Пирамида Хэссопа

«Я рисую руки, а не пирамиды», - сказала Дафф.

Она была датчанка или норвежка, не знаю. Дафф Твидсен.

Она даже смотреть не хотела на снимки в газетах. «Пирамиды - это где-то в Египте. Там им место. Я не езжу так далеко. С меня достаточно рук». Она имела в виду человеческие руки. Она рисовала только человеческие руки. Она смотрела на мир сквозь кустарник скрещённых пальцев, через длинные ряды выставленных перед лицом рук. «Сохо - твоя тюрьма», - сказал я. «Зато я рисую руки, - упрямо ответила Дафф. - Мне это нравится. Я не строю иллюзий, не читаю твоих книг и не любуюсь придумками мошенников, особенно когда они объявляют свои выдумки исключительными». Всё грандиозное и исключительное Дафф считала мошенничеством. Что-то вроде президентских скульптур в горах Южной Дакоты. Туда она тоже никогда не ездила, но считала, что высекать в гранитном массиве скульптуры президентов - нелепо. Лучше их не убивать.

«Зовите меня Бесс, - сказала она итальянцу. - Так меня зовут друзья».

Итальянец удивился: «Почему Бесс?

Это что-нибудь значит?»

Она ещё раз удивила Манчини: «Бог -моя присяга».

После моего категорического отказа ехать к Пирамиде мир виделся итальянцу исключительно в мрачных тонах. А меня зацепили слова Дафф. Она действительно не дочитала книжку, подаренную ей, а ведь книжка расходилась потрясающими тиражами. «О чём я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звёзды». Название несколько длинноватое, признаю, но не обязательно дочитывать каждое слово. Дафф никогда не расспрашивала меня о странах, в которых я бывал, о событиях, в которых участвовал. Зато она часами могла обсуждать несусветную чепуху, например, рассуждать о ранних мимозах, о вздувшейся на руке вене, о бродвейских театриках. Она верно служила своему призванию и делала всё, чтобы выразить на холстах действие тех сил, присягу которым тайно дала. Руки на её холстах поражали разнообразием. К некоторым (не обязательно мужским) я относился ревниво. Я не знал её близких друзей, она предпочитала не говорить об этом и, даже оставаясь вдвоём, мы не касались этой темы. Как правило, я встречался с Дафф в Сохо в её мастерской на Метле, на улице Брум. Незаметную дверь в стене среди чёрных чугунных решёток легко можно было пропустить, если бы не алые слова: «Спасибо, что зашли». Именно так. Не знаю, привлекало ли это потенциальных покупателей, но со стен некоторые работы Дафф время от времени исчезали.

«Спасибо, что зашли».

Если честно, стоило зайти.

Холсты на стенах - это само собой, но огромный круглый стол в южной стороне студии тоже стоил внимания. И беспорядок стоил внимания, отменный беспорядок, который вполне мог поспорить с тем, какой я устраивал в своей собственной квартире в Квинсе. Правда, беспорядок, создаваемый Дафф, был точно выверен, он не раздражал. Стеклянные стильные статуэтки, настольные часы, расписанные от руки чёрными одуванчиками. Коробки из-под печенья, из которых торчали кисти и карандаши; тюбики гуаши и акварели, растворы в пузатых флаконах. Медная фигурка льва, больше похожего на рыжего шотландца, не знаю почему, но напрашивалась именно такая аналогия. Непонятные талисманы и безделушки. Запомнить всё это вряд ли кому удавалось, я, например, постоянно упускал из памяти то старинную брошь, то пепельницу дымчатого стекла, то полированный ящичек с картонными библиографическими карточками. Что за карточки? Зачем? Кто сейчас пользуется библиографическими карточками?

Но главное - холсты на стенах.

Руки, руки, руки, руки, руки, руки.

Я привёл итальянца к Дафф не потому, что был уверен в его покупательной способности (это сам собой), а чтобы смягчить отказ ехать с ним к Пирамиде. Что мне там делать? Я и думать об этом не хотел. Говорят, Пирамида грандиозна. Но о грандиозном проще писать в своём кабинете. О грандиозном проще размышлять, стоя у окна и глядя на звёзды. Совсем не обязательно ехать через раскалённую потрескавшуюся пустыню. Уверен, к концу путешествия бархатные штаны Манчини потеряют свой шарм. Шикарные жёлтые бархатные штаны, Манчини признался, что в его роду все такие носили. Зато твои родственники не бывали в Сохо, возразил я. А что, Сохо уже не Америка? Манчини завалил меня тысячами вопросов. Тоже причина не ехать с ним к Пирамиде. Я представлял, как возрастёт поток его вопросов, когда он увидит (или не увидит) саму Пирамиду. Пытаясь смягчить отказ, я полдня таскал его по антикварным лавкам Сохо, по чудным салонам старинной мебели, по художественным мастерским. Картины и мебель, статуэтки и графические листы, веера и трости, фарфор и стекло. «У нас исключительная страна». Итальянцу мои слова не нравились. Наверное, в Италии тоже есть какие-то там художники, поэтому он и злился. А мастерская Дафф добила его. Прежде всего тем, что там было прохладно и тихо (в Италии везде, наверное, душно и шумно), и не было никаких посетителей.

«На что тут надо смотреть?»

«На руки», - указал я взглядом.

Он, наконец, обратил внимание на холсты, беспорядочно развешенные по стенам.

И так он смотрел минуту, другую. И так он смотрел на все эти многочисленные человеческие руки - в морщинах, как дубовая кора, раскрытых, как цветы. И на руки, вообще непонятно кому принадлежащие.

«Это всё?»

«А этого мало?»

«Мир вырождается».

Таков был приговор Манчини.

Он не смотрел на Дафф, как раз вышедшую из своей комнаты (ещё одна дверь, которую можно не заметить). Говоря о вырождении, итальянец, несомненно, имел в виду старика, похожего на Леонардо, только не такого волосатого. Охра, немного сепии. Волос, в общем, немного. Но ведь и Сохо не район Рима. В старике всё равно было что-то леонардовское. Я имею в виду да Винчи. Может, то, что лицо он закрывал руками. Как Дафф, он смотрел на мир сквозь длинные, чуть расставленные пальцы. Наверное, боялся рассмеяться. Несомненно, исключительный старик, и руки у него были исключительные, все в узелках вен, сухожилий, с тёмными, плохо обрезанными ногтями. Я боюсь того, что знаю о мире и о людях, но старик сейчас отталкивал меня меньше, чем Манчини. Мир вырождается? Да только итальяшка может придумать такое.

На Дафф был тонкий халатик. Свет, падавший в окно, отчётливо прорисовывал её силуэт. Мы отчётливо видели её прямые датские ножки. Или норвежские, неважно. Впрочем, даже это не примирило итальянца с действительностью. Свет пронизывал халатик Дафф, и за её плечами в окне мы видели часть Метлы: фасады с чёрными чугунными лестницами, неспешно двигающийся даб-лдеккер с очередной экскурсией и мрачную башню Трампа. «Чайна-таун, это туда?» -спросил Манчини. Его уже интересовал китайский квартал, а не мастерская Дафф Твидсен. Да и вообще - всё, что лежало к югу от улицы Хаустон, его сейчас не интересовало. Ни Лафайет-стрит, ни Гринвич-виллидж, ни Трайбекки, начинающаяся за Канал-стрит. Манчини равнодушно смотрел на холсты Дафф и на их создательницу. Он даже не спросил, нарисовала ли она всё это сама (вопрос иностранца), ему хотелось в китайский квартал, и меня это злило. В исключительной стране Манчини вёл себя как посредственность.

«Вы сказали - Дафф? Как можно жить с таким нелепым именем?»

«Оно легко произносится, - ответила Дафф. - Согласитесь, это уже не мало».

Манчини увидел валявшийся на столике проспект экскурсий в район Пирамиды, и это подняло в нём новую волну раздражения. «Ваши работы ничего нового не несут», - сказал он, ещё раз пробежав взглядом по бесчисленным холстам.

На этот раз Дафф ответила строже: «Мне уже сказали, что вы итальянец».

Он тоже не остался в долгу. «Считайте меня настоящим недалёким макаронником, но у нас есть да Винчи и много ещё чего. Слышали о да Винчи?»

«Я никогда не бывала в Италии».

«У нас бы вам не понравилось».

«Мне говорили, что вся Италия лежит в руинах».

«Ну, если Италия - руины, то руины эти художественные».

«А унитаз всегда унитаз, - заметила Дафф, закуривая сигарету. - Унитазу можно придать художественность, но нельзя превращать в руины».

«Почему же?»

«Это неудобно».

«Ну да. Я замечал, что именно американцам чаще всего приходит в голову пописать прямо на улочках Помпеи или Геркуланума».

Манчини произнёс это, и Дафф обрадовалась: «Знаете, почему я пишу только руки?»

Лучше бы итальянец сказал, что и знать не хочет. Но он честно ответил, что не знает.

«Потому что руки честнее глаз, – сказала Дафф. – Глаза часто врут, а руки всегда честно выдают ваши мысли. Вы сейчас смотрите на мои холсты, как на новенький унитаз, а сами думаете о китайском ресторанчике, где закажете какой-нибудь свой гнусный итальянский вермут. Будь ваши вина лучше, американцам бы в голову не пришло отливать прямо на улицах руин, как бы они ни назывались».

«Нам пора», – посмотрел я на часы.

Дафф не возражала, но итальянец уже кипел.

Он выскочил на Метлу и, не оглядываясь, двинулся к первому же остановившемуся неподалёку двухэтажному автобусу. Проводив его взглядом, я вернулся. В Сохо люди следят за своей внешностью, бархатные штаны Манчини с головой выдавали иностранца.

«Он, наверное, решил, что находится в лондонском Сохо», – заметила Дафф, когда я вернулся.

«Простите моего друга».

Дафф присела на край диванчика.

«Почему вы отказались ехать с ним к Пирамиде? Потому что он итальянец?»

«Будь он даже египтянином, я бы не поехал с ним».

«А что вы сами думаете о Пирамиде?»

Я удивился: «Вам-то это зачем?» Она пожала плечами.

Господь, оберегая страну, никогда ни на минуту не забывал о нашей исключительности. В Африке можно жить на фруктовом дереве (хотя подозреваю, уже нельзя), за полярным кругом можно годами не менять меховую кухлянку, зато у нас в пустыне Алворда есть Пирамида. Год за годом я ищу слова, которые объяснили бы людям Твою волю. Строгую, но справедливую. Это главное моё дело, Господи, но иногда я и сам не всё понимаю. До того, как отказаться от поездки в штат Орегон, я уже успел рассказать

Манчини, что орегонская соляная пустыня названа в честь натуралиста Бенджамина Алворда. Он, наверное, военный, хмуро предположил итальянец, и не ошибся. А потом он спросил, почему Орегон называют бобровым штатом. Да потому что на гербе штата изображён бобёр, объяснил я. А почему у штата такой девиз? «Летит на собственных крыльях»? Разве бобры летают? Нет, ответил я, бобры даже в Орегоне не летают. Зато полетишь ты, и я дам тебе письмо в Сейлем сенатору Рону Уайдену. Он, наверное, демократ? Да, ответил я. Лютый демократ и разведён с женой, зато с отличием окончил Стэнфорд. И объяснил: Пирамида появилась в пустыне Алворда лет шесть назад – прямо посреди солончаков Большого бассейна. Пустыня Алворда – это ведь дно высохшего солёного озера, только на западе ограниченная Стин-Маунтин. В первый же год появления Пирамиды её назвали именем Хэссопа. Он, наверное, тоже военный? – предположил Манчини. Я ответил: нет. Значит, натуралист? Я ответил: нет. Тогда кто? Говорят, алхимик. Кто такое говорит? Пресса. И не давая итальянцу возможности задать очередной вопрос, я объяснил, что орегонская Пирамида так велика, что, в принципе, её можно видеть с территории Мексики и уж точно – Канады. Манчини произвёл в голове какие-то расчёты и спросил: а почему он не видел Пирамиду, когда летел в США на самолёте? Да потому что её видят далеко не все, ответил я. Это можно как-то объяснить? Наверное, ответил я, хотя многие жители Сейлема, Портленда, Юджина, Грешама, Бивертона, Медфорда, Корваллиса, Спрингфилда и Астории тоже не видят Пирамиду, хотя живут от неё не так далеко, как мексиканцы или канадцы. Это можно как-то объяснить? Наверное, ответил я. Нравственностью жителей штата? – не отставал итальянец. Не берусь об этом судить, но в пустыне уже построено несколько вполне приличных отелей. Лучшим считается «Астория». Ты будешь жить именно в «Астории». Тогда почему ты не хочешь ехать к Пирамиде, ведь вы, американцы, страх как любите удобства. Да потому что Пирамида, быть может, и необыкновенна сама по себе, но к ней нельзя прикоснуться. Это странно, разочарованно протянул Манчини. У нас в Италии можно потрогать рукой любой камень акведука, возведённого две с лишним тысячи лет назад. И это настоящие камни. Их обработали люди. Камнем такого акведука можно даже убить. Ну, хороший блеф то-же убивает, закончил я за него. И добавил к сказанному, что сам по себе городок Астория - дрянь, убогое место, а вот отель «Астория» совсем неплох. И всегда набит любителями, ведь пирамиду Хэссопа хотят видеть все, даже те, кто в неё не верит. В пустыне Алворда выставлены многочисленные посты, там со специальных площадок можно наблюдать это самое величественное зрелище в мире. Настоящая пирамида, встающая выше облаков. И возведена она не в грязном предместье Каира, не в угрюмых джунглях Камбоджи, не на полуострове Юкатан. Она стоит в соляной пустыне, и к ней ведут сотни тропинок, хотя никто ещё не приближался к Пирамиде вплотную. При этом многочисленные посты в пустыне - вовсе не запретительная мера; их назначение в том, чтобы информировать туристов о том, с чем они могут столкнуться.

А с чем они могут столкнуться?

Да в принципе ни с чем таким особенным.

Пирамида Хэссопа, ещё раз объяснил я, недостижима.

Вот она возвышается над голой пустыней - чудовищная постройка, как бы облицованная голубоватыми плитами. Она неподвижна, она величественна, она не светится, в ней ничто не меняется. В исторических документах штата Орегон упомянуто множество мелких чудес, но Пирамида никогда в них не упоминалась. А некоторые жители близлежащих городов ни разу не видели вблизи это исполинское сооружение, хотя каждому интересно коснуться того, что вроде бы и не существует. Если кто-то решит добраться до пирамиды, его не будут останавливать. Только идти придётся пешком, никто ведь до сих пор не знает, как отреагирует Пирамида на появление техники. А разве пирамиды Египта реагируют на огромный город, дымящий рядом с ними? -спросил итальянец. Мы этого не знаем, ответил я, но в некотором смысле вечность боится суеты. Вы ведь не пускаете по руинам своих Помпей трамваи. Пешком к Пирамиде -это можно. А вот на машине нельзя. Это записано в законах штата. А можно ли войти в саму Пирамиду? - спросил неутомимый Манчини. Такие слухи ходят, но фактов нет. Пирамида грандиозна. Теоретически её вершину можно наблюдать в безоблачный день с Ниагарского водопада или из Калифорнии. Теоретически её можно видеть с самолётов, воздушных шаров, планеров, но видят её очень немногие. Одно время это служило предметом насмешек над разведывательными и военными структурами страны, но разве сама исключительность Пирамиды не снимает всех этих насмешек? Пирамида Хэссопа колоссальна. Она возвышается над плывущими над пустыней облаками. В её тени можно укрыть целый город, но вот какая штука: Пирамида Хэссопа не даёт тени. Даже вечером при косых лучах садящегося солнца она совсем не отбрасывает тени. Она так грандиозна, что человек, отправившийся в её сторону, просто не может пройти мимо. Пусть тянет сухим пустынным туманом, пусть метёт пылевая буря, ну никак нельзя пройти мимо столь значительного объекта, непременно уткнешься в её броневое покрытие, но, как это ни удивительно, таких счастливчиков нет. По крайней мере, я, Джи Тотлер, таких не знаю. Очередной путник трогательно машет рукой сотрудникам охраны и уходит в пески. Можно ждать его сутки, двое, даже трое. Однажды путник появится. Он устало выйдет к одному из постов, но при этом всё ещё будет уверен, что движется к Пирамиде.

Даже спутниковые системы не видят в пустыне Алворда ничего.

Считать ли Пирамиду Хэссопа чем-то вроде чудовищной голограммы?

Выдвигались и такие предположения. Почему нет? Некоторые исследователи утверждают, что Пирамида Хэссопа может служить аквариумом для сумасшедших душ. Почему нет? Были и такие, что относили Пирамиду Хэссопа к самым обычным миражам. Может, где-то в перегретой соляной пустыне есть точка, в которой сооружён такой вот объект (мелкий, конечно), и только особое состояние атмосферы непомерно его увеличивает и возносит над песками. Все знают, что время от времени Пирамида Хэс-сопа как бы тает, становится полупрозрачной, но совсем она никогда не исчезает. Одно время газеты пестрели заголовками вроде такого: «ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ». При этом не уточнялось, о ком шла речь: об инопланетянах или о мифических основателях человеческой цивилизации. Обывателю вполне хватало короткого и чёткого определения -они. И в сторону Пирамиды уходили всё новые и новые любители приключений, не встречая в песках ничего, чего могли бы коснуться пальцами. Доктор Хэссоп, первый серьёзный исследователь Пирамиды, одно время говорил о ней как о порождении исключительно человеческих рук, точнее, их мыслей, но эта точка зрения не нашла поддержки. В самом деле, если я построил автомобиль – я могу в нём ездить, если я придумал схему игры в рулетку – она может разорить или обогатить меня, а вот Пирамида даже тени не даёт. Она есть, и одновременно её нет. Её видно отовсюду, и её мало кто видит. Поэтому гипотез о природе Пирамиды с каждым годом становится меньше, а желающих увидеть её – больше.

Думая об этом, я спустился в метро.

От станции Трамп Сохо до станции Квинс Плаза.

Лучше быть оглушённым шумом и гамом метро, чем сидеть в душной автомобильной пробке. Равнодушие Дафф и жёлтые бархатные штаны итальянца всё ещё меня раздражали, и мысли о невозможности Пирамиды тоже. Если бы не агрессивная назойливость Манчини, я побывал бы, конечно, в пустыне Алворда, но теперь – нет. Всю жизнь мечтать только о Пирамиде – тоже признак исключительности. Моя работа на TV в том и заключается, чтобы обосновать исключительность нашего государства, наших идей, нашего населения. Я Джи Тотлер. Не всегда моё имя появляется в программах канала Zet, но это делается намеренно. Зритель или слушатель настроены на то, чтобы сразу узнавать слова Джи Тотлера. Им не надо повторять моё имя. Ведущий улыбнулся – и одного этого достаточно, чтобы понять: сейчас будут озвучены мысли Джи Тотлера.

Почему мир несправедлив, почему многочисленные несчастья рушатся на голову праведника, а злодеи процветают?

А вот попробуем представить, говорит Джи Тотлер, что мир с самого начала устроен так, чтобы праведники преуспевали, а злодеи наказывались. Украл – и сразу на тебя ужасный обвал несчастий. Изменил – и сразу на тебя тяжёлый водопад бед. В таком мире все, наверное, были бы праведниками. По впечатляющей красоте частного дома сразу угадывался бы самый чистый человек города. А если встречается где-то нищий или больной, их не жалко: это идиоты, совершившие грех и не раскаявшиеся.

Когда мои цитаты включаются в серую обыденную речь, она расцветает, она звучит, как музыка. При этом редко кто узнаёт меня на улице, я один из всех, но это тоже признак исключительности. Господи, всё, что ты делаешь, взмолился я про себя, ты делаешь во благо. И в вагоне метро я сразу смиренно уткнулся лицом в ладони. Господи, все твои деяния направлены на то, чтобы выделить думающего человека из животного мира. Если нам ещё не всё в этой жизни удаётся, это наша собственная вина, а вовсе не твоя ошибка, ибо нет на тебе ни вины, ни ошибки, это всего лишь наше неумение понять, что происходит с нами. Пожары, пугающие Нью-Йорк, наводнения в южных штатах, газовые взрывы в Техасе, крушение кораблей, аварии на атомных станциях. Или вот Пирамида, которой мы не можем коснуться руками. Но ты-то знаешь! Фермер Кросби из Кукурузного штата всю жизнь экономил каждый цент, недоедал, не давал отдыха близким и в итоге (нажив к сорока годам все мыслимые болезни) продлил (благодаря некоторым сбережениям) свою бессмысленную жизнь на целых семь лет, наполненных только ужасающей болью, ужасающим отчаянием. А фермер этот был не самым плохим человеком. Так почему несчастья обрушились на него? Может, это именно он помочился на улочках Помпеи, пожалев несколько центов на общественный туалет? Нет, фермер Кросби никогда не бывал в Европе…

«О чём я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звёзды».

Как постигнуть твои замыслы, Господи? Ты лучше нас знаешь, в чём каждый из нас нуждается. Может, бессмысленные пожары в Нью-Йорке, о которых сообщают в газетах чуть ли не каждый день, это твоя реакция на бархатные штаны Манчини?

Поезд трясло. Вдруг вспыхивал и снова садился свет.

Толчки. Снова толчки. Лязгнули, открываясь, металлические двери.

Сразу вошло много людей, в вагоне стало тесно. В сторону Квинса поток пассажиров никогда не иссякает. Вновь послышался свисток, вагон тряхнуло. Я стоял у самых дверей, и какая-то прыткая старушенция всё время крутила головой, будто боялась чего-то. В руке у неё была старомодная кожаная сумочка, нельзя сказать, что потасканная, зато объёмистая. На голове – широкополая шляпка, не совсем уместная в таком месте, как метро. Мы, собственно, приближались к станции Квинс Плаза. «Подержите», – вдруг попросила старушенция. Сумочка у неё оказалась тяжёлая. Я держал сумочку за короткий кожаный ремешок, а старушенция ловко вынула зеркальце. Высшие силы, подумал я, накажут её за неуместное кокетство и любопытство. Она не столько смотрелась в зеркальце, сколько пыталась рассмотреть меня. Могла прямо посмотреть в глаза, я бы не возражал, но она предпочитала делать это исподтишка. В этот момент поезд остановился, двери лязгнули и раскрылись. На секунду свет совсем погас, и толпа вынесла старушку из вагона. А вот сумочка осталась в моих руках.

Кондоминиум стоял среди зелени.

Конечно, мрачноватые коридоры, зато в комнатах прохладно.

С чужой сумочкой в руках я поднялся на третий этаж, не вызывая лифта. Каждодневная тренировка. Кот неторопливо потёрся о мои ноги и снова улёгся на коврик в прихожей. Подобрав газету под дверью, я прошёл в кабинет. За те три года, что я живу один, кабинет стал таким, о каком я мечтал когда-то. Полки с книгами и документами, наваленными без всякой системы, огромный стол с двумя компьютерами. Лазерный принтер, который не мешало бы выключить, от него несло как от печки; сканер, карандаши, халат на спинке кресла. Осколки разбитой утром чашки я отгрёб ногой к шкафу, но пара-другая поблёскивала у стола. Просто так тут не наведёшь уборку, подумал я, легче сменить квартиру. И бросил чужую сумочку на стол, она беспорядка не увеличивала. К чёрту всех самых прытких старушенций мира, к чёрту всех итальянцев в жёлтых бархатных штанах, к чёрту датчанок и норвежек с их непримиримым равнодушием. Прежде всего - душ. Сейчас я приму душ, а потом позвоню Дафф. Я не упомяну о бархатных штанах, но она поймёт. Просто скажу ей, что с прекрасным именем Дафф можно жить на свете весело и достойно, если, конечно, придерживаться некоторых правил. Всё-таки старушенция в метро меня завела, я злился.

Приняв душ, я сварил крепкий кофе и уселся с газетой в кресло.

Халат был на поясе. Я не завязал его, представив, какой зной вываривает сейчас улицы Нью-Йорка. Без всякого пиетета вытряхнул содержимое чужой сумки на стол, отпихнув немытые кофейные чашки. Никаких пилок, массажных щёток, салфеток, губной помады, ключей, ручек, просто пачка густо и мелко исписанных листков, все на удивление аккуратные, пронумерованные. Пара листков упала на пол. Я поднял их. «Елтыпр напараве уелс нахтаби…» Наверное, это что-то означало. «Сумерч рети душ аг позищат айби...» Может, и это могло что-то означать. «Лихс гас мустилаконфил…»

Таких записей было много. Похоже, с листками работал безумец или иностранец. «Ух-таби мол…» Я так и представил жёлтые бархатные штаны. Прыткая старушенция, кстати, вполне могла сбежать из психиатрической лечебницы Кингз Парк, той самой, что всё ещё функционирует на Лонг-Айленде. «Убежище лунатиков» – так её называют. Трудотерапия, лоботомия, электрошок. Не хочешь, а выскочишь оттуда прытко. Наверное, старушенция не случайно ловила моё лицо в зеркальце. Говорят, в Кингз Парк случались даже убийства, а что первым сделает замешанный в убийстве человек? Ну, конечно, попытается выбраться за пределы лечебницы и кинется в сторону Квинса. Там много парков, там прохладно, хотя по официальной статистике бывшие пациенты Кингз Парк чаще попадали в мутные воды Гудзона. Листки прыткой старушенции не заинтересовали меня даже там, где мелькали узнаваемые слова. Например: «Плавающая радиоволна». И опять: «Плавающая радиоволна». И опять: «Плавающая волна, время неважно». И тут же вместо объяснений: «Лапхс напирдам». Коротко и ясно. Кажется, я всё ещё злился.

Отложив листки, я дотянулся до газеты, подобранной под дверью.

Первую станицу украшал портрет старика, показавшийся мне знакомым.

Пирамида. Опять Пирамида. «Часто ли ты думаешь о Пирамиде?» А вы часто думаете о белых китах? Но лицо старика я недавно видел. Говоря о вырождении человечества, итальянец в бархатных штанах ткнул пальцем в набросок именно этого старика, похожего на их итальянского Леонардо, только не такого волосатого. Охра и сепия, так его написала Дафф. Среди множества рук, украшавших стены мастерской, лицо старика было единственным лицом. И в нём действительно было нечто леонардовское. Может, лоб, потому что всё же лицо своё он закрыл руками, глядя сквозь них, как сквозь прутья живой решётки. Несомненно, исключительный старик, и руки у него были исключительные - в узелках вен, сухожилий, с тёмными, плохо обрезанными ногтями. В общем, я боюсь того, что знаю о мире и о людях, но этот старик меня как-то особенно отталкивал. Даже больше, чем Манчини. Мир вырождается? Только итальяшка может придумать такое.

Но газетные заголовки слов Манчини не опровергали.

«ПОЖАР НА ВУДСАЙД». Конечно же, это Квинс, это Таймс сквер, от меня до места пожара ехать минут десять. «СМЕРТЬ ДОКТОРА ХЭССОПА». Смотрите-ка, старикан опять попал мне на глаза. «ПИРАМИДА ОСТАЁТСЯ БЕЗ ЗАЩИТНИКА». Ничего удивительного, ведь речь шла о том самом докторе Хэссопе, которого в некоторых своих репортажах я подавал как алхимика, за его неистребимый интерес ко всему необъяснённому.

«Нам есть чего бояться, - цитировались в газете недавние слова доктора Хэссо-па. - Например, эти взрывы. Я говорю о последних взрывах в Нью-Йорке. Вспышка света, и - всё! Ни взрывной волны, ни грохота. И никаких пороховых погребов, никаких складов оружия. Ослепительная вспышка, и всё! А ещё я знал человека, - рассказывал доктор Хэссоп, - которому посчастливилось держать в руках очень странное вещество. Оно походило на кусок прозрачного красноватого стекла, имело раковинистый излом и бледно светилось. Человек, владевший этим веществом, должен был прийти ко мне поздним вечером осенью пятьдесят седьмого года, но не пришёл, а через несколько дней его труп нашли на берегу Гудзона. И я знал человека, который своими глазами видел «олово с зелёным свечением». Так он его описывал. Может, это был таллий? Но таллий испускает зеленоватое свечение, только будучи сильно нагретым, а тот человек держал своё «олово» в ничем не защищённой руке^»

Но больше всего доктор Хэссоп прославился как защитник Пирамиды.

Он первый описал её появление. А когда специалисты убедились, что войти в Пирамиду не удастся и даже приблизиться к ней нельзя, он первый взял под защиту её исключительность. В этом я его понимал. Известно, что всё мешающее истинному прогрессу можно решить силой. Это ускоряет пробег. Звучит цинично, но мы всегда должны помнить о будущем. Пирамиду невозможно потрогать руками, к ней невозможно даже приблизиться, так в чём дело? А давайте нанесём авиаудар по Пирамиде. Такие акции не раз приводили американцев к успеху. Ну, скажем так, вроде как к успеху. Нанесём удар и в итоге, наконец, коснёмся святого, или же эта проклятая Пирамида исчезнет и не будет больше сбивать людей с толку. К чести доктора Хэссопа, он сумел провести многоходовую операцию, сформировав правильное лобби в Конгрессе. Доктор Хэссоп, несомненно, был влиятельным человеком. Он нашёл убедительный довод. «Ни одна американская бомба не должна упасть на американскую землю». Приглашать специалистов со стороны не решились даже неукротимые.

И вот доктор Хэссоп погиб, стал жертвой очередного «бесшумного взрыва», как с недавних пор начали называть серию пожаров, прокатившихся по Нью-Йорку. Короткая вспышка - и содержимое любой квартиры выгорает дотла, не оставив ни пепла, ни углей, только оплавленные бетонные стены. При какой температуре начинает плавиться бетон? Кажется, тысяча двести или тысяча триста. Доктор Хэссоп редко выходил из своей квартиры, находившейся на одном этаже с некоей юридической Консультацией, в которой он многие годы числился советником. Оказывается, доктор Хэссоп профессионально занимался химией, некоторые его работы цитируются до сих пор. Я увидел в газете фотографии, снятые до пожара (бесшумного взрыва). Тяжёлый лабораторный стол с тиглями и ретортами, огромное количество химической посуды, халат, брошенный на спинку кресла, совсем как у меня. Старик сразу вызвал мою симпатию. Стол и полки занимала огнеупорная посуда, там были даже платиновые тигли, и всё это не оставило после взрыва ни пепла, ни копоти. Бетонные оплавленные стены, исчезнувшая платина, мутное, начавшее отекать стекло. Доктор Хэссоп, делала вывод газета, пал жертвой своих собственных опасных опытов.

Я вошёл в поисковик компьютера.

Места официально зафиксированных пожаров (бесшумных взрывов) на карте города выглядели вполне упорядочено. Миддл виллидж... Гринпойнт. Лонг-Айленд... Вудсайд… Квартира в Бронксе… Впрочем, квартира в Бронксе попала в указанный перечень случайно - вполне обычная ситуация, взрыв газового баллона, никакой бетон там не плавился, и соседей встряхнуло шумно и от души. А если конкретно? Миддл виллидж -частная квартира, оформлена на имя некоего Кронера-младшего. Гринпойнт, - долголетняя аренда, владелец Джон Лесли, впрочем, квартира давным-давно переоформлена на дочь этого джентльмена. Лонг-Айленд - квартира инженера Леонарда Джилли. Вудсайд - убежище доктора Хэссопа.

Среди листков в сумочке прыткой старушенции я, кстати, наткнулся на страничку, явно вырванную из огня. Если быть точным, это была ксерокопия, хорошо просматривались обуглившиеся края бумажки. Красными чернилами от руки на бумажке были выписаны фамилии, которые я только что узнал из газетного отчёта. Кронер-младший… Джон Лесли… Доктор Хэссоп… Леонард Джилли… Среди ещё нескольких ничего не говорящих имен оказался даже мой однофамилец – Тотлер. Без имени, даже без инициалов. После каждого имени указывался адрес, и я вновь увидел удивившую меня упорядоченную схему: Миддл виллидж (Кронер-младший)… Гринпойнт (Джон Лесли, точнее, его дочь)… Лонг-Айленд (Леонард Джилли)… Вудсайд (доктор Хэссоп)… Наконец этот Тотлер, без адреса…

На всякий случай я позвонил Билли.

Канал Zet был открыт, Билли Айслер сразу ответил.

Всего-то адрес? Какой-то Тотлер? Билли понимал юмор и через минуту выдал мой собственный адрес. Ещё и подсказал: «Это Квинс». И заботливо предостерёг: «Джи, не увлекайся на ночь». И что-то подсказало мне, что звонить больше никому не надо. А вот из бутылки (как и подозревал Билли) я точно хлебнул. И мне даже удалось уснуть. И я больше не спрашивал себя, о чём можно думать, глядя в ночное окно на звёзды. Господь скостит мне немного грехов за мою глупость. Когда взвыла пожарная сирена, я схватил первое, что попало мне под руку, и выскочил на площадку, по которой уже бежали испуганные соседи.

– Это у вас горело?

Я посмотрел на водителя.

Обыкновенное незапоминающееся лицо.

– У нас. – Я затянул пояс халата. – Остановитесь у той двери.

– Какой? – не понял водитель. – Там, где табличка «Спасибо что зашли»?

– Вот именно.

– Вам там точно обрадуются?

– Сколько настучало? – спросил я.

– Неважно. Я не беру денег с погорельцев.

– Спасибо, – подобрав халат, я выбрался из такси и надавил кнопку дверей.

Таксист не уезжал. Наверное, думал, что может ещё понадобиться. К тому же происходящее выглядело забавно. Сохо. Ночь. Человек в домашних тапочках, в ванном халате с нелепой женской сумкой в руке. Конечно, не жёлтые бархатные штаны, но, пожалуй, к мастерской Дафф Твидсен скоро начнут присматриваться. Только сейчас я понял, что под руку мне попала сумка той прыткой старушенции. Мои собственные документы, наличность, рабочие заметки, да вообще всё сгорело в квартире в Квинсе, в моём тихом кондоминиуме. Не знаю, как там у других, но я до сих пор находился в ошеломлении. Даже после того, как пожарники отменили тревогу, люди поднимаясь по лестницам (лифты не действовали), переспрашивали, что собственно случилось, кто нам устроил такое развлечение. К счастью, нигде не было видно никаких следов пожара, не пахло горелым, видимо, сигнализация в доме сработала случайно; я в своём длинном махровом халате поднимался среди таких же полуодетых людей, как настоящий патриций. На меня посматривали с уважением, да я и сам считал, что чашка кофе в таком положении окажется весьма уместной. В конце концов, Ты действительно лучше знаешь, что нам надо. С этой мыслью я открыл дверь.

В моей квартире не было ничего. Вообще ничего.

Прихожая, гостиная, кабинет – всё это были просто бетонные стены.

Гладкие, оплавленные, холодные, они поблёскивали от упавшего на них света. Стёкла в окнах казались мутными, и немудрено, их опалило таким жаром, что они потекли. Ни следа обоев, пластика, полок, мебели, сгорело всё. Даже не сгорело, а испарилось. Нигде никаких следов огня, копоти, я не чувствовал никаких запахов. Просто пустые пространства, как трюм мёртвого парохода.

Если ещё сейчас Дафф не откроет… Но она открыла.

– Не поздновато ли для визита?

– Зато дресс-код вполне соответствует.

– Твой друг в бархатных штанах тоже явится?

Не отвечая, я прошёл в студию и бросил сумку на круглый стол.

Руки, руки, руки, руки. Одни только руки человеческие на стенах. Набросок волосатого старика не делал погоды. Просто множество человеческих рук – возмущённых, гневных, отчаявшихся. А на столе стеклянные статуэтки, настольные часы, расписанные от руки чёрными одуванчиками, коробки с кистями и карандашами, тюбики гуаши и акварели, какие-то растворы в пузатых флаконах. Фигурка льва, больше похожего на рыжего шотландца, не знаю почему, но опять напрашивалась такая аналогия. Непонятные талисманы и безделушки.

- Если ты меня выгонишь, я отправлюсь на скамью в Централ Парк.

- Думаешь, там будет комфортнее?

- Всё же лучше, чем в полиции.

- Тебе действительно некуда идти?

Я не ответил. Что-то подсказывало мне, что я должен сейчас находиться подальше от своей бывшей квартиры. Некоторые неудобства можно было перетерпеть. Что-то подсказывало мне, что я не доложен звонить в редакцию или приятелям. А Дафф внимательно разглядывала меня своими датскими или норвежскими холодными фиалковыми глазами, и в них проглядывало сомнение.

- Моя квартира сгорела, - попытался объяснить я. - Она полностью сгорела. Понимаешь? Со всем, что в ней находилось. Не знаю, что случилось, но остались там теперь только оплавленные стены, ничего больше. Как на тех фотографиях во вчерашних газетах.

- А этот халат? Эта сумка?

- Я услышал сигнал пожарной сирены и выскочил на улицу в халате, случайно прихватив сумку. Она не моя.

- Ты был не один?

- Да нет же.

Дафф включила новостной канал.

И угадала. Показывали мою квартиру.

Да, пусто, голо, будто в ней никогда не жили люди.

Мутно оплавленные потёкшие стекла. Их не выдавило взрывом, если взрыв был.

А кот? О, мой бедный кот. Хорошо, что Дафф не знала о коте, её датские мозги сразу бы настроились против меня. К счастью, ведущий новостной программы сразу начал утверждать, что происшествие в Квинсе связано, скорее всего, с террористами, которые уже отличились на Миддл виллидж, на Гринпойнт, на Лонг-Айленде, на Вудсайде, ну а теперь они же покусились на жизнь знаменитого Джи Тотлера. «Мы с тобой, Джи», - скорбно произнёс ведущий. Не думаю, что он сильно скорбел, но любопытство его мучило, это точно. «Наши эксперты не могут пока сказать ничего толкового о серии этих последних взрывов. Но складывается впечатление, что мы ещё услышим о них. Похоже, это не последнее происшествие. Нью-Йорк в напряжении».

Ну да. Миддл виллидж, припомнил я. В квартире, оформленной на некоего мистера Кронера-младшего, так же «выгорел» кабинет. Судьба самого мистера Кронера-младшего до сих пор не определена, он ни с кем не выходит на связь. Гринпойнт - долголетняя аренда, дважды переоформленная. Лонг-Айленд, некий Леонард Джилли. Наконец, Вудсайд, квартира доктора Хэссопа.

Как ни странно, это имя вспомнил и ведущий.

«Имя доктора Хэссопа хорошо известно в профессиональных кругах. Ещё лучше знают доктора Хэссопа поборники Пирамиды. Наверное, доктору Хэссопу кто-то мог предъявить претензии, но почему такое случилось с квартирой Джи Тотлера, нашего знаменитого коллеги? Мы не можем сказать, находился ли он дома. Скорее всего, да. Видеозапись запечатлела бегущего по лестнице джентльмена в ванном халате. Возможно, это наш коллега. Пока всё это уточняется, предлагаем послушать интервью доктора Хэссопа. Он исключительно редко встречался с журналистами, и это выступление относится к прошлому лету. При этом доктор Хэссоп всегда позиционировал себя как эксперт некоей юридической Консультации».

«Ходят слухи, что упомянутый доктор Хэссоп, - прозвучал ровный незнакомый мне голос за кадром, - имел отношение к промышленному шпионажу?»

«Точнее, к вопросам перераспределения информации».

«Экономической».

«Прежде всего».

На экране появился человек.

Предполагалось, что это и есть доктор Хэссоп.

Он сидел спиной к камере, и я невольно перевел взгляд на портретный набросок, сделанный рукой Дафф. Сравнивать было трудно, но ведущий представил неизвестного именно так.

«Незаконное перераспределение информации тем и опасно, что постоянно существует угроза залезть не в тот карман, -произнёс доктор Хэссоп (если это был он) глуховатым голосом. - Общее развитие национальной промышленности в немалой степени зависит от информации, полученной у партнёров. Конечно, мы предпочли бы традиционные партнёрские отношения, то есть открытые публикации, отчёты о производственных процессах, доклады на специальных встречах, дискуссии и обсуждения, обзоры финансовых рынков, ярмарки, выставки, наконец, прямые переговоры. Есть множество методов, позволяющих сохранить честность в чисто деловых отношениях. Впрочем, не будем наивными. Многие сегодня понимают, что украсть проще, чем создать. Украсть дешевле, чем просто договориться. Подкуп, тайное наблюдение, сманивание специалистов, хищение чертежей и технических разработок, шантаж. Мы живём в реальном мире, отсюда и все эти незаконные практики. В конце концов, промышленный шпионаж существовал ещё во времена фараонов, а может, и в каменном веке. В сущности, нам остаётся одно: мириться с состоянием текущих дел. Разумеется, действуют и специальные структуры, но их деятельность никогда не была особенно успешной. Я думаю, неэффективность этих структур вызвана, прежде всего, тем, что до сих пор не донесена до широкой публики важная мысль: преступление не окупается. Я это всегда утверждал. Преступление не окупается. А без ясного понимания этого тезиса проблему незаконного перераспределения информации решить нельзя. Незаконное перераспределение информации всегда суть преступление, – повторил доктор Хэссоп, как мне показалось, огорчённо. – Оттопыренный карман всегда притягивает чужую руку. И однажды рука может залезть не в тот карман. То есть кто-то однажды может получить информацию, с которой не справится».

Голос доктора Хэссопа зазвучал более приглушённо.

«Я не знаю, имеем ли мы дело с террористами. Если это террористы, то не совсем обычные. У них свои цели и свои методы. У них своё оружие. И мы представления не имеем, чего они хотят от нас. Может, помочь нам…»

Наверное, слова доктора Хэссопа удивили не только меня.

«Однажды в Атланте глубоким вечером прямо на улице ко мне подошёл мужчина – типичный англосакс в глубоко натянутом на лоб сером берете. По виду он точно не благоденствовал, но и нищим его нельзя было назвать. Он шепнул мне, оглядываясь на вечернюю улицу: «Хотите купить чудо?» Не скрою, такие предложения меня всегда интересовали. Истинное чудо, как вы понимаете, единично, его нельзя повторить, истинное чудо многого стоит. Я с детства интересуюсь всем тем, что может попасть в эту загадочную категорию. Вынув из кармашка сигару, я похлопал себя по карманам в поисках зажигалки. И даже повторил вопрос: «Купить чудо». И даже добавил: «Конечно. Если чудо настоящее». Незнакомец понимающе кивнул: «Истинное чудо не может быть не настоящим» и нервным движением поддёрнул длинный рукав потрёпанного плаща. Пальцы у него оказались длинными, а безымянный был украшен тёмным перстнем по виду медным. Я тогда так и подумал: медный. Не мог же этот тип нацепить на палец перстень из платины. Но в перстне в его крошечном гнезде для драгоценного камня (сам камень отсутствовал) светилась крохотная искра. «Прикуривайте». Я прижал кончик сигары к перстню, раскурил и с удовольствием выдохнул дым. Только после этого я поинтересовался, сколько может стоить такая оригинальная зажигалка? Оглянувшись, незнакомец назвал цену, которая в тот момент показалась мне не просто завышенной, а чрезвычайно завышенной».

«Вы и теперь так думаете?»

«Нет, теперь я так не думаю, – огорчённо произнёс доктор Хэссоп. – Теперь я пытаюсь понять, что могло развить и поддерживать такую температуру в гнезде для камня и не обжечь при этом палец. «Надо бы сбавить», – произнёс я машинально и услышал в ответ: «Милорд, я не торгуюсь». Появление копа у газетного киоска неподалёку от нас спугнуло моего визави, и больше я его никогда не видел».

«Но если вы считаете, что преступление не окупается, и в то же время консультируете этих, так сказать, узких специалистов по распределению информации, то возникает вопрос – зачем?»

«А если я опять встречу человека с чудом?»

«Что вы имеете в виду? Пропавший перстень или эту появившуюся в пустыне Пирамиду?»

«И то и другое».

«Но перстень пропал, а Пирамида…»

«Ну, ну, – доброжелательно кивнул доктор Хэссоп. – Продолжайте».

«…а Пирамида – мираж. Так утверждают некоторые ученые. Известно, что орегонской Пирамиды нельзя коснуться. К ней нельзя подойти. Говорят, это просто гигантская голограмма…»

Дафф недовольно выключила телевизор.

«Не понимаю, – пожал я плечами. – Если доктор Хэссоп всячески оберегал Пирамиду и даже не позволил нашим боевым ястребам разбомбить её, то кто и зачем так безжалостно сжёг его в собственной квартире?»

«А кто пытался сжечь тебя в твоей квартире?».

«Вот я и говорю, что не понимаю этого, Дафф».

«Тогда иди в ванную, – решила он. – Полотенца в шкафу. Не представляю, как тебя одеть. Может, послать кого-то в твою квартиру?»

«Дафф! У меня нет квартиры! У меня ничего нет».

«Хорошо. Скажи свои размеры, я позвоню в ближайший молл».

«Только никаких бархатных штанов», – обречённо произнес я и побрёл в ванную.

И неожиданно оказался в центре праздника. Наверное, так радуют себя только художники. Не знаю, был ли я первым посетителем этой чудесной импровизированной выставки. Большому чёрному одуванчику на кафельной стене я сразу сказал: «Привет». Такие же одуванчики я видел в мастерской – на настольных часах. А здесь весь кафель был расписан этими чудесными цветами.

Пели мы всю ночь про твою, счастливец, про её любовь и девичьим хором благовоннолонной невесты с милым славили ночи.

Но не всё ж тебе почивать в чертоге! Выйди: светит день, и с приветом ранним Друга ждут друзья. Мы ж идём дремотой сладкой забыться.

«Я опять твоя», – гласила надпись.

Сладкие орфоэпические упражнения.

Я не думал, что датчанка или норвежка может позволить такое.

«Рыбалка запрещена». Это было начертано над ванной. А в самой ванне: «Это ещё не дно». И тут же дважды повторено: «Это ещё не дно, Дафф». И всякие другие необычные и возбуждающие словечки, которые я не хочу повторять. Похоже, Дафф металась тут, как золотая рыбка в аквариуме.

Дафф как почувствовала и приоткрыла дверь.

– Прости, забыла тебя предупредить, Джи…

– Ничего. Мне приходилось бывать в уборных артиллерийского полка…

Дафф улыбнулась. Чуть ли не впервые за сутки. Она вдруг посмотрела на меня оценивающе. Я стоял перед нею абсолютно голый и ненавидел её. Я чувствовал, что прикасаться к ней нельзя, как к этой проклятой Пирамиде, о которой толковал доктор Хэссоп. Я чувствовал, что даже шевельнутся сейчас нельзя. Она что-то решала для себя. «Моё имя смрадно более, чем птичий помёт днём, когда знойно небо», – взвыл в комнате голос Гарри Шледера. Наверное, автоматически включился музыкальный аппарат. Песенки Гарри Шледера вновь, как двадцать лет назад, крутил весь Нью-Йорк, такие возвращения случаются. Датчанка не оказалась в стороне от повального увлечения. «Моё имя смрадно более, чем рыбная корзина днём, когда солнце палит во всю силу».

– Это не о тебе, – негромко произнесла Дафф.

«Моё имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу. О-о-о, почему моё имя так смрадно? – вопил и рыдал Гарри Шледер. – Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?»

– Это не о тебе, – повторила Дафф.

Произошло то, что произошло.

Бормотал приёмник. Мы валялись на простынях.

Простыни были белые, но с чёрными одуванчиками на уголках.

Не знаю, что чувствовала Дафф. Она не раз утверждала, что в её мастерскую всем открыт вход, но личные комнаты (их было две) мало кто видел. Для этого нужна веская причина, сказала она, ответив на первый поцелуй. Это окупится, подумал я, и рассказал ей про прыткую старушенцию. Не знаю, текла ли в жилах Дафф кровь Гамлета, но сомнения её всё время касались самых простых (а значит – вечных) вещей. С большим сомнением, например, она рассматривала листочки, извлечённые из чужой сумки. «Какой в них смысл?» Я целовал её в плечи: «Тоже не понимаю». И снова целовал плечи, её кожу, локоть, под которым красовалось тату – чёрный одуванчик, и такой же был виден под левой грудью, почти над сердцем. А она тем временем добралась до ксерокопии списка, выхваченного из огня, по крайней мере, края переснятой бумажки выглядели обугленными. Я ждал, что Дафф расслабится, увидев мою фамилию. Я сейчас видел список её глазами. Кронер-младший… Джон Лесли… Доктор Хэссоп… Леонард Джилли… Я целовал её шею и знал, что сейчас она повернёт голову, и наши губы, наконец, встретятся. Миддл виллидж (Кронер-младший)… Гринпойнт (Джон Лесли, точнее, его дочь)… Лонг-Айленд (Леонард Джилли)… Вудсайд (доктор Хэссоп)… Я ждал реакции на имя Джи Тотлера – и дождался.

– Куда ты теперь?

– Пока не знаю.

– Ты испуган?

– Не знаю.

Она не отталкивала меня, но и не отрывалась от списка, извлечённого из сумки прыткой старушенции. Но потом всё же обречённо опустила голову и легла левой щекой на простыню. Будто сам собой включился радиоприёмник, упрятанный где-то в стенке. Кожа Дафф была нежной и белой, как датское коровье масло. «Выпо систин девас бод ымиго!» Откровенная бессмыслица на фоне нежной музыки трогает.

– Что это?

Она не ответила.

«Ластми напорс лату…»

– Разве это можно слушать?

«Каве де таки… Онобра тузи развил тут мах…»

– Это же ШАНС. Это радиостанция сумасшедших, – обозлился я.

– Разве их бормотание менее бессмысленно, чем наши бесконечные разговоры?

«…зеркала… улыон крипо нате… ты никогда не видел зеркал… крампи нахлеон… лабиринты…» Бессмыслицу нисколько не проясняли неожиданно прорывающиеся вроде бы понятные слова. О чём можно думать, слушая такое в ночи в мастерской Дафф Твидсен в квартале Сохо? Я погладил плечо Дафф, она лежала, уткнувшись лицом в плоскую подушку. «Инимпри наталу… жить в зеркалах… обычно ты смотришь левым глазом в правый, а правым в левый… Упрхлы… – Это ужасное упрхлы меня просто совсем убило. – А я смотрю правым в правый… Упрхлы…»

Вдруг накатывался невнятный шорох, эфирный писк, космические мыши грызлись из-за косточек смысла. «Господи… Господи… Господи… Господи…» Неизвестный нам человек жаловался на что-то неясное, непонятное. Обычно ты смотришь правым глазом в левый. А как иначе? Этот человек, может, сам сейчас лежал на простынях, украшенных чёрными одуванчиками. И Дафф уже не отзывалась на касания моих губ. Она застыла, как статуя, и не откликалась на мои движения. «Упрхлы…» Я и раньше натыкался в эфире на станцию ШАНС, всегда случайно, она меня нисколько не интересовала. Я тут же уходил с волны. Мало ли сумасшедших в мире. «Господи… Господи… Господи… Господи…» Мир действительно вырождается. Итальянец в жёлтых бархатных штанах уже предупреждал нас. «Интраи пантвил… Правым глазом в правый…»

Под утро Дафф выгнала меня из постели.

В углу мастерской, оказывается, лежал надувной матрас.

Тут же стопкой лежало постельное белье и одежда, уже доставленная из мола. К рубашке булавкой аккуратно были прикреплены чеки. «Уратхлы… Господи…» Слабый уличный свет проникал в щели жалюзи. Я не выдержал и позвонил в редакцию Билли. Дверь в спальню Дафф была заперта, я не боялся её разбудить. «Не злись, Билли, я сам знаю, что слишком рано для дружеских звонков». – «Ты жив?» – В голосе дежурного редактора проскользнула нотка ужасного разочарования. – «И даже звоню тебе». – «Откуда ты звонишь?» – спросил Билли с суеверным ужасом, представив, наверное, самое невероятное. В конце концов, от великого Джи Тотлера он мог ждать чего угодно. Я чувствовал, как он прокручивает в голове будущую сенсацию. – «Как ты думаешь, кто эти люди, Билли?» – «О ком ты?» – «О списке сгоревших». – «Их называют экспертами». – «На кого работали эти эксперты?» – «Ты же слышал интервью доктора Хэссопа». – «Ну да, – вспомнил я, – перераспределение информации. А если совсем просто – промышленный шпионаж. Что их интересовало?» – «Атомная промышленность, тяжёлая промышленность, музейные редкости, редкие исторические документы, электроника всех видов, работы отдельных учёных и не только. Их всё интересовало, Джи». – «Может, ты знаешь что-то и о сотрудниках Консультации?» – «Очень немного». – «Ну так скажи, может, это меня успокоит». – «Из списка, тебе известного, – Кронер-младший и Джон Лесли, это подтверждено. Правда, не могу сказать этого о Джилли…» – «А кроме списка?» – «Мне известны два имени, но, скорее всего, их давно уже нет в живых. И тебе эти имена вряд ли что-то скажут». – «Назови». И он назвал. Джек Берримен и Эл Миллер. И оба имени действительно ничего не сказали мне. «А доктор Хэссоп?» – «Лучшего консультанта для подобной организации не найти». – «Что ты имеешь в виду». – «Глубокие знания и такая же глубокая...

Впрочем, нет, Джи, это я увлёкся. Не беспринципность, а напротив, особенная, скажем так, собственная мораль». – «Такое бывает?» В ответ Билли хихикнул: «А ты проанализируй свою жизнь». – «Хорошо. Принято. А что ты знаешь про ШАНС?» – спросил я. «Радио дураков». – «Кому принадлежала волна?» – «Для покойника, Джи, ты слишком любопытен». – «И всё же. Кому?» – «Мало ли на свете чокнутых с большими деньгами?» – «Кто-то должен перечислять налоги…» Но Билли не дослушал меня. Он вдруг переспросил: «Где ты сейчас, Джи?»

И я сразу бросил трубку.

Я не знал, можно ли ему верить.

Я даже не знал, можно ли верить Дафф.

Я не знал, можно ли верить итальянцу, гордящемуся руинами своего отечества.

Всё, что я смог сообразить, вряд ли меня в ближайшее время будут искать, скажем, в районе Пирамиды. Я ведь отказался от поездки, обидев этим Манчини, обескуражив редакцию, удивив Дафф. И на удивление просто дозвонился до отеля «Астория».

«Ваше имя. Записываем».

«Что значит, записываете?»

«Все номера сданы на месяц вперёд». «Абсолютно все? Люксы тоже?» «Даже самые дорогие».

«Но что-то же у вас есть?»

«Только универсальный дизайн».

Я чуть было не спросил, что это такое, но вовремя вспомнил: ну, эти выключатели для карликов, сейфы для слепых, биде для кривоногих. Поэтому просто поинтересовался: «Надеюсь, номер просторный?»

«Рассчитан на передвижение в коляске, сэр».

«Кажется это то, что мне надо». «Назовите ваше имя, сэр?» «Эрл Таухгольц».

Из Сейлема к Пирамиде я выехал рейсовым автобусом.

Я был голоден, не выспался. Дорога пересекала потрескавшиеся солончаки. Пассажиры спали как покемоны, только мой сосед не отрывался от голой скучной пустыни.

«В этой коробке на колёсах даже гимнастикой не займёшься».

«Иначе и быть не может», – проворчал я.

«Почему? Любую проблему можно решить».

«Для этого тут не хватит пространства».

«А если использовать прицеп?»

«Какой прицеп?»

«С системой охлаждения, со спортивными снарядами. Я как раз об этом думал. Специальный переход, чтобы не дышать дорожной пылью, размялся на снарядах и обратно в автобус, разглядывать солончаки. Это окупится, – уверенно повторил он. – Люди к Пирамиде будут ездить всегда, – заявил он ещё более уверенно. – Рядом с Пирамидой можно оборудовать колесо обозрения. По-настоящему огромное, чтобы видеть всё вокруг. Можно построить лабиринты. А тем, кто боится заблудиться, выдавать собаку-поводыря. Это окупится. Ночью – световые эффекты. А вместо прицепа, о котором я говорил, открытая прицепная платформа с велосипедами. Сидишь, крутишь педали, а автобус крутит по солончакам. При небольшом ветерке впечатление останется незабываемое. А? Велосипедом к Пирамиде!»

Я пожал плечами. Господи, зачем я еду в эту пустыню?

Ну, случилась некая история с моей квартирой. Так ведь не у меня одного.

Я не мог быть целью, так, случайная фишка. Всякое бывает. Господи, я не могу вменить это Тебе в вину. Я, наверное, заслужил встряску. Ты же знаешь, никто не гонится за мной, никто меня не разыскивает, я всего лишь тихий создатель теодицей. Мои работы утешают, они как проповеди. Они окупаются, как говорит мой сосед. Но я, наверное, и тебя сбил с толку.

«Чтобы видеть далеко, как можно дальше, велосипед можно поставить на высокую раму, – ровно убеждал меня сосед. – В принципе, и дорогу можно поднять. Каждый год её поднимать. Это окупится».

Я кивал и думал: ну, почему люди не успокоятся?

Ну, съездил ты к Пирамиде, ну, два раза съездил, это же не отдых у моря. Какой интерес сидеть в переполненном отеле перед сооружением, которого нельзя даже коснуться, к которому подойти нельзя. Это скоро всем надоест. Мало ли на свете великолепных, но давно забытых храмов, дворцов?

«Сотни строительных компаний постоянно жалуются на отсутствие заказов, – совсем вдохновился мой сосед. – Вот вам работа на неопределённо долгое время – стройте и улучшайте дороги к Пирамиде. Занимайтесь текущим ремонтом. А нечего ремонтировать, поднимайте насыпь. Пусть каждый год дорога к Пирамиде подрастает хотя бы на дюйм. Это окупится».

Ремонтировать… Поднимать… «Интраи пантвил… Уратхлы…»

Сосед негромко, но уверенно подтверждал: «У нас исключительная страна».

И, наконец, представился: «Уатт. Просто Уатт».

«Эрл, – ответил я. – Просто Эрл».

«Какой отель выбрали, Эрл?»

«Асторию».

«Правильный отель».

«Кажется, у меня ещё и скидка».

«Специальный дизайн?» – догадался он, глянув на меня как на слабоумного.

«Хорошо, что о наших удобствах думают, – уклончиво ответил я. – Это окупается, верно? Вот вы думаете о будущих дорогах к Пирамиде, а другие думают о наших удобствах».

«У нас исключительная страна», – подтвердил он.

И вдруг спросил: «Чего вы боитесь, Эрл?»

«Разве я боюсь?»

«Все чего-то боятся. Одни времени, другие болезней, третьи любви».

«В этом смысле я боюсь всего», – признался я, и это ему понравилось.

«Ну да, прежде всего люди боятся мировых катастроф. Уверен, с друзьями в пабе вы частенько обсуждаете кучу всяких этих пугающих штучек. Ну, там ядерная зима, вулканы, землетрясения, падение метеоритов на Нью-Йорк».

«Я бы не назвал это штучками, – покачал я головой и в свою очередь спросил: А вы чего боитесь?»

«Вам ответить откровенно или это просто дорожный разговор?»

Я пожал плечами. «Сам не знаю. Наверное, и то и другое».

«Если откровенно, я боюсь неопределённости, Эрл».

«Как вас понять?»

«Я позитивист, Эрл. Никакой этой чёртовой философии, понимаете? Дайте мне конкретные факты. Только факты. Я боюсь, Эрл, того, к чему никогда не смогу прикоснуться. Меня это тревожит. Я рос в провинции. Мне нравились долгие дожди, листва на обочине, сбитая опавшая листва. Но я находил это неправильным. Листву убирали, дожди стихали, тогда я радовался. Потом падал снег, ударяли морозы. Я люблю упорядоченность и предсказуемость, Эрл».

«Вы и к Пирамиде едете за чем-то таким?»

«Не уверен, Эрл, что буду первым, кто коснётся Пирамиды, – неожиданно усмехнулся он. – Но почему бы и не попробовать?»

«Значит, вы всё же допускаете, что Пирамиды можно коснуться?»

Он странно посмотрел на меня и рассказал такую историю. В двадцать пять он основал собственное дело. Ему везло. А если не везло, он умел ломать судьбу. А если надо было, он ломал людей. «Это окупается». К тридцати пяти он был уже владельцем небольшой, но империи, с ним считались. И он, наконец, окончательно утвердился в той мысли, что всё на свете можно сделать окупаемым. Мы ведь продолжаем дело Господа, сказал мне Уатт. С того места, где он остановился. Понятно, с накладками, с ошибками, но продолжаем. Всё, что не успел придумать Господь, теперь придумываем мы. Поэтому когда я впервые услышал толкования доктора Хэссопа, я сильно удивился. Я же вырос в провинции. А там свои толкователи. Жители Большого яблока об этом не подозревают. Они даже не догадываются, что в провинции до сих пор живут старики, для которых гнилое болото на окраине их городка вовсе не болото. Облака в небе, тихие озёра, высокие камыши, глубокие омуты – старикам вечно чудятся странные вещи, хотя на поверку там ничего нет, кроме густо переплетённых сырых стеблей, а иногда солнечной ряби, играющей на илистом дне.

«Озакры мут щинкра… быкна лет…»

Временами я переставал понимать Уатта.

Ну да, всё на свете можно построить с нуля или хотя бы повторить уже существующее. Можно и собак-поводырей выдавать тем, кто боится заблудиться в лабиринте. Это подчёркивает нашу слепоту. Всё, что не завершил Господь, повторил Уатт, продолжаем мы. И всё же… Он внимательно посмотрел на меня… Однажды прямо в рабочем кабинете осы построили под его письменным столом гнездо. Оно выглядело как недодутый пузырь из рисовой бумаги, только ещё бледнее. Уатт и сейчас говорил об этом с ошеломлением. «Милмени… ство… белифа мор литкаапс…» Увидев пустое гнездо (осы уже улетели), Уатт впервые задумался: а зачем всё это? Почему так? Он спрашивал, конечно, не об осах. Его укололо другое: почему они решили устроиться именно под его столом. Если это знак свыше, то что стоит за таким знаком?

Уатт вызвал специалистов.

«Сахбиве… урох… налоитакми…»

Можно ли создать точно такое же гнездо, сохранив при этом все его странности и особенности? Никаких проблем, сказали Уатту специалисты. А можно ли искусственно создать точно такие же материалы? Тоже никаких проблем. «Премел накисо… Сои на ту…» Тогда в голове Уатта мелькнул другой вопрос. А зачем? Раньше он хорошо знал, зачем вода течёт сверху вниз, зачем бомба взрывается наружу, а не вовнутрь, зачем женщина изменяет, а теперь вдруг засомневался. Осы сбили его с толку. Они трудились для себя. Это никак не могло окупиться. Оказывается, он вполне мог повторить их странный труд, но это не окупалось. За простым осиным гнездом Уатт чувствовал неодолимую силу.

«И вы подумали о Пирамиде?»

Он кивнул. Несколько мрачновато.

«И, конечно, побывали возле Пирамиды?»

Он снова кивнул. Конечно, побывал. Даже попробовал добраться до неё.

Как это было? Да тут и рассказывать нечего. «Исахлимас твал… Субси…» Мы не чувствуем работу осы своей, так же и Пирамиду своей не чувствуем. Понимаете? Я не понимал, но кивнул. Ты идёшь, рассказал Уатт, а солнце слепит и никакой тени. Солнце слепит, а никакой тени нет, хотя Пирамида вовсе не прозрачна. Я её ясно видел. Как то осиное гнездо. Потом начинают болеть глаза, и ты теряешь направление. Вот почему, сказал Уатт, в очередной маршрут я отправился со звуковым навигатором. Он вёл меня прямо к цели, промахнуться я не мог. Это как промахнуться мимо китайской стены, отчётливо видя её перед собой и не меняя курса. Правда, опять и опять возникали проблемы со зрением. Впрочем, сейчас это не имело значения: я видел слухом. Я шёл и шёл, и наконец даже начал вытягивать перед собой руки, чтобы не столкнуться с поверхностью Пирамиды, и так с вытянутыми руками, полуслепой, вышел к ближайшему посту.

«Значит, коснуться Пирамиды действительно нельзя».

«В некотором смысле», – неохотно заметил он.

«То есть до неё нельзя добраться?»

«В некотором смысле».

«Но ведь прецедентов нет».

«А может, есть. Может, мы не знаем о них».

«Как вас понимать? Поясните», – попросил я.

«Кто-то мог добраться до Пирамиды, а мы не знаем об этом».

«Разве любители таких приключений не регистрируются в Сайлеме?»

«А разве все желающие подняться на Эверест регистрируются в Катманду?»

«Ну, вот вы и противоречите себе, – сказал я. – Несколько минут назад вы утверждали, что создать или повторить можно всё, но стоило нам заговорить о Пирамиде, и вы сдались. Наверное, все позитивисты терпят поражение в таких спорах».

Он помолчал, потом поднял на меня круглые сумасшедшие глаза:

«Я знаю, как попасть в Пирамиду».

Я молчал, боясь спугнуть его.

«Чтобы построить осиное гнездо надо быть осой, – негромко сказал Уатт, почему-то оглядываясь на спящих покемонов. – Именно осой. Понимаете? Ведь оса строит для себя. У неё нет цели удивить или испугать человека. Вот в чём фокус, Эрл. Оса не думает о смысле своей работы, она просто знает, что её труд окупится. Включите мозги, Эрл. Чтобы построить такую исполинскую Пирамиду, надо её строить для себя».

«Скулру сементи ир… писита тасини…»

Только сейчас я разглядел на его рукаве нашивку.

Белый круг. И в белом круге синими буквами: «Exceptional».

Всё можно сделать окупаемым, сказал мне Уатт.

Придумать трудно. Построить трудно. Но можно украсть.

Что если кто-то запустил руку не в тот карман и вытащил Пирамиду?

Пылевая буря налетела внезапно. Видимости не было никакой. Даже в автобусе воздух помутнел, песок неприятно поскрипывал на зубах. Зато номер в отеле был подготовлен и прибран. Огромные окна, открывающиеся на пустыню, правда, закрытую сейчас пылевой бурей, вместительная гостиная, большая удобная кровать со специальным пандусом для тележки. Перевалился через край и валяйся в рафинированном постельном белье без всяких чёрных одуванчиков по углам. На столике – раскрытая книга. Я открыл её и по тексту понял, что это. «Жил в земле Уц человек по имени Иов, был он непорочен и честен, боялся Бога и сторонился всякого зла. Родились у него семеро сыновей и трое дочерей; и владел он семью тысячами коз и овец, тремя тысячами верблюдов, пятью сотнями пар волов, пятью сотнями ослиц и великим…» У меня в номере тоже наблюдалось изобилие. Халаты разных размеров, десятка два полотенец, правда, за окном всё та же песчаная мгла, но где-то в ней должна была возвышаться Пирамида. А в ней. Что в ней? Кривые зеркала, о которых бормочет программа ШАНС? Возможность смотреть правым глазом в правый глаз визави? Интересно, промелькнуло в голове, почему в номере специального дизайна отсутствуют кривые зеркала? Конечно, Уатт прав: мы не знаем, кто построил Пирамиду. Вот построили, вывели деток и улетели. Но кто?

Господи, сказал я вслух, разглядывая мутную мглу за окном, в твоей воле удивлять нас. Может, Пирамида не пуста, может, осы ещё не улетели? «Пирс вазли… кум стир а патли…» Живут рыбы в воде, василиски в огне, а в Пирамиде… Может, там находится доктор Хэссоп? Может, жертвы всех этих загадочных бесшумных взрывов попадают прямо в пирамиду, как в ад? С Миддл виллидж - Кронер-младший. С Гринпойнт -Джон Лесли. С Лонг-Айленд - Леонард Джилли. Наверное, с ними (гораздо раньше) некий Джек Берримен и некий Эл Миллер. Все работали на Юридическую консультацию. «Гул джи… Ступ лес…» Преступление не окупается, это доктор Хэссоп сказал. Зато в ресторане отеля подают сезонные блюда от знаменитого шеф-повара Джеффа Кристел-ли, узнал я из представительского альбома, а в баре огромный выбор всего, что вы любите. Вот это точно окупается. Рядом с кроватью я увидел стилизованный под Пирамиду приёмник «Грамс». Если Пирамида действительно так выглядит, подумал я, не стоило сюда приезжать. Что-то вроде ударившейся в рост пирамиды Хеопса. Какая странная перекличка: пирамида Хеопса, пирамида Хэссопа. Впрочем, случайностей в мире больше, чем принято думать.

Пока я рассматривал нелепую модель Пирамиды, три тихих горничных принесли приборы и подставки неясного назначения. Они явно пытались понять, что заставило меня выбрать именно этот номер. Не обнаружив никаких видимых уродств (спрашивать они, конечно, не решились) они продемонстрировали мне объёмистый холодильник. «Размещение домашних животных у нас запрещено», - заметил при этом одна, но мысль продолжать не стала, поняв, что даже в собаке-поводыре я не нуждаюсь.

Приборы и подставки меня не разочаровали.

Вдруг я захочу приготовить кофе, лёжа на полу?

Вдруг мне захочется дотянуться до высоко подвешенной люстры?

Здесь было всё, что могло облегчить и упростить жизнь великану или карлику, больной красавице или грубому уроду. Убедившись в этом, я запер двери. С замками, кстати, справились бы и слепые. Потом я принял душ, в котором можно было пользоваться переворачивающимися скамеечками. В джакузи можно было даже пристегнуться, как в самолёте. Накинув халат, отрегулировал в гостиной сложное механическое кресло под свой рост и под свой позвоночник. Сплошные унижения. Господи, чем я тебя прогневил? Я мог, конечно, не спрашивать, но мне казалось, что потеря квартиры и пережитое нервное напряжение даёт мне на это некоторое право. Так же, скажем, как необъяснимая холодность Дафф. Господи, ты же не мог не видеть, как я хочу её. Зачем ты дал этой девчонке такую силу воли?

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Я чертыхнулся, но оказывается, это включился приёмник, настроенный на волну радио ШАНС. «Онобра тузи развил тут мах…» Я сразу вспомнил слова Уатта: «Мы ведь продолжаем дело Господа. С того места, где он остановился». Уатту не занимать уверенности. «Всё, что не успел придумать Господь, теперь придумываем мы». Вынуждены, добавил он. Нет, нет, это я не продумывал сейчас тезисы будущего эссе, просто голова была забита обрывками таких мыслей. Я даже толкнул дверь на балкон. И зря. В лицо пахнуло сухим перегретым воздухом. Пылевая завеса застилала всё вокруг. Я закашлялся. Я ничего не видел в пыльной мгле. Неужели такое окупается? Зачем я сюда приехал? Если Пирамида выглядит так же, как её модель, можно было не приезжать сюда. «Интрасе бак сти…» Подобные эссе можно легче писать, не уезжая из Нью-Йорка. Я, собственно, так и собирался сделать, потому и послал Манчини к чёрту, но мой кабинет сожгли, и я испугался. Значит, Ты хотел, чтобы я появился в отеле «Астория»? Значит, Ты хотел, чтобы я увидел «Книгу Иова», валяющуюся на столике? «Жил в земле Уц человек по имени Иов, был он непорочен и честен, боялся Бога и сторонился всякого зла…» Господи, я же сам, как Иов, - теряю всё и ничего не понимаю. «Шкрыбл ух…» Нет, я не сравниваю, нет, нет, ни в коем случае. Иов жил с блеском. Князь, судья и знатный воин, он судил и управлял, а я просто ищу слова, которые объясняли бы людям Твою волю. По мере сил стараюсь. Иов владел копями, может серебряными, он видел развалины гробниц, не уступающих Помпеям, он повергал в рабство тех, кто не хотел принимать демократию в его изложении, он всегда был Тебе угоден, иначе откуда бы семеро сыновей и трое дочерей, и семь тысяч коз и овец, и три тысячи верблюдов, и пять сотен пар волов, и пять сотен ослиц. «Господи… Господи… Господи… Господи..» Почему вдруг сгорели его дома, имущество разворовали, он потерял аппетит и заболел проказой? Почему жизнь Иова перестала окупаться? Подскажи мне. Утверди меня в решимости продолжать моё доброе дело. «Налбан ди мауа…» Радио ШАНС уместно подчёркивало ход моих мыслей. Я не знаю, зачем я здесь? Я не знаю, что мне думать о Пирамиде.

«Хрыл макри… Сундан… Иов воззвал, и ему ответили…»

Я вернулся к приёмнику. Пыльная мгла за окном ничего не обещала.

«Онобра тузети… Махеа ит…» – бормотало радио ШАНС. «Господь отвечал Иову из бури…» Слова прозвучали явственно. «И сказал: кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?» Никаких помех. Вообще никаких. Впервые волна станции ШАНС перестала быть плавающей. «Господь отвечал Иову из бури…» – отчётливо услышал я. «И сказал: кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь. Кто положил меру ей, если знаешь? или кто протягивал по ней вервь? На чём утверждены основания её, или кто положил краеугольный камень её, при общем ликовании утренних звёзд, когда все сыны Божии восклицали от радости? Кто затворил море воротами, когда оно исторглось, вышло как бы из чрева, когда Я облака сделал одеждою его и мглу пеленами его, и утвердил ему Моё определение, и поставил запоры и ворота, и сказал: доселе дойдёшь и не перейдёшь, и здесь предел надменным волнам твоим? Давал ли ты когда в жизни своей приказания утру и указывал ли заре место её, чтобы она охватила края земли и стряхнула с неё нечестивых, чтобы изменилась, как глина под печатью, и стала, как разноцветная одежда, и чтобы отнялся у нечестивых свет их и дерзкая рука их сокрушилась? Нисходил ли ты во глубину моря и входил ли в исследование бездны? Отворялись ли для тебя врата смерти, и видел ли ты врата тени смертной? Обозрел ли ты широту земли? Объясни, если знаешь всё это. Где путь к жилищу света, и где место тьмы? Ты, конечно, доходил до границ её и знаешь стези к дому её. Ты знаешь это, потому что ты был уже тогда рождён, и число дней твоих очень велико».

Господи! Как понять Тебя?

Я чувствовал себя карликом-гигантом.

Я хотел понять, наконец, что меня привело сюда.

Я сам отказался от поездки, обидел итальянца, был груб с Дафф, обманул Билли. Так почему я здесь? Или зачем я здесь? «Выпо систин девас бод ымиго…» Ведущий программы ШАНС не умолкал ни на минуту. Он вдруг забыл об Иове. «Лестви натуре-пан… Лестви тухан ухри…» Ну да, мы не можем понять Пирамиду, если она действительно возведена не для нас. Прекрасные мечты Уатта сбудутся только в том случае, если пустыню вокруг Пирамиды оплетут дорогами. Они приведут к Пирамиде тех, чьё присутствие здесь окупится, и не пустят сюда тех, кому нечем оплатить путешествие. Exceptional. Кажется, так. Недоступная и неприступная Пирамида перестанет привлекать исследователей, зато люди, как муравьи, облепят всё вокруг. Мы обязаны продолжать твоё дело там, где Ты остановился. Разве нет? Разве мы не подобие Твоё? Что с того, что мы в очередной раз залезли не в свой карман. Похоже, страсть доктора Хэс-сопа привела, наконец, к результату. Доктор Хэссоп нашёл Чудо, но мы не можем его объяснить. Не смог же доктор Хэссоп объяснить даже зажигалку в перстне. Но если всё так… Если всё правда так… Если мы вновь залезли не в свой карман? «Господи… Господи… Господи… Господи…» Ты лучше нас знаешь, что нам нужно, так зачем же подкидываешь то, с чем мы не можем справиться? Мы лезем в чужой карман за бумажником, а вытаскиваем Пирамиду.

Я уснул.

Прямо в кресле.

А, проснувшись, увидел в окне звёзды.

«О чём я спрашиваю себя, стоя ночью у окна и глядя на звёзды».

Шёл пятый час ночи. Или утра, не знаю, как точнее. Звёзды мерцали нежно и ровно. Горячим ветром и пылью их обмыло, отшлифовало, они мерцали теперь совсем как новенькие. Наверное, Пирамида открылась, подумал я. Надо было выйти на балкон, но я медлил. Там пылевые завихрения. Там жар и тоска. Там потрескавшаяся земля. Зачем я приехал в пустыню Алворда? Почему я боюсь выйти на балкон? Ну да, разочарование. Но я ведь готов к нему.

«Сунм ках тойгеу…» – подтвердила станция Шанс.

Я толкнул дверь балкона и чистота воздуха меня поразила.

Совсем недавно всё тут скрывала пыльная мгла, а теперь тёмное утреннее небо было покрыто звёздами – высветленными, прекрасными. Я смирился. Кто я такой, чтобы узреть чудо? Сейчас увижу каменные или бетонные плиты, некое грандиозное сооружение вроде пирамиды Хеопса, только гораздо больше. Вот разгадка многих чудес: оно такое же, только гораздо больше. Но, повернув голову, я увидел всё ту же чернь неба, бархатную, чуть размытую сажу, в которую был опрокинут омытый пылевой бурей мир. Нечто бархатное, как штаны итальянца Манчини, только глубочайшего цвета ночи, в которой как в перевернутой оптике вздымались, шли всё вверх и вверх, всё вверх и вверх, всё время вверх чудовищные грани Пирамиды, тёмные на тёмном, но различимые ясно. Уатт не соврал. Если это действительно было творение рук человеческих, значит, мы уже научились продолжать Им незавершенное.

Ни одного облачка. Неподвижное в неподвижном.

Чудовищный немыслимый Эверест, вид которого заставлял сердце таять от божественного восторга. Я изумленно прижал руки к груди. Уатт не врал. Я не знал, что вижу перед собой, наверное, Пирамиду. Если кто-то действительно запустил руку не в тот карман, подумал я, то он вытащил, наконец, Чудо. Господь должен быть доволен. Ему надоело поражать нас катастрофами. Ну, снесёт город-другой, тряхнёт землетрясением пару стран, затопит огромное побережье, разрушит атомную станцию, – всё это мелочи, надоело. Он действительно лучше нас знает, что нам надо. Я боялся шагнуть на балкон. У меня кружилась голова. Я должен привести себя в порядок. Такое исполинское сооружение не могло существовать наяву, но там за балконом возвышалась, текла в небеса всё вверх и верх исполинская Пирамида. Я мог теперь выйти на балкон и вдохнуть в себя звёздную ночь или её обрывки. Я даже понял вдруг Его ответ Иову. Он был прост. Он был в этом звёздном небе, на фоне которого, как на пространственно-временном полотне Вселенной вздымалась Пирамида, безмолвная, как многие трепещущие человеческие руки на полотнах Дафф. Я был ничтожно мал, я не мог охватить, понять увиденного, но Господь прекрасно знал, что это окупится. Звёзды и океаны, зори, снега, пустыни, звери и рыбы, тайны жизни и смерти, – каким-то образом всё это сейчас вмещалось во мне, в карлике, занимающем номер специального дизайна, каким-то образом всё это заполняло меня восторгом. Да услышал ли Господь Иова? Услышал ли он меня? Ведь не о звёздах и зверях Иов возопил, а о несправедливости, о горчайшей несправедливости! Да услышал ли Господь Иова, слышал ли он сейчас меня? Чтобы построить осиное гнездо надо быть именно осой, сказал мне Уатт. Всё остальное только повторение, а повторение бессмысленно. Оса должна строить для себя. Вот в чём фокус. Оса не думает о смысле своей работы, она просто знает, что её труд окупится. У неё нет цели удивить или испугать человека. «Упрхлы…» Чтобы возвести такую исполинскую Пирамиду, её надо возводить для себя. Явственно увидел я нашивку на рукаве Уатта: белый круг и это слово – Exceptional. «Мы – друзья пирамиды». Но кто поставил тут Пирамиду? И зачем мы постоянно запускаем руку туда, куда её запускать не следует? Может, Ты намекаешь на ответ нашими выжженными квартирами, затопленными городами, чёрными одуванчиками на кафеле ванной?

«Магну ванн гу…» – уклончиво ответило радио ШАНС.

Может, Пирамида – наш вымысел? Может, она – иллюзия? Может, всё будущее – только иллюзия, теория, взращенная нашим жалким воображением? Может, мы никогда не живем в будущем? Кажется, так говорил доктор Хэссоп, я же слышал его интервью. Мы всегда жили и всегда будем жить в настоящем. Только в настоящем. И нам постоянно приходится решать сегодняшние проблемы. Оно, понятно, можно попробовать и украсть. Вдруг это ускорит путь в будущее? Но ведь тот же доктор Хэссоп заявлял в своём интервью, что преступление никогда не окупается.

«Еррр нны…» – ласково подтвердило радио ШАНС.

А Пирамида? Она действительно существует? «Тазри ухмало…»

Может, это неведомые нам гениальные цифровики возвели над пустыней Алворда такое вот призрачное видение? Тогда почему Уатт убеждён, что в Пирамиду можно войти. Может, кто-то уже действительно входил в неё? Может, доктор Хэссоп не превратился во вспышку света в квартире на Вудсайде, а правда выброшен в Пирамиду. В наказание ли? В поощрение?

«Господи… Господи… Господи… Господи…»

Предназначение Господа, думал я, всматриваясь в смутно подрагивающее передо мною пространство, вовсе не в том, чтобы оказывать нам помощь. Просчитывать возможные варианты бытия мы должны сами. Господь даёт или отнимает разум, всё остальное зависит исключительно от тебя. Строй дороги или воруй. Учись или тупо лезь в чужой карман. Строй колёса обозрения или лабиринты. А для тех, кто боится заблудиться, выращивай собак-поводырей. Это окупится. Если я прямо сейчас, подумал я, пойду к Пирамиде, меня, наверное, предупредят: «Не ходите туда». Но я пойду, и меня не остановят. Это же мой выбор. Exceptional. Они просто будут смотреть вслед. Они увидят, как я оставляю следы в песке, как исчезаю в светлеющей бархатной, как штаны Манчини, мгле, а через какое-то время увидят меня – возвращающегося. Ведь я должен вернуться, чтобы обо всем рассказать. Значит, вот оно, главное, дошло до меня. Я должен вернуться! «Урм бых… Келли коли сумгит…» Нет не для Дафф и не для того, чтобы найти прыткую старушенцию. «Уроо… Уроо…» Даже не для того, чтобы написать очередное эссе, объясняющее милость Господа. Я должен вернуться просто для того, чтобы рассказать об увиденном. А если ничего не увижу, значит, о том, что я ничего не увидел. Но я должен вернуться! Разрушенные города можно отстроить, вместо потопленных кораблей построить новые, а ушедшего человека нельзя вернуть и восстановить.

Исполинские массивы громоздились в звёздном небе друг на друга.

Из какого чудовищного кармана мы всё это вытащили? Почему Ты не откроешь нам глаза? Почему мы не понимаем друг друга? Зачем рисуем чёрные одуванчики на кафеле и не ловим рыбу в ванне? В светлеющем небе текли, появлялись и вновь исчезали нежные силуэты. Король в мантии с жезлом в руке… «Смердл… смердл…» Облачко чёрного одуванчика. «Тайби лакх…» Рыжая лисица, стремительно прыгающая через огонь… «Бордли…» Огромное неизвестное существо, обляпанное голубоватым илом, слизью и водорослями… «Упрхлы…» А откуда-то снизу, с самых камней перегретой соляной пустыни, на огромную высоту поднималась чёрная вертикальная стена новой идущей на нас пылевой бури. Солнце ещё не поднялось, стена казалась мне абсолютно чёрной, такой она и была. Она была даже не графитной, даже не траурной, она была невыносимо, абсолютно чёрной, а поверху бежала бронзово-золотистая полоска, ужаснувшая меня не меньше, чем сама эта непробиваемая чернь. Я не знал, кто поставил такой мрачный спектакль, я не понимал, почему он был так чудовищно прекрасен и грозен? И кто был я, так упорно омрачающий Провидение словами без смысла?

И вдруг с двенадцатого своего этажа я увидел людей внизу.

Пирамида действительно не отбрасывала никакой тени, и там внизу, на дорожках и смотровых площадках, ничуть этим не смущаясь, уже копошились люди. Невероятно маленькие, но, все, наверное, с этими нашивками на рукавах.

«Выпосистин девас бод ымиго…» Выпо, выпо, сказал я себе. Я уже видел, что в небесах что-то менялось. Там свет менялся. Он стал ещё глубже, он на глазах темнел, углублялся, исполинская гора пирамиды, казалось, отодвигается от спешащих к ней муравьев. Ты лучше нас знаешь, что нам надо. «Хырд бо…» Меня обдавало чудовищным жаром.

«Хырд бооо…» – повторило радио ШАНС.

«К цели приходит тот, кто не думает о возвращении».

«Упрхлы…» Я, правда, это услышал? Исполинские очертания Пирамиды теперь занимали весь горизонт. Они занимали теперь большую часть неба. Карлик и гигант, я смотрел снизу на меняющийся свет, мерклый, странный, как бесшумный взрыв, как наши иллюзии, порождающие то жёлтые бархатные штаны, то чёрные одуванчики. «Господи… Господи… Господи…» Почему мой ужас так прекрасен? Неужели я правда не надеюсь на возвращение?

Май 1972 – май 2015