопку белья. Листает конторскую книгу, устанавливает на столе штатив и фотоаппарат, другой неподвижно стоит у окна, из-за гардин смотрит на улицу.

— Альдона на месте?

— Да!

Кликанье фотоаппарата в тиши пустой квартиры.

Клик… Клик… Клик…

— Ты что?

— Все.

— Так быстро?

— А ты как думал? Девятнадцать страниц.

— И все? И такая подготовка и риск!

— Не будь дуралеем, Ганс. Может быть, мы спасаем сейчас жизни многим советским людям.

Сергей убирает аппарат, осматривает стол, кладет на место книгу, осматривает стопку белья, прихорашивает ее. Запирает шкаф.

— Пошли.

Они быстро идут к дверям. Один берется за задвижку. Вдруг резкий звонок. Оба от неожиданности вздрагивают, неслышно отступают в сторону и вынимают пистолеты.

Снова звонок, дольше и требовательнее.

Пауза.

Третий звонок с перерывом.

Вдруг звук отпирания замка. Голос Курта:

— Мне входить?

— Не надо. Я сам запер шкаф.

Двое выскальзывают на лестничную площадку и на улицу. Прохожих нет. Трое жадно закуривают. Двое в один голос:

— Кто звонил?

Курт:

— Разносчик телеграмм. Испугались?

— Нет, обрадовались!

Они нервно смеются и вытирают платками лица. Подходят к продавщице шаров.

Сергей:

— Как торговля, девушка? Какая вы хорошенькая!

— Иди к черту. Все в порядке, как я вижу?!

— Пленка в кармане, а на ней все генеральские резиденты!

Великолепный номер Флорики. Сергей в модном костюме с алой гвоздикой в петлице расхаживает по большой комнате с сигаретой в зубах. На заднем плане широкая кровать, на которой поверх белых кружев навалены яркие цветные платья и дорогое меховое пальто. С постели свешиваются чулки и ажурные штанишки. Слева большая дверь в коридор и дверь поменьше. Она приоткрыта, видна обложенная розовым кафелем ванна, в которой нарочно громко плещется Флорика.

Флорика кокетливо и томно:

— Джеки, посмотри сюда — что это у меня на плече за пятнышко? Мы живем в ужасное время, я боюсь, что у меня саркома!

Серебристый смех.

Сергей, не слушая, шагает по ковру.

Капризно:

— Ты слышишь, мой котеночек?

Сергей рассеянно:

— А?

— Ты не слушаешь! Я говорю, что у меня на плече ужасная саркома!

Сергей, взглянув на часы:

— Саркома — это печально, моя ненаглядная Бомбочка. Это смертельное заболевание.

Флорика уже с раздражением:

— Тебя, как видно, это мало тревожит! Я — твоя ненаглядная, а ты даже не хочешь взглянуть?

Она взбивает гору пены и нежится в ней. Очень томно:

— Джеки, моя крошка, пойди сюда и потри своей Бомбочке спинку!

Сергей в тон ей:

— Спешу, моя радость!

Он тушит яркую люстру и зажигает небольшую лампочку на письменном столе, молниеносно сбивает на постели платье и белье в продолговатую кучу и прикрывает ее меховым пальто. Высокая деревянная спинка бросает на постель тень, кажется, что на постели лежит человек, прикрывшись пальто. Сергей беззвучно бежит к дверям, на бегу хватает шляпу и выскальзывает в дверь.

— Где же ты? Ты что там возишься? Ах, Джеки, какая роскошь эта белая душистая пена! Не кажется ли тебе, я сейчас похожа на алую розу, безжалостно брошенную на снег?

Молчание. Плеск воды.

— А?

Плеск воды прекращается.

— Ты слышишь, мое сокровище?

Тишина.

— Джеки!

Тихо.

— Джеки!

Тихо.

Флорика исчезает из ванны, в щель видна текущая на пол вода с мыльной пеной.

Флорика в халате, накинутом на голое тело, влетает в комнату.

— Джеки, где ты?

Она вглядывается в густой полумрак и замечает фигуру под меховым пальто. Удивление сменяется на ее лице бешенством. Она мечется по ковру и кричит размахивая руками:

— Ах, так… Я тебе говорю слова любви… Нежности! Призыва! Аты, негодяй, в это время спишь! Мерзавец!

Она останавливается у столика и вне себя от ярости кричит в полутемный угол:

— Встань! Приказываю! Встань, подлец! Не валяйся на моей постели! Ну!

Молчание.

— Ах так, ты вздумал смеяться на до мной!! Издеваться!!!

Трясущимися руками она лезет в сумочку, выхватывает маленький пистолетик. Опираясь левой рукой на стол, другую, с пистолетом, прижимает к бурно вздымающейся груди и пронзительно визжит:

— Встань! На колени!

Молчание.

— Я тебе покажу, нахал… Ты у меня сейчас встанешь… Она подбегает к постели и, инстинктивно закрыв глаза от страха, всаживает всю обойму в спину лежащей фигуры.

Звенящее молчание. Флорика с пистолетом в руке шатаясь идет к звонку у двери. Но дверь распахивается: коридорный, горничные, мальчики-посыльные и кое-кто из постояльцев врываются в комнату.

— Что здесь происходит, мадам? Что с вами, мадам?!

Флорика глухо:

— Скорее полицию! Зовите сюда полицию!

У нее от возбуждения зуб не попадает на зуб.

— Сейчас, мадам! В отеле всегда дежурит полицейский!

Полицейский уже расталкивает зевак.

— Что случилось?

— Арестуйте меня. Я… Убийца…

Флорика указывает пистолетом на постель, потом роняет его и падает. В толпе нервный женский вскрик.

— Готовьте документы, мадам… Виза в порядке? Прописка? Коридорный и горничная, подходите ближе. Останьтесь свидетелями! Все остальные — марш отсюда. Говорю — вон!!

Он широко расставленными руками выпроваживает зевак в коридор.

— Свидетели, сюда!

Все трое на цыпочках подходят к постели, включают яркую люстру и лампу у изголовья, они видят ошибку и в недоумении переглядываются.

Крупным планом лица Сергея и Джонни: оба со смехом ныряют под навес лавочки в парке для того, чтобы укрыться от дождя. Вечер. По краю навеса над их головами бегает свет ярких цветных лампочек, резко и причудливо освещая мокрые лица.

Джонни, оживленно жестикулируя:

— Дождь сейчас пройдет. Переждем здесь. Так вот я говорю, Джеки, разведка — это игра без правил. Правильно?

— Нет. Это борьба за утверждение правил.

— Ерунда. Я не считаю вас новичком, Джеки, но всегда чувствую, что вы среди нас, настоящих разведчиков, чужой. То для вас неэтично, это несимпатично. Ха-ха-ха! Вы набиты принципами, как мешок картошкой! Какие принципы могут быть при работе с людьми без принципов?

— Работать можно со всеми, но принципы, Джонни, должны быть не для них, а для себя!

Джонни весело хохочет.

— Садясь играть, вы сначала осматриваете колоду, как бы ваши карты, боже сохрани, не оказались краплеными.

— А вот Дон Луис играет только фальшивыми картами и игру начинает прямо с запрещенного хода.

— Вы правильно сделали, Джеки, что передали его мне. Я для него подходящий партнер, у нас одинаковый набор фокусов!

— А если Дон Луис все-таки попытается подставить вам ногу?

Лицо Джонни меняется. Теперь это оскал хищника.

— Я постараюсь как можно больнее ее раздавить. Вы поставили мой заработок в зависимость от работы Дона Луиса. Так что же, я, по-вашему, буду с ним церемониться?

Они молча смотрят в лицо друг другу.

— Что вы хотите этим сказать, Джонни?

— Дон Луис любит сладкую жизнь и каждую ночь шляется из кабака в кабак. К утру он еле живой доползает до своей надушенной постели. Если он попытается накинуть мне на шею петлю, то до постели он не дойдет. Его тело найдут на пути в отель.

Снова обмен взглядами.

— Напрасно вы так смотрите на меня, Джеки! У меня четверо любимых детей и уважаемая жена, их мать. За них я отвечаю перед своей совестью, людьми и перед богом! Я — хороший семьянин, Джеки, это уж, извините, мой принцип!

Поздняя осень. Серый ветреный день. Быстрый бег туч над черно-синим вспененным морем. У низких скал вздымаются и бьются волны. Укрывшись от брызг и ветра, две темные фигуры едва видны на фоне мокрых и темных камней. Иштван и Лёвушка, прижавшись друг к другу и наклонив головы, беседуют под шумный рокот моря.

Лёвушка:

— Что же делать, Иштван? Отступать поздно!

Иштван после молчания:

— Да. Мы вошли в соприкосновение с контрразведками на зыбкой почве работы с авантюристами. Если Джонни и Эмиль продают всех всем, то ясно, что они засекли Сергея и уже кому-то его продали. А может быть, и не только его?

— Сообщить наши опасения Центру?

— И поздно, и рано, Лёва. Поздно, так как Сергей уже попал в их поле зрения. Сергей заметил — Эмиль при последних свиданиях подавал ему странно липкие стаканы и брал их от Сергея за донышко и края. Понимаешь, Лёва, он, очевидно, не хотел испортить отпечатки пальцев. Что Сергей десятки раз сфотографирован — не подлежит сомнению. В баре прислуживают две хорошенькие итальяночки — Мар-челла и Грация. Недавно Сергей, внезапно обернувшись, как будто бы заметил в руках у одной из девушек наведенный на него маленький фотоаппарат. Другая девушка, заметив движение Сергея, прикрыла подругу. Все это лишь предположения, но очень уж все подозрительно.

Молчание. Ровный гул прибоя.

Лёва:

— Надо наметить наши действия. Что ты предлагаешь, Иштван?

— Разведку боем. Надо уточнить, работает Эмиль по мелочам с помощью своей мелюзги или у него есть помощники и цели посерьезней. Есть ли у него связи с какой-нибудь большой контрразведкой? Кто его начальники? Что они знают о наших людях?

— Ну?

— Я предлагаю спровоцировать его на расширение сотрудничества с Сергеем. Когда уточним положение, сообщим в Центр.

Раннее утро. Интернациональный бар. Официантки Марчелла и Грация готовят веранду и столики к началу рабочего дня. В пустом помещении у стойки стоит Сергей и пьет с Эмилем утренний кофе из больших чашек. Рядом в вазочке дюжина бриошей.

Сергей:

— Все идет у нас хорошо, мсье Эмиль. Но могло бы идти значительно лучше.

Эмиль вопросительно поднимает черные брови:

— Мсье?

— Я хочу сказать, что вокруг Лиги Наций толкается немало народа, вызывающего определенный интерес.

— Я вас слушаю, мсье Джеки!

— Аккредитованные при Лиге журналисты и репортеры; туристы, проявляющие необъяснимый интерес к делам Лиги и живущие здесь под предлогом лечения несуществующих болезней; коммерсанты, делающие вид, что они заняты закупкой часов от местных заводов, а на самом деле ничего не покупающие; да и все любопытные люди. Вы имеете связи в этой среде?

— Да, мсье.

— И кое-что знаете об этих людях?

— Да, мсье. Кто из них вас интересует, мсье Джеки? Или вас интересует какая-то национальность или страна?

— Нет, мсье Эмиль… Я заинтересовался людьми, питающимися за счет Лиги, как мухи на жирной кормушке.

— Давно известно, что самая питательная пища в мире называется политикой. Итак, мсье Джеки, я хотел бы услышать что-нибудь более конкретное.

— Для примера назову английского журналиста Джерома Роджерса, немецкого — Вольфганга Тона и итальянского — Умберто Колонна.

Лицо Эмиля, как всегда, непроницаемое.

— Информация о людях не входила в наше соглашение, мсье Джеки.

— Сколько за каждого, мсье Эмиль?

Кабинет штурмфюрера Дитера Бюлова. Подперев голову рукой, он внимательно читает документы. В его зубах дымится сигара. Не поднимая головы он бросает в пространство:

— Штурмфюрера Кемпнера ко мне!

Входит Кемпнер.

— Садитесь, Кемпнер. Из вашего доклада дело выглядит так, что английский разведчик, пристроившийся к барону Голльбах-Остенфельзену, и английский разведчик, который делает попытки влезть в семью полковника Тона под видом жениха его дочери, одно и то же лицо?

— Техника работы поразительно схожа, мой фюрер. Он втираться в семью под видом друга. Это мое умозаключение. Моя теория.

Бюлов протягивает две фотографии.

— Вот переданная вами фотография так называемого венгерского графа и фотография художника ван Лооя, ее сегодня прислал по моему требованию полковник Тон. Как, похожи?

Кемпнер:

— М-м-м… Н-н-нет…

Бюлов:

— Кемпнер, вы — вестфальский немец и осел! Слушайте, что вам скажет коренной пруссак. Ван Лоой сказал Тону, что постоянно живет в Амстердаме. Это его крупная ошибка. Да, это крупная ошибка, Кемпнер. Я написал в наше посольство и получил справку, что художник ван Лоой действительно проживает в Амстердаме. Но у этого жениха есть жена, Кемпнер, и трое детей.

— Может быть, он — просто нечестный человек, мой фюрер.

— Кемпнер, мой отец имел самую большую пивную в нашем городке, и около моей сестры увивалось немало молодых людей: каждый из них думал о ее приданом. Это старая история, Кемпнер.

— Я это и говорю, мой фюрер.

— Но мой отец был трактирщиком, а отец фрейлейн Тон — разведчик! Отец выгнал этих ловкачей в шею, и все, а художник ван Лоой для меня сейчас дороже отца и брата! Он может быть началом дела, на котором гауптштурмфюрер

Бюлов прыгнет вверх! Пфуй, я уже потею! Если художник действительно агент, то у него есть товарищи и резидент. С ними он обязательно встречается. Самое главное — осторожность! Не спугнуть художника и не напугать Тона, особенно его жену и дочь! Они не сумеют хорошо притворяться!

Бюлов самодовольно усмехается.

— Я сам выезжаю на место с оперативной группой! Мы возьмем художника под наблюдение. Уверен, Кемпнер, через месяц-два я доставлю художника, беглого графа и других членов шайки туда, где им и надлежит быть: на стул немецкого следователя. Я им не завидую, Кемпнер!

Интернациональный бар. Раннее утро. Бар еще закрыт. Девушки готовят столики. Сергей за стойкой пьет кофе.

— Фигуры журналистов Роджерса и Колонны у вас получились яркие. Спасибо, мсье Эмиль. А что представляет из себя герр Тон?

— Журналист Тон — полковник вермахта якобы в отставке. Находится здесь с ведома берлинского штурмфюрера Кемпнера, которому поручено наблюдать за немецкими чиновниками, приезжающими сюда на сессии или аккредитованными при Лиге. Его начальник, гауптштурмфюрер Бюлов, изредка, как и Кемпнер, приезжает сюда, очевидно для инспекции. С герром Тоном проживают его супруга Амалия и дочь Эльза. За Эльзой якобы ухаживает английский агент Ганри ван Лоой, по профессии художник, как и вы, мсье Джеки. Герр ван Лоой связан с другим английским агентом, вероятно, его начальником. Его зовут Александр Люкс, он в этом году получает диплом врача в Цюрихе. Люкс, по нашим сведениям, часто бывает за границей и имеет торговое дело в Амстердаме. Так ли это? Нами не установлено. Мсье Джеки, моя фирма не интересуется другими странами. Довольны ли вы, мсье?

Салон автомобиля на обочине шоссе. День. Движение небольшое. Изредка мимо прошумит машина. Иштван курит сигару и, обернувшись, перекинув руку через сиденье, беседует с Сергеем.

Сергей:

— Это крах?

— Нет. Крах — это непоправимое крушение дела. Не неудача и не срыв. Когда так называемый пивной путч в Мюнхене не удался Гитлеру, то это был срыв. Гитлер у какого-то еврея спрятался, переждал неделю и снова выполз на свет божий. Срывы бывают у маленьких людей, Гитлер был тогда маленьким человеком и легко пережил неудачу. Теперь он быстро шагает к положению вершителя судеб стран Европы, он ввяжется в войну с нами, понесет поражение и потерпит крах. Понимаешь, Сергей, крах есть крушение и развал своей военной машины, государственной системы и политической идеологии.

Пауза.

— То, что произошло с тобой и вашей бригадой — закономерный конец существования каждой разведывательной группы. Разведчик, как вино, со временем накапливает драгоценный опыт и делается все более и более нужным и ценным, но одновременно в определенной ситуации он изнашивается, стареет и устает. Ты ведь знаешь, что стальной мост может рухнуть в воду, если «устанет» сталь, из которой он сделан! Так вот, повышение ценности разведчика и его износ — это две диалектически противоположные стороны единого процесса. Работа с авантюристами помогла вскрыть чужую агентуру в нашей стране, но сделала твое пребывание здесь невозможным. Наша агентура тоже вскрыта.

— Гм… Значит я износился?

— Ты как человек и как разведчик не износился, но изжил себя в данных конкретных условиях. Заметь себе: только в данных условиях. Но мир велик. Ты работал как разведчик в Америке?

— Нет.

— А в Австралии?

— Нет.

— В Азии?

— Нет.

Иштван берется за руль. Включает мотор.

— Ну ты сам же дал себе ответ! Ты и наши славные ребята, Ганс и Апьдона, изжили себя только в Берлине, Риме и при Лиге Наций. Но впереди у вас — широкий мир. Скажи, Сергей, разве за три последних года ты не стал другим? Более опытным, зрелым, если хочешь — мудрым? Неужели милый Орленок, задиристый полковник Гаэтано, неудачник Рой, страшная Дорис и смешная Флорика ничему тебя не научили?

Иштван дает ход, быстро переключает скорость, и машина, сорвавшись с места, с воем и скрежетом устремляется вперед, пожирая пространство.

— Росчерком пера в очередном докладе Центру я уничтожу убийцу из Сингапура, венгерского графа и индийского ясновидца. Но ты, советский разведчик Сергей, здоров и невредим, и широкий мир — твой! Вперед от победы к победе!

Сергей серьезно:

— Пусть так и будет!

Кабинет Начальника ИНО. Полковник, начальник сектора, быстро входит с папкой в руке.

— Чрезвычайное происшествие!

Начальник, отхлебнув глоток чая, спокойно:

— В чем дело?

— Сообщение от Иштвана. Его группа получила список резидентов, насаженных нам разными разведками.

Начальник сиплым голосом говорит:

— Скорее… Читайте…

Расстегивает ворот гимнастерки. Хрипит:

— Соедините меня с начальником контрразведывательного отдела.

Три спортсмена на опушке заснеженного леса: Сергей, Ганс и Альдона.

Альдона:

— Бомбочка выбрала для очередной встречи туристическую базу в горах. Это кажется странным и подозрительным, Сергей.

Сергей:

— Говорит, что встречается не только со мной и ей удобнее встретиться в укромном месте. Это разумное объяснение, Альдона. Бомбочка торгует с кем может, она взбалмошная особа, и нечего требовать соблюдения привычных форм общения.

— Но это же опасно!

— Без сомнения. Следует учитывать и ее буйный темперамент. Черт знает что она может выкинуть, ее поступки нельзя предусмотреть и на минуту вперед. Сумасбродная баба, хотя, в общем, недурной человек. В личном плане она Для меня тягостна своей влюбленностью — это главное.

Альдона:

— И, вероятно, самое опасное.

— Да. Но путь к базе один, и вы вдвоем сядьте в его начале, Если в гору пойдут подозрительные люди — нахально идите по их пятам. Втроем — мы сила.

Ганс:

— Тогда мы поднимемся вместе, тебе в помощь, Сергей.

— Бомбочка, возможно, вас уже заприметила. Если на базе я увижу что-то неладное, то сейчас же сбегу вниз к вам. Один на один я с ней справлюсь!

Альдона:

— Ну смотри, Сергей! Не зевай! Ревнивая женщина — опасное животное! Как бы она не подняла тебя на рога!

— Ладно. Идите ребята. Я вернусь первый, и мы вместе исчезнем до ее появления здесь! Ну, пока!

Махнув рукой, Сергей начинает спокойно подниматься вверх по запорошенной снегом узкой каменистой тропинке.

Альдона и Ганс на опушке леса смотрят вслед уходящему Сергею, потом на часах засекают время.

Альдона как будто про себя, в глубоком раздумье:

— Вся беда в том, что Флорика и Сергей не понимают друг друга. Будучи мужчиной, Сергей объясняет поведение Флорики тем, что она его безумно любит, до самозабвения! Сергею уже не раз попадались такие женщины, и подобное объяснение — самый простой способ понять ситуацию.

Ганс ворчливо:

— А ты как ее понимаешь, женщина?

— Женская любовь всегда имеет в себе что-то мягкое, доброе, материнское. Настоящая женщина даже любовника любит по-женски, то есть желая ему добра, женская любовь — это всегда и самопожертвование, которого большинство мужчин не просит и не замечает, но инстинктивно ждет и мгновенно оскорбляется, если замечает его отсутствие.

— Гм… — Ганс молча закуривает, глядя в сторону.

— Флорика — кусок откормленного мяса. В ней только отрицательные черты женского характера — тщеславие, упрямство, мстительность. Сергей ей не нужен. Он находится около нее по обязанности, она этого не понимает и его комплименты принимает всерьез. Ее злит, что Сергей не идет дальше болтовни. Она попробовала нажать — не выходит! Нажала больше — опять неудача! А Флорика из того круга хозяев своей страны, в котором не сносят обид.

— Ну и что же дальше?

— А дальше капризная дура, привыкшая к безнаказанности и своеволию, сделает непоправимою глупость.

— Сергей все предусмотрел.

— Может и прозевать. В данном случае его несчастье в том, что он — мужчина!

Терраса турбазы. Столики с цветными скатертями под яркими большими зонтами. Посетителей мало. Две-три парочки, сидящие на другом конце террасы. Сергей и Флори-ка тянут через соломинку виски с газированной водой.

Флорика:

— За деньги спасибо, Джеки. Мои материалы интересные, ты их прочтешь с интересом. Обрати внимание на частный доклад Антонеску Риббентропу. Он имеет прямое отношение к «оси» Берлин-Токио и, безусловно, твоих косоглазых заинтересует. Захочешь углубить дело, переноси встречи в Берлин. На этом деловая сторона нашего разговора закончена. Следующее свидание на прежнем месте и в прежнее время через четыре недели, пятнадцатого декабря.

Сергей встает, берет со стола свой рюкзак и протягивает Флорике руку:

— Прощай, Флорика! За все спасибо!

Флорика вскакивает, вспыхивает и кричит Сергею в лицо:

— Как все?! Ты считаешь меня продажной торговкой чужими секретами и больше ничего? Ты не понимаешь, что я делаю это ради тебя? Ты…

Сергей мягко:

— Эх, Бомбочка, ты опять за свое. Как не надоело, право! Да не кричи так, мы не одни! Постой, выслушай меня! Тише, не обращай на себя внимание. Ну пойдем, пойдем, Флорика, пойдем по этой дорожке и поговорим! Слушай же, дорогая…

Взяв ее под руку, Сергей ведет Флорику с террасы на дорожку вниз, но, увидев там группу туристов, с досадой поворачивает и идет вверх. Открывается вид огромных снежных вершин, по которым ползут клочья сизого тумана.

Сергей и Флорика карабкаются по узкой дорожке. Она — впереди, он — позади. Но в наиболее острых моментах разговора оба останавливаются и стоят рядом. Он как мужчина — ближе к припасти, она как женщина спиной касается мокрых черных скал.

Сергей:

— Я обращаюсь к твоему разуму, Флорика. На тебе я не женюсь, я не могу жениться, потому что беден и живу на Деньги, которые мне платят японцы за мою неяпонскую наружность, за то, что я им нужен. Ты принадлежишь к верхам вашего общества. Твой родственник — министр иностранных дел, твой любовник — генерал, начальник Генерального штаба. Что общего у американского гангстера с румынской знатью?

Флорика:

— Довольно с меня твоих проповедей. Я люблю тебя, и все! Ты должен жениться на мне.

— А твой дядя и генерал? Флорика, ведь они не допустят такого брака!

— Допустят. Я совершенно независима! Я…

— Флорика, подумай, что ты говоришь: ведь я — не Джеки и живу по фальшивому паспорту!

Флорика, оборачиваясь, в бешенстве:

— Ты виляешь и не даешь ответа на мой вопрос!

Она берет Сергея за куртку на груди:

— Докажи, что ты любишь меня!

Он, едва сдерживая себя, ставит рюкзак на землю, переводит дыхание и неуверенно говорит:

— Да-да-а.

— Клянись!

— Ну, клянусь.

— Значит, ты поедешь со мной в Бухарест и женишься на мне!

— Но я…

— Опять твое «но»… Я сыта, слышишь! Сыта словами. Милый…

Флорика протягивает к нему руки.

— Флорика, здесь не место для объятий! Я…

— Едешь со мной или нет?

— Я хочу…

— Да или нет?

— Я…

Флорика вне себя от ярости.

— Да или нет?!

Большая птица срывается со скалы над их головами и, тяжело хлопая крыльями, летит над пропастью, наполненной синеватой мглой. Сергей поднимает голову и поворачивается вслед за птицей.

— Мерзавец, оставь птицу! С тобой говорю я! Я!

И вдруг, потеряв самообладание, она обеими руками толкает его в спину. Мгновение, чтобы сохранить равновесие, Сергей отчаянно балансирует в воздухе руками. Из-под его ног в пропасть сыплются камни. Увидев это, Флорика, схватив себя за голову, поворачивается и бежит вниз по тропинке с отчаянным визгом:

— Это не я… Это не я…

Между тем Сергей делает шаг, руками и лицом прижимается к мокрым скалам. Он стоит в полном изнеможении. Потом приходит в себя, торопливо закуривает, взваливает на плечи рюкзак и идет вниз, бормоча:

— В следующий раз эта дура доконает меня… На тропинке пусто. Звон редких капель. Угрюмо высятся черные мокрые скалы, а позади них клочья сизой мглы, поднимающиеся из пропасти.

Опушка леса. Ганс и Альдона встречают бегущего по тропинке Сергея.

Ганс:

— Что с тобой?

Альдона, взглянув на часы:

— Прошло семь минут, как тут пронеслась Бомбочка. Послушай, ты осунулся как будто бы перенес сыпняк!

Сергей:

— Дело принимает скверный оборот. Надо искать мне замену и спасать линию. Она уже трещит по швам!

Подъезд большого отеля. У зеркальных дверей вытянулись ливрейные слуги. Элегантная дама в темном пальто и вуали, опущенной на лицо, несмело выходит на тротуар. Это Флорика. Она нервно осматривается по сторонам и потом нерешительно идет вправо. Невысокий мужчина отделяется от дерева, за которым прятался, и зонтиком преграждает ей путь. Это Вилем.

Испуганное восклицание:

— Что вам надо?! Кто вы?!

В ответ зловещее шипение:

— Я ваша совесть и ваша судьба!

Флорика прижимает руки к груди. Ей плохо.

— Вы — сумасшедший!

— Нет, мадам Бомбеску, я не сумасшедший. Я человек, который стоял на тропинке в горах выше вас и видел, как из ревности вы столкнули молодого человека в пропасть. Я пришел передать вам привет из могилы!

— Я… Вы… Боже… Оставьте меня… Я вас не знаю!

— Ничего, скоро узнаете! Узнаете, мадам, и очень хорошо. Когда-то на веранде этого отеля вы шутя угрожали моему другу, но угрожать не следует даже в шутку. Преступник отвечает даже за слово, а за действие — вдвое.

Флорика в отчаянии. Она делает движение руками, но не может произнести ни слова.

— Человек, которого вы пытались убить, — американский гражданин, а вашу фамилию и адрес я знаю. Если американский консул узнает их, то вас как уголовницу румынские власти выдадут американцам, а те посадят вас на электрический стул.

— Боже! Что вам надо?!

— Немного. Сегодня вечером будьте ровно в девять на веранде. Я познакомлю вас с двойником мистера Джеки. Подумайте и выполните мое требование!

— Прошу вас… Умоляю! Выслушайте меня…

Но кругленькая фигура с зонтиком не оборачиваясь уходит по улице дальше и дальше.

Апартаменты большой гостиницы. Человек в черном стоит в тени спиной к зрителям, его стройный силуэт четко рисуется на ярко освещенном фоне задней части комнаты, где перед зеркалом с тихим смехом колдуют Альдона и Сергей. Альдона поправляет стоящему галстук, чешет пробор. Отойдет, прищурит глаза, прыснет со смеха и снова что-то исправляет в прическе. Сергей явно любуется стоящим, в зубах у него сигарета, щурясь от дыма, он говорит:

— Гансик, понимаешь, надо, чтобы ни один волосок не нарушил линии пробора волос. Улыбайся постоянно, но пусть это будет не человеческий разумный смех, а скорее маска идиота! Понял? И монокля не забывай! Не упусти игры с моноклем, слышишь? Ты его вставь в тот глаз, который будет дальше от дамы, а тем глазом, который ближе к ней, ты играй, играй, понял. Подними бровь! Выше! Еще выше! Так! Теперь мычи! Ну как корова, только недолго, так — «мэ-э-э», понял. Это «мэ-э-э» у тебя должно означать: то вопрос, то утверждение, то отрицание! Ну, давай! Помни: она скандалистка. Если придет в себя, то дело сорвется и линия будет потеряна. Давай!

Ганс на разные лады, но с большим выражением, мычит:

— Мэ-э-э? Мэ-э-э! Мэ-э-э…

— Хорошо, а бровь забыл? Давай еще раз!

Альдона хохочет.

Кабинет Начальника ИНО. Перед ним сидит секретарь и делает заметки в инструкции для резидентов.

— Переходим к резидентуре Иштвана. Ему повторите то же самое, что и другим резидентам. Ввиду возможности войны в недалеком будущем и вероятности того, что в той или другой мере наша разведывательная сеть раскрыта противником, нарком дал указание: в срочном порядке заменить всех старых работников групп новыми, для этой цели они специально будут направлены к вам. Их прибытие, ну и так далее — тут вы проставьте даты, фамилии и точно укажите порядок передачи дел, а также маршрут возвращения смененных работников в Москву.

Он отхлебывает чай.

— Переходим к следующей резидентуре. Кто у нас следующий? Казимир? Пишите: Центр указывает, что…

Вечер. Терраса фешенебельного ресторана. Столики стоят у края синего канала, и кажется, будто белые лебеди тянут шеи из-под столов ужинающих. Мужчины во фраках, дамы в вечерних туалетах, мягко играет незримый оркестр, бесшумно скользят официанты с подносами. Изредка слышится хлопанье пробки шампанского.

За передним столиком величественно и прямо, как классическая статуя, сидит Флорика. На ней, как и при знакомстве с Сергеем, белое платье с блестками, белые туфельки, на голове обруч с жемчугом. На плечах — алая мантия, заколотая на правом плече брошью, похожей на орденскую звезду.

Сзади к ней не спеша подходит одетый во фрак Вилем, почтительно сгибается в поклоне и говорит вполголоса:

— Моя дама, позвольте вам представить его сиятельство графа Эрвина Рудольфа фон Ноститца!

Флорика медленно оборачивается, и вдруг ее напряженное лицо меняется, на нем быстро отражаются удивление, смущение и подобострастие.

Граф фон Ноститц во всем великолепии: соломенные волосы посредине расчесаны идеальной линией пробора, лицо высокомерно-идиотское, правая бровь вздернута, в левом глазу монокль.

Флорика:

— Граф, я счастлива познакомиться с вами. Какой приятный сюрприз!

Граф церемонно целует ей руку и садится.

Это великолепная пара. Флорика слегка смущена, но быстро приходит в себя и принимает царственную позу. Граф сидит прямо, как будто проглотил палку. Вилем наклоняется и, улыбаясь, говорит Флорике:

— Граф Эрвин — восемнадцатый носитель титула, моя дама! Прошу иметь в виду, что почти сто лет тому назад граф Франц Йозеф фон Ноститц был женат на сестре светлейшего румынского господаря Кузы! В этом смысле вы соотечественники! А пока разрешите удалиться. Целую ручку, моя дама, мой низкий поклон, господин граф!

Вилем величественно выплывает из зала.

Ночь. На набережной озера две фигуры пересекают лунную дорожку на воде.

Голос Сергея:

— Ну как? Сошло?

Голос Вилема:

— И еще как!

— Скандала не было? Значит, наш расчет был верен?

— Граф ее поразил! Она растерялась и прозевала минутку для скандала. А уж как увидела его сиятельство — так было не до крика! Дело пойдет, Ганс возьмет ее в руки.

Кабинет Начальника контрразведывательного отдела. Начальник стоит перед столом, на котором лежит лист бумаги. Вокруг стола вытянулись немолодые чекисты, кое у кого белеют виски.

Начальник:

— Не знаю, существует ли в ИНО поговорка, что в разведке спешить вредно, но у нас, в контрразведке, это закон.

Он берет в руки лист бумаги.

— Здесь список засланных к нам иностранных разведчиков. О них, кроме района предполагаемой работы, ничего неизвестно. Наша работа по розыску будет долгой и трудной, товарищи.

Начальник берет папку и раскрывает ее.

— Каждый из вас берет на себя одного человека и начинает розыск. Задание: искать не иностранного резидента, а его агентуру, которую он успел создать! Если рвать плевелы из почвы, то с корнями. Тщательно и осторожно, так, чтобы ни один корешок не остался и не дал бы потом свежие всходы.

Начальник раздает каждому из присутствующих по листу бумаги.

— Наша сила в поддержке народа. Не окружайте резидента нашими людьми, он это заметит. Осторожно внедряйте в его обычное окружение наших простых людей, постройте над ним железную клетку, из которой ни он, ни его помощники потом не вырвутся. И не спугните их неосторожным нажимом. Спешите медленно.

Получив по листу, чекисты опять вытягиваются, вся группа замирает.

— Только после многократной проверки и полной уверенности в том, что вражеская группа вами раскрыта целиком и полностью, доложите мне и получите разрешение на арест всех ее участников. Задание понято?

Все:

— Понято.

Начальник:

— Выполняйте.

Высокогорный курорт. Сплошной стеной падает крупный снег. Тихо и тепло. С плечами и шапочками в снегу взад и вперед скользят неясные фигуры лыжников и пестро одетых туристов. Издали слышны взрывы смеха и музыка духового оркестра.

На первом плане Иштван, Сергей, Ганс и Альдона в лыжных костюмах, с лыжами и палками на плечах. Они ждут. Иштван смотрит на часы:

— Сейчас будут. Уже без пяти двенадцать.

Вдруг из белой завесы разом выплывают четыре фигуры.

Все с рюкзаками, лыжами и палками на плечах, все в спортивной одежде. Они очень похожи на ожидающих.

Иштван:

— Привет, товарищи. Начнем сдачу. Вот Кирилл, которому я сдаю дела. Альдона, знакомься — это Эрика, твоя сменщица. А это ее муж — Людвиг, он сменит Ганса. Дальнейший порядок таков: Кирилл и я сейчас покинем вас на три дня, а вы разбейтесь на пары и время проведите здесь, в Сент-Альберто, или где-нибудь поблизости. Новенькие, задавайте побольше вопросов, а вы оба, Альдона и Ганс, подробнее на них отвечайте. Неясностей или недоговоренностей не должно быть! Эрика и Людвиг, помните: потом будет поздно выяснять случайно упущенное! Встреча на этом месте в десять утра восьмого января. Потом старые работники станут на ваши рабочие места. Эрику и Людвига я лично познакомлю с нашими помощниками-антифашистами Вилемом, Куртом, матушкой Луизой, Аптекарем и Кэтль. Все ясно?

— Ясно! — негромко отвечают четыре голоса.

Голый парк. Вьюжный зимний день. Свист зимнего ветра в гнущихся ветвях. Темные, обсыпанные снегом фигуры с поднятыми воротниками. Лёвушка провожает в Москву Сергея, Альдону и Ганса.

— Сергей, зайди к нам сразу же. Передай жене все, что я сказал, а детям раздай игрушки. Скажи, что папа скоро вернется. Иштвану в Москве передай привет и всем товарищам тоже. Скоро там буду и я. Ну, давайте руки! Последний год прошел неплохо, работали мы дружно, за все вам спасибо! До скорого свидания!

Лёвушка обнимает уезжающих. Они уходят, и долго еще в метели стоит одинокая черная фигура среди качающихся голых деревьев и смотрит вслед ушедшим товарищам.

Большое невзрачное деловое кафе, скорее похожее на сарай. Освещение недостаточное. Деловая, случайная публика: все быстро заходят, наскоро встречаются, наскоро пьют кофе, договариваются о делах и бегут дальше. Явно преобладают мужчины. За столиком, отгороженным от соседних столов решетками, сидит Дорис Шерер в форме. Она уже штурмфюрер. Задумчиво склонив голову, она помешивает ложечкой кофе. Входит Флорика в трауре, обходит кафе в поисках незанятого столика, замечает любопытные взгляды мужчин и останавливается у столика, где сидит Дорис. Говорит нерешительно:

— Здравствуйте еще раз, фрейлейн Шерер. Все столики заняты мужчинами. Разрешите присесть к вам… Я на минутку…

Равнодушный взгляд Дорис. Видна темная половина ее лица. Любезный ответ с официальной улыбкой:

— Прошу. Сейчас час «пик», и мы могли бы договориться о совместном завтраке в кафе еще утром, на работе. Садитесь, пожалуйста, мадам Бомбеску.

Официант подает Флорике кофе.

Флорика:

— Неуютное место. Я не думала, что берлинские кафе так негостеприимны. У нас, в Бухаресте, каждое кафе — это приветливое гнездышко.

Дорис рассеянно:

— Это деловое кафе. Линденштрассе — далеко не модная улица. Сюда забегают лишь по делам.

Флорика, видимо, волнуется.

— Я это вижу, моя дама. Ну, а если главное дело лежит не в уме, а на сердце, что тогда делать? Забежишь от тоски в первое попавшееся кафе и заговоришь с соседом, просто, чтобы чувствовать, что рядом сидит живой человек. Я одинока. Сегодня на работе хотела заговорить об этом, но не решилась. С вами это никогда не случалось?

Видна левая, светлая сторона лица Дорис. Она откидывается на изголовье, закрывает глаза. На губах легкая улыбка. Отвечает не сразу, после паузы:

— М-м-м… Случалось… Это было так давно…

Флорика горячо:

— Я это вижу, моя дама. Мы знакомы уже почти два года, и я вас уважаю как достойную дочь немецкого народа. Это дает мне смелость задать еще один вопрос, еще более личного характера: а не случалось ли вам любить — любить безнадежно и мучительно? Простите мой вопрос, однако вы не только штурмфюрер, но и женщина! И мы сидим в кафе в нерабочее время.

Дорис, улыбаясь, пожимает плечами.

— Случалось любить, но любовь — это счастье и радость, и я не понимаю, как можно любить мучительно и безнадежно. Все надежды у любящей женщины исходят из чувства любви. Пока оно живо, живы и надежды.

Она встает.

— Официант, я плачу.

Подходит официант. Флорика торопливо допивает свой кофе.

— Получите и с меня, герр обер!

Официант получает деньги, дает сдачу, получает на чай, важно отвешивает поклон и с достоинством отходит. Дорис одевает пилотку и перчатки.

Флорика горячо, чуть касаясь руки в черной перчатке:

— Ну, видите, моя дама! Теперь я скажу, почему любовь может быть мучительной и безнадежной. Это бывает, когда любимого человека рядом нет.

Дорис вытягивается по-военному. Прикладывает руку к пилотке.

— Прощайте! И все же я отвечу вам: мой любимый умер, но память о нем — это свет, который озаряет мою жизнь. Я живу чувством ежеминутного общения с умершим. В этом моя радость и сила. Вы видите, мадам, что я безобразна, но не жалейте меня — я счастлива. Выполнить заветы друга — это достойный выход из такого положения.

Дорис вытягивается, щелкает каблуками.

— Честь имею, моя дама!

Она делает поворот через левое плечо и твердым шагом идет к выходу. Флорика смотрит ей вслед и говорит себе: «А может быть, она права?» — и, высоко подняв голову, идет в толпе прохожих. Она чуть-чуть улыбается своим мыслям. «Да, она права. Я не одна. Фон Ноститц не заменит мне моего проходимца Джеки, но и Джеки не мог бы сравняться с графом: в нем есть что-то свое, особенное. Он — надменный тевтон с головы до пят! Да, да: чувствую — мы сработаемся! Боже, как я обожаю неподдельных, истинных аристократов! Женщина с богатой душой может любить двух мужчин, не изменяя ни одному из них! Да, я счастлива тем, что у меня богатая душа!»

Кабинет Начальника Иностранного отдела. Он сидит за большим столом, несколько приподнятым, чтобы лучше видеть собеседников, которые садятся за невысокий стол, стоящий перпендикулярно и ниже к большому. За столиком сидят Сергей, Ганс и Апьдона.

Начальник:

— Я доложил Народному комиссару суть задания, сейчас его вкратце повторю, чтобы у него на приеме не возникло путаницы. Ганс и Альдона едут в Бразилию, в Сан-Пауло, где вступают в гитлеровскую партию — там много немцев и имеется гитлеровская организация. Ганс открывает гараж, Альдона работает акушеркой. Вы ожидаете приезда Сергея. Примерно через год вас разыщет Иштван. Тогда вам дадут указание о вашей будущей и очень ответственной работе.

— Понятно, — отвечают Альдона и Ганс.

— Сергей едет в Амстердам, поступает в местную организацию фашистского типа и направляется в Алжир, пересекает Сахару и обследует Французское и Бельгийское Конго. Задача: выяснить мобилизационные возможности и реальность переброски большой черной армии в Европу в случае Второй мировой войны. Французские военные нам обещают сто тысяч в первом эшелоне и четыреста тысяч в последующих, но наши специалисты этому не верят. Сергей постарается проникнуть в Африку как репортер Международного агентства информации и как художник. Он будет бельгийцем, и получить назначение в Африку ему не будет трудно, тем более что он там уже бывал. За него говорят опыт и знание местных условий. Потом он едет в Бразилию на соединение с группой.

— Все это мне крайне неприятно, товарищ начальник, — качает головой Сергей. — Африка — это ад для честного советского человека.

— Однако вы же работали в гитлеровской Германии, среди эсэсовцев?

— Да. Но как враг, а в Конго мне придется самому участвовать в издевательствах над людьми или, по крайней мере, быть их молчаливым свидетелем.

— Придется, Сергей! Понимаю — это будет тяжело. Но нужно взять себя в руки и играть заданную роль. Особо подчеркиваю три пункта задания. Первое: обследовать горы в центре Сахары и настроения местного населения. Не сможет ли оно в начале войны помешать французам проводить мобилизацию войск и их переброску по суше, поскольку морские пути будут перерезаны германским флотом. Второе: обследовать так называемое белое пятно на карте Бельгийского Конго. Что скрывают под этим термином колонизаторы? И третье: побывать в индустриальной провинции Катанга, снабжающей весь капиталистический мир. Каково там политическое положение и устойчивость бельгийской администрации?

— Понимаю, — говорит Сергей.

Начальник делает внушительную паузу и строго заканчивает:

— Сергей, вы едете не для проведения пропаганды, а для наблюдения, слышите? Не проговоритесь и не допустите резкого слова критики, тем более какого-нибудь действия! Помните: вы будете членом фашистской банды, хотя и не особенно ретивым. Старайтесь держаться в тени, на втором плане. Понятно?

— Да. Постараюсь.

— Есть вопросы?

— К вам нет.

— О технических подробностях мы завтра договоримся с Иштваном.

Начальник ИНО смотрит на часы.

— Ну, пора. Нарком любит точность! У нас еще пятнадцать минут, можно подождать в приемной.

Все встают. Разведчики пропускают Начальника вперед и выходят за ним.

Кабинет Народного комиссара. Спиной к зрителям сидит за большим столом небольшого роста человек слабого сложения. Темные с проседью волосы зачесаны назад. Лицом к зрителям сидят на стульях Начальник ИНО и отправляемая за границу группа.

Начальник ИНО:

— Товарищи информированы. Остается ваше утверждение, товарищ Нарком!

Начальник ИНО встает и подает Наркому папку. Нарком открывает ее и на первой странице размашистым почерком пишет синим карандашом: «Утверждаю». Ставит дату и расписывается. Встает. Выходит из-за стола. Все встают. Разведчики вытягиваются. Нарком торжественно:

— Вам предстоят долгий путь, товарищи, и трудная работа. Она будет сопряжена с большими опасностями, — он делает паузу и заканчивает с подъемом: — Но Советская Родина и Сталин вас не забудут и никогда не оставят. Где бы вы ни были, чтобы с вами ни случилось, помните: везде и всегда с вами Советская Родина!

Нарком пожимает руки уезжающим, обнимает их и троекратно целует каждого.

Конец третьей серии.