Письма до полуночи

Глава первая

Суббота, 9 сентября, ночь – 10 сентября, раннее-раннее утро

Вписка у Миры получилась неудачная, и в основном по моей вине, потому что именно я предложила позвать Алису. Только закончилось лето, и мне, как всегда после нескольких месяцев вдали от общения с одноклассниками, стало казаться, что наши клики и группы – это какое-то недоразумение. Легли карты так, что Алиса не входит в близкий круг нашего общения, а могло бы быть иначе, подумала я – и, хотя в таких вещах мне ошибаться несвойственно, в этот раз именно что ошиблась.

План был простой: у Миры с девятого на десятое сентября не будет родителей, а значит, квартира стоит пустая. Мира хотела позвать меня, Лизу и Юрца (они как раз начали встречаться, но знали об этом только мы четверо). Некоторая конспирация, окружавшая их отношения, была связана с тем, что Лизина мама никогда бы не позволила ей ночевать в гостях, если там будет «мальчик», по крайней мере, мне так казалось. И именно из-за этого гостей ожидалось немного. Зная, что в итоге весь вечер я проведу вдвоем с Мирой (потому что Лиза и Юрец сразу же уединятся в глубине квартиры), я предложила позвать кого-нибудь еще, так сказать, «для развлечения». Ана отпала сразу, потому что ее пришлось бы просить не рассказывать никому про Юру и Лизу, а она совсем не умела хранить секреты. Пришлось выбирать из короткого списка моих презентабельных знакомых.

Сидя в Шоколаднице на Новом Арбате, я перебирала в голове всех своих друзей и знакомых – в первую очередь, конечно, одноклассников и одноклассниц. Предпочтительнее были последние: Мире хотелось поболтать по душам и все такое «женское». У каждого свои тараканы в голове, но раз квартира ее – то ей и выбирать. Мне же нужно было составить шорт-лист кандидаток в подруги на вечер. В конце концов я остановилась на трех.

Во-первых, была девятиклассница Маруся. Я знала ее по обществу курильщиков. Тихая девочка с длинными вьющимися волосами, она больше всего напоминала даму с картины Рембрандта (нет, не того, который голландец, а того, который американец) «Портрет Розальбы Пил».

Целый год (пока я училась в восьмом классе, а она в седьмом) наши отношения не выходили за рамки «Поэт и Муза», но потом она все-таки собралась с силами и подошла ко мне с прекрасным, стоившим, я уверена, немалых усилий, вопросом.

– Привет, скажи, тебе секс не надоедает? – спросила меня Маруся.

«Девочка, – хотелось сказать мне, – я даже не знаю, что это такое».

– А почему ты спрашиваешь? – спросила я, понимая, что на меня пытаются произвести впечатление.

– Ты всегда так загадочно молчишь, – сказала Маруся. – Тебе, наверное, есть что сказать.

– Возможно, – сказала я. – Тебе что-нибудь сказать?

– Напиши, – томно произнесла Маруся и протянула мне сложенный тетрадный листок.

Пока я рассматривала написанный на нем телефон, она успела раствориться в глубинах Афанасьевского переулка.

Я набросала ей пару предложений несколько дней спустя, и мы начали постоянную, хотя и немного скованную переписку. Сперва Маруся все время пыталась развести меня на какие-нибудь признания («Знаешь, вот тебе не бывает сложно отказать красивому мальчику?»), но постепенно мы сумели выработать алгоритм общения, который не вызывал бы у меня приступов икоты.

Маруся была интересной кандидаткой на приобщение к тусовке, но в конце концов я забраковала ее из эгоистических соображений. Я просто испугалась, что, если мою милую подружку поближе познакомить с Лизой и Мирой, она может обнаружить, что в старших классах я не одна такая загадочная.

На втором месте был наш с Мирой и Лизой одноклассник Саша. Да, конечно, это был парень, но такой, с которым можно и по-человечески поговорить. Саша не был геем в традиционном значении этого слова, но в нем было достаточно того, что американские подростки называют «queerness» [3], чтобы с ним можно было свободно обсуждать волнующие меня темы: тактильность, искусство и проблемы согласия. Если бы я позвала его, а к этому все и шло, то ничего не случилось бы, и вечеринка быстро забылась бы.

На всякий случай я рассматривала и запасной вариант – Алису. Вместо того чтобы поговорить с ней, просто пройтись от школы до метро (тогда наверняка стало бы ясно, что звать ее не стоит), я написала ей ВКонтакте что-то вроде: «Привет, скажи, не занята ли ты, часом, вечером в субботу?» Конечно, в жизни я так не разговариваю, но это же не жизнь.

Она ответила почти сразу: «Привет, Тань, не занята, а что?»

Я могла ответить – «ничего». Могла придумать что-нибудь. Но тут вдруг оказалось, что Саша точно не сможет прийти (какие-то семейные обстоятельства), и я написала: «Я хотела тебя позвать на вечеринку к Мире. Часов в шесть в субботу». «Вечеринку», господи…

«Очень здорово, – написала Алиса. – А кто там будет?

Я с удовольствием приду».

«Я, Мира, Лиза и Юра. Может быть, еще кто-нибудь». Когда зовешь человека куда-то, не нужно сразу раскрывать ему все карты, чтобы он не мог принимать решение рационально. Если все будут принимать решения рационально, то что буду делать я? Может быть, к нам четверым она не пойдет, а так есть какая-то интрига.

«Хорошо, спасибо!»

Плохо, спасибо, Таня. Даже вспоминать не хочется, а главное – я должна была знать, что этой дуре нравится Юра. То есть нет – он всем нравится. Мне, Мире. Даже Ане, кажется. Но чтобы открыто его клеить, причем у Лизы на глазах, нужно совсем мозгов не иметь. Мозгов, как я потом поняла, у Алисы не было.

Юрец, конечно, тоже хорош. Весь вечер он говорил только с Алисой: «Алиса, пойдем покурим». «Лиза, ты чего? Весело же». «Таня – поболтай с Лизой, а то она сидит грустная». Вот эта последняя фраза стала смертельной, хотя и произнесена была шепотом мне на ухо, прежде чем Юра в очередной раз вышел на балкон, где из Алисиного телефона тихо играла «Hum along» Ludo. Я знаю, что это за песня, потому что все воскресенье пыталась вытряхнуть ее из головы. Лиза и вправду «сидела грустная», угрюмо пялилась в телефон. Мира нежно посапывала на диване. Она много выпила и почти сразу стала клевать носом.

Юру можно было понять. Алиса странная девочка, но красивая. Да и не особенно странная, просто тихая. Она пришла на вписку в платье (!) и почти сразу стала разговаривать только с Юрой. Я пыталась перевести разговор на что-нибудь нейтральное, но вместо этого мне пришлось следить за Мирой, которая норовила выпасть с балкона. Когда мне наконец удалось уложить ее на диван, было уже поздно.

– Тут есть второй балкон, – сказала я Лизе. – Пойдем покурим.

Нужно было поскорее вывести ее из комнаты. Выпитое (а в самом начале вечера я успела сделать несколько глотков из стакана с «отверткой») уже совсем выветрилось. Лиза, наоборот, покачивалась, а в коридоре уперлась рукой в стену, и несколько секунд мне казалось, что придется вести ее в туалет. К счастью, обошлось без эксцессов.

На балконе я усадила ее на покрытый холодной плиткой пол, сама встала рядом, так, чтобы смотреть на нее сверху вниз. Зажгла сигарету, протянула к ее губам.

– Спа-асибо, Тань, – сказала Лиза, и я почувствовала, как она обнимает мою ногу. Видимо, балкон поплыл у нее перед глазами.

– Осторожнее, – я забрала сигарету, опасаясь, что Лиза обожжет себе губы.

Она прижалась к моей ноге, словно к котенку. Я надеялась, что она заснет, и тогда я смогу пойти и поговорить с Юрой по душам, пробудить в нем совесть.

Засыпать Лиза явно не собиралась. Но и ногу мою отпустила, достала из кармана телефон. Я нечаянно увидела у нее на экране сообщение: «Что делаешь? Приезжай». Это было неожиданно, потому что, по моим представлениям, такое сообщение Лизе мог послать только Юра, а он находился в соседней комнате и вряд ли писал ей сейчас эсэмэски.

Лиза сосредоточенно застучала по экрану.

– Кому пишешь? – спросила я, отворачиваясь, – я и так увидела уже слишком много.

– Подруге, – соврала Лиза.

– Я сейчас вернусь, – сказала я и вышла с балкона.

Надо было поскорее найти Юру и Алису, чтобы предотвратить надвигающийся скандал. Если бы Лиза решила вдруг уехать, уехать с вечеринки, которую мы и устроили, в общем-то, для того, чтобы она могла остаться наедине с Юрой, мне предстояли долгие разборки, в первую очередь потому, что с Юрой у меня отношения лучше, чем у Лизы (смешно), и обидеться он мог на меня, а не на нее.

Идя по коридору, я знала, что они будут целоваться. Даже думала, шуметь или не шуметь в гостиной, чтобы они успели расцепиться. Мира решила все за меня – когда я вошла в комнату, она подняла голову и громко спросила:

– Лиза спит, да?!

Я не удостоила ее ответом и тут же повернулась к балконной двери, но, если там и происходило что-то непотребное, участники успели скрыть следы преступления. Юра стоял ко мне лицом и таинственно улыбался, Алиса перевешивалась через край балкона, будто пытаясь разглядеть что-то на улице. Может, так и лучше. Я подошла к балконной двери и постучала по стеклу на уровне Юриного носа. Он знаками показал мне, что дверь открывается изнутри.

Я повернула ручку

и тут же потянула

его к себе.

– Пошли.

Юра не сопротивлялся. Он был не особенно пьян и явно чувствовал какую-то вину. В коридоре я на мгновение затормозила, сказала тихо:

– Лизе грустно, потому что ты ведешь себя как мудак, – потом подтолкнула его к комнате с выходом на второй балкон.

Юра покачал головой и исчез в комнате. Хлопнула дверь.

Я подождала в коридоре пару минут и уже собиралась уходить, думая, что все разрешилось наилучшим образом, когда из комнаты вдруг донесся приглушенный Лизин голос:

– Ну и плевать, оставайся тут.

Мгновение спустя она вышла в коридор и чуть не столкнулась со мной. Я удивленно взмахнула руками, отступила в сторону.

– Чего ты? – спросила Лиза, она выглядела совершенно трезвой.

– Хотела узнать, все ли у вас в порядке, – сказала я.

– В порядке, – сказала Лиза. – Вот только не знаю, зачем я связалась с этим идиотом.

– Пошли выпьем, – предложила я.

– Пошли, – сказала Лиза. – Он, по-моему, спать собрался.

В гостиной Лиза оценивающе оглядела меня и Миру, остановилась взглядом на Алисе.

– Ты, – сказала Лиза, – что пьешь?

Алиса, которая тоже успела чуть протрезветь и понять, что сделала что-то неправильное, вскочила с пола. Когда мы вошли, она сидела в телефоне.

– Не знаю, – сказала она, – мне Таня налила.

– Отлично, – сказала Лиза, – сейчас я тебя научу делать «Смерть после полудня».

– Что это такое? – спросила я, но Лиза взяла Алису за руку и повела ее на кухню, не удостоив меня ответом.

Я хотела последовать за ними, но тут на диване проснулась Мира. Она смотрела комнату и остановилась на мне.

– Таня, иди сюда, – позвала Мира.

Я подошла к ней, села на краешек дивана.

– Я долго спала? – спросила Мира.

– Не очень, – сказала я, – час, может быть.

– Кошмар, – сказала Мира. – Пить надо меньше.

– Пошли покурим, – предложила я, зная, что она будет лучше чувствовать себя утром, если не станет сейчас снова засыпать.

Перед сном нужно было влить в нее хотя бы литр воды.

Некоторое время мы курили молча, потом Мира, которая еще не окончательно проснулась, спросила:

– А где все остальные?

– Лиза с Алисой на кухне, – сказала я, – Юра спит в комнате.

– А почему? – спросила Мира.

– Не знаю, что-то у них случилось, – сказала я. – Поссорились, видимо.

– М-да, – Мира покачала головой, – ты думаешь, у них что-то было?

– Точно нет, – сказала я, – мне Юра говорил.

– А почему? – спросила Мира.

– Не знаю точно, – сказала я, – но мне кажется, Лиза не хочет пока.

– Я у нее видела в сумочке презервативы, – сказала Мира.

– Это ничего не значит, – сказала я.

– Нет, конечно, – сказала Мира, – я вот тоже всегда ношу с собой.

Она похлопала себя по карману.

– Я тоже, – сказала я.

Пачку презервативов мама подарила мне в шестом классе, и с тех пор два фиолетовых конвертика всегда лежали у меня в рюкзаке. Остальные десять я хранила дома, в ящике стола. За три года я ни разу не приблизилась к тому, чтобы ими воспользоваться.

– Вот какие мы неудачницы, – сказала Мира.

Я посмотрела на нее внимательнее. С тех пор как я стала общаться с Марусей, я стала больше внимания обращать на то, как люди говорят некоторые вещи. Я ведь не сказала Мире, что не занимаюсь сексом. Это значит, что ее фраза про «неудачниц» могла быть попыткой разузнать больше про мою личную жизнь.

Я очень устала и совсем не хотела плести долгую паутину вопросов и ответов. Вместо того чтобы сказать: «Да, пожалуй. Хотя, надо ли оно нам?» – я придвинулась поближе к Мире и выдохнула в ее сторону дым. Она послушно приоткрыла рот.

Мы обменялись дымом еще несколько раз, потом я позволила себе придвинуться еще ближе. Наши губы соприкоснулись, и Мира тут же рассмеялась, отступила.

– Вот так лесбиянками и становятся, – сказала она. – А все потому, что Юрец всех нас бросил.

– Да уж, – сказала я. – Нужно пойти и узнать, как там Лиза с Алисой.

– Сходишь? – спросила Мира. – Я бы еще покурила. Хочу допроветриться.

– Хорошо, – согласилась я.

Когда я вышла в гостиную, в коридоре показалась Лиза.

– Как вы там? – спросила я.

– Уходить собираемся, – сказала Лиза. – Меня папа забирает, и я предложила подвезти Алису до дома.

– Так рано? – спросила я, доставая телефон, – экран показал без пяти час.

– Я себя не очень чувствую, – сказала Лиза, – да и как-то все меланхолично.

– Я хотела предложить что-нибудь посмотреть. «Ноттинг Хилл», например, – сказала я.

– Прости, давай в другой раз, – сказала Лиза, – папа уже написал, что скоро подъедет.

– Хорошо, – сказала я, имея в виду: «Что ж ты, сволочь, делаешь?!»

Их отъезд означал, что мне предстояло провести ночь с Мирой (которая мной, видимо, не интересовалась) и Юрой (который вообще спал).

– Обязательно еще затусим, – сказала Лиза.

У нее за спиной возникла Алиса, которая, кажется, успела неплохо набраться. По крайней мере стоять ровно у нее не получалось.

– Ладно, я скажу Мире, – сказала я.

– Давай, – Лиза повела Алису к вешалке.

Я немного постояла посредине гостиной, обдумывая собственный план отступления. Можно было заказать такси или, наоборот, поскорее лечь спать и уехать рано утром. Завтракать втроем точно не хотелось.

– Пока! – крикнула из коридора Лиза.

Они уже оделись и стояли возле приоткрытой входной двери. Все происходило слишком быстро, и я так и не сумела придумать хороший предлог, чтобы удержать хотя бы Алису.

Дверь закрылась, а я пошла на балкон, чтобы доложить Мире о случившемся предательстве. В голове уже начали разворачиваться проекции следующего часа – будем допивать шампанское и «отвертку» и слушать alt-J. И я останусь ночевать, чтобы не оставлять Миру в одиночестве, даже если ей и не особенно меня хочется. Перед тем как открыть балкон, я достала телефон и написала Марусе: «Спишь? Мне скучно».

Маруся ответила сразу, и в конце концов вечер прошел не так чтобы очень плохо (хотя все мои предположения по поводу алкоголя и музыки сбылись). Пока Мира моргала на диване, размахивая бокалом шампанского, я переписывалась с Марусей на вечные темы, а именно насчет сексуального насилия в частных школах Новой Англии. Этот разговор был навеян прошлогодней статьей в «Бостон Глоб» и заключался, в первую очередь, в том, что Маруся пыталась определить для себя понятие «насилие», а я отвечала на ее вопросы: «А если ученик первым приходит к учителю, это считается насилием?» – и чувствовала себя очень возвышенной особой, потому что умело вворачивала в беседу вычитанные в интернете ответы. Наши разговоры почти всегда касались каких-то табуированных тем (БДСМ, расширяющие сознание препараты, православие и ИГИЛ, запрещенная в России организация), во-первых, потому, что Марусе все еще хотелось произвести на меня впечатление, а во-вторых, потому, что мне и вправду было интересно это обсуждать. Никакого опыта затрагиваемых тем у меня не было (а про некоторые я не знала ровным счетом ничего), но я получала удовольствие от того, что мне удавалось постоянно создавать у Маруси ощущение моей начитанности и взрослости. Конечно, это было довольно детское поведение, но никто, кроме нее, не предлагал мне таких разговоров, поэтому приходилось мириться с тем, что иногда они проходили в игровой форме.

«Знаешь, меня даже иногда пугают синяки от трости, – могла написать Маруся. – Но это, конечно, маленькая плата за настоящее удовольствие».

«В этом смысл, – отвечала я, – как иначе ты будешь знать, что тебе причинили боль?»

Глава вторая

Четверг, 14 сентября, день

О том, что у Алисы погиб отец, я узнала от Миры. Почему-то в голову пришло лишь одно: двенадцатое сентября – дурацкая дата. Я почти сразу выбросила из головы все мысли по этому поводу и тут полностью совпала со своими одноклассниками, которые в первое время совсем не говорили об этом странном событии. Странном, потому что наша домашняя жизнь очень редко становилась достоянием общества, и было необычно обсуждать чьих-то родителей и вообще – жизнь.

Первый настоящий разговор на тему Алисиного папы я услышала через два дня после его смерти. Мы стояли около мусорных баков за Кофеманией и курили. Лиза что-то рассказывала Глебу и Пете. Мира и Юрец тихо спорили, нужно ли поехать на похороны. Я не встревала, хотя у меня имелось собственное мнение. Если бы Алиса хотела, чтобы мы были на похоронах, она бы нас позвала.

Вместо того чтобы вслушиваться в разговор, я наблюдала за Лизой. Что-то в ней переменилось с субботы. Как минимум, она теперь говорила об Алисе как о близкой подруге. «Алиса мне рассказывала» и

«Алиса разбирается». Я попыталась представить себе «Любовников» Нелины Трубач-Мошниковой в исполнении Алисы и Лизы. Вышло так себе, хотя, возможно, я просто завидовала тому, что им удалось весело провести ночь, а мне нет.

Я не могла знать точно, что, вместо того чтобы разъехаться по домам, они отправились куда-то вместе, но Лизина ложь про то, что ее должен забрать отец, наводила на разные мысли. Лизин отец, шестидесятилетний ученый-физик, никогда бы не стал забирать дочь с вечеринки в час ночи, и мне было даже немного обидно, что она не попыталась придумать отмазку получше. Более вероятно, что Лизиных родителей не было в Москве на выходных, и она, устав от моего, Мириного и Юриного общества, решила продолжить отдых урезанным составом. А Алису выбрала, потому что это что-то новенькое. Кто ж не любит новенькое?

Разговор про похороны медленно подходил к концу. Лиза застряла в телефоне, Мира отрешенно курила. Когда все аргументы были наконец исчерпаны, Юра сказал:

– Она позовет, если ей захочется.

Мы с ним дружили именно потому, что думали похожие мысли.

– Не позовет. Тебя уж точно, – сказала Мира.

Тут мне пришлось вступить в разговор, чтобы они не рассорились.

– Нужно спросить Ану, может, она напишет Алисе? – сказала я и подумала, что она могла уже написать.

Это было бы в Анином духе. Она, как мне казалось, редко думала о других людях, но ей наверняка захотелось как-нибудь поучаствовать в Алисиной трагедии. Свойство нарциссизма – вписывать себя во все происходящие вокруг события. Не то чтобы Ана была нарциссом, но она часто действовала на основании нарциссической логики, потому что плохо различала внутреннее устройство других людей, и ей приходилось пользоваться тем, что она знала хорошо, – собой.

– Идея хорошая, – сказала Мира, и я тут же поняла, что спрашивать придется мне, потому что Мире некомфортно разговаривать с кем-то вне нашей тусовки.

Ну и ладно, Ана – неплохая девочка.

– Или я сама напишу, – Мира задумчиво покачала головой.

– А если… – начал Юрец, но прервался, заметив кого-то возле входа в подворотню.

– Вот и Ана, – сказал он тихо и, сделав шаг в сторону, влился в ряд Лизиных слушателей.

Ана протиснулась к нам, кивнула. Сощурилась, рассматривая мое лицо. Она делает так очень часто, и мне кажется, что она просто плохо запоминает внешность. Чтобы заполнить тишину, я протянула ей сигарету.

Ана повертела ее в руках, коснулась кармана в поисках зажигалки. Я уже собиралась предложить ей свою собственную, но тут кто-то потянул меня за рукав.

Я развернулась и оказалась лицом к лицу с Мирой, которая зашептала:

– Про вписку ни слова, а то она очень обидится.

Я замерла, надеясь, что Ана нас не слышит. Осторожно оглянулась и выдохнула – она стояла к нам спиной и говорила с Юрцом. Мире я устало кивнула и чуть дернула рукой, чтобы она отпустила мой рукав. С той ночи у нее в гостях (а там случились и alt-J, и TOP, и даже AJR) она начала меня раздражать. Сложно общаться серьезно с человеком, который может напиться до состояния «караоке».

Слева от нас Лиза закончила свой рассказ и вдруг спросила:

– Что случилось у Алисы?

Вопрос был обращен в воздух, но ответила ей, как обычно и бывает, Мира:

– У нее папа умер.

Лиза понизила голос:

– От чего?

– Разбился на машине. Поэтому ее в школе не было вчера, – сказала Мира.

Это все было довольно странно, ведь мы только что обсуждали это событие. Видимо, Лизе хотелось что-то спросить у Аны, но она не решалась сделать это без подготовки. По-настоящему я удивилась лишь тому, как легко ее поддержала Мира, которая обычно не удивляла проницательностью.

– А я и не заметила, – сказала Лиза.

Ее лицо на мгновение стало каменным. Она явно пыталась придумать, как именно ей следует реагировать на эту новость. Я посмотрела на Ану и поняла, что это каменное лицо адресовано именно ей и не является маской задумчивости. Лиза как бы говорила: а что такое Алиса? Как мы должны о ней думать? Теперь я точно знала, что она пытается спровоцировать Ану, вот только не понимала, на что. Лиза спросила, теперь уже глядя на Миру:

– У тебя она есть в друзьях в ВК?

Мира кивнула.

– Может быть, написать ей? – спросила Лиза.

Великодушие – великое достоинство. Вот только мне все еще казалось, что я наблюдаю хорошо продуманный спектакль. Лиза и Мира обращались к зрительному залу – Ане – с вопросом: «А что ты сделала?»

– Я напишу, – сказала Мира, доставая телефон.

Лиза позвала Ану. Та дернулась, будто приготовившись принять удар. Я тоже приготовилась, потому что дальше должно было последовать раскрытие карт. Лиза сказала:

– Ты с ней говорила вчера.

Ана кивнула, и на ее лице отразился уже настоящий испуг. Видимо, она не думала, что кто-то видел их с Алисой вместе. Ей и в голову не приходило, что другие люди замечают ее перемещения.

Все встало на свои места: Алиса хотела знать, о чем Ана разговаривала с ее новой подругой. Это нормально, потому что контроль за информацией – обязательная составляющая любых отношений, особенно только начавшихся. Нет, я все еще, несмотря на свои эротические фантазии, не думала, что между Алисой и Лизой что-то произошло. Скорее всего они проболтали пару часов, распивая бутылку вина, а потом пошли спать.

Вот только верилось в такое с трудом, потому что Алиса никогда раньше не проявляла интереса к подобному времяпрепровождению. На нашу вечеринку она пошла только потому, что там был Юра – в этом не было никаких сомнений. Я даже не знала, что менее вероятно: то, что Алиса и Лиза занялись сексом, или то, что они им не занялись.

В такие моменты мне начинало казаться, что я слишком озабоченная и все, даже самое нейтральное, свожу к сексу. Чтобы не проецировать, я отложила размышления об отношениях Алисы и Лизы на будущее. Мне явно не хватало информации.

Отбросив настырную эротику, я стала думать о том, что во вторник Алиса пошла в школу, несмотря на то что у нее погиб папа. Он разбился где-то после полуночи, она узнала об этом уже утром – и все равно пошла в школу.

– Молодец, – сказала Лиза и кивнула.

Я попыталась представить себе, что происходит у нее в голове. Происходила какая-то муть – я достаточно давно знала Лизу, чтобы удивиться любому комплименту с ее стороны.

Я хотела подцепить краешек ее щеки ногтем и заглянуть под лицо, которое стало совершенно непроницаемым, но это было бы неприлично. Лиза немного походила на Герти Шиле (или, точнее, ее портреты), в первую очередь острыми скулами. У нее были длинные каштановые волосы, овальное лицо (такое иногда называют длинным) и светло-серые, почти голубые глаза. Рот чуть шире, чем у меня, – когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки. Губы не выпуклые, тонкие, нос вздернутый. Я изучала ее лицо и образ, пытаясь его раскрыть, но вместо этого получался просто фотопортрет.

В школе Лиза обычно носила светлые джинсы, футболки светлых тонов и кофейный кардиган (в холодные дни его заменял малиновый дафлкот). В тот день, когда она сказала Ане «молодец», было еще тепло, сентябрь, – Лизины плечи и грудь обтягивала персиковая футболка. Картинка, в общем. И вот, стоя рядом с мусоркой, попрощавшись с Аной и раскуривая очередную сигарету, я поняла, что мне нужно с этой картинкой поговорить наедине.

Телефон в руки, ВКонтакте. На аватарке у Лизы – профессиональный черно-белый портрет. Видимо, кто-то из выпускников нашей школы пытался пробиться в дизайнеры.

«Пойдем,

пройдемся

до метро».

Лиза плавно достала из кармана телефон, почти сразу подняла на меня взгляд и тут же отвела его. Это смешно – видеть ее стесняющейся. Дело в том, что однажды, каких-то четыре месяца назад, я поцеловала ее после школьного спектакля. Больше ничего между нами не было (да мне и не особенно хотелось), но с тех пор Лиза стала воспринимать меня как что-то тайное, личное. Ей, видимо, казалось, что вместе мы совершили что-то невероятное, возмутительное. Учитывая ее воспитание, возможно, так оно и было. Дважды Лиза предлагала мне выпить вдвоем, когда ее родители уезжали на дачу, но я отказывалась, потому что подозревала (и небезосновательно), что она будет меня использовать для собственных сексуальных экспериментов. Не то чтобы я против экспериментов (вот общалась ведь с Марусей), но мне хотелось, чтобы человек говорил о своих намерениях напрямую, иначе я рисковала связаться с сумасшедшим.

Я пробилась сквозь толпу и оказалась на улице. Можно было пойти к «Кропоткинской» – это меньше пяти минут. Можно по бульвару к «Арбатской». Можно подняться к храму Христа Спасителя и перейти по Патриаршему мосту на другую сторону Москвы-реки. Все зависело от того, сколько у Лизы свободного времени. Постояв несколько секунд, я направилась к бульвару – там меня было бы видно, когда Лизе наконец удастся выбраться из подворотни.

Она нагнала меня уже возле пешеходного перехода. Две секунды – и загорелся зеленый свет.

– Что-то случилось? – спросила Лиза.

– У меня нет, – сказала я.

– И у меня нет, – Лиза отдышалась, и мы пошли быстрее.

– Как Юра? – спросила я.

– Хорошо, а что? – В голосе неуверенность.

– Ничего, просто хотела проверить, что у тебя все в порядке.

– Спасибо, Тань. Ты очень хорошая подруга.

Мне показалось, что она хочет положить мне руку на плечо. Люди выше меня ростом, а таких большинство, часто норовят или погладить меня по затылку, или потрепать за плечи, потому что я напоминаю им ребенка.

– Но ты же понимаешь, что между нами ничего не будет? – спросила Лиза.

Она остановилась и посмотрела на меня с тревогой.

– С Юрой? – не поняла я.

– С тобой. Ты правда очень-очень хорошая, но ты мне так не нравишься, – сказала Лиза.

– Ты мне тоже, – сказала я почти без запинки.

С чего она, вообще, взяла?

– Это очень хорошо. Просто ты так меня на балкон вывела у Миры… Я думала, тебе хочется… ну, не знаю… – Лиза запнулась.

– Нет, Лиза. Не беспокойся. Ты красивая, и все такое, но не в моем вкусе, – сказала я.

Тут было важно ее не обидеть, но при этом ответить честно. Еще не хватало.

– Прости, что так подумала, – Лиза улыбнулась и спросила, чуть прищурившись: – А кто тебе нравится?

Нужно было что-то сказать. Я сказала:

– Ана.

Первое, что пришло в голову.

– Она красивая, – сказала Лиза и скорее отметила, чем спросила: – То есть тебе все-таки девушки нравятся. А мне, наверное, все-таки нет.

Расстроить ее рассказом про пансексуальность или порадовать тем, что у нее наконец-то будет подруга, которой «нравятся девушки»?

Я неопределенно кивнула.

– У тебя что-нибудь было с девушкой? – спросила я осторожно.

– Нет, – сказала Лиза, – мне неинтересно. Хотя Ана – это хороший выбор.

– Наверное, – сказала я уклончиво.

– Мне женское тело неприятно, – сказала Лиза. – Плюс там вариантов меньше.

– Да? – спросила я

Поскольку никакого сексуального опыта у меня не было, я старалась обходить такие темы стороной в разговорах с людьми, у которых подобный опыт мог быть.

– Я не пробовала, но мне кажется, это было бы не особенно приятно, – сказала Лиза. Она о чем-то задумалась и вдруг, когда я уже собралась прощаться, спросила: – А ты много с Аной общаешься?

– Ну так, – сказала я, – много, наверное.

– Ты думаешь, она лесбиянка? – спросила Лиза. – То-то она с Алисой общается.

Я поняла, что чего-то не поняла. Кажется, Лиза и Алиса все-таки провели ночь за разговорами.

– Не знаю, – сказала я, чувствуя, что разговор стал слишком сложным. – Мне кажется, Ана просто хотела поддержать Алису.

– Ну, – сказала Лиза, – надеюсь, она будет осторожной. Не хочется, чтобы с ней что-то случилось.

– А что с ней может случиться? – спросила я.

– Не знаю, – сказала Лиза, – но я Алисе не доверяю. Она много выдумывает.

– Например? – спросила я.

– Просто надеюсь, что у Аны все будет хорошо, – сказала Лиза. – Держись за нее.

– Ладно, – сказала я.

Я заметила, что Лиза не стала отвечать на мой вопрос, но не смогла придумать повода его повторить. Приходилось признать поражение – Лиза плела сети разговора лучше меня.

– И обязательно пригласи ее на свидание, – сказала Лиза и задумчиво нахмурилась.

Ану? Почему нет, это может быть интересно. Я переключилась на Ану, чтобы некоторое время не думать о Лизе и Алисе, – там было слишком много неясного. С Аной можно было сходить в кино, например. Тем более она мне и вправду нравилась. Не больше Лизы, Юры или Маруси,

но и не меньше.

Глава третья

Четверг, 14 сентября, день

Расставшись с Лизой возле метро «Арбатская», я решила пройтись до Китай-города. Не для того, чтобы посмотреть Москву, потому что смотреть на Моховой и Воздвиженке было не на что, а для того, чтобы подумать об Ане и предстоящем «свидании».

Мне проще думается, когда вокруг много людей. Еще лучше, если рядом есть кто-то, об кого можно постучать мыслями. Это как играть в пинг-понг со стенкой – бывают люди, которые ловят каждую твою мысль и возвращают ее чуть искаженной. Я знала двоих – Марусю и Сашу.

В общении с Марусей я выступала в роли всезнающего старшего товарища, который разбирается в таких сложных сферах нашей жизни, как гендерные отношения и модное искусство, но на самом деле я очень многое поняла о собственной сексуальности уже во время нашего общения. Именно Маруся впервые заставила меня усомниться в собственной гетеросексуальности. Не потому, что она как-то особенно меня привлекала (я воспринимала ее скорее как младшую сестру), но от того, что в наших разговорах часто проскальзывали слова «стереотип», «предвзятости» и «мизогиния».

Дело было не в том, что я обнаружила, что много лет скрывала от себя свою лесбийскую душу, скорее, мне вдруг стало интересно, почему, когда кто-нибудь, Ана например, спрашивает меня: «Кто тебе нравится?» – у меня в голове прокручивается список мужских имен. Это было бы объяснимо, может быть, если бы вопрос был о сексе, потому что, наверное, ощущения бывают очень разные. Но какая разница, с кем целоваться или держаться за руки? Мне нравится, когда мне проводят пальцами по спине. Какая разница, чьи это пальцы?

До общения с Марусей такой опыт у меня был только с мальчиками. С Юрой – в шестом классе; с Глебом – в восьмом. После того как я во время поцелуя взяла Марусю за запястье и подтянула ее руку к своей спине, стало понятно, что разницы никакой нет, – все хорошо, все приятно, все зависит от человека, а не от того, что у него штанах.

С Марусей я не стала встречаться, потому что она все время хотела сделать из этого что-то показательное. Например, на день рождения подарила мне набор блестящих наклеек с радугами – украсить пенал, телефон и рюкзак. Нет, спасибо. Свою радужную ленточку (так же как и свою белую ленточку) я носила в голове. Мы и поцеловались-то, в общем, случайно – зимой курили в самом углу дворика возле школы и пытались согреться. Я в шутку предложила Марусе поцеловаться, а она так мило закрыла глаза и вытянула губы, что я не смогла ей отказать. Потом это повторялось еще пару раз, но в конце концов я сказала Марусе, что нам придется прекратить наши недоотношения.

Где-то месяц она на меня дулась, считая, что я прогнулась под мизогиническое и гомофобное общество. Наконец написала так:

Отсмеявшись, я решила, что с ней еще можно работать, и написала в ответ:

Маруся задумалась. Потом была встреча в Шоколаднице на Арбате, где она плакала и просила прощения, сжимая под столом мою руку. Конечно, я ее простила, и мы остались просто друзьями.

«Просто друзьями» – это одна из тех фраз, которые ничего не значат. Я не целовалась с Марусей потому, что не особенно любила целоваться (а опыт у меня был уже неплохой), и потому, что она потом стала бы требовать от меня продолжения. А продолжения я точно не хотела. Если бы можно было просто трогать ее, иногда брать за руку и не получать взамен томных признаний в вечной любви, я бы, не задумываясь, променяла нашу «просто дружбу» на эту тактильную «не просто дружбу». К сожалению, сложно объяснить человеку, что то, что тебе нравится делать с ней одни вещи, не значит, что тебе нравится или хочется заниматься с ней чем-то еще.

Тем не менее Маруся была интересной собеседницей, и, хотя я бы никогда не призналась ей, что получаю от нашего общения не только удовольствие, но и образовательную пользу, про себя я отлично понимала, что она одна из самых умных моих подруг.

Размышляя о Марусе и дружбе, я дошла до библиотеки. Маруся обязательно должна была возбудиться (во всех смыслах) от сообщения о том, что я собираюсь позвать на свидание девушку, а в состоянии возбуждения она часто выдавала интересные мысли. Я остановилась возле серой колонны и написала Марусе в ВК: «Дорогая, как ты?» С людьми, которые уважают мои границы, я разговариваю на их языке.

Теперь Саша. Не нужно думать, что дружу я только с теми, кто как-то отклоняется от «нормы» в своих сексуальных предпочтениях. Скорее, я дружу с теми, кто честен с собой и старается разобраться в своих потемках. А каждый, кто по-настоящему честен с собой, однажды обнаруживает, что никакой нормы не существует, потому что отклониться от нее невероятно просто. Для этого не нужно засматриваться на потных девушек в спортзале или гуглить картинки антропоморфных собак с неочевидной гендерной принадлежностью. Достаточно представить себя с партнером в темноте (где ты не будешь знать, чей язык скользит по твоей ключице) или же плеснуть себе в утреннюю чашку кофе полстакана рассола вместо рюмки коньяка.

Саша очень старался все время задаваться вопросом «почему?». Это распространялось на все аспекты его жизни, – сексуальность, одежду, музыкальные предпочтения и любимую еду. Например, приходя в Макдоналдс, он вспоминал, какой бургер нравится ему больше всего, а потом обязательно брал что-нибудь другое, чтобы не закреплять у себя в голове стереотипы о «вкусном-невкусном». Для меня это бывало немного слишком радикально, но я не могла не признать, что иногда такой подход приводил его к удачному расширению кругозора (и пару раз к пищевому отравлению).

Саша носил очки – это была определяющая черта его внешности. Я уверена, что если бы Саша их снял, то его не узнали бы даже его собственные родители. Под очками скрывались светло-серые глаза, которые неплохо сочетались с его угловатым лицом, – будто две монетки, утопленные в воск. Кожа у Саши была светлая и часто шла пятнами – когда он злился (очень тихо) или распалялся (так же тихо). Красные щечки – это очень мило, потому что Саша явно не подозревал об этой особенности своего лица, иначе он давно стал бы пользоваться тональными кремами. Как любой человек, сильно напуганный неадекватностью окружающей среды, он очень боялся потерять контроль над своей внешностью.

Я думала, что его личная свобода объяснялась именно этим страхом, – он так много сил тратит на то, чтобы всегда выглядеть на сто сорок три процента, что времени на какие-то другие ограничения у него просто не оставалось.

Саша – единственный в моем окружении, кто «проснулся» раньше меня, – некоторое время я этого даже стыдилась, а потом, наоборот, стала радоваться, что мне повезло иметь рядом кого-то понимающего, что это такое – раскрываться и скрываться одновременно. Именно из-за Саши я была так терпима по отношению к Марусиным нежностям – не будь его рядом, я могла бы наделать много глупостей. В какой-то момент я даже тешила себя мыслью, что мы будем встречаться и жить вместе в подобии французской коммуны.

На дворе стоял седьмой класс, мама как раз сводила меня на выставку Ле Корбюзье, и мое воображение рисовало какие-то социалистически-дегенератские комиксы на тему утопичного будущего, в котором домики из майнкрафта перемежались с Шуховскими башнями и античными колоннами. Я осторожно высказала свои мысли Саше, на что он, настоящий интеллигент, скинул мне ссылку на статью про творчество Дали. Я так и не поняла особенно связи, но общий посыл был ясен: «Милая, образуйся сперва как личность. Я тебя люблю, но ты втираешь мне какую-то дичь».

С тех пор мы оба сильно выросли. Мой социализм превратился в радикальное либертарианство, а его интеллигентность стала напоминать скорее об однокоренном «интеллекте», чем о снобизме.

Не дождавшись ответа от Маруси, я написала Саше: «Саш. Иду куда-то вдвоем с Аной. Thoughts? [4]»

Мальчик очень хорошо говорил по-английски (летние лагеря в окрестностях Лондона – шесть лет подряд), поэтому в общении с ним я использовала свои ограниченные знания. На полуанглийские фразы он всегда отвечал почти мгновенно.

Глава четвертая

Четверг, 14 сентября, день

«Girl, wow!» [5] – написал Саша.

«Саша, мы в России!» Лагеря лагерями, но я не хочу чувствовать себя героиней американского музыкального клипа про школьников (и уж тем более трейлера к голливудской комедии про школу).

«Или она в нас? Как вообще так получилось?» – Саша, как всегда, бросился туда, где интереснее.

«Еще не получилось, но получится», – написала я, потому что не знала, как ответить на его вопрос. Я всегда стараюсь быстро принимать решения (потому что проще работать с последствиями, чем с приготовлениями), но из-за этого иногда приходится придумывать себе мыслительный процесс задним числом.

Я решила пригласить Ану на свидание, потому что мы дружили уже очень давно (девять лет, кажется), а свидание – это логичный этап для развития наших отношений. Мы уже давно не просто подруги, хотя я, конечно, никогда не делала с ней ничего непотребного. Не потому, что не хотела (нельзя сказать, что я никогда не представляла себе романа с Аной), а потому, что нам всегда и так было хорошо вместе. Вот только Мирин отказ в субботу (а я уже про себя решила, что это был именно обдуманный отказ, хотя никаких внятных причин у меня на это не было) заставил меня серьезно задуматься о собственной личной жизни. Мне уже исполнилось шестнадцать лет, пора было готовиться к старости.

«Без харассмента, пожалуйста», – попросил Саша. Он шутил, но я почувствовала в этом сообщении легкий упрек. Саша считал, что я иногда слишком сильно давлю на других людей, чтобы заставить их выполнять собственные прихоти. Я с этим была категорически не согласна, потому что никогда никого не обманывала и старалась никем не манипулировать. Кто ж виноват, если я хорошо умею убеждать?

«Все по согласию», – ответила я, после чего Саша на несколько минут замолчал, видимо обдумывая мой вопрос про свидание с Аной уже всерьез.

Я спустилась в подземный переход и постаралась поскорее снова оказаться на поверхности. Душно, шумно. Людей я люблю много, но на расстоянии. Впереди уже возникла лестница, но я почувствовала, что и пяти минут среди гудящих москвичей было достаточно, чтобы полностью уничтожить мой боевой настрой. Гулять расхотелось – я решила сесть в метро и поехать к дому.

«Мур, хорошо, очень. А у тебя?» – написала Маруся.

Ну что ты будешь делать?

«Вполне, вот собираюсь на свидание». Я не знала, пишу ли я ей это, просто чтобы похвастаться, или потому, что мне правда нужно было поговорить. Возможно, я еще не до конца изжила в себе некоторый легкий кайф от концепта однополой любви (который так раздражает меня в других). В таком случае нельзя было говорить Марусе, что свидание будет с девушкой, чтобы не подкармливать это чувство.

«С кем?!»

«С девушкой», – написала я. Удовольствие от этой фразы можно объяснить и тем, что мне просто нравилась возможность отыграть свои истинные чувства. В другой стране и в другое время я бы так же радовалась (и гордилась) бы свиданием с парнем или кем-то еще.

«Кто?»

«Не скажу». Вот чем отличалось мое общение с Марусей от моего общения с Сашей. Таинственностью. С Марусей мы играли в такую игру – кто свободнее, кто независимее, кто круче. Мы скрывали друг от друга любовные похождения (я – потому что их не было, а она – видимо потому что боялась, что ей в этой сфере до меня далеко). Мы постоянно намекали на какие-то приближающиеся романтические приключения. Маруся присылала мне фотографии пачек презервативов (при этом свидания у нее, кажется, были только с дамами) и бутылок шампанского. Я ей – снимки скрещенных ног или переплетенных пальцев. Пару раз я даже брала их из интернета. Все дабы поддерживать иллюзию соперничества.

Выходя из метро возле своего дома, я написала Ане: «Ты сделала математику?»

«Да, скатала», – ответила она. Раздражение, усталость – Ана любила представлять себя отличницей и примерной ученицей, хотя совершенно точно ею не являлась. Если она упоминала в разговоре, что нарушила какое-то школьное правило, значит, ей хотелось, чтобы я отстала. Ответ на это был простой (потому что отставать я не собиралась): «Прости, не буду отвлекать», – написала я. Как можно на такое не ответить?

И пожалуйста: «Ничего.

Просто не в настроении».

И почти сразу: «Уроки достали». Я по достоинству оценила этот жест доброй воли, потому что Ана редко признавалась в своих неприятностях, и я понимала, что она написала это, просто чтобы сделать мне приятно.

«Я хотела тебя в кино позвать», – написала я. Не «я хочу», потому что тогда у нее может сложиться ощущение выбора: «пойти – не пойти», – а именно «хотела», то есть поезд с выбором уже ушел. Если она откажется, я смогу сказать: «Да-да, я так и подумала». Если согласится, то все уже сказано.

«На что?» – сразу сдалась Ана. У меня уже был открыт сайт Киноцентра на Красной Пресне.

«СТАККАТО». Его я и так собиралась посмотреть, потому что Лиза, кажется, говорила, что это должно быть интересно.

«Когда?»

«Завтра, – написала я, потом, вспомнив об ее занятиях, добавила: – Я знаю, у тебя репетитор. Есть сеанс в Соловье в шесть».

На людей вроде Аны распланированность всегда производит впечатление, в первую очередь потому, что сами они ничего планировать не умеют.

«Подожди секунду».

«Хорошо».

Жду. Я вошла в квартиру, заперла за собою дверь, прошла по темному и холодному коридору на кухню. Потом вернулась к двери, сняла ботинки. Задумчиво оперлась о зеркальную дверцу шкафа с одеждой. Отсюда открывался вид на угол кухонных полок, на которых стояли рамки из ИКЕА с папиными фотографиями.

Когда я была маленькой (пять, шесть, семь лет), я могла увидеть их только отсюда, встав на цыпочки. Мне все время хотелось попросить маму поставить фотографии пониже, но я стеснялась, потому что все, что касалось папы, вызывало у меня тоску и странный ступор, в котором невозможно было ни о чем просить. Потом я подросла и поняла, что мама специально поставила фотографии на высокую полку – они как будто наблюдали за квартирой и улыбались всем входящим взрослым. А мне, если бы фотографии были доступнее, все время хотелось бы на них смотреть и расспрашивать маму о том, что на них было изображено.

Фотографий было три. Зная, сколько у нас фотоальбомов, я понимала, что эти снимки должны иметь какое-то особенное значение. С последним все было ясно – на фотографии папа стоял (стоял!) с мамой в обнимку на фоне того самого зеркального шкафа в нашей прихожей, к которому я теперь прислонялась. В руках мама держала сверток, который напоминал меня лишь тем, что его держала в руках моя мама.

На второй фотографии папа сидел на скамейке, завернутый в желтый шарф и коричневое пальто. Я знала – от бабушки, – что этот шарф мама подарила ему на защиту диплома, из чего можно было предположить, что фотография сделана где-то в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. До моего рождения оставалось три года.

Третий снимок был самым загадочным. На нем было изображено десять человек, из которых я знала всего пятерых. Слева, обнимаясь, как и на первой фотографии, стояли совсем молодые, не старше шестнадцати-семнадцати, мама и папа. Рядом с ними улыбался бородатый мужик, в котором я с трудом узнавала маминого друга Сергея. Еще двое были мне знакомы лишь по рассказам – «Боря и Маша» в самом начале двухтысячных переехали в Израиль. Остальные же выглядели неотличимо от любых школьников из девяностых. Я знала, что эта фотография – одна из серии походных снимков, которые хранились в самом старом из наших фотоальбомов, но я так ни разу и не попросила маму о них рассказать. К тому времени, когда я могла бы отправиться в поход, папа уже не мог ходить.

Саша написал: «Сходите в кино. Я думаю, там все станет ясно сразу, в смысле на что ты можешь рассчитывать».

Я спросила: «А на что я ХОЧУ рассчитывать?»

Маруся будто почувствовала мою грусть: «Скажешь – подарю что-нибудь. Личное;)»

Ей все еще немного хотелось со мной встречаться, потому что я красивая и умная. Это нормально, в том смысле, что я уже привыкла к этим постоянным намекам и смайликам. Раньше это внимание вызывало раздражение, потому что я начинала чувствовать себя сексуальным объектом, но со временем я даже начала получать от этого удовольствие.

«Рано тебе еще, ты маленькая», – ответила я. Маруся притворялась, что между нами еще что-то могло случиться. Я притворялась, что не воспринимаю ее серьезно, потому что иначе бы пришлось сказать ей правду. Правда состояла в том, что Маруся мне не нравилась – ни внешне, ни в плане интеллектуального спарринга. Не мое это – постоянно тянуть кого-то из болота.

Ана ответила: «Давай сходим».

«Тогда завтра в пять сорок пять около касс?»

«+»

И потом, вдруг: «очень жду:)». Если Ана отправила мне смайлик, значит, улыбнулась и в жизни. Она человек честный и врать не станет. Я прошла на кухню и поставила чайник, чтобы как-то разрядить собственное возбуждение. Так всегда бывает, когда мне нужно продумать какую-то социальную интеракцию. Я могу даже начать подпрыгивать от нетерпения.

Ответил Саша: «Я хочу, чтобы ты узнала, какова она на вкус». Это он издевался над тем, как я интересовалась его собственными свиданиями в прошлом году. Сейчас даже вспоминать было стыдно, но, к счастью, теперь я на стороне добра, а на стороне «зла» выступает Маруся: «Раз такая маленькая, значит, меня нужно воспитывать!»

Получалась иерархия толерантности – Саша толкал вверх меня, я тянула за собой Марусю, а теперь, может быть, еще и Ану. Посмотрим.

Думая над ответом, я собиралась выбрать чайный пакетик из деревянной коробки, которую мама поставила рядом с раковиной, но вместо этого открыла Тиндер.

Маша, 20 водитель троллейбуса 25 Instagram Photos <<

Tasya, 19 <<

Евгения, 18 РАНХиГс 11 Instagram Photos <<

Ted, 20 Brehstmouth College 652 Instagram Photos <<

Ивар, 69 Ach-tung <<

Соня, 18 стукач in Ф-Арт >>

Я довольно редко свайпала вправо, потому что не очень любила узнавать, что кому-то не понравился мой аккаунт. Он сделан на совесть. Во-первых, я специально подобрала удачные фотографии, на которых видна вся глубина моей личности. Во-вторых, у меня было довольно короткое и емкое описание:

«Люблю тебя, солнце

Раздвигайся».

Кому такое может не понравиться?

В этот раз обошлось без расстройства – Тиндер сообщил мне, что я могу попереписываться с Соней, потому что мы лайкнули друг друга. Я зашла к ней на страничку, чтобы ознакомиться с рабочим материалом. Я редко читаю описания, прежде чем свайпнуть, потому что мне всегда интересно, насколько хорошо я считываю людей по внешности и подборке фотографий. К тому же это единственное пространство в моей жизни, где я позволяю себе опираться на какие-то собственные «стандарты красоты».

Фотографии у Сони были что надо: во-первых, сама Соня на краю крыши какой-то подмосковной пятиэтажки; во-вторых, та же Соня в позе «славянский реквием» поверх канализационного люка; а в-третьих, морда какого-то животного, возможно медоеда, растянутая в стороны так, что казалось, что он пытается выбраться из экрана. Описание тоже впечатлило. «Вообще-то, мне шестнадцать, но могу прикинуться моложе. Есть платье, но я его могу разве что снять.

Чуть поразмыслив, я написала Соне: «Идем гулять – завтра». Соня молчала.

Скука. А Марусю нужно было поставить на место. К тому же я хотела написать Алисе.

Марусе я написала: «Со временем ты всему научишься, for now keep fighting, sister» [6].

Алисе: «Привет, как ты? Хочешь встретиться?»

Она ответила почти сразу: «Плохо, Тань, но я, наверное, лучше одна побуду. И с мамой».

«Что я могу сделать? Я не представляю, как тебе тяжело», – написала я. Я понимала, что в нашей переписке уже присутствует какой-то неясный подтекст, потому что после разговора с Лизой я чувствовала, что в субботу между ними случилось что-то очень необычное. Вот только сложно было говорить о необычном на фоне смерти Алисиного отца.

«Ничего, не знаю. Скажи, что все будет хорошо».

«Все будет хорошо, и ты справишься, ты – сильная. Подумай, вдруг тебе что-то нужно – я, Лиза, да и все вообще тебя поддержали», – набрала я и подумала, что нужно написать ей стихотворение. Люди любят, когда им посвящают стихи.

В каком-то смысле это обидно, потому что я вкладываю во все свои сообщения не меньше сил, чем в поэзию: думаю над структурой, ритмом и рифмой, – но ценятся они меньше. Для меня стихи – это способ показать свое мастерство. Пару лет назад я увидела на Ютубе видео, где два фокусника показывали трюк с прозрачным реквизитом. В их фокусах не было тайны, но все равно была невероятная красота. Стихи – это прозрачный реквизит для искусства диалога.

Я открыла Эверноут и набрала первое, что пришло в голову:

Глагольные рифмы – струны моей души.

«Спасибо, Тань. Можно я тебя что-то спрошу?»

«Конечно!» Я не могла придумать, про что она меня спросит. Про Юру и Лизу? В такой момент? Что-нибудь про отношения в принципе? Про то, что должна надеть сильная женщина на похороны собственного отца? Сколько дней школы можно пропустить, если умер один из родителей? Пойду ли я завтра в кино с Аной?

«Что делать, если я кого-то ненавижу?»

Я могла ответить честно или правильно. Я ответила честно: «Нужно послать их на хуй».

Она помолчала. Слишком жестко? Нет. «Хорошо, спасибо».

«Молодец. И помни, что ты можешь мне в любой момент написать или позвонить».

«Спасибо».

Она исчезла из онлайна (я представила себе хлопнувшую дверь), и тут в коридоре раздался звук отпираемого замка – пришла мама.

– Таня? – позвала она.

– На кухне, ставлю чай, – откликнулась я. Чайник, чашки, кипяток.

– Как настроение? – Мама заглянула на кухню, постучала пальцем по выключателю (не включая свет).

Мы любим указывать друг другу на наши странности.

Я стараюсь никогда

не включать на кухне

свет, пока на улице

не станет совсем темно.

Это, на самом деле, не странность – просто меня раздражает яркий свет. Мама тоже иногда делает что-то непонятно. Например:

Мама всегда забывает

на вешалке ключи от

машины, и мне приходится

выглядывать на лестницу,

чтобы ее позвать.

– Настроение хорошо. Завтра пойду в кино с подругой, – сказала я.

Чайник мило загудел.

– На что? И с какой подругой? – Мама ушла вглубь квартиры, чтобы переодеться.

На работу в офис, в котором мама показывалась раз в неделю, ей приходилось надевать стягивающие костюмы.

– С Аной. Ты слышала про Алисиного папу? – Если с кем-то я и могла обсудить смерть, так это с мамой.

– Да, от Наташи. Ужас. – За стенкой заработал душ. Мама приоткрыла дверь ванной, чтобы мне было ее слышно, и крикнула: – Я сейчас!

– Хорошо, мам.

Я положила телефон в карман и полезла на табуретку, чтобы достать с верхней полки шкафчика чайные пакетики. К сожалению, у нас с мамой такая разница в росте, что придумать удобное для нас обеих расположение продуктов и посуды практически невозможно.

Я замерла, рассматривая фотографии, которые вдруг оказались совсем рядом. Папа улыбался с фотографии – я тоже улыбнулась, осторожно провела по рамке пальцем и обнаружила, что там скопилась пыль. А мне казалось, что я совсем недавно их протирала.

Когда мама вернулась на кухню, я как раз закончила с чисткой рамок и пыталась осторожно поставить их обратно на полку.

– Давай я, – мама забрала у меня фотографии. – Или хочешь, можем их переставить.

– Мне тут нравится, – сказала я, слезая с табуретки и пропуская маму к полкам.

Пока она выравнивала фотографии по одной ей известной схеме, я налила в две чашки кипяток и приготовилась к вечернему разговору.

Пока папа лежал в больнице, мама каждый день рассказывала мне какую-нибудь историю из их жизни до моего рождения. Чаще всего это было что-нибудь смешное и легко запоминающееся. Я была совсем маленькая, понимала и запоминала очень мало, но у меня навсегда осталось ощущение, что у меня в жизни был целый год, когда я уже умела говорить, и мы каждый вечер проводили у стола втроем.

Только когда мне исполнилось десять лет, я вдруг поняла, что папы с нами уже не было, потому что его не отпускали из больницы. Мама сделала так, что мне казалось, что он совсем рядом. Потом папа умер, и мама перестала рассказывать истории, но традиция осталась. И вот, даже четырнадцать лет спустя, мы каждый вечер садились к столу, и мама рассказывала мне что-нибудь про свою работу, а я, в свою очередь, делилась историями про школу и одноклассников.

– На что вы идете в кино? – спросила мама.

– «СТАККАТО», – сказала я.

– А это о чем? – спросила мама – она никогда особенно не интересовалась кино.

– Это байопик, про журналистов, – сказала я.

На этом мои знания о фильме исчерпывались. Точнее, нет, еще я знала рейтинг фильма на «Rotten Tomatoes»: 95 %.

– А почему с Аной? – спросила мама. – Мне казалось, вы как-то разошлись…

– Ну, я подумала, почему бы нет, – сказала я, удивляясь тому, что мама заметила разрыв в наших отношениях, которого даже я до сегодняшнего дня совсем не ощущала.

То есть это правда, мы давно не ходили в кино вместе – я попыталась вспомнить последний фильм, который я видела с Аной. Наверное, это была «Головоломка», а она вышла больше года назад. Удивительно.

Мы дружили с Аной с первого класса. По сей день сидели за одной партой. И вообще мы все всегда делали вместе, вот только в восьмом, наверное, классе я стала больше общаться с популярными девочками, а Ана, наоборот, отстранилась от классной жизни. И вот уже я не удивилась тому, что не стала звать ее на вечеринку, а ведь еще год назад мы устраивали бы ее вместе.

– Я думала, вы рассорились, – сказала мама. – Но хорошо, если это не так.

– Знаешь, – сказала я, – мне кажется, мне нравятся девочки.

– Что? – спросила мама.

Она очень по-детски насупилась, и я внезапно поняла, почему гости всегда говорят мне, что я очень на нее похожа.

– Ну, в смысле, – сказала я, – мне нравятся не только мальчики, но и девочки.

– А что я должна сказать? – Мама отодвинула от себя пустую чашку. – Тебе Ана нравится?

– Наверное, – сказала я. – Я не знаю точно.

– Я тебе рассказывала про презервативы, правильно? – спросила мама.

Я видела, как у нее в голове открывается список «Обязательные разговоры с дочерью».

– Да, – сказала я, – я все про это знаю.

– Хорошо, – сказала мама. – Я тебя люблю, ты это знаешь?

– Знаю, мам, я тоже тебя люблю, – сказала я.

– Хорошо, – сказала мама. – Хочешь еще чаю?

Она встала из-за стола и подошла к раковине.

– У меня пока есть, – сказала я.

– Хорошо, – сказала мама.

Я знала, что повторение слова «хорошо» – это ее процесс загрузки. Мама пыталась просчитать, не упустила ли она что-то в моем воспитании. Не в том смысле, что «Как у меня выросла такая дочь?», а в смысле «Все ли я сделала для того, чтобы моя дочь была готова к взрослой жизни?». Я знала, о чем она думает, потому что я сама думала точно так же. Тоже постоянно спрашивала себя: «А ты все сделала? Ты все сделала правильно?»

– Пригласи Ану к нам в гости, – сказала мама и тут же добавила: – Я могу уйти если что.

– Мам, – сказала я, – мы просто идем в кино.

– Хорошо, – сказала мама. Она вернулась к столу с новой чашкой чая и блюдцем для пакетиков. – Деньги на билеты можешь взять в сумке и скажешь потом, если фильм хороший. Я бы, может, тоже сходила.

– Хорошо, – сказала я.

Мама всегда давала мне деньги с запасом, чтобы я могла заплатить и за себя, и за своих друзей. Этот «социальный» бюджет был настолько обширным, что я даже начала иногда скрывать от нее, что иду куда-то с компанией, чтобы она не пыталась через меня заплатить за всех. Мне совсем не хотелось прослыть мажоркой.

Глава пятая

Пятница, 15 сентября, вечер

– Таня? – Я обернулась и увидела Ану, взбегающую по ступенькам. Как редко достается мне этот ракурс – когда можно посмотреть на человека сверху вниз.

– Ана, – ответила я в тон, выходя из-за колонны. – Смотри, я уже купила нам билеты.

Я пришла в кинотеатр заранее и успела отстоять недолгую очередь.

– Сколько я тебе должна? – спросила Ана, поспешно доставая кошелек.

Кажется, я смутила ее своей «тратой». Я знала, что Ана плохо разбирается в разных социальных контрактах, поэтому не стала воспринимать этот вопрос лично. Если бы какая-нибудь Маруся спросила меня о том же, я бы сразу поняла, что мне ничего не светит.

– Нисколько, мне мама дала на двоих, – сказала я.

– Спасибо ей, – улыбнулась Ана.

Она чуть наклонила голову влево, будто пытаясь заглянуть мне за спину, и я тут же вспомнила, что видела ее утром перед уроками на школьной лестнице. Она дремала, уткнувшись в Алисино плечо. Такая милая, будто открытка с Пинтереста.

Лизины слова начинали обретать какой-то сложный смысл. Алиса провела с ней ночь (как я думала), а после этого вдруг сблизилась с Аной, в которой я подозревала большую нетрадиционность в плане романтических отношений. У этих подозрений были не очень надежные основания – скорее, я просто думала, что если человек мне нравится, то он вряд ли может оказаться гомофобом.

Тем не менее мне точно не хотелось ухаживать за Аной, если у нее что-то происходит с Алисой, потому что сейчас отбирать что бы то ни было у Алисы казалось неправильным.

Когда понимаешь что-то не до конца, нужно или говорить прямо, или молчать. Если с Аной молчать, то никогда ничего не узнаешь, поэтому я сказала:

– Я видела тебя сегодня с Алисой.

Мы спустились к гранитному треугольнику смотровой площадки.

– Я хотела ее поддержать, – сказала Ана.

– Молодец. – Как еще я могла ответить? Чтобы не выглядеть совсем бесчувственной, я добавила: – Я ей вчера написала ВКонтакте, но она не ответила.

Я соврала, потому что после утренней картинки на лестнице не знала, что за треугольник (и этот – уже не гранитный) у нас складывается. Если Ане нравится Алиса, мне хотелось узнать об этом как можно скорее. Но спросить напрямую я не решалась – это было бы слишком неожиданно, а главное, я понимала, что Ана вряд ли вдумывалась в собственные чувства по поводу происходящего, поэтому сложно было представить себе, что она сможет дать мне хоть сколько-то удовлетворительный ответ. К тому же мне не хотелось ставить ее в неудобное положение. Пока я не спросила ее про Алису, наш поход в кино можно в любой момент назвать «дружеским», чтобы это ни значило. Как только я спрошу Ану о ее чувствах, тут же станет ясно, что за моим приглашением стоит нечто большее, чем «просто дружба».

– Она редко отвечает, – сказала Ана, видимо пытаясь меня успокоить.

Я точно знала, что это неправда.

– Я так и подумала. Как она? – спросила я.

Все вокруг будто замерло, и я осторожно облизнула губы, чтобы проверить, что они еще что-то чувствуют. Казалось, Ана никогда не ответит.

– Нормально, – сказала Ана.

Возможно, она и вправду думала, что человек в Алисиной ситуации может чувствовать себя нормально. Я могла с совершенной уверенностью сказать, что человек, у которого только что погиб отец, не может чувствовать себя «нормально». Я вообще не думала, что Алиса сейчас может что-то чувствовать.

– Нам пора, – я махнула в сторону дверей.

На фоне темнеющего неба Ана была почти прекрасна. Длинные светлые волосы, голубые глаза. У меня нет вкуса, по крайней мере в отношении людей, но Ана была определенно очень красивая. Я знала, что она понравится моей маме, которая при всей своей практичности любила оценивать людей по внешности, – именно этим объяснялись все ее немногие жизненные неудачи.

Ана почти не улыбалась и часто хмурилась, будто вспоминая что-то плохое. Ее лицо, такое серьезное даже тогда, когда она говорила что-нибудь смешное, легко было представить себе на плакате очередного «Дивергента» или «Восхождения Юпитер», если бы эти фильмы снимались во Франции и почти без бюджета. «Le Revé» Пикассо – вот что она мне напомнила.

Мой папа говорил по-французски и, когда я была совсем маленькой, иногда читал мне французские стихи. Я помнила об этом только потому, что мама иногда брала с полки сборник Малларме, открывала его на заложенной станице и читала вслух несколько строчек.

– Помнишь? – спрашивала мама.

– Немножко, – говорила я и, кажется, в эти мгновения и вправду вспоминала непонятные строчки и папин голос.

Когда мы оказались в шумном, но полупустом вестибюле, я бросила, обернувшись:

– Девятый зал.

У старенькой билетерши так тряслись руки, что я подумала, что, может быть, из-за них она и получила эту работу. То есть шансов не порвать наши билеты у нее не было.

– Сюда, – я направилась к пятому ряду.

Я знала, что во время фильма буду в основном смотреть на Ану и думать о ней, даже если фильм будет очень интересным, поэтому, отключив уведомления в ВК (когда я с человеком – я хочу думать только о нем), во время рекламы я позволила себе вообще не обращать на Ану внимание. Есть определенное удовольствие в том, чтобы видеть трейлеры, уже посмотренные в интернете, на большом экране. К тому же всегда есть шанс, что ты пропустила какой-то фильм, – тогда тем более интересно.

До первого интересного ролика нам пришлось просмотреть идиотскую рекламу лекарства от гриппа и два трейлера к новогодним комедиям. Я пропустила их почти полностью, отмечая только отсутствие незнакомых лиц, – через пару лет во всех российских фильмах будут играть одни и те же пять актеров, две актрисы и гопник из «Горько!». Я думала о том, что это странно – показывать новогодние трейлеры в сентябре. С другой стороны, они были так плохи, что я и вправду с трудом могла представить себе, что сумею забыть их до ДВАДЦАТОГО ДЕКАБРЯ и ШЕСТОГО ЯНВАРЯ.

Потом стало интересно. Так интересно, что, когда Ана вдруг коснулась моего плеча, я вздрогнула.

– Чего?

– Ты в порядке? – спросила она.

– В порядке,—

я улыбнулась,

сжав руки в кулаки. Из-за Аниного вопроса я чуть не пропустила название фильма в конце трейлера. Черный шрифт поверх закатного неба: «Три письма до полуночи».

Иногда ты сразу понимаешь, почему фильм кажется тебе интересным. Это может быть операторская работа, камера,

скользящая вслед за персонажем, дергающаяся

вместе с горизонтом или, наоборот, пересекающая

стены домов, нарушая все законы физики, будто пытаясь

изобразить на экране страницу из детской книги, в которой

самые обыкновенные вещи (дома, автомобили, человеческие тела)

показаны в разрезе. Ты сразу чувствуешь, как погружаешься в новый мир, на несколько секунд глаза начинают видеть так же, как камера: вместо того чтобы вести пальцами там, куда скользит твой взгляд, ты ведешь взгляд пальцами, следишь за отдельными людьми в толпе или будто отрываешься от земли и видишь себя со стороны (зрелище в обычной жизни не совсем приятное). Иногда тебя захватывает что-то знакомое – это может быть актриса, которую ты видела в других фильмах, или место, здание, город. Музыка и сочетание музыки и кадров. Бах-бах-бах. Бывает так, что какая-то фраза привязывает тебя к происходящему:

«Нет. Зачем мне идти с тобой, если идти уже некуда?»

Или, может быть, один кадр.

В сорока пяти секундах «Трех писем до полуночи» не было ничего такого, что я могла бы назвать поразительным, и, тем не менее, когда на экране загорелась заставка «Основано на реальных событиях», я не смогла сфокусировать на ней взгляд. Воображение возвращалось к только что испарившейся картинке, а точнее – к серии картинок, почти бесшумных кадров, похожих на старые фотографии: три человека – маленькая девочка, которую не называли по имени, и ее родители. Майкл и Бекка, кажется от «Ребекка». Время действия – возможно, семидесятые, тогда же, когда и «СТАККАТО», а может быть, и какое-то совсем другое: по одноэтажной Америке я не могла определить эпоху, но если бы это было что-то более раннее, то вместо телевизора на полке стоял бы радиоприемник, к тому же на газетном листе, который промелькнул в одном из кадров трейлера, не было ничего про «Red Menace» или «Russ Got an H-Bomb» [7], а это почти обязательный признак пятидесятых и шестидесятых годов в голливудских фильмах (или, может быть, сороковых и пятидесятых).

Мысли не слушались, и я взяла Ану за руку – не потому, что собиралась ее поцеловать (а ведь собиралась еще несколько минут назад), а потому, что мне хотелось, чтобы мир перестал вращаться. Несколько минут мы сидели так, потом я повернулась к Ане, чтобы понять, куда мы движемся. Она вздрогнула, разжала мои пальцы и переложила свою руку себе на колено. Нет, значит, нет.

Я понимала, что вот этот жест – настоящий. Ане не хотелось, чтобы я ее трогала. Вот только мне казалось, что это какое-то недоразумение. Я подумала, что Ана просто еще маленькая и не понимает, что я проявляю к ней внимание. Почти сразу я почувствовала нестерпимое отвращение к себе – вот именно так мыслят люди, которым кажется, что им все должны. Ана – взрослая девушка, и если я ей не нравлюсь, то мне нужно принять это как данность, а не пытаться придумать, как ее переубедить.

Еще вчера мне было, в общем-то, плевать на то, нравлюсь я Ане или нет, а сегодня я уже переживала, что она отказалась держать меня за руку. У меня так бывает часто, потому что я не умею ничего делать наполовину. Если я решила, что мне нравится Ана, – это значит, что мне нравится Ана. И я буду ревновать ее и мучиться, если ей нет до меня никакого дела. Я чуть не ударила себя по щеке за такие свинские размышления. Вроде взрослая, а думаю как тринадцатилетний подросток. Я убрала руку с подлокотника и попыталась вернуться к тому мгновению, когда на экране загорелась надпись: «Три письма до полуночи».

Глава шестая

Пятница, 15 сентября, вечер

Поразительно, как можно смотреть на что-то (в данном случае киноэкран) в течение полутора часов, но заметить это лишь в самом конце, когда вокруг вспыхивает нестерпимо яркий свет. Кажется, некоторые люди так живут жизнь: они пробудятся, лишь когда упадет последний занавес. Возможно, у меня просто очень рассеянное внимание и мне трудно столько времени тратить на один раздражитель (насколько бы интересным он ни был). Я по музеям всегда пробегаюсь, не задерживаясь ни у одной картины больше чем на пять минут. Мне не хватает одного предмета, чтобы занять ум, – мне нужно много, много, много всего. Чтобы в голове сложилась мозаика.

Я и вправду совершенно не заметила фильма, но, тем не менее, он произвел на меня неизгладимое впечатление так же, как звездное небо наверняка отразилось где-то в глубине души каждого, кому удалось спастись с тонущего «Титаника». Моим «Титаником» был трейлер фильма «Три письма до полуночи». В течение всего фильма я думала только о нем, лишь иногда переводя взгляд на Ану.

Когда в зале загорелся свет, Ана сидела с закрытыми глазами, но думала о чем-то своем. Если бы ее, как и меня, заинтересовали «Три письма», то по ее лицу скользила бы легкая улыбка. Ана совсем не умела врать лицом.

Наконец она открыла глаза и, бросив в спешке «пойдем», подтолкнула меня к выходу. Ей очень хотелось в туалет, и я почему-то сразу представила, как она будет сидеть на теплом сиденье, приспустив трусы.

Я не брезглива, но если за все время нашего общения был момент, когда мне совсем не хотелось быть с Аной чем-то большим, чем просто подругами, то это было именно в вестибюле кинотеатра Соловей, когда она, вытаскивая на ходу телефон, побежала к лестнице, бросив, даже не обернувшись:

– Я в туалет.

Женские половые органы не вызывали у меня отвращения (я знаю, что бывает наоборот, потому что Маруся первое время очень жаловалась на то, что боится, что ее стошнит в первый раз в кровати с девушкой). Не вызывали они и возбуждения (как, впрочем, и мужские), но это не значит, что я не могла представить себе и то и другое. Именно потому, что я хорошо могла себе все представить, я и дернулась, когда Ана сказала про туалет.

Это первая реакция. Как только мне удалось собраться с мыслями, я начала думать о том же, о чем думаю всегда в подобные моменты. Во-первых, о том, что визуальная составляющая – это еще не все, а на ощупь или на вкус мне все это пробовать еще не приходилось. Во-вторых, раз я могу доставить удовольствие себе руками (а я могу), значит, мне может его доставить и кто-то другой. Вот после такого и нужно будет разобраться – понравятся мне их органы или нет. А представлять Ану в туалете не нужно, вряд ли кто-нибудь выглядит привлекательным в таких условиях.

Разобравшись в себе (и даже пообещав, что до конца две тысячи семнадцатого года постараюсь разрешить этот внутренний конфликт при помощи реального опыта), я достала телефон и тут поняла, что все эти размышления о половых органах, сексе и неопытности были лишь способом не думать о «Трех письмах». Видимо, мой мозг хотел оттянуть удовольствие, которое мне еще только предстояло получить от чтения сперва страницы в Википедии, а потом и от самой книги «Письма до полуночи» (до которой я добралась только на следующей неделе, потому что отвлеклась на Алисину попытку самоубийства).

В русской Википедии страница была скупая и настолько скучная, что сразу становилось ясно: ее сделали только для продвижения фильма. На английской все оказалось гораздо лучше. Мое погружение (а на самом деле возвращение) в волшебный мир началось довольно сухо:

Midnight Post (1939) is the first volume of stories about Sarah Steinbeck, by A. J. Sterne. It is followed by Sarah’s Twilight Corners. The book focuses on the adventures of a six year-old girl named Sarah Steinbeck and her parents – Michael and Rebecca Steinbeck.[8] Я очень хотела прочитать дальше, понимая, что не нужно этого делать. Спойлеры испортят даже самую лучшую книгу.

Я не могла понять, почему это произведение вызвало у меня такую бурную реакцию. Что-то было в этих словах: «Три письма до полуночи».

Тут в вестибюле появилась Ана, и я переключилась на нее, чтобы на время отвлечься от странных мимолетных теней, которые вдруг вскружили мне голову.

– Как тебе? – спросила я.

– Круто! Пошли, – она махнула рукой в сторону стеклянных дверей.

Мы вышли на улицу.

– Таня? – позвал знакомый голос.

Я увидела Лизу и Кº – они стояли полукругом на краю гранитного треугольника.

– Ана! – позвал Юрец, видимо пытаясь сбалансировать Лизино приветствие.

– Что вы тут делаете? – спросила Лиза.

Я почувствовала легкий запах вишни и чего-то терпкого. Кажется, они успели выпить – и немало.

– Ходили на «СТАККАТО», – сказала я, доставая сигареты.

– Почему нас не позвали? – спросил Юра.

– Не думали, что вам будет интересно, – сказала я.

И он, и Лиза выглядели напряженно.

Я спросила:

– А вы тут зачем?

– Так на то же, только еще не успели сходить, – сказал Юра, – мы на сеанс в восемь.

Что же все-таки случилось между Алисой и Лизой?

– А почему нас не позвали? – спросила я.

Получилось чуть агрессивнее, чем хотелось.

– Я тебе написала, – сказала Лиза.

Я виновато вытащила телефон – вот что бывает, если отключить уведомления ВКонтакте.

Непрочитанное от Маруси: «Может быть, сходим куда-нибудь?» Может быть.

Непрочитанное от Саши: «Завтра после школы что-нибудь? Расскажешь, как прошло». Обязательно.

Непрочитанное от Лизы: «Собираемся в кино на „СТАККАТО“, я уже ходила в воскресенье, и мне понравилось, хочешь с нами?»

Я убрала телефон, сказала:

– Ну извините,

я не заметила.

Мы в это время

уже были в зале.

– Это ничего. Стоит оно того?

Я посмотрела на Ану, которая, в отличие от меня, по-настоящему посмотрела фильм. Ана кивнула.

– Стоит, – сказала я – мне точно стоило.

– Отлично, – сказал Юрец.

– Пойдем? – сказала Мира.

– До завтра! – сказал Юрец.

– Пока, – сказала Лиза.

– Пока, – сказала Ана.

Они поднялись по лестнице и вошли в кинотеатр.

Чтобы Ана не подумала, что я проспала фильм, я спросила:

– Тебе правда понравилось?

– Очень, – сказала Ана.

– И мне, – сказала я. – Если хочешь – можем еще сходить как-нибудь.

– Конечно, – улыбнулась Ана, и я поняла, что поставленные цели достигнуты: между нами будет что-то большее.

Пока она задумчиво смотрела в темнеющее небо, я загуглила посмотренный фильм, нашла фотографию одного из «королевских квадратов» – так назывались закодированные рисунки, которые журналисты нашли в архивах британского правительства.

– Шифр, из фильма, только настоящий, – сказала я, показав Ане фотографию. Добавила, чтобы предупредить ее вопрос: – Я только что нашла.

– Где? – спросила она.

– Есть на сайте «Лондон Трибьюн», – сказала я.

Ана снова погрузилась в раздумья и некоторое время что-то листала в телефоне.

– Круто было бы их разгадать, – сказала я наконец: терпеть не могу долгие паузы.

– Пойдем, – сказала Ана.

Я кивнула, и мы направились к метро. Тут я позволила себе молчать, потому что пыталась распланировать продолжение наших отношений. Лестница до улицы, пешеходный переход. Я думала о том, что следующий шаг – это обозначить Ане, что мы не просто подруги. Мы прошли через турникеты и оказались на полупустом эскалаторе.

– Что ты делаешь в воскресенье? – спросила я.

Глава седьмая

Пятница, 15 сентября, вечер

«Ты говорила сегодня с Аной?» – написала мне Лиза.

«Ну да», – сказала я.

«Она что-нибудь упоминала про Алису?» – спросила Лиза.

«Нет, – честно ответила я, – а что?»

«Знаешь, я очень за нее переживаю, из-за папы, – написала Лиза. – Вдруг она что-нибудь сделает?»

«Что она может сделать?» – спросила я. Вагон метро был полупуст, и мне показалось, что Лиза сидит рядом со мной, хотя я знала, что сейчас она сидит в кинотеатре и пытается смотреть фильм. Вот только она же мне сама написала, а значит, можно спокойно ее отвлекать. Если что-то у них с Алисой пошло не так, то по моей вине. Я позвала Алису к Мире.

«Не знаю. Она написала мне сегодня очень странное сообщение», – ответила Лиза.

«Все обойдется. А что она написала?» – написала я.

«Иди на хуй», – написала Лиза. Это было так неожиданно, что я сначала даже подумала, что это она мне. Чуть поразмыслив, я сообразила две вещи. Во-первых, Алиса явно написала это по моему совету. Вряд ли ей каждый день предлагают послать кого-то на хуй. А во-вторых, Лиза только что выдала мне какую-то очень личную информацию. Видимо, они и вправду много выпили перед походом в кинотеатр, иначе стала бы она говорить мне о чем-то настолько личном? Что-то произошло между ними в ночь с субботы на воскресенье, и теперь мне необходимо было выяснить, что именно.

Я подумала, что Ана может знать больше моего, потому что она разговаривала утром с Алисой. Впервые за долгое время я почувствовала по-настоящему сильный приступ ревности.

Ревность – противнейшее из человеческих чувств по двум причинам. Во-первых, потому, что является противоположностью к паре главных достоинств – честности и доверию. Во-вторых, потому, что является проявлением собственничества, которому нет места в здоровых отношениях. Я чуть не заплакала от стыда, понимая, что раз за разом падаю в яму, которой пыталась избегать всеми возможными способами.

«Не бойся, все будет хорошо», – написала я. Лиза не ответила.

Зато написала Маруся: «Если ты не будешь отвечать, я обижусь. Ты – плохая!» Она думала, что на меня подействует такое ребячество!

С другой стороны, нужно было чем-то занять голову. Я несколько секунд стучала по кнопкам, просто чтобы помучить девочку надписью: «Таня набирает сообщение…» – а потом отправила всего одно слово: «Хочу». И вот пусть сидит, гадает кого, куда и как.

Я вышла из метро и, глянув на телефон, решила подождать маму и пройтись до дома вместе. Если в ее распорядке дня не произошло изменений (а мама бы обязательно написала), она должна была выйти из метро около девяти, и значит, у меня было минут пятнадцать. Я встала у стены круглосуточного магазина так, чтобы не бросаться в глаза, и закурила, задумчиво разглядывая выключенный экран телефона. Что будет там через секунду?

У Лизы от алкоголя развивается паранойя, подумала я и тут же стала искать подтверждения этой мысли. Каждый раз, когда мы выпивали, неважно какой компанией, именно Лиза боялась идти гулять (менты) или включать громкую музыку (соседи вызовут ментов). К тому же, насколько мне известно, она была единственной из моих друзей, кого родители могли наказать за распитие. Оставалось надеяться, что после фильма они пойдут по домам и не станут пить еще.

В голове плохо клеилось Лизино поведение на вечеринке и мое представление о ее родителях. Возможно, Лиза сильно утрировала их участие в собственной жизни. Я попыталась вспомнить какое-нибудь подтверждение своих опасений по поводу ее мамы и поняла, что они полностью основаны на Лизиных высказываниях. Это становилось подозрительно.

«Это?» – загорелось сообщение от Маруси, и я, еще не открыв ВК, поняла, что она прислала мне фотографию. Что, вот так просто наше общение перейдет на новый уровень?

С другой стороны, а на что я рассчитывала? Я согласилась играть с ней в ее дурацкую игру – теперь приходилось расхлебывать. Только тут, держа в руках телефон с только что полученным сообщением, я поняла, что что-то идет не так. Я нервничала, я не думала о последствиях. Я позволила себе повестись на Марусины сообщения. Что-то заставило меня написать Лизе: «Все в порядке?»

«Да. После фильма поговорю с Алисой», – она ответила почти сразу.

«Ты не много выпила?» – спросила я.

«Нет. У Глеба был коньяк», – ответила Лиза. Это значит – много. Кто станет пить мало коньяка? Это слишком противный напиток.

«Пожалуйста, не переживай там», – попросила я.

«Не переживаю», – ответила Лиза, окончательно меня расстроив. Все шло не туда. Значит, нужно было написать Алисе.

«Привет, Алиса. Что ты сейчас делаешь?»

Прочитала, не ответила.

«Алиса?»

Снова.

Мне всегда было трудно сдержаться и не спрашивать человека до тех пор, пока он не ответит. Я могла написать тридцать сообщений ради самой скучной информации. «Что задали по математике?» – «Кто тебе нравится?» – «Лиза трогала тебя за грудь и теперь ты хочешь ее убить?»

От Маруси: «Таня?» А мне нужно было отвлечься.

Я открыла переписку и увидела вполне приличную фотографию: шея и ключица. Все Марусино – я узнала родинку на ее плече. Да, блин, именно «это» я «хочу». Но сказал «а», говори и «б».

«Еще?» – спросила я.

«Минутку», – ответила Маруся. Приятно думать о том, что кто-то для тебя раздевается. В каком-то смысле знать гораздо приятнее, чем видеть.

«Так?» – к ключице и шее добавилось несколько сантиметров кожи. Все еще на грани – большую часть груди Маруся прикрыла рукой.

«Еще», – написала я.

Наверное, мне хотелось пережать ее так, чтобы доказать, что есть рубеж, который даже она не перейдет. Чтобы она сказала «нет», или «не хочу», или «не сейчас».

Фотография. Я не успела нажать на уведомление, потому что из подземного перехода появилась мама. Я бросила окурок на землю и вышла из тени.

– Привет.

– Привет. Что с лицом? – спросила мама.

Она почти не удивилась моему появлению. Думаю, как-то так же она отреагировала и на мое рождение, – что-нибудь вроде: привет, милая, привет. Ты вся в крови. Тебя что, только что достали из чьей-то вагины?

– Все в порядке, – сказала я.

Прежде чем обсуждать с мамой всю эту историю с Юрой, Лизой и Алисой, мне нужно было самой во всем разобраться.

– Ну-ну, – мама покачала головой, но расспрашивать дальше не стала.

– Только что была в кино с Аной на «СТАККАТО», – сказала я, чтобы сменить тему разговора.

– И как? – спросила мама.

– Не знаю, я много отвлекалась, – сказала я.

– На что? На Ану?

Мне не было видно маминого лица, потому что мы как раз вышли с освещенной улицы в переулок, но я хорошо представила себе, как она улыбается уголком рта.

– Нет, там вначале был трейлер фильма «Три письма до полуночи». Очень завораживает, – сказала я.

– О чем это?

– Про девочку, которая каждый день пишет себе по письму.

– Подожди. Это по книжке, что ли, по «Письмам до полуночи»? – Вот теперь мама удивилась.

– Ну да, а ты что, ее знаешь? – спросила я, уже заранее расстраиваясь, что и об этом мама узнала раньше меня.

Мне очень редко удавалось рассказать ей о чем-то классном и новом.

– Конечно. Да и ты ее знаешь. Тебе ее папа читал в детстве, – мама остановилась и посмотрела на меня: – Или ты не помнишь?

Я не помнила. «Читал» – значит, мне было около трех лет.

– Ну ты что! Там же было стихотворение, которое тебе так нравилось, – мама прикусила губу, а потом продекламировала:

Это были те же строчки, что звучали в трейлере, но я восприняла их совершенно иначе. Точно-точно, что-то такое было давным-давно. Я судорожно хваталась за воспоминания о воспоминаниях о воспоминаниях. В голову лезли папины фотографии – я видела его совсем маленькой, поэтому всю жизнь привыкла полагаться на фотоальбомы и мамины рассказы. Раньше мне никогда не хотелось так сильно его вспомнить. Увидеть, обнять, что-нибудь рассказать – да. Мне было обидно, что у других рядом есть папа, а у меня нет. Что у них есть выбор, с кем остаться в случае развода или при походе в кино, а у меня нет. Но те три с половиной года, которые я прожила с папой, в моих мечтаниях почти не всплывали. В первую очередь, потому, что последний, самый тяжелый год перекрывал все предыдущие, даже если бы я помнила их четче.

Мама обняла меня, но не стала, по обыкновению, пытаться заглянуть мне в глаза. Видимо, ей были хорошо понятны мои стыд и обида. Обида, потому что я жила без чего-то важного, а стыд – потому что не смогла это что-то важное признать при встрече. Мне всегда было стыдно, когда я не могла вспомнить что-то важное, – ничто так не напоминает о собственных слабостях, как ограничения памяти. Я в подробностях помнила то, что происходило со мной с первого класса, но все, что было раньше, затягивал туман войны.

– У нас дома есть «Письма», только на антресолях, – сказала мама, и я подумала, что ей, наверное, тоже немного стыдно.

– Пошли, – сказала я, проводя рукавом по лицу, – почти сухо.

Глава восьмая

Суббота, 16 сентября, день

Я не знала, что Алиса попытается покончить с собой. Раз – и все полетело по…

Перед первым уроком я оказалась возле Кофемании вдвоем с Лизой. В этом чувствовался какой-то злой умысел, хотя я хоть убей не могла придумать, какой.

– Между нами ничего не было, – сказала мне Лиза.

Она была собранна и явно готовилась к моим расспросам. Я совсем не знала, о чем ее спрашивать.

– Не нужно мне было ее звать, – сказала я.

Вот это была правда, с которой не поспоришь. Что бы там у них ни случилось, все обошлось бы, если бы я не позвала Алису на вписку.

– Ты ни в чем не виновата, – сказала Лиза. – Знаешь, я могу тебе все объяснить.

– Да? – спросила я.

– Да, – сказала Лиза, – только обещай меня не осуждать.

– Обещаю, – сказала я. – Ты же знаешь, я на твоей стороне.

Лиза криво улыбнулась:

– В общем, мы поехали ко мне в воскресенье.

– Я так и поняла, – сказала я.

– Прости, просто меня очень выбесил Юра и мне хотелось уехать, – сказала Лиза.

– Ничего, – сказала я, – бывает.

– Ну, в общем, мы приехали ко мне, еще выпили, – Лиза оперлась о стену, выставила вперед левую ногу: ее обыкновенная лекторская поза, – и Алиса стала мне рассказывать, какие у нее сложные отношения с отцом, и о том, что он не дает ей заниматься рисованием. И…

Лиза вздохнула, опустила голову.

– Я сказала ей, что нужно честно поговорить с отцом и сказать ему, что он неправ, – сказала она наконец. – Я ее уговорила сказать ему все, что она думает.

– Я не понимаю, в чем ты виновата, – сказала я.

– Она сначала не была уверена, что это хорошая идея. А я продолжала ее уговаривать. Потом мы пошли спать, на следующий день сходили вместе в кино и стали переписываться. В понедельник она сказала, что решилась поговорить с отцом, – сказала Лиза.

– Это было как раз перед тем как?.. – спросила я.

– Да. Алиса пошла с ним поговорить, а потом написала, что он ушел из дома, – сказала Лиза. – Она думала, что он вернется, а он…

– Ты ни в чем не виновата, – сказала я.

Не потому, что посчитала, что семнадцатилетняя девочка не может отвечать за поведение взрослого мужика, а потому, что я ей просто не поверила. Почему она вдруг решила сходить с Алисой в кино? И почему Алисин отец ушел из дома из-за такой фигни? Алиса всегда хорошо рисовала – каким дегенератом надо быть, чтобы ей это запрещать? Нет, что-то решительно не сходилось.

Я не люблю чувства беспомощности. Я могла бы сказать Лизе: «Ты врешь», но понимала, что она легко отметет любые мои обвинения. Оставалось только написать Алисе и попытаться разобраться в происходящем. Вот только достать телефон при Лизе было невозможно, потому что она бы сразу поняла, что я ей не поверила.

– Чувствую себя ужасно, – сказала Лиза.

– Все обойдется, – сказала я, – только лучше тебе с Алисой больше не разговаривать.

– Да, я понимаю, – сказала Лиза. – Спасибо тебе за поддержку.

Телефон жег карман даже сильнее, чем вчера, когда я по глупости включила его на секунду, входя с мамой в квартиру.

– Чаю? – спросила мама.

– Давай, – сказала я глухо, поворачивая экран так, чтобы она не могла его увидеть, но не решаясь нажать на кнопку выключения, – перед моими глазами белела грудь Маруси с бордовым, будто бы подкрашенным помадой соском.

Я не возбудилась в том смысле, который наверняка представляла себе Маруся: мои трусы остались совершенно сухими, дыхание не сбилось, сердцебиение осталось прежним. Но ощущение власти было невероятным.

И вот теперь, когда я стояла рядом с Лизой в душной от сигаретного дыма подворотне, мне снова захотелось этого чувства контроля. Мое, я. Я хотела, чтобы все было как мне удобно. Я хотела, чтобы Алиса не резалась, а Лиза не скрывала от меня своего преступления, в чем бы оно ни состояло.

«Еще. Хочу еще, сейчас», – написала я Марусе. Мое лицо в зеркальной дверце шкафа чуть исказилось.

Она ответила почти сразу: «Хорошо, Таня, секунду». Я представила себе Марусю, целующую мои щиколотки, и даже дернулась. Это ведь, наверное, щекотно.

Лиза облизала губы, закурила новую сигарету. Нам пора было идти на уроки.

Когда я вошла в кабинет Георгия Александровича, оказалось, что из двадцати девяти человек, которые учились в нашем классе, на математику пришли всего восемь. На подоконнике качал ногой Саша, и я тут же направилась к нему:

– Где все?

Я редко оказывалась в ситуациях, где кто-то другой понимает происходящее в нашем классе лучше меня. В такие моменты важно сразу найти кого-то, кто может все объяснить.

– Про всех не знаю, – сказал Саша, сдвигаясь, чтобы я могла тоже забраться на подоконник, – но Миру, например, мама в школу не пустила.

– Почему? – спросила я.

– Испугалась, что самоубийство – это заразно, – сказал Саша. – Остальные, я думаю, просто решили прогулять, раз есть повод.

Эпидемия прогулов поразила наш класс еще в прошлом году, но только теперь это стало настоящей проблемой. На физкультуру приходило от силы пять-шесть человек. На уроках физики я пару раз оказывалась одна. Учителя, давно работавшие в школе, ничего не предпринимали, зная, что повлиять на десятиклассников невозможно. Только на уроках Вероники Константиновны и Георгия Александровича еще соблюдалась какая-то дисциплина. Теперь пал и этот бастион несвободы.

Между тем прозвенел звонок, и мы с Сашей нехотя слезли с подоконника.

– Аны, кажется, не будет, – сказала я. – Хочешь со мной сесть?

– Давай, – сказал Саша, – хоть поболтаем.

Пока он ходил за своим рюкзаком, который лежал на стуле возле дверей, я думала о только что произнесенном «хоть поболтаем». В этой фразе прозвучало какое-то сожаление, которое мне очень не понравилось.

– Тебе кажется, что мы мало общаемся? – спросила я, когда Саша сел за парту рядом со мной.

– Что? – переспросил он. – Нет, ну то есть мы сейчас, конечно, меньше общаемся, чем раньше.

– Ты уже второй человек, – сказала я, – который говорит мне, что я стала меньше общаться со своими друзьями.

Я не стала добавлять, что первым была моя мама.

– Все взрослеют, – сказал Саша.

Еще год назад мне бы захотелось его ударить за такое «философствование», но теперь я уже понимала, что это не снобизм, а совершенно серьезные размышления.

…– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Саша уже собирался ответить, когда дверь распахнулась и в класс вошел Георгий Александрович. Он замер на пороге и оглядел полупустой класс. Я с удивлением заметила, что Лиза, которая, как я думала, уже должна быть в классе, стояла у него за спиной.

…– Сейчас… – начал Саша тихо, но Георгий Александрович его перебил:

– Саша, сядь на первую парту. Лиза, садись.

…Лиза послушно прошла ко мне за спину и села за последнюю парту. Георгий Александрович выглядел раздраженным. Он подошел к учительскому столу, распахнул журнал.

– Где все? – спросил Георгий Александрович у Саши, который оказался у него под самым носом.

– Не знаю, – сказал Саша.

– Что-то случилось? – спросил Георгий Александрович. – Концерт Фэйса-Гнойного? Митинг Навального?

– Я не знаю, – повторил Саша.

– Узнай, – сказал Георгий Александрович. – У вас же есть чат класса ВКонтакте? Воспользуйся своим телефоном и напиши: «Где все?» – сможешь?

– Хорошо, – сказал Саша, хотя никакого чата у нашего класса не было.

Была беседа «10А, умники и умницы», но в ней состояло меньше половины наших одноклассников. Саша достал телефон и принялся лихорадочно что-то набирать. Я незаметно заглянула в собственный ВКонтакте и увидела его сообщение в беседе: «ГА рвет и мечет, где все?»

– Ну что? – спросил Георгий Александрович. – Отвечают? Мы подождем.

Он сел на край своего стола и сложил руки на коленях. Если бы его морда была пошире, то получился бы вылитый Петр I, допрашивающий царевича Алексея.

– Пока никто не ответил, – честно сказал Саша.

– Давай сюда телефон, – сказал Георгий Александрович, – так я сразу увижу, когда кто-нибудь напишет, и не буду переживать из-за их отсутствия.

Он забрал у Саши телефон и положил его на край стола. Саша замер от испуга, потому что последнее сообщение (Юрино) перед его просьбой было таким: «Блеать, кто-нибудь может сказать ГА, что я больше его блядскую домашку делать не буду?»

Я быстро набрала в беседе:

«Чуваки,

Не круто.

Идите в школу!» Теперь Юрино сообщение оказалась в самом верху экрана.

Вдруг ответила Мира: «Меня мама не пустила из-за Алисы».

Сашин телефон на столе предательски завибрировал. Георгий Александрович коротко глянул на мигнувший экран и вдруг будто пробудился ото сна. Его лицо исказилось какой-то новой, ранее не испытанной нами злобой.

– А почему ты пришел в школу, Саша? – спросил он.

– Я… – Саша, кажется, потерял дар речи.

– Ты, – сказал Георгий Александрович. – Ты знал, что Алиса что-то себе порезала?

– Д-да, – я понимала, что Саша сейчас заплачет, и не могла ничего поделать.

– А почему ты решил прийти в школу? – спросил Георгий Александрович.

Он встал и прошелся до двери, будто собираясь сбежать из класса. Я понимала, что надеяться на это глупо, но все равно надеялась.

– А остальные? – спросил Георгий Александрович. – Вы почему пришли? Ведь такой повод, такая важная проблема.

Класс молчал. Вдруг Саша вскочил, схватил со стола телефон и выбежал из класса.

– Можешь не возвращаться, – сказал ему в спину Георгий Александрович. – Не будьте дураками и дурами. Вы уже взрослые и можете вести себя по-взрослому.

Я хотела провалиться под землю от стыда. Не потому, что Саша сделал что-то неправильное, а потому, что Георгий Александрович позволил себе так с ним разговаривать. У доски уже начала происходить математика, но я просто отключила мозг и не думала ни о чем до самого конца урока. От одного взгляда на Георгия Александровича к горлу подступала тошнота.

После урока я нашла Сашу, который так и не вернулся в класс. Он отрешенно прохаживался по подвалу, в котором у нас обычно проходили уроки МХК.

– Он мудак, не обращай внимания, – сказала я, подходя и обнимая его за плечи.

– Я знаю, – сказал Саша. Он не смотрел мне в глаза и пытался прикрыть лицо рукавом. – Я уже в порядке.

– Забудь, короче, – сказала я.

– Забуду.

Саша повернулся ко мне. Глаза у него были заплаканные, но в целом выглядел он неплохо. И конечно, он очень красиво покраснел. Я на мгновение закрыла глаза, думая, что сейчас был бы отличный момент для поцелуя, но Саша моментом не воспользовался.

– Ты собиралась рассказать про встречу с Аной, – сказал он, произнося слово «встречу» так, что я сразу поняла, что он имеет в виду что-то гораздо большее.

– Успешно, – сказала я. – Очень успешно.

– Насколько? – Саша оживился, от его расстройства не осталось и следа.

– Сегодня опять пойдем гулять, – сказала я.

– Ух, это отлично, – Саша сжал мое плечо. – У тебя все получится.

– Спасибо, – сказала я. – Ты пойдешь на вторую математику?

– У меня есть выбор? – Саша снова помрачнел.

– Мне кажется, что ГА уже и сам понял, что зашел слишком далеко, поэтому вряд ли будет еще взрываться, – сказала я.

– Хорошо, пошли, – сказал Саша. – Перетерпим.

Остальные уроки прошли в тумане. Я что-то решала и с кем-то разговаривала, но все мои мысли текли по двум непересекающимся каналам. Во-первых, я думала об Ане, а во-вторых, о книге «Письма до полуночи», которая ждала меня дома. Вчера я так и не решилась ее открыть.

Когда уроки наконец кончились, я поднялась на третий этаж и заперлась в женском туалете, который прятался в торце одного из коридоров. Ходили сюда редко, из-за того что тут была только одна кабинка. Мне же хотелось немного отдохнуть от людей.

До встречи с Аной оставалось полтора часа – достаточно времени для того, чтобы несколько раз накраситься. Со стороны это может показаться отклонением – в стрессовых ситуациях заниматься макияжем, но для меня пудра, помада и т. п. имеют очень приземленный смысл – занимают руки на то время, пока голова перерабатывает мысли. Можно еще играть в телефон (Bejeweled, Angry Birds, Poggle, Tinder) или целоваться. Если этого не сделать, то сосредоточиться на проблеме не удастся – внимание все время будет куда-то ускользать.

Представить себе, что Алиса могла порезать руки из-за смерти своего отца, было несложно. Тем не менее в этой истории было несколько факторов, которые не давали мне принять эту версию как единственную верную. Перед тем как попытаться покончить с собой, Алиса выложила на стену ВКонтакте картинку с квадратом, который был очень похож на квадрат из фильма «СТАККАТО». А это, по всей видимости, был именно тот фильм, на который она сходила вместе с Лизой. То есть можно было предположить, что квадрат был нарисован специально для Лизы и указывал на что-то, что произошло между ними в кинотеатре.

Значит, что бы ни произошло, оно наверняка выходило за рамки обычных ссор и скандалов. Но что? Но что?

Я понимала, что нужно написать Алисе. Нужно ей позвонить.

Я достала телефон и увидела в строке уведомлений костерок Тиндер – мне ответила Соня. Вместо того чтобы читать ее сообщение, я зашла ВКонтакте и написала Алисе: «Алиса, я не знаю, что именно случилось у тебя в воскресенье, но поверь мне, я не хотела, чтобы тебе было плохо. Я надеюсь, что сейчас ты чувствуешь себя лучше. Я знаю, что ты можешь не хотеть со мной разговаривать, и это не страшно. Просто знай, что я желаю тебе скорого выздоровления, и, если я могу тебе как-то помочь – пожалуйста, пожалуйста обратись ко мне в любое время». Чуть поразмыслив, я добавила к сообщению свой телефонный номер. Алиса походила на человека, который может предпочесть звонок сообщению.

Потом я все-таки открыла Тиндер.

«Идем, – написала Соня. – Восемь часов, Чистые пруды. Прихвати запасные трусики».

«Обязательно», – ответила я, стараясь не вдумываться в ее сообщение. Мой внутренний возраст в Тиндере – двенадцать-тринадцать лет. Я могла вообще не думать о том, с кем и как разговариваю.

Я отвлеклась от мыслей о знакомых и уставилась на свое отражение в мутном стекле. Зеркало в туалете было овальное, с неуместно широким ободом. Из туалетной мглы на меня смотрел гоблин – когда я расстраивалась, собственное лицо иногда вызывало у меня жгучую ненависть. Это нормально. Я повела плечами и увидела, что гоблин в отражении сделал так же. Обнажилась его острая ключица – как так? Я встряхнулась, и гоблин пропал. Я себя люблю.

Картинка не складывалась. Между Лизой и Алисой не могло произойти что-то настолько страшное. Меня зазнобило – я представила себе бритвенное лезвие, скользящее туда-сюда по моему запястью. Кровь, жидкая и горячая, хлестала на разбитый край раковины и плиточный пол. Раз, раз, узкие красные линии, словно нити, изгибы на дешевой бумаге для оригами, в которых краска облупливается и ломается. Кости и мышцы, с громкими хлопками лопаются сухожилия, повисают, как оборванные компьютерные провода. Раз, раз, я поняла, что руки больше меня не слушаются. У меня нет пальцев, нет запястий. Только по животу стекает кровь, видимо, я прижала порезанные, несуществующие руки к груди.

В зеркале —

мое лицо.

Настоящее,

не гоблинское. Глаза, которые кажутся очень большими из-за теней (и кругов). Я дрожала, обнимала себя своими чистыми, непорчеными руками. Сзади раздался стук, и кто-то попытался открыть дверь в туалетную кабинку.

– Занято, – сказала я громко.

Как же хорошо, что в туалете на третьем этаже есть раковины в кабинках, а то мой вид наверняка напугал бы кого-то из уборщиц или младшеклассников. За дверью раздался шорох, потом снова стук.

– Таня?

Я замерла.

– Таня?

– Лиза, уходи, – сказала я очень тихо – я не знала, о чем с ней говорить.

– Таня, мне нужно с тобой поговорить.

Пожалуйста,

открой…

Что я могла ей сказать?

«Ты – дура!»

«Что ты сделала?»

«Что ты сделала с Алисой?»

– Чего? – спросила я наконец, понимая, что она не уйдет.

– Что у тебя случилось? – спросила Лиза. – Я видела, что ты сюда пошла после уроков.

Я обрадовалась, что между нами находится дверь, потому что иначе я ударила бы ее, может быть, разбила бы нос. Это было бы глупо.

– Ничего, – сказала я и, собравшись, добавила: – Мне кажется, что ты сделала что-то плохое.

– Ты ничего не знаешь, – сказала Лиза после паузы – я уже думала, что она просто ушла.

– Это правда, – сказала я, хотя мне хотелось закричать, что то, что я чего-то не знаю, не означает, что то, что я знаю, не имеет смысла.

Мои эмоции потом – в тот момент было важно запустить деэскалацию конфликта.

– Как ты? – спросила Лиза.

– Я не знаю,

что ты сделала,

но больше никогда

этого не повторяй, – сказала я, пропуская ее вопрос мимо ушей. Все потом.

– Обещаю, – сказала Лиза, – я не сделала ничего плохого. Я обещаю тебе, что не сделала ничего плохого. Прости, что втянула тебя во все это.

Я сразу ее простила, сама не зная, за что. Простила, потому что это был единственный путь к примирению. Мне еще два года с ней учиться. Мне было нужно, чтобы она продолжала со мной общаться, потому что только так я могла узнать всю правду. Значит, нужно было отступить. Я тряхнула головой и сказала уже уверенней:

– Все, Лиза, я в порядке. Мне нужно умыться. Прости, что на тебя наехала, я понимаю, что тебе сейчас тяжело.

– Хорошо. Пока. Спасибо, спасибо, – сказала Лиза.

Она постояла возле двери еще несколько секунд, и на мгновение мне даже показалось, что сквозь створку я чувствую частые удары ее сердца.

– Пока, Лиза, – сказала я.

До встречи с Аной оставалось сорок минут, а значит, надо было приводить себя в порядок и выходить из туалета. Я посмотрела в зеркало, подмигнула гоблину. Пора была настраиваться на романтический лад.

Глава девятая

Суббота, 16 сентября, вечер

Стоя возле красно-синего щита экстренной связи, я думала о Георгии Александровиче. Я думала о нем, когда выходила из туалета, думала о нем, когда шла к метро, думала о нем, когда пыталась протиснуться в переполненный вагон.

От Алисиной «попытки самоубийства» (почему-то эти слова давались мне с трудом) веяло чем-то серьезным, взрослым. А плохих взрослых в Алисиной жизни, как мне казалось, не было. Но это, конечно, было невозможно знать без более серьезного изучения вопроса. Главное было то, что я решила, что Лиза не могла сделать ничего такого, что привело бы Алису к попытке самоубийства. Точнее, я не могла ничего такого придумать.

Хотя, конечно, всегда нужно было помнить о том, что у Алисы только что погиб отец, а это сделало бы любой конфликт гораздо более серьезным. И мне не давало покоя то, что Лиза частично винила себя в смерти Алисиного отца. Так уж вышло, что у меня большой опыт вранья – раньше, до взрослой жизни, которая наступила у меня где-то посередине десятого класса, я довольно редко говорила людям правду. Мне всегда хотелось выглядеть умнее, чем я есть на самом деле. И поэтому я знала, что, если ты хочешь красиво соврать, нужно, чтобы твоя история по большей части совпадала с реальностью.

Лизин рассказ про ее выходные с Алисой был неполным (почему они решили вдвоем пойти в кино утром воскресенья?) и содержал явную ложь (про то, что Алисин папа запрещал ей рисовать), но, тем не менее, я склонялась к мысли, что многое из сказанного Лизой было правдой. Например, я не сомневалась, что они сходили в кино, – это было слишком легко проверить. Также я не сомневалась в том, что случившееся между Алисой и Лизой как-то связано со смертью Алисиного отца, просто потому, что это было бы слишком странным совпадением.

Я открыла единственную прямую улику случившегося – Алисин квадрат.

Она выложила его себе на страницу ВКонтакте поздно ночью – десять строчек, сто знаков. Код, похожий на тот, из вчерашнего фильма. Почему она решила, что это – самый лучший способ коммуникации? Я вернулась к своему предположению, что Алиса хотела просто подать знак Лизе, а значит, квадрат мог оказаться просто набором букв, который ничего не означает.

Я снова подумала о Георгии Александровиче. Сегодня на уроке он вел себя странно, даже несмотря на то, что на урок пришли всего десять человек. Он редко позволял себе открыто над кем-то издеваться, и уж тем более я никогда раньше не видела, чтобы он забрал у ученика телефон и залез в переписки.

Георгий Александрович начал раздражать меня довольно давно, еще когда он только начал вести у нас математику. Во-первых, он совершенно не скрывал того, что некоторые ученики нравятся ему больше других. Во-вторых, он всегда с пренебрежением относился к проблемам учеников. Однажды я видела, как он ведет мальчика из седьмого класса к медсестре, держа его за локоть. Мальчик разбил нос, упав в коридоре, но пальцы Георгия Александровича явно причиняли ему гораздо больше боли.

Георгий Александрович мог бы сделать что-нибудь такое, что заставило Алису попытаться покончить с собой, подумала я. Было не очень понятно, почему они могли бы пересечься вне школы, но я ухватилась за эту версию, потому что в ней присутствовал взрослый. Конечно, любой другой человек мог что-то сделать с Алисой, но я не знала больше ни одного «плохого» взрослого в ее жизни.

У Георгия Александровича был аккаунт ВКонтакте. Он был подписан, например, на Лизу (в друзья она его добавлять не стала, по опыту Инстаграма зная, что делать этого не нужно). Его безобидные, но гаденькие комментарии в Инсте постоянно отравляли ее фотографии, но заблокировать его Лиза боялась – ведь с ним приходилось каждый день видеться в школе. Был ли он подписан на Алису ВКонтакте (Инстаграма у нее не было)? Короткое расследование показало, что нет.

Мог ли он сказать, написать что-то совсем свинское? Мог, конечно. Вопрос в том – что? И как оно связано с Лизой? Ведь Алиса сказала, что ненавидит именно Лизу. Или нет. Она спросила, что делать, если кого-то ненавидишь, а про Лизу я вывела сама, потому что Алиса последовала моему совету и послала ее на хуй. Пробел здесь состоял в том, что я не могла знать точно, была ли Лиза единственной, кому Алиса так написала.

Я стала думать про еще одного человека, который мог быть завязан в этой истории, – Лизина мама. Та еще сука, судя по Лизиным рассказам. Есть родители, которые ради своих детей сделают все возможное (моя мама, Анина мама), а есть такие, которым неймется покалечить свою дочь.

– Ты же глупенькая, тебе не надо на олимпиаду, опять плакать будешь…

– Тебя бы еще на роль Джульетты взяли, такую лошадь…

– Давай лучше дома посиди, нагуляешься еще, когда вырастешь. Будешь из постели в постель прыгать…

– Посмотри на Таню, она никогда матери не перечит…

Все это мне пересказывала Лиза. Каждое из этих утверждений было неправдой, даже последнее, – конечно, отношения с мамой у меня лучше, чем у Лизы, но и мы иногда ссоримся (в последний раз – по поводу того, можно ли ходить в школу в полосатом комбинезоне. Победила я, потому что мама где-то в середине спора начала понимать, что ей просто-напросто хочется такой же. Несложно угадать, сколько теперь комбинезонов в нашей семье). Конечно, я всегда верила Лизе, потому что не могла себе представить, что кто-то станет такое придумывать про собственную мать. Тем более что сравнение со мной выглядело очень убедительно.

Это вообще постоянная напасть моих друзей и знакомых. Их родители все время приводят меня в пример как «отличницу» (еле-еле), «послушную» (нет) и «скромную» (и еще раз нет). Особенно тяжело тем немногим, кому приходилось видеть меня в минуты слабости (напивалась я сильно всего пару раз, но бывало и другое). Будто бы в подтверждение моих мыслей завибрировал телефон. Мне написала одна из моих «нескромностей» – Маруся.

Я вспомнила, что она обещала мне фотографию, и уже приготовилась на нее ругаться – все-таки с обещания прошел уже целый день. Вот какая у моей подружки «секунда». С другой стороны, я совершенно о ней забыла, поэтому, возможно, вина лежала на мне.

«Прости, прости, прости. Таня, прости», – и фотография. Сначала я даже подумала, что она прислала мне снимок песчаного бархана, может быть, в какой-то северной пустоши. Белый холмик на бежевом фоне. Мгновение спустя оказалось, что я смотрю на приближенный кусок ее трусиков. Видимо, Маруся сделала фотографию всех своих прелестей, но потом постеснялась и обрезала ее до этого белого треугольника.

«Мало и долго. Ты хочешь, чтобы я разозлилась?» – спросила я и злобно скривилась. Как хорошо, что Маруся меня не видит, а то, наверное, ее трусики уже летели бы куда-то в сторону эскалаторов.

«Прости. Прости. Я хотела как лучше».

Бедная Маруся.

«Плохо. Ты – плохая», – я не церемонилась, понимая, что играть с ней в секс ВКонтакте я могу только в состоянии крайнего ментального возбуждение. Как только мозг успокоится, я тут же перестану ей отвечать. Все-таки такое общение требует больших усилий, хотя я, конечно же, получаю от него удовольствие. Все еще не физическое – совсем нет. Маруся и ее переразвитое (а на самом деле просто «развитое») тело меня не прельщало.

Уже совсем скоро должна была появиться Ана, и я сделала скорбное лицо. Не потому, что хотела ее обмануть, а потому, что для таких людей, как Ана, слова значат гораздо меньше, чем выражение лица и напряжение фигуры. То есть мне нужно было разобраться в своих чувствах, а потом постараться спроецировать их на свое тело.

Тело у меня послушное, поэтому не особенно противное.

Руки вяло обвисли, пальцы уткнулись в холодный мрамор. Я так втянулась в свое горе, что чуть не выронила телефон. Потрясла головой, отгоняя внезапный сон. Это от того, что я очень похожим образом расслабляюсь в кровати, – даю рукам свободно развалиться под простынями и пытаюсь представить, как они распадаются на мягкие перышки, потому что для того, чтобы заснуть, мне нужно перестать чувствовать свое тело. Не знаю, смогу ли я засыпать с кем-нибудь в обнимку, – это ведь теплая шершавая кожа и постоянное движение. Если я чего-то не знаю, значит, это нужно будет обязательно попробовать.

Я представила (попыталась представить), каково это будет – засыпать, уткнувшись носом Ане в плечо. Получилось не очень, потому что я сразу подумала о том, что она, наверное, быстро заснет, а я буду лежать и думать о чем-нибудь отвлеченном. Не то чтобы так уже бывало – мне еще ни разу не доводилось проводить с кем-то целую ночь.

А если у одной из нас начнутся месячные? Иногда мой мозг пытается проверить мои принципы – вздрогнут ли? Отзовется ли какое-то внутреннее отвращение? Нет, я не Маруся – человеческое тело не вызывает у меня острых чувств (нечеловеческое, впрочем, тоже).

Телефон снова завибрировал. Маруся. Фотография: селфи, грудь – прикрыта рукой. Глаза такие большие и печальные. И снова: «Прости».

«Нет. Не пиши мне сегодня», – ответила я, надеясь в душе, что она напишет, и тогда я смогу с чистой совестью прекратить этот фарс. Мне уже начала нравиться Ана, а возвращаться к старым увлечениям – это дурной тон.

Маруся не ответила. Я представила ее падающей на кровать, кусающей себя за запястье. Могу же я вызывать какие-то эмоции, кроме педагогического уважения родителей?

– Таня? —

Я испуганно

посмотрела

на приближающуюся Ану, надеясь, что она не увидела мою очередную злую ухмылку.

Маруся плохо на меня влияет.

Пора

было

в грусть.

– Ана, – сказала я и вдруг, совершенно этого не желая, покачнулась, будто пьяная.

Ана что-то прошептала и взяла меня за руку, потянула к эскалаторам. Я старалась не смотреть ей в глаза, а, как только мы оказались на движущейся ступеньке, прижалась к ее груди. В голове у меня творилось что-то странное – я то ли влюблялась в Ану, то ли наоборот. А что значит – «наоборот»? Нужно было подумать о чем-то отвлеченном, и я вдруг вспомнила, что сегодня Георгий Александрович превзошел самого себя. Настолько превзошел, что это совсем вылетело из моей бедной головы.

– Георгий Александрович назвал тебя дурой, – сказала я и содрогнулась.

Все-таки он редкостный мудак – как можно не понимать, что выдуманность психоза совершенно неважна, если человек в результате пытается покромсать себе вены. Да какая, на хрен, разница, пускай Алиса решила себя порезать потому, что так делает ее любимый персонаж в сериале «Corry Under Tension», – все равно взрослые люди должны попытаться ей помочь или хотя бы промолчать. Я сильнее прижалась к Ане, чтобы почувствовать человеческое тепло. Еще несколько минут назад я думала о том, что человеческие тела не вызывают у меня отвращения, и вот я уже чуть ли не выворачиваюсь наизнанку, думая о Георгии Александровиче.

– Что? – спросила Ана.

– Он сказал, что те, кто прогулял школу из-за Алисы, – дураки, – сказала я, пытаясь собраться с силами.

Мне хотелось, чтобы она просто обняла меня покрепче и сказала не думать о школе и фантастических тварях, которые там обитают.

– Откуда он знает, почему меня не было? – спросила Ана.

– Много кого не было. На первом уроке вообще только десять человек, – сказала я и рассмеялась. – Вот он и расстроился, идиот.

Я редко по-настоящему теряю контроль над собой, но вот сейчас, стоя на эскалаторе рядом с Аной, я почувствовала надвигающуюся истерику. На несколько минут я превращаюсь в комок ненависти и горя, и единственное известное мне средство от этой напасти – мама и чай и мама.

– Ну хоть на тебя он не наехал? – спросила Ана, улыбаясь.

Я хотела сказать ей про Сашу, но спохватилась, что тогда пришлось бы объяснять, почему ее нет в нашей «классной» беседе. Дело было в том, что беседу создали в конце девятого класса вокруг планировавшейся дома у Юрца вписки, а приглашать туда Ану не стали, потому что из всех гостей она общалась только со мной. Я не особенно об этом переживала и потому, что в итоге не смогла поехать на вписку сама (потому что пошла с мамой на выставку Мане), но все равно говорить Ане об этом не хотелось. К тому же я боялась, что Ана не станет особенно переживать за Сашу, с которым я была знакома гораздо ближе, чем она, а это было бы неприятно мне.

– Что такое? – спросила Ана.

– Не важно, – я обняла ее крепче и вдруг почувствовала на затылке нежные пальцы: Ана гладила меня по голове.

Глава десятая

Суббота, 16 сентября, вечер

«Спасибо, Таня, я тебе верю, – написала Алиса, – вот мой телефон».

Сохранив телефон в записную книжку, я хотела ей сразу позвонить, просто чтобы услышать ее голос, но решила при Ане этого не делать, потому что не представляла себе, что может всплыть в разговоре.

Мы подошли к Бирмаркету и стояли в толпе, молча внимая городскому шуму. Я пыталась унять дрожь в коленях – на это уходили все оставшиеся силы. Оказалось, что сегодняшний день выкачал из меня всю энергию, хотя я почти ничего не делала.

Когда Ана зашла в бар, чтобы купить нам пиво, я наговорила Алисе короткое аудиосообщение – пожелала поскорее выздороветь. Я не упомянула ни Лизу, ни Георгия Александровича. Алиса должна была во всем разобраться сама, без моего вмешательства, а все, что я могла придумать про математика, было слишком серьезным, чтобы обсуждать это по телефону.

Алиса ответила довольно быстро: «Спасибо, Таня. Знаешь, я на самом деле сейчас уже хорошо себя чувствую, но это, наверное, потому, что меня чем-то накачали. И левую руку не чувствую. Представляешь?»

«Нет», – честно ответила я.

«И я тебя ни в чем не виню, – написала Алиса. – Я знаю, что ты хотела как лучше».

«Спасибо», – написала я.

– Алиса написала, – сказала я, когда Ана вышла из дверей бара и встала рядом со мной.

– А почему тебе? – спросила Ана.

Отличный вопрос. Я решила сказать правду:

– Я ей длинное сообщение оставила. И телефон свой скинула. Наверное, поэтому.

– Как она? – Ана плеснула пива на землю.

– Никак. Просто написала «привет», – сказала я, протягивая Ане сигарету.

Я все еще боялась говорить ей о произошедшем в субботу, потому что, хотя Алиса и сказала, что ни в чем не винит меня, я не знала, можно ли ей верить. Я не знала, сделала ли я что-то плохое.

– Она не чувствует левой руки, – сказала я и тут же укорила себя за то, что противоречу сама себе.

Ведь я сказала Ане, что Алиса просто написала мне «привет», но Ана, кажется, не заметила. На всякий случай я все же наклонила голову, будто заваливаясь на землю, чтобы уж точно сменить тему разговора. Ана дернулась, чуть не выронив стаканы, и обняла меня.

В голове опять возникли картинки разорванных сухожилий – абстрактные, потому что я хорошо понимала, что Алиса вряд ли смогла бы так сильно себя порезать. Я попыталась представить, каково это – провести по коже узким лезвием, и тут уж испугалась по-настоящему, потому что не смогла придумать, из-за чего я могла бы так сделать. Я слишком люблю свое тело, даже если оно немножко гоблинское. Это ведь моя кожа, мои нервы, мое запястье! Не хочу, не буду.

– Таня-Таня, ты чего, – она зашептала мне на ухо, и я поняла, что не зря решила пойти с ней гулять, – от ее голоса на душе сделалось светло и тепло.

Я представила себе, как впиваюсь в ее губы поцелуем, и задрожала, почувствовав, что не знаю, понравится ли мне это.

В голове сразу возникло

бледное лицо Маруси, и

я мгновенно успокоилась. Это неплохой способ расслабляться – быстро перескакивать с мысли на мысль, пока не наткнешься на что-то смешное. Я увидела Марусю, прикусывающую губу, пытающуюся выбрать, в каких именно (из четырнадцати пар) белых трусиках сфотографироваться для следующего обмена ВК-флюидами. Смешная маленькая девочка.

– Сядь, – Ана подтолкнула меня к скамейке.

Ее рука неудачно извернулась, и сигарета задела мизинец. Ана тихо вскрикнула и отбросила сигарету. Все ее внимание все еще было сосредоточено на мне, и я не могла не растаять от такой заботы.

– Таня? – Ана заглянула мне в лицо. – Таня?

– Все в порядке, – сказала я.

Это была чистая правда, потому что рядом с Аной мне было хорошо и все проблемы казались мелкими и ненужными. Вдруг в кармане завибрировал телефон.

– Что там? – спросила Ана.

Я достала телефон и показала Ане экран, на котором мигало «Алиса». «Алиса». «Алиса».

– Ну бери же, – Ана потянулась к экрану.

Я нажала на зеленый значок и поднесла телефон к уху.

– Тань, привет, – сказала Алиса, и я вдруг поняла, что совершенно не помнила ее голоса.

– Привет, – сказала я – голос предательски задрожал.

– У меня все хорошо, – сказала Алиса, – только нужно еще какую-то операцию сделать по перекрытию вен, я не очень поняла. Ко мне пришла мама, и вообще, все вокруг меня вьются, как будто я сделала какое-то великое открытие. Они удивляются, как мне удалось так удачно поскользнуться в ванной – что аж вену рассекло.

Я рассмеялась, потому что слова отказывались произноситься.

– Все будет хорошо, – сказала Алиса. – Я уже на следующей неделе пойду в школу.

– Тебя же можно навестить? – спросила я.

– Незачем, – сказала Алиса, – меня выпишут очень скоро. А до этого тут все время будет мама, тебе лучше ее не видеть.

– Хорошо, – сказала я, – ты только пиши, пожалуйста, как все пройдет.

– Конечно, – сказала Алиса.

Я вдруг расслышала у нее в голосе странную гладкость, как будто слова выкатывались из трубки без помощи губ и языка. Кажется, Алису и вправду сильно накачали какими-то наркотиками.

– Тань, можно я? – спросила вдруг Ана.

– Алис, тут с тобой Ана хочет поговорить, – сказала я в трубку.

Ана забрала у меня телефон, послушала пару секунд, потом сказала:

– Привет, Алиса. Ты как себя чувствуешь? – спросила Ана.

Алиса что-то пробурчала в ответ.

– Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, – сказала Ана.

Я перестала слушать и попыталась прочитать по Аниному лицу, о чем они разговаривают. Ведь, возможно, именно Ана последней разговаривала с Алисой перед тем, как та попыталась покончить с собой.

Вдруг Ана протянула мне телефон. Разговор закончился.

– У нее сейчас операция будет, – сказала я, на случай если Ана не услышала.

– Какая? – спросила Ана.

– Я не очень поняла. Что-то с перекрытием вены, кажется, – сказала я.

– Все будет хорошо, – сказала Ана.

Я ей сразу поверила.

Когда не знаешь, нравится ли тебе человек, лучше всего решить, что нравится, а потом уже работать с последствиями.

– Ты очень красивая, – сказала я и провела рукой по ее волосам, потому что сейчас был очень хороший момент для поцелуя.

Ана замерла, и я тут же убрала руку, потому что знала, что за этим может последовать холодное отстранение.

– Хочешь? – Я протянула ей свой стакан с пивом.

– Спасибо, – сказала Ана.

По тому, как судорожно она глотала пиво, я предположила, что она рада, что мы находимся в публичном месте. Можно подумать, я собиралась завалить ее на пол! Хотя это правда, что я только что хотела ее поцеловать, а это было бы неменьшим нарушением Аниных границ. Тут было важно не думать про нее как про ребенка – я снова возвращалась к своему главному недостатку – желанию плохо оценивать других людей, просто потому что они не разделяют мои взгляды. Хотя, если посмотреть на это с другой стороны, это совершенно логично. Почему мне должны нравиться люди, которые со мной не согласны? Но это точно не повод принижать их достоинство или, тем более, делать что-то против их воли, даже если я считаю, что это было бы правильно и хорошо.

– Ты думала про Алисин квадрат? – спросила я.

Ана кивнула.

– Я тоже, – сказала я и достала телефон с фотографией.

Сегодня мы еще не поцелуемся, но, может быть, Ана сама коснется меня. Положит руку на колено или проведет пальцами по предплечью. Посмотрим.

– Весь день подбирала, но ничего не вышло, – добавила я.

Это была неправда в том смысле, что я почти не думала про квадрат, потому что считала его набором случайных символов. Но я весь день думала о произошедшем.

– Может быть, там просто случайные знаки? – спросила Ана.

– Может быть… – сказала я. Это казалось мне самым вероятным, но и самым скучным. Из этого романтики у меня с Аной не выйдет, поэтому я сказала: – Но только вот стала бы она просто так?..

Я сосредоточилась, зная, что Ане осталось совсем чуть-чуть до победного скачка. Нужно было только, чтобы ей захотелось меня пожалеть. Вот только заплакать я бы не смогла.

Есть разница

между тем, чтобы

открываться человеку,

и врать. Когда у меня увлажняются глаза или опадают плечи – я не выдумываю себе чувства, а всего лишь перерождаю их из слов в тело. Если я громко дышу, когда мне проводят рукой по спине, – это всего лишь игра в удовольствие, которое я испытывала бы и просто так, даже если бы весь процесс происходил молча. А я могу, в смысле – молчать, да только зачем? Ведь людям вокруг меня хочется чувствовать мои чувства.

– Сигарета? – спросила Ана, кладя мне руку на плечо.

Вот оно. Я почувствовала, как узел в груди разворачивается, руки и спина расслабляются. Все было хорошо и шло по плану. Все шло по плану.

– Я не понимаю, почему она решила покончить с собой, – сказала я наконец, когда стало ясно, что с Аной можно молчать бесконечно долго.

– Я тоже не понимаю, – сказала Ана.

– Перебираю в голове все, что произошло, и пытаюсь разобраться, но ничего не выходит, – сказала я, пытаясь натолкнуть ее на то, чтобы поделиться со мной инсайдерской информацией, если таковая имелась.

– О чем ты? Что произошло? – спросила Ана.

Я плохо выразилась, положилась на то, что Алиса хоть что-то рассказала Ане про свои выходные. Нужно было срочно переменить тему, и я вдруг заметила, с каким странным отвращением Ана смотрит на мои пальцы, в которых вращался сигаретный фильтр. Бумага уже вся сгорела, и я не боялась обжечься.

– Неважно, – сказала я, – я просто перенервничала. Скажи, ты пытаешься бросить курить?

Курение – это больная тема для всех курящих, потому что мы всегда пытаемся бросить. Каждый день я хотя бы раз задумывалась о том, чтобы больше не покупать сигареты, но мозг каждый раз подбрасывал новый повод бросить не сейчас, а позже.

Ана посмотрела на меня испуганно.

– Почему ты так думаешь?

– У тебя очень виноватый вид, когда ты куришь, – сказала я. – Если ты правда хочешь бросить, давай бросать вместе.

Вот он, романтический узел, который позволит мне по-новому общаться с Аной. Ведь если мы обе бросим курить, то будем единственными в классе (из тех, кто вообще когда-нибудь курил).

– У меня не получается, – честно призналась Ана.

Я тоже ответила честно:

– И у меня не получается. Значит, надо попробовать вместе.

Мою грудь тут же сковал страх, потому что я поняла, что не смогу, что буду прятаться от Аны и курить. И однажды она об этом узнает и разочаруется во мне. Этот момент нужно было оттянуть.

– Начнем завтра, – сказала я, доставая сигареты.

Глава одиннадцатая

Суббота, 16 сентября, вечер

– Может быть, что-нибудь с цифрами? – спросила я.

Ана чуть отодвинулась, и я судорожно пыталась придумать способ снова увлечь ее чем-то, чтобы она перестала думать про расстояние между нами.

– Это как? – спросила Ана.

– Ну, например, русские буквы привязаны к цифрам, а те, в свою очередь, к английским буквам, – я прикусила губу, но не эротично, а задумчиво, так чтобы Ана подумала, что я не пытаюсь ее соблазнить, а как бы просто случайно делаю что-то возбуждающее.

– Ты думаешь, она долго это готовила? – спросила Ана.

– Не знаю, – сказала я и погасила телефон, надеясь таким образом отвлечь Ану от сложной темы.

Уже несколько минут мы говорили только о шифре, и мне сделалось не по себе от того, что Ана, кажется, понятия не имела о нашей субботней вписке. В этом, на самом деле, не было ничего удивительного – и она вряд ли с такой легкостью согласилась бы сходить со мной в кино и потом на прогулку, если бы знала, что я не пригласила ее в гости к Мире. Или нет, еще хуже – она бы отлично все поняла и не стала бы обижаться. Но обязательно расспросила бы меня про то, что там было. Видимо, Алиса не рассказала ей о своей ночевке у Лизы.

– Думаешь, она стала бы придумывать какой-то сложный шифр? – спросила Ана, которой явно не понравилось, что я выключила телефон.

Я поняла, что она испугалась того, что я снова буду к ней прикасаться.

– В зависимости от того, хотела она, чтобы его кто-то разобрал, или нет, – сказала я, снова открывая фотографию квадрата.

– В смысле? – спросила Ана.

– Ну, если это просто случайные буквы, тогда это заняло бы очень мало времени, – сказала я.

– Странно, что он так похож на квадраты из «СТАККАТО», – сказала Ана.

– Наверняка она его недавно посмотрела, – сказала я.

Если Ана не знала ничего о субботней вписке и воскресном утре, то, возможно, было лучше, чтобы она о них и не узнала. Я не хотела, чтобы ей было так же плохо, как мне.

– Я понимаю. Как ты думаешь, она что-то нам расскажет? – спросила Ана.

Я пожала плечами, перебросила телефон с ладони на ладонь. Нужно было снова менять тему.

– Тебе у нас в классе кто-нибудь нравится? – спросила я.

Ана рассмеялась.

Она могла сказать что угодно, могла сказать: да, нет, Юра. Она сказала:

– Не знаю, – и повернулась ко мне.

– И я не знаю, – сказала я. Если хочешь сделать человеку приятное – стань его отражением. Теперь нужно было брать инициативу.

– Хочешь, послушаем музыку? – спросила я.

– Давай, – сказала Ана.

– Что ты любишь? – спросила я.

Ана пожала плечами. Я достала наушники, протянула Ане черную капельку.

– Эту ты знаешь, – сказала я, поставив «Возможно» группы МЫ.

Еще в шестом классе я заметила, что музыка оказывает на людей очень странное воздействие, особенно если она хорошо подобрана. Ана лучше всего чувствовала себя, находясь слегка вне, а значит, нужно было что-то сюрреалистичное и ностальгическое. Это значит – то, что мы слушали в детстве, пять-шесть лет назад, и новое, похожее, – например альбом Сплина «Ключ к шифру».

Ана задремала, а когда ее глаза открылись – в них блестели слезы. Здесь я повела себя некорректно, причем дважды подряд. Сначала несдержанно коснулась ее волос, а потом, когда Ана отодвинулась, чуть сжала ее колено.

Ана вздрогнула, осторожно

оттолкнула мою руку,

поднялась. Я тоже встала и чуть не врезалась в какого-то панка. Нужно было выбираться из полусна. Я ж не Ана, мне это противопоказано. Я решила, что разорвусь, если не поговорю еще раз с Алисой. Вот только нужно было узнать, закончилась ли уже операция.

– Я позвоню Алисе, ладно? – сказала я и тут же постаралась скрыться в толпе.

– Алло? – раздался в трубке Алисин голос.

Она звучала гораздо развязнее, чем сорок минут назад. Видимо, ей увеличили дозу успокоительного.

– Привет, – сказала я, – как операция?

– Оказывается, это был просто осмотр, – сказала Алиса. – Вроде у меня все в порядке, рука будет работать. Но пока что я все еще ее не чувствую.

– Как ты? – спросила я.

– Все хорошо. Мама всех выгнала и сама ушла, а здесь интернет плохой. Читаю… – Алиса зашелестела страницами: – «Тимур и его команда». Мама принесла.

– И как? – Я не смогла сдержать смех.

– Да, думаю опять порезаться, – сказала Алиса.

Вот именно поэтому я не собиралась принимать наркотики.

– Не шути так! – сказала я.

– Хочу и шучу. Не буду ничего делать, прошло все уже. – Алиса, видимо, откинулась на кровати, и ее стало хуже слышно.

– Что в итоге случилось? – Я постаралась звучать отстраненно.

– Любопытно? – В голосе Алисы вдруг зазвучала злоба. – А вот хрен тебе, не скажу.

– Спокойствие. Никто не заставляет, – я вздохнула и добавила: – Прости, пожалуйста, я ничего такого не имела в виду.

– То-то. Не спрашивай больше. И никого не спрашивай. Не заметила – и ладно, – Алиса снова говорила весело. Видимо поняв, что вышло грубо, добавила: – И еще я, наверное, буду менять школу. Сейчас не хочу об этом говорить.

– Тогда давай при встрече. Спокойной ночи, – сказала я, надеясь, что этот странный разговор подошел к концу, – мне нужно было подумать.

– Спокойной, – Алиса бросила трубку.

«Не заметила»? Что я не заметила? Что я могла не заметить? Я быстро перематывала в голове последние дни. Может быть, я неправильно оценила ситуацию и Алиса уже давно собиралась уйти из жизни? Но ведь у депрессии есть какие-то признаки, хотя я, конечно, легко могла их не заметить. Ведь я совсем Алисой не интересовалась. Что я должна была заметить? Что?

Я включила телефон и несколько секунд смотрела на иконки, потом нажала на сине-белую «VK». Маруся так и не написала. Круто.

Пора было возвращаться к Ане, потому что она могла пойти меня искать, а тогда мы бы потеряли место на скамейке. Поняв, что дрожь в коленях унять не удается, я прошла до самого конца дворика, вышла на Тверскую и огляделась. Чтобы не стоять без дела, заглянула в Дикси, попросила какого-то аккуратного бомжа купить мне пачку Мальборо. Он купил.

Когда я снова оказалась на улице, закружилась голова. Я протолкалась через толпу и уперлась в Ану, которая все так же сидела на скамейке с телефоном в руках.

– Все хорошо, – сказала я.

– Как Алиса? – спросила Ана.

– В порядке, – сказала я, протягивая ей сигареты: – Это наша последняя пачка сигарет. Пообещай, что больше не будешь курить.

– После этой пачки? – спросила Ана.

– После этой пачки, – сказала я.

– Обещаю после этой пачки бросить курить, – сказала Ана.

– Я тоже обещаю, – сказала я, зная, что не смогу сдержать этого обещания.

– Что говорит врач? – спросила Ана, закуривая.

– Все будет хорошо, – сказала я. – Ее скоро отпустят из больницы, только проверят еще что-то про моторику.

– Понятно, – сказала Ана.

– Она решила перевестись в другую школу. Только ты не говорю никому, пожалуйста, ладно? Она мне по секрету сказала, – сказала я, надеясь очередным секретом завоевать немного доверия.

Я вдруг посмотрела на себя со стороны. Я сижу рядом со своей подругой, думаю о ней в романтическом ключе и при этом пытаюсь как-то ее завлечь, обмануть. Через сорок минут у меня встреча с Соней на Чистых прудах, встреча, которую я назначила уже после того, как решила попробовать усложнить отношения с Аной. Ведь Соне от меня не дружба нужна.

– Почему? – спросила Ана.

– Не знаю, она не говорит. Но, кажется… – Я начала говорить на автомате и не придумала, как закончить.

– Чего? – Ана положила руку мне на плечо, и я тут же решила, что просто отменю встречу с Соней, она мне никто.

– Неважно, – сказала я.

– Почему нельзя говорить о том, что Алиса переводится? – спросила Ана.

Я оценила ее желание переменить тему разговора.

– Ну, ей не хочется, чтобы кто-то в классе знал. Только мне рассказала и, кажется, Юрцу, – сказала я.

Про Юру была истинная ложь – то есть у меня не было вообще никаких доказательств этих бредней. Я сказала это просто для того, чтобы разрядить механизм в голове, который искал способ обмануть Ану.

– А ему почему? – спросила Ана.

– А как ты думаешь? – спросила я, пытаясь свести все к шутке.

Вот что бывает, если слишком много врать, – привыкаешь, подсаживаешься на иглу воображения.

– Не знаю, – сказала Ана.

– В общем, посмотрим, – сказала я и толкнула ее плечом, надеясь, что этот жест мне простится. – Зато я теперь точно знаю, что ты в него не влюблена.

Ана вздрогнула, но, кажется, скорее от вопроса, чем от моего прикосновения.

– Еще пива? – спросила я, чтобы поскорее сгладить неровность.

– Я схожу, – сказала Ана, вставая.

Как только она исчезла из виду, я достала телефон, открыла Тиндер и написала: «Прости, милая, но не сегодня. Случилось что-то неординарное».

Глава двенадцатая

Воскресенье, 17 сентября, день

Маруся расспрашивала меня про Лизу очень осторожно. Сначала я думала, что она просто слышала что-то в школе, но в какой-то момент стало ясно, что она пытается чего-то от меня добиться.

Я сидела дома и скучала – воскресенье тянулось бесконечно долго. Нужно было пойти гулять, потому что иначе я бы просто загнулась. Мама куда-то ушла, а сидеть дома одной – невероятная мука. Тем не менее что-то мешало мне просто встать и уйти, поэтому я валялась на диване и переписывалась с Марусей, хорошо понимая, что общение это странное, тем более что мы не обсуждали с Аной, что у нас за отношения и какие правила эксклюзивности.

То есть не то чтобы у нас уже начались отношения, нет. Но было бы странно их начать, не разобравшись сначала, можно ли мне продолжать мой вирт с Марусей. И вообще не исключено, что Ане не хотелось встречаться с девушкой, которая занимается сексуальным образованием агрессивной молодежи.

«А что ваша Лиза сделала Георгию Александровичу?» – спросила вдруг Маруся.

«О чем ты? – спросила я. – И вообще, откуда ты его знаешь?»

«Он у нас заменяет иногда, когда Анатолий Каримович болеет», – написала Маруся.

«Так, хорошо, – написала я, – а что про Лизу?»

«Она же из твоего класса, правильно? – спросила Маруся. – Такая высокая, с длинными волосами».

«Из моего», – написала я.

«Я вчера видела, как он ее ругал на лестнице, – написала Маруся. – Не знаю, за что, не слышно было, но у него лицо было все красное, а она почти плакала».

«Он придурок, – написала я, – поэтому и ругался».

Мне вдруг показалось, что комната медленно сжимается. Мои предположения подтверждались – плохим взрослым в истории с Алисой мог оказаться именно Георгий Александрович. Самым подозрительным в Марусином рассказе было то, что она не смогла расслышать то, что Георгий Александрович говорил Лизе. Как истинная сволочь, Георгий Александрович обычно ругался на учеников так, чтобы это было слышно всем окружающим. Ему нравилось унижать свою жертву, распространять собственные слова на близлежащих учеников. Если он ругался на Лизу так, что Маруся не могла разобрать слов, значит, это было что-то сугубо личное. Вот только что могло быть личного между Лизой и Георгием Александровичем?

«А то. Двойку мне поставил в прошлом году, дважды, – набрала Маруся. И почти сразу: – Но я в прошлом году была плохой ученицей». Вот он, долгожданный флирт. Теперь можно было перескакивать, не опасаясь, что Маруся подумает, что я пытаюсь что-то скрыть.

«Я тут подумала – довольно сложно учить тебя только в онлайне. Давай встретимся сегодня», – написала я – и тут же себя одернула. Зачем мне это? Ведь я только вчера отменила встречу с какой-то Тиндер-телкой, чтобы не рисковать отношениями с Аной.

«Где?» – спросила Маруся. Нужно было решить, в каком формате будет происходить наша встреча. Если пойти в кино, то одними разговорами не отделаться, а мне хотелось все-таки еще установить какие-то границы с Аной. Значит, кино отпадало.

«Гоголевский бульвар, возле фонтана с конями, в семь. Обязательно не… – написала я и, чуть помедлив, чтобы растянуть интригу, добавила: – Опаздывай. Я тебе не прощу, будет больно». Посмотрим, постарается ли девочка опоздать. Маруся прислала испуганные смайл «:о» и замолчала. Видимо, пошла собираться.

Я встала с дивана, прошлась туда-сюда по квартире. Встречу можно было в любой момент отменить. Можно было просто не прийти. Можно было прийти и ничего не делать. Я хорошо знала, когда мне удастся себя переубедить, а когда нет. В этот раз я знала, что пойду. Не потому, что мне очень хотелось встретиться с Марусей, просто Ана не смогла встретиться со мной (хотя мы и договорились заранее), и мне было страшно подумать, что я так и не поговорю ни с кем по-настоящему за воскресенье. Это же мой единственный выходной! Я хочу общаться с людьми, хочу, хочу, хочу.

Я почувствовала, что перегреваюсь. Поскольку большая часть моей жизни проходит в поиске контактов и налаживании общения, в тот момент, когда оказывается, что можно уже не стараться, общение уже точно случится, мозг начинает скакать вхолостую, и нужно обязательно чем-то себя занять, а то устану раньше времени и из дома не выйду.

Я вспомнила, что еще в пятницу вечером мама спустила с антресолей «Письма до полуночи», но тогда я решила отложить чтение до вечера субботы, а потом случилась история с Алисой, и я совершенно забыла про все свои переживания, связанные с Сарой Стейнбек и ее письмами.

Я открыла книжку на первой странице и прочитала вслух: «Письма до полуночи. Адам Дж. Стерн. 1939». В голове отозвалась пустота. Я будто чувствовала, где именно должны были храниться воспоминания о папе, но их там не было. Кто-то обнес мой чердак. Или, скорее, когда я была маленькая, я не знала, что эти воспоминания нужно ценить, беречь как зеницу ока, расставлять по полочкам. Мелькнула и пропала какая-то картинка.

На следующей странице было напечатано стихотворение, которое прочитала мне мама и которое я услышала в кинотеатре:

Мне оставалось еще целых две страницы стихотворения, когда телефон призывно завибрировал. Я отложила книгу и снова почувствовала головокружение. Память так и не вернула мне папу, но я все сильнее ощущала то пространство, где он должен был находиться. Я не вспоминала стихотворение, я совершенно его не знала. Мне все казалось, что следующую строчку я прочитаю, закрыв глаза, что услышу в голове голос (какой-то, я его не помнила), но буквы оставались буквами и не желали оживать. Черт, черт, черт. Я схватила телефон и приготовилась послать написавшего мне куда подальше. МТС решила сообщить мне об услуге «Good’ok». Читать совершенно расхотелось – я прошла в ванную и, не раздумывая, потянулась за пудрой. До встречи с Марусей у меня еще была пара часов.

В очередной раз смывая помаду, я заметила, что пальцы левой руки дрожат. Я не курила уже больше двенадцати часов. И мне совсем не хотелось. Я поняла, что по-настоящему переживаю из-за данного Ане обещания, – я совсем не хотела ее подвести. Более того, я очень, очень, очень хотела, чтобы мы вместе бросили курить. И вообще, я хотела, чтобы мы все делали вместе.

«Это и есть любовь?» – спросила я себя. Гоблин в зеркале усмехнулся: «Хуй тебе, а не любовь. Ты что, думаешь, что Ана тобой интересуется? Да ей на тебя плевать. Вот она даже свидание отменила. Наверняка просто потому, что ей хотелось подольше поваляться в кровати, посмотреть порно, полистать КМП».

«Я тоже могу посмотреть порно», – возразила я вяло. Мне не особенно нравилось это занятие, потому что мне не особенно нравилось мастурбировать. То есть нет, процесс мне, конечно, нравился – я получала от него то удовольствие, которое с разной степенью убедительности отображалось на экране компьютера или телефона. Более того, я довольно много занималась этим раньше, но классе в восьмом мне стало все меньше нравиться собственное тело, и каждое прикосновение стало вызывать образ гоблина из зеркала.

Я понимала, что это все какие-то дурацкие (гормональные?) заскоки, но ничего не могла с этим поделать. Пальцы касались груди, и я сразу представляла себе отвращение на лице невидимого любовника. В какой-то момент я даже ощущала то, что в интернете называли гендерной дисфорией. Мне начинало казаться, что мое тело – это всего лишь временная оболочка, а на самом деле мне нужно куда-то вырваться, убежать и сбросить кожу, словно Царевне-лягушке. Первым делом я постриглась под мальчика, но это не помогло. Тогда я стала больше читать про происходящее в интернете, и оказалось, что то, что я испытываю, похоже скорее на гендерный нонконформизм, чем на дисфорию. Разница была сложная и малопонятная, но я выяснила самое главное – мои чувства уже много лет находили отражение в искусстве и науке. Существовали книги, которые можно было прочитать, и картины, на которые можно было посмотреть.

В какой-то момент я наткнулась на походные дневники Анабекки Манн-Грейс – путешественницы начала двадцатого века, которая изъездила всю Европу, дружила с Аннемари Шварценбах, Свеном Гедином и Эллой Майяр и почти всегда появлялась в обществе в мужской одежде, которую медленно, в течение вечера, меняла на женскую. Я расширила свой гардероб узкими джинсами и футболками и стала носить спортивные лифчики, которые сильно стягивали грудь, но зато придавали мне чуть более приятный контур.

Анабекка, дневники которой мне пришлось читать в фанатском переводе на каком-то маргинальном форуме, подробно описывала собственный опыт неприятия своего тела, и некоторые ее фразы совпали с моими собственными ощущениями до мельчайших деталей. Я лазила в оригинал (написанный на немецком), с трудом находила те же фразы и переводила их с помощью гугл-переводчика, чтобы сверить с собой. Все было очень точно.

Анабекка погибла в тысяча девятьсот тридцать седьмом году – попала в лавину в Альпах. Ее последний дневник так и остался где-то под завалом, потому что ее тела не нашли. Но я надеялась, что, если загробная жизнь существует, у нее будет возможность узнать, что в далеком будущем одна маленькая девочка в городе Москве будет плакать, читая ее дневники.

Со временем я стала спокойнее относиться к собственному телу. Гоблин перестал возникать в зеркале каждый раз, когда я пыталась вглядеться в свое лицо или грудь. Только иногда, в минуты стресса или горя, я замечала его присутствие. Он как бы говорил мне: «Просто когда тебе хорошо, ты не замечаешь, какое уродливое у тебя тело».

«Пошел на хуй», – говорила я.

Глава тринадцатая

Вторник, 19 сентября – четверг, 10 мая

Слава богу, с Марусей у меня ничего не случилось, хотя наши губы и оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, когда она захотела вдуть дым от своей сигареты мне в рот. Уже через пять минут после начала нашего «свидания» я поняла, что совершенно ее не хочу – в любом смысле. Даже стало стыдно перед Аной, что я как-то в глубине души сравнивала ее с этой малышкой. Все-таки Ана невероятно умная, даже если часто не обращает внимание на других.

Я вернулась домой, приняла душ и решила, что больше не буду заигрывать с Марусей. После того как я поняла, что смогу бросить курить, это решение показалось мне совсем простым.

Тем не менее уже на следующий день я написала Марусе: «Как ты?»

Я не могла понять, почему у меня не получалось ее забросить. Наверное, моя самооценка требовала постоянной поддержки.

«Хорошо, лежу в ванне, а ты?» – ответила Маруся. Не дожидаясь моего ответа, она прислала мне фотографию собственных коленей, выступающих из пены. Это вызвало у меня такой сильный приступ отвращения к себе, что я решила, что готова попробовать серьезные отношения с Аной – хотя бы для того, чтобы больше не использовать Марусино тело ради собственного удовлетворения. Для этого нужно было перейти последний рубеж – поцеловать Ану. Потому что, пока этого не произошло, мы оставались просто подругами, даже если и очень близкими.

Если бы она была парнем,

то нас бы уже считали парой,

но с девушками все сложнее.

К сложностям мне не привыкать, и в школу во вторник я пошла в боевом настроении. Сегодня должно было решиться мое будущее.

Хотя мне и казалось, что я совершенно спокойна, но в школу я пришла за сорок минут до начала первого урока – пришлось прогуляться по дворам. Я думала об Ане и Алисе. Что-то происходило между ними, и я никак не могла понять, что именно. С одной стороны, хотелось спросить об этом Ану, с другой стороны – я представляла себе, как она могла бы спросить про Марусю, и на душе делалось нехорошо. Хотя между мной и Марусей так ничего и не случилось, все же если бы Ана решила считать началом наших отношений прошлый четверг, то получалось, что наши отношения с самого начала не были эксклюзивными. Есть ли в этом какая-то ложь?

Я дошла до входа в метро и повернула к школе.

Между мрачных стен промелькнула зелень Афанасьевского переулка. Я написала Ане: «Ана?»

Она сразу же ответила: «Я у школы».

«И я», – написала я, обходя стороной престарелого дворника, который равнодушно махнул в мою сторону метлой.

Возле светофора стояла Ана, мотала головой, рассматривала что-то в глубине деревьев. Будто почувствовав мое присутствие, она обернулась и позвала:

– Таня!

Ее слегка качало из стороны в сторону.

– Ана? – Я пошла быстрее.

Мы оказались совсем близко. Не совсем близко.

– Что случилось? – спросила я.

– Я ударилась, – сказала Ана и рассмеялась.

Она была похожа на контуженого солдата из фильма про Первую мировую войну – такая же безумная пустота в глазах.

– Чем? – спросила я, хотя это было ясно и так – головой.

– Головой.

– Ты хочешь в школу или… – спросила я, зная, что Ана не любит прогуливать, и одновременно понимая, что лучшего шанса, чем этот, у нас не будет.

– Пошли на скамейку, – сказала Ана.

– Пошли, – сказала я.

Я протянула руку, чтобы ее поддержать, но в последний момент ее отдернула. Ана могла и огрызнуться, в этом-то состоянии.

Мы так и шли молча, с моей рукой, парящей в нескольких сантиметрах от Аниного локтя. Только когда мы оказались перед скамейкой, я позволила себе взять ее за плечи и осторожно усадить.

– Держись, – сказала я.

– Спасибо, – сказала Ана.

Она закрыла глаза и уронила голову мне на плечо. Мое сознание несколько раз провернулось, как шестеренка слетевшей велосипедной цепи. Все замерло.

Уличная пыль

застыла

в солнечных лучах.

Я подумала о том, как Афанасьевский переулок огибает нашу школу и втекает в улицу Пречистенку. В месте их пересечения, на самом краю площади Пречистенские Ворота, стоял уродливый памятник Фридриху Энгельсу, похожий на черную зажигалку крикет с оплавленным верхом.

Первая полноценная мысль дня:

Зачем ставить памятники тем,

чей вклад в мировую историю

не поддается независимой оценке?

Вторая полноценная мысль дня:

Я не хочу при жизни

памятника. Ни для себя,

ни для других, потому

что все слишком

страшно и плохо,

чтобы ставить памятники.

Мы еще не заслужили. Я еще не заслужила.

Еще оборот:

Ана так нежно дышит

около моей ключицы,

что мне кажется, будто

у меня в груди чего-то

не хватает, и воздух

выходит из легких

прямо сквозь кожу.

Сначала мысли падают, как кирпичики. Разбиваются о землю:

В детстве папа читал мне вслух книжку,

которая рассказывала о маленькой девочке,

которую мама научила писать письма самой себе,

и каждый день девочка начинала с того,

что читала собственное письмо,

написанное предыдущим вечером.

Наверное, мне очень нравилось, когда папа читал мне на ночь. Я этого не помню. Может быть, я прибегала в его комнату в пижаме, осторожно забиралась на высокую кровать и ложилась рядом, поверх белых простыней. Я помню эти простыни, потому что они оставались с нами до самого конца. Даже когда папа уже переехал в больницу, в его комнате на краю пустой кровати лежала стопка простыней, потому что он ведь не просто так переехал в больницу.

Он мог бы поправиться,

потому что в больницу

люди ездят лечиться.

В первой главе «Писем до полуночи» девочка Сара узнает, что домик, в котором она жила, когда была совсем-совсем маленькая, сгорел. Родители прочитали об этом в письме от ее бабушки. Сара решает научиться писать письма, раз они могут так сильно влиять на ее жизнь.

Когда мне было семь лет, мама подарила мне переводную книжку для детей под названием: «Я и мое тело»,

в которой ни разу

не упоминалось

слово «оргазм».

Дальше пришлось разбираться уже самой. До того как мне исполнилось тринадцать лет, мама совсем не касалась моего воспитания.

Конечно, она старалась

чтобы я была

хорошим человеком.

Именно поэтому

она никогда не говорила мне

«Ты же девочка».

Мама говорила мне:

«Ты же лучше их» и

«Папа бы гордился тобой»

А если я делала что-то не так:

«Давай в следующий раз —

ты будешь стараться больше,

а я тебе помогу».

Я старалась. Я стараюсь. Я запуталась.

Я познакомилась со своими будущими подругами в первом классе.

Лиза – с косичками,

такая смешная,

самая взрослая.

Она постоянно грызла ручки, а когда оглядывалась на меня (мы сидели на одном ряду), то всегда ухмылялась, как ненормальная.

Аня – Нюта,

очень серьезная,

качающая ногой в белой туфле.

Я хотела дружить с ней с самого первого дня школы, потому что она всегда выглядела так, как будто мир вокруг нее разрывается фейерверками, а не программой один-три. Она могла смотреть на стену, как на телевизионный экран.

В детстве у меня

не было телевизора,

потому что мама и папа

любили читать

и боялись, что меня не будут интересовать книги.

Как меня могло не заинтересовать то, что нравилось моим родителям?

Алиса – всегда одетая так,

будто ее собирал дед-коммунист

на второй год ленинградской блокады.

Так сказала Лизина мама, Нина Владимировна.

Вот, я вспомнила ее. Нина Владимировна была старше моей мамы на целых двадцать три года. В последний раз я видела ее в школе во втором или третьем классе – потом Лиза стала добираться туда сама.

Я помню, как учила Лизу целоваться и как она заплакала, потому что знала: мама никогда не отпустит ее гулять с каким-нибудь мальчиком. Я не стала ей объяснять то, что мне объясняла моя собственная мама: что для того, чтобы целоваться, нужен не мальчик, а просто хороший человек.

Сколько же нам было лет? Наверное, двенадцать-тринадцать.

Я отчетливо вспомнила, что именно Лиза тогда сказала.

«Если мне кто-то и понравится, он обязательно не понравится маме. Она скажет, что у нас слишком большая разница». Я решила, что она имеет в виду деньги. Семья у Лизы была довольно обеспеченная. В той поездке

я вспомнила,

это было в поездке в Суздаль.

В шестом классе.

В той поездки у Лизы был с собой самый новый айфон. Ведь это именно то, что купит человеку нелюбящая мать.

Лизина мама вспомнилась мне милой и смешной старушкой (хотя ей было не больше пятидесяти, когда мы виделись в школе). Наверное, именно поэтому я с такой легкостью принимала на веру Лизины рассказы – в голове просто не укладывалось, что ее мама может выглядеть таким образом.

Я не знала о Лизиной домашней жизни ничего. Не знала о том, правда ли что ей запрещают ходить на свидания и приводить домой мальчиков. Наверное, если ты настолько старше собственной дочери, не так просто рассказать ей о сексе.

Моя мама всегда была со мной откровенна. Иногда до такой степени, что если бы я вздумала проболтаться об этом в школе, то меня бы обязательно отвели к психологу. К счастью, я с раннего детства знала, что то, что мы обсуждаем с мамой, должно оставаться только между нами.

Однажды мама достала старый альбом, в котором было много их с папой фотографий из похода по Хибинам. Маме было шестнадцать лет, а папе семнадцать – они очень много улыбались и целовались. Было странно видеть папу стоящим на каменном скате, стоящим на берегу горной речки, стоящим на берегу карьера, возле огромной машины для сбора руды.

Потом, когда мне было четырнадцать лет, я обнаружила, что в некоторых кармашках альбома были еще фотографии, те, которые моя мама не решилась выставлять на всеобщее обозрение (бабушка всегда просила посмотреть альбомы, когда приходила к нам в гости. Из-за каких-то примет она не хранила дома папины фотографии). На одной из вложенных фотографий мама и папа стояли в обнимку с парнем, который фигурировал и на многих других снимках. Возможно, эти фотографии были засунуты вторым рядом просто потому, что в альбоме не хватило места, но я подозревала, что этот человек играл в жизни моих родителей какую-то особенную роль. Самым странным было то, что я никогда не слышала о нем никаких рассказов и никогда не видела его у нас в гостях…

– Таня? Аня? – услышала я.

Прямо перед нами стоял Георгий Александрович, и по его взгляду,

насмешливо

скривленным губам

я поняла, что он хочет

воспользоваться ситуацией.

– Отдыхаете? – спросил Георгий Александрович, и тут я вспомнила Марусин рассказ о его разговоре с Лизой.

Этому придурку повезло, что вчера у нас не было математики, потому что тогда я бы точно разбила ему лицо. За двадцать четыре часа я успела немного остыть, но теперь ненависть вернулась с новой силой.

– Ана себя плохо почувствовала, – сказала я, надеясь, что по моему голосу он поймет, что сейчас со мной лучше не связываться.

– И часто так? Может быть, сходить к врачу? – Он изобразил, будто натягивает себе на руку резиновую перчатку.

Я даже успела приготовиться к тому, что эта пантомима станет еще более откровенной, но Георгий Александрович подумал о чем-то, скривился и опустил руки.

– Мы сейчас пойдем, – сказала я, чуть толкая Ану, которая, кажется, все еще спала.

– Да что вы,

так мило

сидите.

Оставайтесь.

Я подумала, что сейчас плюну ему в лицо, причем плюну кровью, потому что сначала прокушу себе язык. Георгий Александрович договорил:

– На мою математику

можете не приходить.

И, не останавливаясь, будто сломанная пластинка, которой нужно запихать в горло патефонную иглу:

– Вы так мило смотритесь вместе…

– Мы

сейчас

пойдем,—

сказала я, толкая Ану.

– Да, мне уже лучше, – сказала она.

Георгий Александрович чуть наклонил голову, посмотрел на Ану и сказал:

– У тебя хорошая подруга.

– Мы

сейчас

пойдем,—

процедила я. У этого ублюдка оставался один шанс не отказаться от своих зубов. Георгий Александрович кивнул и направился к школе. Сволочь.

Кажется, я сказала это вслух и, чтобы Ана, которая что-то ответила совсем тихо, не думала, что это случайно, сказала еще раз:

– Сволочь.

– Пойдем,—

Ана потянула

меня за рукав.

– В школу? – спросила я, хотя хотела сказать – «не в школу». Без вопросительного знака. Вот как на меня влияет Ана.

– Нет, – сказала Ана решительно. Слава богу.

– Хорошо, – сказала я,

уже чувствуя себя лучше.

Все шло по плану.

– Гулять?

– Гулять.

Мы прошли до угла, повернули к Афанасьевскому. Тишина.

Я протянула Ане наушник:

– Хочешь послушать?

Она кивнула. Pink Floyd – «Hey You».

Тум-тутум-тум-тутум.

Тум-тутум-тум-тутум.

Тум-тутум-тум-тутум.

– Pink Floyd, – сказала я,

чтобы что-то сказать.

– Я узнала! – сказала

Ана. Вспомнила,

наверное, как мы слушали

эту песню в автобусе,

который вез нас на

биостанцию.

Я увидела эту поездку:

косой снег за окном,

прерывавшийся только на ночь,

и плохо сбитые, подгнивающие домики.

– Грустно, – сказала я.

– Почему? – спросила Ана, касаясь плечом моего плеча, – она будто подталкивала меня к каким-то воспоминаниям.

– Не знаю,

помнишь

биостанцию?

– спросила я.

– Помню, – сказала Ана.

А я почти нет. Я помню

серию серых кадров или,

скорее, несколько картинок.

– Помнишь, как мы ночью в лес сбежали? – спросила я, хотя сама этого почти не помнила – просто знала, что это было, потому что видела, как сижу на кухне с чашкой чая и рассказываю об этом маме.

Что же у меня за память такая дурацкая, господи!

– Эта Аня – классная,—

сказала мама. «Знаю»,—

хотелось ответить мне.

– Ты упала в яму, – сказала Ана.

Наверное, это правда.

– Я упала в яму, – сказала я. Ана замерла. Видимо, она запомнила гораздо больше меня. Я смотрела на ее губы

зная, что совсем скоро

буду целовать и

кусать их.

Только нужно было сначала попросить разрешения.

– Ана? – спросила я.

Совсем рядом была Анина щека, и я испугалась, что сейчас она повернется ко мне, и тогда придется целовать ее прямо здесь, посередине улицы.

– Здесь люди,—

струсила я.

Взгляд влево,

вправо. У соседнего дома – углубления под окнами первого этажа, в которых мы легко могли бы ощущать себя в безопасности (иллюзорной, конечно).

– Пойдем,—

позвала я и

потянула Ану

за рукав.

Стена, стена.

– Ана? – Я

позвала ее

очень тихо.

– Ана, – я

позвала ее

в мыслях,

беззвучно.

Ее губы коснулись моих, и я зажмурилась, пытаясь понять, хочется ли мне этого. Уже столько пройдено, уже столько сделано, а я не знаю, чего я хочу. Ана не разжимала губ, не двигалась, стояла застывшая, словно статуя. Мы обе будто никогда раньше не целовались.

Я не открыла глаз, даже когда Ана отступила.

Я представляла, как она рассматривает меня,

словно картинку в рамке, прибитую к потертой

стене, возбужденную и напуганную. Ведь раньше

я целовалась только потому, что так делали другие,

а не потому, что мне хотелось этого самой.

Я знала, что нам нужно быть вместе, потому что после того, как кончился этот первый, такой дурацкий поцелуй, мне сразу же захотелось поцеловать Ану еще раз, и еще раз, и еще раз. Просто потому, что это было хорошо и приятно. Потому что даже это касание губ понравилось мне больше, чем любые фотографии Маруси или шутки Саши.

Я никогда раньше так не радовалась чужому прикосновению, даже когда меня обнимала мама.

Саша наверняка скажет:

«Ты молодец, и я очень рад,

что тебе удалось все то,

чего ты хотела».

А ведь я не знала, чего хотела. Совсем. Получается, что нет смысла думать заранее о том, что ты будешь делать, потому что ты никогда не можешь знать, что в итоге тебе понравится?

Мысль не новая – с нею же я использовала Тиндер. Сами фотографии не привлекали меня совершенно, но я же знала, что за каждой из них прячется человек, которого можно и нужно вскрыть,

растянуть на полосы,

размотать, как ленту,

кассетную нить или

газетную строчку.

«Ана – это хорошо», – подумала я. Ана,

Ан,

Ань,

Онь.

Я назвала ее так, потому что все время хотелось перебирать ее имя в голове, перекатывать от стены к стене, перемалывать букву за буквой. Пока Ана билась с «королевскими квадратами», я билась с нею – пыталась понять, почему хорошо с ней, почему интересно с ней, почему классно с ней.

Мы ходили гулять.

Мы ходили в бары.

Мы целовались или

просто держались за

руки. А я все не говорила ей о том, что случилось на Мириной тусовке. Я не могла – потому что это означало бы рассказать, что я, возможно, во всем виновата. Что я не позвала Ану, потому что думала, что она не умеет держать секреты. Потому что я была плохой подругой и просто дурой.

Вот только несколько вопросов оставались без ответа. На смену сентябрю пришел октябрь, потом ноябрь, а я все пыталась понять, почему Георгий Александрович ругался на Лизу.

Маруся писала каждый день,

и у меня все не хватало сил

ее послать, хотя я и наложила

запрет на фотографии и всякие

«Ты знаешь, чем я только что

занималась, Тань, ммммм?»

Сперва Маруся считала это частью игры, не понимая, что у меня могут быть собственные интересы, но потом стала брыкаться. Где-то в начале января я получила от нее длинное сообщение:

«Таня, я совсем не понимаю,

что происходит. Я хочу как

лучше, но не получается, чего

бы тебе от меня хотелось? Я

сделаю все что угодно. Таня,

пожалуйста, объясни, я же

правда тебя люблю и хочу с

тобой проводить время, но

ты все более отстраненная».

Я даже удивилась, что ее хватило на несколько месяцев. Видимо, девочка действительно испытывала что-то сложнее обычной приязни. И я постаралась быть с ней честной. Я написала, что у меня уже кто-то есть,

что я желаю Марусе всего самого лучшего

и надеюсь, что мы сможем остаться друзьями.

Я извинилась за то, что она неправильно поняла

меня и мои цели. Я хотела как лучше. Мне было

очень хорошо с ней.

Маруся не поняла, и несколько дней я прожила в аду, в который совсем не хотелось погружать Ану. Маруся писала мне постоянно, а я никак не могла собраться с силами и добавить ее в ЧС.

«Я думала, что ты другая».

«Я хотела, чтобы тебе было хорошо».

«Я тебе не верю. Тебе просто нравится меня мучить» – так она писала чаще всего. Она не могла и не хотела поверить в то, что в моей жизни есть кто-то еще. Я с ужасом понимала, что, если бы тогда в нише дома в Афанасьевском переулке Ана отказалась меня целовать, я вела бы себя точно так же. Моя ревность и мое собственничество не пробудились только потому, что я получила все, чего хотела.

Несколько раз я думала попросить Ану поговорить с ней – и каждый раз решала, что не хочу, чтобы Маруся стала бросаться и на нее тоже. Я думала прислать ей фотографию того, как мы целуемся или как Ана сжимает мою грудь. Я думала и корила себя за то, что водила эту бедную девочку за нос столько времени, подпитывала ее любопытство и ее чувства просто ради собственного удовлетворения.

Стыд сковывал, и я сразу начинала вспоминать всех тех, кто пострадал от моих глупостей. Алиса, которая так и не вернулась в школу, часто являлась мне во снах.

К этому моменту я испытывала к ней сложные чувства. Сама я совсем не общалась с Алисой, но почти каждый день Ана говорила, что утром они ходили гулять. Я не ревновала, я все же выше этого, но я не могла не думать о том, что у Алисы уже есть опыт подкатывания к кому-то за спиной у ее партнера.

Я не боялась того, что Ана от меня уйдет, – все-таки она взрослый человек и может решать за себя сама, – скорее, я пыталась понять, какую именно роль она сыграла в Алисиной попытке самоубийства. Ведь о чем-то они говорили тогда утром.

Я представила себе, как Алиса пишет Ане:

«Разве у вас все серьезно?»,

или «Я вас даже вместе не

видела никогда», или даже

«У вас не отношения, а

театр теней какой-то».

Ана отвечала бы ей – и отвечала зря, потому что поделать ничего с такими мыслями нельзя. И ведь она, наверное, могла и вправду переживать за свои отношения со мной. Все-таки это была ревность, и я, чтобы забыться, думала о Лизе и Георгии Александровиче. Несколько раз я и сама видела, как они разговаривают на перемене о чем-то своем. Что-то между ними происходило, что-то странное. Я начала представлять себе, что они вместе убили человека и теперь готовятся к расследованию и сговариваются о показаниях.

Вот. Убийство.

Или скорее не убийство, а…

Я понимала, что уже знаю, что случилось, особенно после того, как Георгий Александрович задал нам на уроке задачку, которую он придумал сам, – в ней нужно было вписывать цифры в квадрат десять на десять. Он сказал, что увидел что-то похожее в фильме «СТАККАТО». Когда он его посмотрел?

Я забывала об этих мыслях, засовывала их куда-то в глубь сознания, но в жизни оставались пробелы, а точнее, какая-то неровность, какая-то неприятная заноза, которую я все никак не могла нащупать. А события сентября

уже начали забываться.

Черт, черт, черт, черт.

Я писала стихи, целовалась с Аной и пыталась понять, почему Алисина попытка самоубийства не дает мне покоя. Квадрат, так затянувший Ану, казался мне просто прикольной штукой, которую Алиса придумала за те несколько минут, которые ей понадобились на то, чтобы принять окончательное решение и отправиться на поиски бритвы. Наверняка она взяла буквы и знаки из головы, наверняка.

К марту я уже больше думала о политике, чем об Алисе, потому что именно об этом писали все мои друзья ВКонтакте, а потом случился пожар в «Зимней вишне», и я совсем переключилась на настоящее. Алису я не видела уже несколько месяцев.

Ана же была всегда рядом, всегда со мной говорила, и от того, что я не высказывала ей своих подозрений, они начали казаться мне бессмысленными. Ведь я рассказывала ей все самое важное.

Наконец я заперла мысли про Лизу, Алису и Георгия Александровича на замок. Мне не хотелось больше переживать и мучиться. Мне просто хотелось быть счастливой.

И с Аной я была счастлива. С ней я не боялась гоблина в зеркале, потому что, когда она касалась меня, я знала, что это оттого, что она меня любит, оттого, что она хочет держать меня в руках, оттого, что ей нравится мое тело.

В темноте кинотеатра Анины пальцы скользили по резинке моих трусов, и я знала, что это настоящее, это хорошее. Когда мы целовались, я не думала ни о чем, кроме того, что, как только поцелуй закончится, я сразу захочу начать заново, чуть по-другому наклонить голову, иначе направить язык. С Аной мне не было скучно, даже когда мы совсем не разговаривали. Мне нравилось просто быть рядом с ней, просто чувствовать ее присутствие. Когда я лежала дома в кровати, мне было хорошо от одной мысли о том, что скоро мы снова встретимся, снова будем незаметно касаться друг друга, снова будем прятаться и раскрываться.

Я поняла, что любовь – это не чувство, не инструмент, не образ в голове, а состояние абсолютного спокойствия и уверенности. Это был праздник, который всегда со мной, – яркие краски, которые не мог смыть никакой дождь, фейерверк будущего, план и мечта. Я знала, что люблю Ану, потому что каждый день верила, что завтра мне будет так же хорошо, как и сегодня. Потому что каждый раз, когда мы оказывались вместе, я знала, что мы встретимся снова и снова, снова и снова.

– Ты знаешь,—

сказала Ана однажды,

– с тобой не хочется думать,

потому что не о чем. Я и так знаю,

что будет дальше.

Я промолчала, не зная, что ответить. Она была совершенно права.

– Мне кажется, – сказала Ана, – что, даже если это однажды кончится, я всегда буду помнить, как мне было хорошо.

– И я буду помнить, – сказала я, пытаясь не думать, что вышло как-то мрачно.

Нет, мы не собирались умирать, но жизнь – это очень сложная штука, и случиться может всякое. Однажды ты можешь проснуться и обнаружить, что мир перекошен на сторону, что все уже никогда не будет прежним и что те монстры, которых ты видела только во снах, существуют на самом деле.

Ана очень хорошо это понимала, несмотря на то что ее жизнь всегда была, в общем-то, счастливой. Каждый раз, когда мы оказывались вместе, я пыталась втянуть ее всю в себя, потому что боялась ее забыть. Мое несчастье – плохая память. Дурацкая память. Память, которая с такой легкостью вычеркнула из моей жизни столько прекрасных мгновений.

Перед сном я открывала «Письма до полуночи» и перечитывала стихотворение, которое когда-то читал мне папа. Вскоре я уже знала его наизусть и могла представлять, как будто его читает вслух кто-то другой, а я лежу под одеялом, свернувшись калачиком, и медленно погружаюсь в сон. Девочка Сара когда-то проводила каждый вечер рядом с моей кроватью, и в конце концов я снова стала ощущать ее присутствие – не знаю, такой ли она представлялась мне в детстве, но вряд ли мое воображение с тех пор сильно переменилось. Я засыпала, представляя себе тихий скрип паркета, – это папа вставал со стула и на цыпочках шел на кухню, чтобы выпить с мамой ночного чаю. Если мне удавалось услышать этот скрип, я засыпала совершенно счастливой.

Глава четырнадцатая

Четверг, 10 мая, день – вечер

День начался плохо, потому что мне написала Маруся, которая, мне казалось, уже несколько месяцев как успокоилась. Я проснулась за пару минут до будильника и лежала с закрытыми глазами, надеясь, что головная боль, которая скребла мозги за глазами, всего лишь результат внезапного пробуждения и скоро пройдет. Телефон завибрировал, по всей видимости, не в первый раз. Я отключила будильник, зная, что он может меня убить.

«Привет, Таня, можешь поговорить?» – написала Маруся.

Еще было одно непрочитанное сообщение от Алисы. Хотя мы так и не вернулись к прежней регулярности общения, но где-то в середине апреля мы стали иногда обмениваться сообщениями ВКонтакте. После того как Лиза окуклилась и отстранилась от общения с классом, наша тусовка быстро распалась и у меня совсем не осталось друзей. У Миры будто снова случился переходный возраст – она ходила по барам и пыталась общаться с одиннадцатиклассниками. Юрец совсем не появлялся в школе, впрочем, как и многие другие, – конец десятого (девятого, если считать) года обучения стал по-настоящему апокалиптическим событием для нашего класса. Все вдруг стали много выпивать, а от Юры почти всегда несло спиртным. Несколько раз в классной беседе организовывались какие-то вписки, но я на них не ходила, потому что пьяные тела стали меня раздражать.

Только Саша оставался таким же, как и раньше, вот только с ним стало скучно. Когда-то мы вместе лелеяли мечты о счастливых и свободных отношениях, но теперь оказалась, что он все так же живет в волшебном мире «однажды», а я – в веселом, но приземленном мире «сейчас». Я пыталась объяснить ему, что все гораздо сложнее, чем мы думали, что, кроме понятных сложностей, связанных со средневековостью нашего окружения, есть еще множество других, которые свойственны любым отношениям. Саша никак не хотел понимать, что мне хорошо с Аной, – в нем проснулось то самое собственничество, которого я так боялась в себе. Это было довольно неожиданно, но вскоре я стала понимать, что так, на самом деле, было и раньше, просто я не давала ему никаких поводов для ревности. Саше не хотелось, чтобы у меня все было хорошо. Ему хотелось, чтобы я просила его о помощи и приходила поплакаться в жилетку.

Все это было вторично. На самом деле у меня просто не было желания прилагать какие-то усилия для того, чтобы поддерживать упругий круг общения, потому что я больше не нуждалась в постоянном человеческом присутствии. Ана стала моим вечным зеркалом – мне хватало ее внимания, чтобы не полагаться на собственные ощущения себя.

Утром десятого мая две тысячи восемнадцатого года я обнаружила, что рада сообщению от Маруси, несмотря на отвращение, которое я испытала, увидев ее имя. Мое одиночество дошло до того, что меня радовала идея любого контакта, даже самого противного. Мне все еще не хотелось стараться, не хотелось ничего делать ради того, чтобы этот контакт происходил, но было приятно знать, что я еще кому-то нужна.

Прежде чем ответить Марусе, я прочитала Алисино сообщение: «Я хочу рассказать Ане про вечеринку у Миры».

Я выключила экран телефона, закрыла глаза и попробовала заснуть, но сон не шел. Тогда я попробовала умереть. Умереть не получилось.

Мысли

стучали

в такт

часам на стене. Алиса захотела рассказать Ане о произошедшем. И вряд ли она просто собиралась сообщить о том, что мы втайне от Аны устроили вписку. Видимо, ей хотелось описать то, что произошло ночью после вписки. Это было на удивление обидно, хотя я понимала, что не заслужила ее доверия. Я ничего не сделала ради ее счастья, потому что была слишком занята собственной жизнью. Все мысли о Лизе и Георгии Александровиче, которые я так долго прятала, вдруг вырвались наружу. И была еще одна мысль, от которой тут же быстрее забилось сердце: что-то произошло между Аной и Алисой, и Алисе больше не хочется скрывать от Аны то, что она знает. Но что там может быть? Я стала перебирать свои теории полугодичной давности. Чтобы она не сделала ничего поспешного, я написала Алисе:

«Ты уверена,

что хочешь

снова это все

вспоминать?»

Алиса прочитала и стала набирать ответ. Я подумала, что она как раз должна подходить к месту встречи с Аной – лестнице у основания Патриаршего моста. Неужто им не надоел этот уголок? Чтобы отвлечься от Маруси, я прочитала сообщение Алисы, а теперь, чтобы отвлечься от ожидания Алисиного ответа, я стала писать Марусе: «Привет,

о чем бы

ты хотела

поговорить?»

Маруся тоже прочитала сразу. Сразу стала набирать ответ.

Пришло от Алисы: «Ничего страшного, мне кажется, я уже со всем разобралась». Я села и до боли закусила губу. Все было верно – что-то произошло, что-то случилось.

Еще от Алисы: «Не беспокойся. Я рассказываю тебе это, потому что беспокоиться не о чем. Скоро все закончится».

«Что ты

собираешься

сделать?!» – спросила я.

«Прости меня, пожалуйста», – написала Маруся.

«Прощаю», – ответила я. Она, кажется, набирала что-то еще, но мне было совсем неинтересно.

«Алиса?» —

спросила я.

«Секунду»,—

ответила Алиса. Я встала, прошлась по комнате, потом легла на пол и попыталась отжаться. Мой мозг очень сложно отключить или заткнуть, но в этот момент я готова была сделать все что угодно, чтобы перестать думать.

Наконец телефон засветился. Алиса написала:

«Я хочу, чтобы ты понимала,

что ничего страшного не случилось.

Просто мне не очень нравится, как

ГА поступает с Лизой. Ну, еще со мной,

но это была мелочь, а ошибка полностью

моя. Я с ним встречусь и разберусь, мы

поговорим».

Я собралась с духом и написала: «Я знаю, что там в шифре, мы с Аной его разгадали». Я врала, потому что понимала, что может произойти что-то страшное, если Алиса пойдет на встречу одна. Я все еще не знала, что именно сделал Георгий Александрович, но это было неважно.

В это мгновение я очень жалела, что мы переписываемся ВКонтакте, а не разговариваем лицом к лицу. Я знала, что мой блеф, мое лицо, очень сложно разгадать, – опыт. Если бы Алиса оказалась сейчас передо мной, я бы сыграла свою самую лучшую роль.

Молчание. Потом от Алисы: «Почему она ничего мне не сказала?»

«Мы хотели подождать и понять, что делать», – написала я.

«Таня, я понимаю, что ты хочешь помочь. Спасибо тебе», – написала Алиса. Она мне не поверила.

«Алиса, просто скажи, что нужно сделать. Что угодно. Я все понимаю и хочу тебя поддержать», – написала я. Она молчала. Молчала. Молчала. Вдруг:

«Мне нужно,

чтобы в

воскресенье

утром ГА

оказался на Патриаршем мосту,

это тот, который ведет от

Христа Спасителя к Стрелке.

Если я позову его – он, наверное, не пойдет. Мне нужно, чтобы его позвала ты».

«А Ана?» – спросила я.

«Я попрошу ее о помощи, завтра. Она вряд ли откажется, но у меня сейчас нету сил с ней разговаривать», – написала Алиса.

«Алиса, ты в порядке?» – спросила я. Глупый вопрос. Конечно, нет. Но мне нужно было потянуть время, потому что я совершенно не понимала, что происходит.

«Не совсем, Таня, не совсем», – написала Алиса.

«Что-то случилось?» – спросила я.

«Что-то. Он снова написал мне. Я думала, что после смерти моего папы он больше никогда этого не сделает, но вот, случилось», – написала Алиса.

«Что он тебе написал?» – спросила я. Нужно было разбудить маму и рассказать ей что-то. Я не понимала, что, но нужно было рассказать обязательно.

«Привет».

«А почему это плохо?» – спросила я.

Алиса не ответила. Я ударила себя по плечу кулаком, потом еще раз и еще.

От Алисы: «Скажи ему завтра, что хочешь встретиться с ним на Патриаршем мосту, в шесть утра в воскресенье. Сама не приходи».

Я хотела написать: «Нет». Я написала: «Алиса!»

«Пожалуйста, Таня, это очень важно. Больше он нас никогда не потревожит». Она собиралась его убить. Я не знала как, но понимала, что она собиралась его убить. Я не знала, за что. Я не хотела в этом участвовать – Алиса была не в себе. Алиса была тяжело больна. Алисе нужна была помощь. Вот только с кем об этом поговорить? Ана, Саша – у меня не было друзей, которые могли бы мне помочь. Мама? Нет, нет, нет. Ей нельзя знать об этом дерьме. Поговорить с Георгием Александровичем? Плюнуть на его противную морду и скользкий голос и пойти поговорить? Я решила, что подумаю еще. Еще день в школе, потом вечером встреча с Аной в Бирмаркете. Будет время поразмышлять. А в субботу после уроков можно будет подойти к ГА и разобраться в

происходящем. Что самое страшное он может сделать?

Я оделась, набросила на плечи рюкзак. Как же все плохо. Все идет по плану – все летит в пизду.

Весь день я думала об Алисиной просьбе. Уроки пролетели незаметно, и даже Ана не смогла отвлечь меня от мрачных мыслей. Когда мы попрощались с ней у метро «Кропоткинская», я направилась к Китай-городу, надеясь немного развеяться. Все старые страхи вернулись, а главное, я вдруг заметила, что очень хочу курить.

Вокруг было много курящих. Навстречу мне прошел высокий парень с пачкой Кэмела в руке. Я еле сдержалась, чтобы не стрельнуть у него сигарету. Он бы наверняка согласился, ведь это только я знала, что я на самом деле гоблин. Остальным людям казалось, что перед ними красивая девушка, может только немного грустная.

Казалось, будто весь город пропитан табачным дымом. Я знала, что если закурю, то все проблемы тут же рассосутся, все мои невзгоды исчезнут в тени стыда и удовольствия. Я остановилась перед оранжевой дверью «Дикси», посмотрела вокруг в поисках человека, которого можно было попросить купить мне сигареты. Я уже решила, что стрелять на улице ниже моего достоинства. Чтобы не думать, стала искать в карманах мелочь, отсчитала двести рублей – с запасом. Потом достала из кошелька две сторублевые купюры, мелочь ссыпала обратно в карман. Людям, которых просят купить сигареты несовершеннолетнему, не нравится, когда им дают горстку монеток.

Из-за угла появился претендент на соучастие в моем преступлении: мужчина лет тридцати, в костюме и с кейсом в руке. Такие обычно легче всего ведутся на внешность, потому что у них в жизни нет ничего прекрасного.

– Простите, пожалуйста, – сказала я, – вы не купите мне сигарет?

– Рано тебе курить, девочка, – сказал мужчина, – да и зачем оно?

Я чуть на набросилась на него с кулаками, хотя сама всегда осуждала своих друзей, которые ругались на взрослых за такие мелкие пакости. Почему он думает, что мне хорошо от собственных решений?

Вместо того чтобы ответить, я кивнула и повернулась к нему спиной. Почти сразу же стала выбирать новую жертву.

– Простите, пожалуйста, – сказала я парню, который вышел из соседней подворотни, – вы не могли бы купить мне сигарет?

– Паспорта нет, – сказал парень и быстро зашагал по своим делам.

Я смотрела ему в спину и в душе просила мэрию Москвы о том, чтобы именно в том месте, куда опустился его ботинок, блядская плитка провалилась в ад.

– Простите, пожалуйста, – я выбрала беспроигрышный вариант, пьяного бомжа, который медленно ковылял по самой кромке тротуара, – вы не могли бы купить мне сигарет?

– Чего тебе? – спросил бомж.

Я подумала, что он меня не расслышал, и повторила:

– Вы не могли бы купить мне сигарет?

– Каких? – Он уже протянул мне перемотанную дырявой тканью руку.

– Собрание черное, – сказала я, кладя купюры ему на ладонь.

– Сейчас, – и бомж, покачиваясь, вошел в «Дикси».

Я отошла к стене и достала из кармана телефон, открыла ВКонтакте. Надо было все-таки прочитать утреннее сообщение от Маруси.

Она написала:

«Таня, спасибо, что нашла в себе силы меня простить.

Я знаю, что вела себя плохо и неправильно. Можно

мы с тобой сегодня встретимся и просто поговорим?

Я не собираюсь к тебе приставать и ни о чем больше

тебя просить. Я просто хочу нормально извиниться,

чтобы мы могли общаться как подруги».

Примерно чего-то такого я и ожидала. Странным оказался мой ответ, который будто без помощи пальцев отлетел к Марусе: «Давай, я могу сейчас, ты где?»

Я с трудом могла объяснить себе, почему я согласилась с ней встретиться. Наверное, это была усталость. Или страх – мне все чаще начинало казаться, что я никого, кроме Аны, не интересую. Хотелось снова почувствовать себя частью чего-то внешнего, не зависящего от меня напрямую.

«Я смогу только около девяти, – написала Маруся, – у меня репетиторы».

«Хорошо, – написала я, – давай в девять на Китай-городе, в переходе между залами».

«Хорошо, спасибо», – написала Маруся.

Из дверей «Дикси» появился бомж. Он протянул мне черную пачку и, унося с собой сдачу, направился в сторону Кремля.

До девяти оставалось еще пять часов. Я убрала пачку в карман и повернулась лицом на юго-восток. Курить хотелось даже сильнее, чем раньше, но я держалась за мысль о том, что придется просить у кого-то зажигалку. Для этого было необходимо сделать хоть и небольшое, но усилие. Я пока терпела. Видимо, из-за того, что в кармане лежали сигареты, мой мозг работал быстрее обычного.

Во-первых, думала я, что-то случилось между Алисой и Лизой.

Во-вторых, что-то случилось между Лизой и Георгием Александровичем.

В-третьих, что-то случилось между Алисой и Георгием Александровичем.

В-четвертых, Алиса сказала – не напрямую, но сказала, что ненавидит Лизу.

В-пятых, я была уверена, что Алиса собирается что-то сделать (убить?) с Георгием Александровичем.

Из этого логически вытекало предположение: что бы ни случилось между Лизой и Алисой после того, как они уехали с Мириной вписки, в этом был как-то замешан Георгий Александрович. Я вспомнила старый разговор с Марусей – что-то про сексуальное насилие в частных школах. Все сходилось.

Москва проносилась мимо – я шла, не особенно разбирая дорогу, и думала о том, что Георгий Александрович изнасиловал Алису. В тот момент, когда я это поняла, всякие сомнения сразу отпали.

И не только Алису. Его отношения с Лизой были именно преступными – это единственное объяснение, которое я могла придумать. Вот только кого бы они могли вместе убить? Если бы Лиза торговала наркотиками, я бы об этом знала. Я вспомнила то, что она сказала мне в суздальской поездке.

«Если мне кто-то и понравится, он обязательно не понравится маме. Она скажет, что у нас слишком большая разница», – сказала Лиза. Вот только она имела в виду не финансовое положение. Сколько ей было в это время лет? Тринадцать?

Видимо, некоторое время назад он ее соблазнил. Нет.

Это не соблазнение,

потому что тринадцатилетнюю

девочку не может соблазнить

сорокапятилетний учитель.

Он ее изнасиловал, и это, наверное, случилось довольно давно. Я снова проклинала свою память, которая отказывалась подсовывать нужные картинки из нашей школьной жизни.

Георгий Александрович появился в нашей школе в шестом классе. И сразу же его возненавидел весь класс, потому что он был злым, жестким, а главное – подлым человеком. Я попыталась найти подтверждения своим мыслям и поняла, что проецирую на одноклассников свои собственные чувства. К Георгию Александровичу все относились хорошо – только в десятом классе он вдруг стал раздражительным и резким. И ярче всего это проявилось в то утро, когда Алиса попыталась покончить с собой.

Он просто-напросто испугался. Испугался, потому что Алиса попыталась покончить с собой и выжила.

Я поняла все сразу и бесповоротно. И даже вспомнила одну секунду, от которой чуть не упала на мостовую. Я увидела, как на Мириной вписке, войдя в гостиную, Лиза обвела нас взглядом, выбирая, с кем идти выпивать на кухню. Почему она выбрала Алису? Я не знала. Наверное, ей показалось, что человек вроде Алисы не станет никому рассказывать, если что-нибудь случится. Вот только она ошиблась. Алиса что-то сказала своему папе, и он сорвался с места – поехал, наверное, убить Георгия Александровича.

Голова уже даже не шла кругом. Я остановилась, достала сигареты и сорвала полиэтилен, выдрала фольгу. Я не собиралась курить, потому что у меня не было зажигалки. Мне просто хотелось занять руки. Вот почему они пошли утром в кино. Не для того, чтобы провести время вместе, а чтобы потом можно было в случае чего сказать, что они и вправду виделись в воскресенье – вот только не в какой-то квартире, а в публичном месте, в кино. Я попыталась представить, каково это было Алисе сидеть в темном зале между Лизой и Георгием Александровичем. Почему-то я была уверена, что они бы обязательно воспользовались возможностью посадить ее посередине. Наверное, Алиса еще не отошла от того, чем ее накачала Лиза (я читала, что насильники часто используют Золпидем, но не знала, можно ли его купить в Москве). Я вспомнила, как сама смотрела «СТАККАТО», не замечая экрана, потому что за несколько секунд до начала фильма меня шокировал трейлер со стихами, которые мне в детстве читал папа. Состояние Алисы наверняка было во много раз хуже.

Перед тем как попытаться покончить с собой, Алиса выложила на стене ВКонтакте квадрат, который был очень похож на шифр из фильма. Вот только она, скорее всего, не пыталась придумать свой собственный шифр. Просто этот образ так врезался ей в память, что она постаралась его воссоздать. Буквы ничего не значили – они были просто максимально возможным приближением к тому, что Алиса запомнила о, возможно, самом страшном дне в своей жизни.

Я стала ломать сигареты и бросать их на мостовую. Табак крошился, сыпался вниз, словно грязный снег. В голове стучали мысли, которые все меньше походили на полноценные слова и фразы. Картинки,

уродливые образы,

запахи и яркие,

болезненные цвета. Я почувствовала, как теряю равновесие, и еле успела согнуть колени, сесть на землю. По лицу текли слезы, тело будто перестало меня слушаться.

– Девочка, ты чего? – спросила женщина в платке.

Она остановилась на краю тротуара и смотрела на меня с ужасом. Я не смогла ей ничего ответить и попыталась закрыть лицо руками, но вместо этого завалилась на бок, прижалась щекой к тротуарной плитке.

– А ну вставай сейчас же! – Женщина подошла ближе и наклонилась, чтобы дернуть меня за плечо.

Я вяло отмахнулась, чувствуя, что не смогу подняться.

– Давай-давай, – женщина схватила меня за руку и потащила вверх.

Я встала и сразу же оперлась о стену, потому что ноги отказывались меня держать.

– Напилась, дура,—

сказала женщина.

– Уходи отсюда.

Я зачем-то кивнула ей и направилась к уже возникшему вдали фасаду Политехнического музея. Женщина еще что-то говорила мне вслед, но я достала из кармана наушники, и вскоре в голове зазвучало «Que Vendra» ZAZ. Я не знала, о чем эта песня, потому что не понимала по-испански и по-французски, но все равно попыталась разобрать текст, просто чтобы не думать мысли. Я хваталась за непонятные слова и придумывала им все новые и новые значения, уже жалея о том, что переломала сигареты. Мне нужно было позвонить Ане и поговорить с ней, попросить ее приехать ко мне, обнять меня, но я знала, что не стану этого делать, потому что не хотела, чтобы она испытала то, что только что испытала я. Это было слишком мерзко.

У перекрестка на меня оглянулся полицейский, и я поняла, что нужно как можно скорее зайти в какое-нибудь кафе, чтобы привести себя в порядок. Я прошла мимо Политехнического музея, свернула влево и пошла вверх по косой улочке, которая петляла между строительных лесов.

В глаза бросилась оранжевая дверь, и я на секунду подумала, что непонятным образом вернулась назад, но оказалось, что это был другой магазин того же лейбла. Рядом чернела дверь кафе. Я никогда в нем не была, а значит, оно отлично подходило, для того чтобы накраситься. Не хотелось, чтобы в таком виде (растрепанные волосы, измазанное лицо) меня видели хотя бы и теоретически знакомые люди.

По винтовой лестнице я спустилась в подвал и оказалась в большом зале, разбитом перегородками на мрачно-торжественные кабинки. В кафе было довольно темно, но по стенам тянулись неоновые лампы, поэтому я не боялась врезаться в невидимые преграды. Я уже собиралась остановить пробегавшую мимо официантку, когда мне в глаза бросилась табличка «WC».

Туалет в кафе был общий, с двумя кабинками, в каждой из которых имелась собственная раковина, поэтому я позволила себе провести там целых двадцать минут. Никто не пришел меня выгонять, но, когда я вышла обратно в зал – умытая, причесанная и накрашенная заново, – официантка у стойки посмотрела на меня осуждающе. Я пожала плечами и посмотрела на телефон. До встречи с Марусей оставалось четыре с половиной часа. Чтобы не расстраивать официантку, я решила провести их за столиком – все равно надо было чем-то заняться.

Я села на диванчик в одной из кабинок и тут же оказалась отрезана от всего мира. В кафе было почти пусто, но в соседней кабинке большая компания играла в какую-то сложную настольную игру, и несколько минут я просто наблюдала за ними. Потом ко мне подошла официантка, не та, которая стояла возле стойки. У этой были длинные темные волосы и странный бейджик на груди: «Шляпница». Я уже начала понимать, что случайно забрела в какой-то гик-клуб.

– Меню, – сказала официантка, протягивая мне синий лист пластика. – Барная карта. Кальянной карты у нас нет, могу позвать кальянщика.

– Спасибо, не надо, – сказала я. – Можно мне воды?

– Конечно, – официантка хлопнула в ладоши и сорвалась в сторону бара.

Я достала телефон и написала Ане: «Я тебя люблю».

«Я тебя люблю, – ответила Ана, и почти сразу: – Что-то случилось?»

«Нет, – написала я, – просто соскучилась».

Чтобы чем-то себя занять, я открыла Тиндер и несколько минут свайпала влево, просто чтобы посмотреть на человеческие лица.

Ксения, 25 студентка 589 Instagram Photos <<

Полина, 18 <<

Александра, 18 Хорошка 12 Instagram Photos <<

Я понимала, что вряд ли смогу таким образом убить четыре часа. Можно было взяться за домашние задания, но за последний год я уже совсем забыла, как это делается. В телефоне у меня была скачана книга «Письма до полуночи», которую я так и не смогла ни разу прочитать до конца. Я не смогла дочитать до конца даже первый рассказ – на меня сразу накатывала невыносимая тоска, которая медленно перерастала в стыд. Я все еще не могла вспомнить ничего о том, как папа читал мне перед сном. Иногда я начинала злиться на маму – ведь она могла бы не говорить мне об этом, и я бы жила в счастливом незнании, – но каждый раз я понимала, что, во-первых, мама хотела как лучше, а во-вторых, то, что я чего-то не помню и не могу это оценить, не значит, что этого не помнит мама. Наверняка ей было очень важно, что папа застал меня уже умной, уже достаточно взрослой, чтобы мне можно было читать вслух.

Раздумывая об этом, я поняла, что хочу поговорить с мамой. Я не собиралась ей пока ничего рассказывать (потому что сначала нужно было решить, что я собираюсь предпринять сама), но даже просто ее голос мог меня поддержать.

Телефон показывал две палочки, и я понадеялась, что мне не придется, пугая официанток, выходить на улицу, чтобы позвонить маме. Прямо передо мной вдруг возникла Шляпница с большим стаканом в руке. Она поставила его в центре стола и выжидающе на меня посмотрела.

– Можно мне еще пять минут? – попросила я.

Шляпница вздохнула и ушла.

Я быстро просмотрела меню и в конце концов решила попытать счастья. Когда официантка вернулась (ровно через пять минут, судя по моему телефону), я мило улыбнулась и попросила:

– Можно бургер и «Кровавую Мэри»?

Официантка оценивающе на меня посмотрела и, видимо, что-то разглядела под моей косметикой. Вместо противного «Паспорт?» она сказала:

– Конечно, – и удалилась.

День начал налаживаться. Я так и не покурила и вот теперь доказала свою взрослость тем, что разжалобила официантку на коктейль. Понимая, что просто успешно маскирую собственное расстройство при помощи мелких побед, я потянулась к школьному рюкзаку, который в первый момент бросила на полу.

Когда официантка принесла мне тарелку с бургером и красный бокал, я уже довольно глубоко погрузилась в чтение «Преступления и наказания», которое на самом деле полагалось прочитать еще месяц назад.

Но он не мог выразить ни словами, ни восклицаниями своего волнения. Чувство бесконечного отвращения, начинавшее давить и мутить его сердце еще в то время, как он только шел к старухе, достигло теперь такого размера и так ярко выяснилось, что он не знал, куда деться от тоски своей.

Прочитала я и поняла, что Достоевского придется отложить на будущее. Сейчас я была не в состоянии это воспринимать. На время еды я открыла в телефоне Ютуб и включила подборку смешных роликов с покинувшего наш бренный мир вайна. Пять-шесть секунд – это идеальный отрезок времени для того, чтобы задуматься о только что увиденном.

Закончив с бургером, я взяла бокал с «Кровавой Мэри» и медленно, с удовольствием потянула через трубочку красную жижу. Вскоре коктейль кончился, и я не решилась заказать еще один, опасаясь, что официантка может переменить свое приятное обхождение. Я и так собиралась пробыть в кафе до восьми тридцати, а это означало, что ей придется терпеть меня еще несколько часов.

Я надела наушники и, включив плей-лист Земфиры, открыла в телефоне «Письма до полуночи». Нужно было отвлечься от жизни.

Я слушаю Земфиру, когда нужно отключить мозг, а все остальные методы уже исчерпаны. Это связано с тем, что ее творчество занимает в моей жизни странное место. Когда я была маленькая, мама часто ставила в машине кассету «Прости меня, моя любовь», и я засыпала под «Хочешь» и «Сигареты». С тех пор эти песни всегда навевают на меня не особенно приятную дремоту, которая, тем не менее, отлично расслабляет внимание и облегчает мое сознание. Это отличные песни – поэтому в те мгновения, когда я как бы выныриваю из медитации и слышу слова, мне не хочется вырвать наушники из ушей и выбросить их к чертовой матери. Земфира – это очень хорошая спутница жизни: с ней всегда есть чем себя занять.

Я читала очень быстро, надеясь таким образом создать еще один слой защиты от размышлений. Шляпница пару раз подходила к моему столику, но в конце концов, видимо, решила меня не беспокоить, и последние два часа своего добровольного изгнания я провела глубоко в книге.

После того как девочка Сара узнала, что дом, в котором прошло ее детство, сгорел, она решила научиться писать письма. Мама прочитала Саре стихотворение, в котором рассказывалось о том, как написать хорошее письмо. Каждый день перед сном Сара стала писать себе письма на утро, чтобы никогда ничего не забывать и всегда знать перед сном, что случится завтра. Ей казалось, что случиться может только то, что написано на бумаге.

Я читала эту довольно странную и очень детскую книгу и чувствовала, что в голове медленно, но верно пробуждаются воспоминания. Они были совсем отрывочными, и вряд ли я смогла бы к ним прикоснуться, если бы не чувствовала, что схожу с ума. В моем нынешнем состоянии я не сомневалась в собственных чувствах. Я не думала о своих воспоминаниях как о подделках, основанных на фотографиях и маминых рассказах, просто потому, что у меня не хватало на это ума. Все, что я вспоминала, сразу становилось явью.

Вот папа склоняется над моей кроватью и целует меня в лоб. Это был вечер, когда он пришел домой обритый наголо, и мы долго смеялись, наблюдая за тем, как смешно падал солнечный зайчик ему на затылок. Я помнила только картинки – бесчувственные, немые, пахнущие только серостью прошлого.

«Таника», – зазвучало в голове странное слово. Кажется, так меня называл папа. Я вспомнила, что собиралась позвонить маме, но совершенно о ней забыла. Теперь мне было о чем ее спросить.

– Алло? – Мама подняла трубку после первого гудка, слышно ее было не очень хорошо, но терпимо.

– Привет, мама, – сказала я.

– Все в порядке, Таня? – спросила мама.

– Да, – сказала я. – Прости, я в подвале, поэтому может быть плохо слышно.

– В каком подвале? – спросила мама.

– Тут кафе в подвале, – сказала я. – У меня к тебе есть вопрос.

– Что такое? – спросила мама. – Что случилось?

– Мне кажется или папа в детстве называл меня «Таника»? – спросила я.

Мама чуть помолчала.

– Правда, – сказала она наконец. – Когда ты родилась, ему хотелось, чтобы тебя назвали Вероникой, но в конце концов мы назвали тебя Таней, в честь моей мамы. Он иногда называл тебя Таникой – просто склеивал два имени. А почему ты вдруг спрашиваешь?

– Ты никогда меня так не называла, – сказала я.

– Нет, – сказала мама, – потому что это было его специальное имя.

– Почему ты мне об этом не рассказывала? – спросила я.

– Наверное, – мама еще помолчала, – потому, что боялась, что ты этого не помнишь и будешь расстраиваться.

– Я помню, – сказала я. – Я только что вспомнила.

– Я очень рада, – сказала мама. – Я тебе этого не показывала, но на той фотографии у нас на полке, на которой я держу тебя на руках, сзади написано: «Елена, Кирилл и Таника, 2002». Я об этом совсем забыла.

– Точно! – сказала я, вспомнив, что давно хотела спросить про фотографии. – Можно еще один вопрос?

– Давай, – сказала мама.

– У вас в походном альбоме есть много фотографий с каким-то парнем, таким бородатым, – сказала я. – Кто это? Я никогда его не видела.

– Знаешь, Таня, – сказала мама, – когда-нибудь я тебе про это расскажу, но не сейчас.

– Хорошо, – сказала я. – Прости.

Что-то в мамином голосе заставило меня проглотить дальнейшие расспросы.

– Я очень рада, что ты вспомнила про «Танику», – сказала мама. – Это так странно и неожиданно.

– Да уж, – сказала я. – Мне, наверное, пора.

– Давай, – сказала мама, – увидимся вечером.

Распрощавшись с мамой, я поняла, что больше не смогу читать. Голова уже начала гудеть от количества новой информации (хотя, возможно, это было всего лишь последствие коктейля). Телефон показывал без двадцати девять. Я махнула официантке и, когда она подошла, попросила счет.

На улице стемнело, и я обнаружила, что почти ничего не чувствую. Казалось, что я, вместе с Москвой, потеряла все краски. Осталась только бетонная пустота, которую не хотелось заполнять даже сигаретным дымом. Я прошла вверх по переулку до Мясницкой, повернула влево, чтобы вернуться к Политехническому музею.

Постояла на перекрестке, побродила туда-сюда по тротуару. Вокруг сновали люди, шумели машины, а я просто пыталась что-нибудь ощутить, но от меня будто осталось лишь тело. Я не ощущала себя гоблином, потому что ощущать было некому. Мне казалось, что по улице медленно перекатывается бессмысленное нагромождение костей и кожи.

– Таня? – позвал кто-то из сумерек.

Я поняла, что спустилась по Лубянскому проезду к выходу из Китай-города.

– Привет, – сказала я, пытаясь разглядеть приближающегося ко мне человека.

– Привет, – сказала Маруся. – Спасибо, что согласилась встретиться.

– Ничего, – сказала я. – О чем ты хотела поговорить?

– Ты хочешь прямо здесь? – спросила Маруся.

Она оделась очень красиво – в узкие темные джинсы и полупрозрачную блузку, надетую поверх черного спортивного лифчика. Картинку довершала фиолетовая толстовка на молнии, которую Маруся не только расстегнула, но и чуть спустила в плечах, чтобы обнажить ключицы и грудь.

– Давай пройдемся, – сказала я, хотя мне было плевать: мы могли бы прямо там раздеться и броситься друг на друга – я бы даже не сопротивлялась.

Мы пошли в сторону от метро и после нескольких поворотов оказались посередине широкой лестницы, которая, кажется, служила каскадом скамеек для отдыхающих. Всю дорогу Маруся молчала, задумчиво качая головой.

Мы поднялись на самый верх лестницы и сели в углу, скрытые от улицы углом нависающей над лестницей детской площадки. Я никогда раньше не замечала этого места и удивилась необычной для Москвы архитектуре. Оттуда, где мы сидели, не было видно никакой природы, кроме неба, – нас окружал бетон, металлические ограды и деревянные балки.

– Я очень хотела с тобой поговорить, – сказала Маруся, – но сначала я хотела бы еще раз извиниться.

– Проехали, – сказала я.

– Нет, – сказала Маруся, – не проехали. Ты очень много для меня сделала, и я не хочу, чтобы ты думала, что я этого не ценю. Вот только что я хотела тебя поцеловать и подумала, что это было бы довольно круто, такой спонтанный поцелуй, но потом решила, что это будет нечестно и неправильно.

– Молодец, – сказала я, – сначала нужно спросить согласия.

– Я знаю, – сказала Маруся, – что ты сейчас встречаешься с Аной.

– Откуда? – спросила я.

Даже это откровение не вызвало у меня ни тени эмоций. Я просто перегорела.

– Я пару раз видела вас вместе после уроков, – сказала Маруся. – Но я никому не говорила!

– Верю, – сказала я.

– Спасибо, – сказала Маруся. Она свесила голову и молчала.

– Знаешь, я бросила курить, – сказала она вдруг.

– Почему? – спросила я – это казалось естественным продолжением беседы.

– Потому что мама ругалась. И потому, что надоело, – сказала Маруся.

– Молодец, – сказала я.

В другой раз я бы подумала, что это очень странно – сидеть рядом с такой девушкой, как Маруся (а она выше меня почти на две головы), и слушать жалобы на маму. Может, если бы мне было не плевать, я бы положила ей руку на плечо.

– Я очень хочу тебя обнять, – сказала Маруся.

– Обнимай, – сказала я и почти сразу почувствовала Марусино дыхание рядом со своим ухом.

Кажется, что-то происходило с моим телом – чуть поменялись ощущения воздуха. Наверное, Маруся меня обняла.

– Спасибо тебе, Таня, – сказала Маруся.

И тут я почувствовала шевеление в душе. Я что-то почувствовала. Я удивилась тому, что она не замечает, насколько мне плохо. Одного этого движения было достаточно, чтобы заново запустить механизмы в моей голове. Мне необходимо было встряхнуться.

– Ударь меня по щеке, – сказала я Марусе.

– Что? – спросила Маруся.

– Поцелуй меня, – сказала я.

Она недоверчиво затрясла головой и попыталась заглянуть мне в лицо. Я положила руку ей на затылок и потянулась к ее губам. Мне просто хотелось, чтобы что-нибудь произошло. Мне хотелось ее укусить и почувствовать кровь на губах, мне хотелось ее ударить, закричать, броситься бегом по улице. Я понимала, что сейчас нарушу все стандарты согласия, и, тем не менее, тянула Марусю к себе. Она не сопротивлялась, но в глазах у нее застыл испуг. Я хотела почувствовать отвращение и ненависть к себе, хотела дрожать и биться о землю головой, хотела плакать. И в этот момент в кармане завибрировал телефон.

Мне очень редко звонят, поэтому я сразу взяла трубку:

– Алло?

Анин голос задрожал в телефоне:

– Таня, я в кафе «Стулья», пожалуйста, мне очень плохо…

Мне показалась, что я чего-то не расслышала, – такой ужас звучал в этих словах.

– Что ты сказала? – спросила я. – Я на Китай-городе.

– Кафе, антикафе «Стулья», – сказала Ана чуть громче. – С Лизой, в туалете, на полу.

Я чуть не выронила телефон. Я очень много думала о себе и совершенно забыла, что кто-то еще может пострадать от того, что я не решилась пока никому рассказать о своих выводах.

– Ана, – спросила я, – ты что-то пила?

– Абсент, – сказала Ана, – совсем чуть-чуть.

Ее гласные неприятно тянулись, а я думала лишь о том, что после вписки у Миры я загуглила коктейль «Смерть после полудня». Четыре порции шампанского, одна порция абсента – эту убойную смесь придумал Эрнест Хемингуэй.

– Я сейчас приеду, – сказала я, – никуда не уходи.

Ана что-то проговорила, но я не смогла расслышать ее слов.

– Что случилось? – спросила Маруся.

– Мне надо бежать, – сказала я, вставая. – Прости, пожалуйста, что только что тронула тебя без разрешения. Я была не в себе.

– Что случилось? – повторила Маруся.

– Прости, – сказала я, – мы еще обязательно встретимся, но не сейчас.

Я оставила ее там, на лестнице, и побежала в сторону метро, на ходу вбивая в гугл-карты: «Кафе „Стулья“». Я пронеслась по эскалатору, вскочила в поезд, молясь, чтобы он оказался правильным. Телефон медленно подгружал карту. Я не знала, нужно ли заказать такси или лучше сразу вызвать скорую помощь. Не знала, что нужно делать при отравлении снотворным.

Наконец поезд выплюнул меня на платформу, и я быстрее прежнего рванулась к выходу. На улице пришлось затормозить, чтобы свериться с картой. Оказалось, что «Стулья» находились всего в пяти минутах от метро. Я перебежала улицу на красный свет, слыша, как в спину гудят машины, и бросилась к зданию, в котором должно было находиться кафе. Никакой вывески там не было.

Вдруг я заметила подворотню, в которой моргнула светом дверь. В полумраке все казалось странным и загадочным. Я увидела пару, сидящую на земле у самой двери. Один из контуров курил, другой откинулся назад, словно повешенный. Дверь снова качнулась, и я узнала в «повешенном» Ану.

– Ана? – позвала я.

Человек, сидевший рядом с Аной, вскочил, и я увидела длинные волосы и озлобленные глаза.

– Что происходит? Ты?! – Я не сразу узнала Лизу и даже зажмурилась, чтобы убедиться, что она мне не мерещится.

Лиза попыталась меня оттолкнуть и чуть согнулась, подставляя мне лицо. Не нужно было этого делать. Я со всей силы ударила ее кулаком в глаз. Лиза упала на спину и даже не попыталась подняться.

– Ты что?! – закричала она на меня, ползя к Ане.

Наверное, в темноте ей просто было трудно понять, где выход из подворотни.

– Уйди, сволочь! – крикнула я, отталкивая Лизу и хватая Ану за плечо. – Не подходи к нам.

Лиза встала, отряхнулась и, бросив на меня испепеляющий взгляд, бросилась вон из подворотни. Я увидела, что к тротуару подъехала машина, видимо, это было такси, которого ждали Ана с Лизой. Хлопнула дверца, моргнули желтые огни.

Ана висела на мне беспомощным грузом, и мне пришлось почти сразу опустить ее обратно на землю. В дверном проеме возник какой-то увалень.

– Воды принесите, пожалуйста, – попросила я. – Человеку плохо.

– Так? – увалень моргнул и скрылся внутри кафе.

Я осторожно распрямила Аню, нащупала пульс за ухом. Вроде был. Вот только как понять, какой у человека должен быть пульс? Я похлопала ее по щеке и попросила:

– А ну просыпайся, Ана, пожалуйста, пожалуйста, Ана.

В двери снова появился официант. Он протянул мне потрепанную бутылку из-под минеральной воды. Я осторожно приоткрыла Анин рот и попыталась ее напоить.

– Пей, пожалуйста, – услышала я собственный голос.

– Таня, – прошептала Ана.

– Я. Все будет хорошо, – сказала я, прижимая ее к себе. – Пей, пожалуйста.

Ана, кажется, пыталась сдвинуться с места, но тело ее не слушалось. Я открыла в телефоне приложение Яндекс-такси и быстро набрала собственный адрес. К ней домой ее сейчас лучше было не везти.

Увалень из «Стульев» помог мне погрузить Ану в такси. Перед расставанием он протянул мне мобильный телефон:

– Вот, на полу в туалете лежал, подруги твоей.

Ехать в такси с Аной было приятно (потому что она была совсем рядом), но очень страшно. Она дышала неровно и что-то бормотала во сне. Я осмотрела ее телефон на предмет царапин, а потом отправила ее маме эсэмэску о том, что Ана сегодня переночует у меня.

За окном проносилась Москва. Очередной перекресток моргнул красным, и вдруг Ана дернулась:

– Где мы?

– Едем ко мне, – сказала я. – Я с твоего телефона написала твоей маме, что ты у меня переночуешь. Тебе лучше ей сейчас не показываться.

– А твоя? – спросила Ана.

– Все будет хорошо, – сказала я, – моя мама поймет.

Я уже мысленно все объяснила маме. Оставалось только написать ей, чтобы она встретила нас у подъезда.

– Что случилось? – спросила Ана.

– Не знаю, – сказала я. – Не знаю, что случилось.

Сейчас был плохой момент для того, чтобы обсуждать произошедшее. Я поднесла к Аниному лицу бутылку с водой, надеясь, что она еще выпьет. Мне почему-то казалось, что жажда – это признак здоровья.

– Я хочу спать, – Ана толкнула меня, и я еле удержала бутылку в руке.

Ане на лицо брызнула вода, но она, кажется, уже снова провалилась в сон.

– Спи, нам ехать еще минут двадцать, – сказала я скорее самой себе. Мне было просто необходимо оказаться дома, где я могла бы чувствовать себя в безопасности.

Я подлая и глупая. Если бы я позвонила Ане, как только догадалась о том, что произошло между Алисой и Лизой, то ничего бы не случилось. Но я эгоистка, я не подумала, что Лизе и Георгию Александровичу может прийти в голову воспользоваться Аной. Я вообще не думала про настоящее, а только переживала о том, что уже произошло.

Я откинулась на сиденье и беззвучно заплакала, потому что знала, что этот стыд уже никогда не пройдет. И я никогда его не забуду.

Глава пятнадцатая

Четверг, 10 мая, вечер – пятница, 11 мая, утро – день

Мама помогла мне поднять Ану в квартиру.

– Мы ее положим ко мне, – сказала я, – а я посплю в гостиной, хорошо?

– Конечно, – сказала мама, – вот только мне, наверное, надо позвонить твоей маме, да, Аня?

– Не надо, – Ана еле ворочала языком – ее нужно было как можно скорее положить в кровать.

– Не надо, – сказала я маме. – Я ей написала, что Ана сегодня у нас переночует.

– Хорошо, – мама кивнула и хлопнула в ладоши. – Чай или кофе?

– Я уложу Ану и приду, хорошо? – сказала я, уводя Ану в спальню.

– Жду! – позвала мама с кухни.

Я усадила Ану на пол и быстро перестелила кровать, хотя ей, наверное, было плевать на удобства. Я понимала, что никогда не заслужу ее прощения за то, что не предупредила ее о Лизе, но, тем не менее, я сказала:

– Прости меня, пожалуйста.

Ана разделась, опираясь на мое плечо.

– Спасибо тебе, – сказала она.

– Нет, – сказала я, не сомневаясь, что она вряд ли меня поймет, – прости меня, пожалуйста.

– За что? – спросила Ана, она прикрыла руками лифчик и испуганно смотрела на меня.

– За то, что не предупредила тебя, – сказала я.

Ана меня не понимала, поэтому я просто подвела ее к кровати и чуть подтолкнула.

– О чем? – спросила Ана, залезая под одеяло.

Она уснула почти мгновенно.

– Спокойной ночи, Онь, – сказала я, осторожно кладя руку ей на лоб.

Мне хотелось ее поцеловать, но я знала, что лучше этого не делать. Целовать спящего и накачанного снотворным человека – это неправильно.

На кухне мама поставила передо мной чашку с чаем.

– Что случилось? – спросила она после нескольких минут молчания.

– Ана отравилась, – сказала я. – Мне кажется, что наша одноклассница подмешала ей что-то в абсент.

– Кто пьет абсент вечером четверга? – спросила мама.

Я заметила, что она крутит в руке телефон.

– Ана редко пьет, – сказала я. – Это был несчастный случай.

– А что за одноклассница? – спросила мама.

По ее взгляду я поняла, что дальше последуют разборки, и я в них буду всего лишь зрителем.

– Мам, это не важно, – сказала я, – мы сами со всем разберемся.

– В каком смысле сами? – спросила мама. – Расскажи, что у вас случилось!

– Мам, я не могу тебе рассказать, – сказала я.

Я понимала, что, если рассказать обо всем маме, она обязательно начнет обзванивать других родителей, пытаться разобраться через школьную администрацию и так далее. А этот путь был тупиковым, потому что никаких доказательств преступлений Георгия Александровича у меня не было. Да и почему администрация должна была встать на мою сторону, даже если он и совершил преступление? Оставалось надеяться, что у Алисы есть план действий. Я достала телефон и написала ей ВКонтакте: «Я согласна тебе помочь».

«Спасибо, Таня, – моментально ответила Алиса. – Спасибо».

– Посмотри на меня, – сказала мама.

Я постаралась придать лицу независимый вид и посмотрела ей в глаза. Единственное чувство, которое могло заставить маму не лезть в мои дела, была обида.

– Мам, ты ничего не понимаешь, – сказала я, – но как-нибудь я тебе все объясню.

– Ты обиделась, что я не рассказала тебе про фотографии? – спросила она, вставая и подходя к полке, на которой стояли папины снимки.

– Нет, – сказала я.

Мама сняла с полки групповой снимок и поставила его на стол, повернула ко мне.

– Это Леша, – сказала мама, указывая на парня, который стоял справа от всех остальных.

Я раньше не приглядывалась к нему, потому что он прикрыл лицо рукой и его невозможно было рассмотреть.

– Кто это? – спросила я.

– Ты про него спрашивала сегодня, – сказала мама, – он есть на фотографиях в альбоме.

– Понятно, – сказала я. – А почему я его не знаю? Он умер?

Конечно, если бы я была менее уставшей, я не стала бы говорить так жестко.

– Нет, но мы перестали общаться, когда тебе было два года, – сказала мама. – Он дружил с твоим папой, и они вместе за мной ухаживали. А когда Кирилл заболел, Леша вдруг пришел ко мне и сделал предложение. Он сказал, что устал ждать, и теперь, когда твой папа должен был умереть, хотел, чтобы я ушла к нему.

Я не знала, зачем мама решила мне рассказать эту историю. Она, кажется, и сама уже об этом жалела.

– Прости, – сказала я.

– Ничего, – сказала мама. – Так бывает – ты можешь долго знать человека, а потом оказывается, что он придурок или подлец.

– Я понимаю, – сказала я.

Мама вздохнула:

– Не рассказывай, что у вас происходит, если не хочешь.

– Я не могу, – сказала я.

– Но, если это что-то серьезное и ты не можешь справиться сама, пожалуйста, расскажи мне, – сказала мама. – Ты же знаешь, что я хочу, чтобы тебе было хорошо.

– Я знаю, – сказала я.

– Ложись спать, – сказала мама. – Пропустите завтра школу, отдохните. Может быть, завтра ты решишь, что можешь со мной поговорить.

– Может быть, – сказала я. – Спокойной ночи.

– Спокойной, – мама отвернулась к окну и ссутулилась, как будто ее голова вдруг стала слишком тяжелой.

Я почистила зубы и быстро заглянула к Ане, чтобы забрать снятое с кровати белье. В гостиной я сперва хотела устроиться в кресле, но потом подумала, что маме это не понравится, и в конце концов завалилась на короткий диван, чуть согнув ноги в коленях.

В квартире было тихо, мама, видимо, все еще сидела на кухне. Я закрыла глаза и попыталась заснуть, но после такого насыщенного дня я совсем не могла расслабиться. Я очень устала, и мозг отказывался прекращать вращение. Туда-сюда, лево-право, вверх-вниз. Мне казалось, что комната быстро крутится вокруг балкона, который находился у меня под ногами. Откуда-то дул холодный воздух, раз за разом срывая с меня сон и унося в коридор. Я все никак не могла перестать чувствовать свое тело – грязные руки, ноги, грудь и бедро, которое упиралось в кривую пружину в спинке дивана. Я подумала про книжку, которая лежала сложенной в телефоне. Есть что-то глупое и бессмысленное в детской литературе. Я знала, что никакие письма не могли бы исправить произошедшее.

– Тань, просыпайся, утро уже, – сказала мама совсем рядом.

Я открыла глаза и с удивлением обнаружила, что за окном сияет солнце. Я легла на диван всего несколько минут назад, но оказалось, что прошло уже много часов, – целая ночь и половина дня. Вот что бывает, если слишком сильно трепать голову и нервы. Все тело болело, и я совсем не чувствовала себя отдохнувшей. Хотелось забраться обратно под одеяло и умереть.

Вместо этого я сходила в ванную, умылась и почистила зубы. Не хотелось появляться перед Аной в растрепанном виде.

Она сидела за столом на кухне и что-то сосредоточенно печатала в телефоне.

– Доброе утро, – сказала я. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – сказала Ана. – Спасибо, что приехала за мной вчера.

– Не за что, – сказала я.

– Давай к столу, – сказала мама.

Я помогла ей накрыть на стол, надеясь таким образом намекнуть, что я хочу остаться с Аной наедине.

– Поздний завтрак, – сказала мама. – Но мне надо работать, так что я вас оставлю. Приятного аппетита.

– Спасибо, Лена, – сказала Ана, которой, видимо, требовалось много усилий для того, чтобы назвать мою маму по имени и не прибавить к нему дурацкое «тетя».

– Спасибо, мам, – сказала я.

Мама кивнула и вышла в коридор. В глубине квартиры хлопнула дверь кабинета.

– Она нас не услышит, – сказала я, чтобы Ана могла при желании рассказать мне о встрече с Лизой. – В кабинете дверь широкая. Плюс она работает в наушниках.

Мама работала под Земфиру или, если была в боевом настроении, под AC/DC.

– Хорошо, – сказала Ана, – еще раз спасибо.

– Не за что, – сказала я, чувствуя, что разревусь, если она меня еще раз поблагодарит. – Хорошо, что ты мне позвонила.

– Это точно, – сказала Ана. – Хотя Лиза, кажется, собиралась отвезти меня домой…

– Наверное, – сказала я, хотя я очень в этом сомневалась. Тем не менее я все еще не решалась рассказать Ане о своих подозрениях, поэтому добавила: – Но тогда тебе пришлось бы объясняться с мамой.

– Я совсем ничего не помню, – сказала Ана. – И так мне пришлось объясняться с твоей мамой.

– Ничего страшного, – сказала я. – Она к тебе хорошо относится.

– Теперь вряд ли, – сказала Ана, – кому понравится пьяная дура.

– Ты не выглядела пьяной, Ана, – сказала я. – Ты выглядела тяжелобольной.

– Я чувствовала себя тяжелобольной, – сказала Ана. – Мне еще никогда не было так плохо.

И надеюсь, никогда больше не будет, подумала я. А вслух сказала:

– Я понимаю. Ты обычно не говоришь о своем здоровье вообще.

– В смысле? – спросила Ана – она часто удивлялась даже самым банальным из моих наблюдений.

– Ну, ты скрытная. Не говоришь, когда что-то не так. Не сказала мне, что идешь встречаться с Лизой, – сказала я.

Мне хотелось узнать, почему она решила встретиться с Лизой, но я не решалась спросить об этом напрямую.

– Чего ты? – спросила Ана. – Все хорошо. Я нормально себя чувствую. Даже не переживаю, что мы школу прогуливаем.

– Еще бы, – сказала я, – еще бы переживать.

– Что будем делать? – спросила Ана.

Я хотела просто обнять ее и так стоять посередине кухни. Молча прижиматься к ее груди.

– Можем сходить в кино, например, – сказала я.

– Я не уверена, что могу ходить, – сказала Ана.

Я не знала, было ли это признанием или намеком.

– У тебя что-то болит? – спросила я, чтобы ничего не предполагать.

– Нет, просто устала, – сказала Ана. – Я бы приняла душ, а потом поехала домой.

– Начни с душа, – сказала я, – я тебе дам халат.

Когда Ана вышла из душа, она выглядела гораздо лучше. Пока она мылась, я успела достать из шкафа последний комплект чистого белья и перестелила кровать у себя в комнате. Я очень надеялась, что Ана согласится еще немного побыть у меня в гостях.

– Вот что, – сказала я, – я перестелила кровать, забирайся. А я сейчас помоюсь тоже и приду.

– Я собиралась ехать домой, – сказала Ана.

– Я не хочу, чтобы ты ехала домой, – сказала я. – Я хочу, чтобы ты побыла со мной.

– Хорошо, – сказала Ана, – буду ждать тебя в комнате.

Я быстро помылась и набросила на плечи мамин халат. Идти по коридору голой не хотелось.

Ана выглядывала из-под одеяла, словно оно было гранитной стеной.

– Можно к тебе? – спросила я, опускаясь рядом с кроватью на колени – я сделала это для того, чтобы оказаться совсем рядом с Аниным лицом.

– Залезай, – сказала Ана.

Я сделала то, к чему готовилась последние десять минут, – скинула халат. Две или три секунды Ана разглядывала мое тело, а потом я залезла под одеяло и прижалась к ней.

– Ты теплая, – сказала Ана, видимо просто для того, чтобы что-то сказать.

– А ты нет, – сказала я, хотя это была неправда.

Анина кожа обжигала. Я нырнула под одеяло и попыталась в полумраке рассмотреть ее грудь.

– С тобой очень хорошо, – сказала я.

– Ты это специально спланировала, – сказала Ана, – чтобы полежать со мной в кровати.

Иногда она очень проницательна, но в данном случае она была неправа. Я очень хотела оказаться рядом с ней, но я не делала ради этого ничего особенного. Это было бы нечестно.

– Что именно? – спросила я, потому что хотела услышать про Анин мыслительный процесс.

– Не знаю, – сказала Ана.

– Я не все планирую, – сказала я.

– Я знаю, – сказала Ана, – только самое главное.

Возможно, она просто хотела сказать мне что-то приятное, но я услышала в ее словах странный и неприятный подтекст.

– Можно тебя поцеловать? – спросила я.

– Можно, – сказала Ана.

Мы поцеловались.

– Ты раньше с кем-нибудь целовалась так много? – спросила я.

– Нет, – сказала Ана.

– И я нет, – сказала я.

– У меня вообще никогда никого не было, – сказала Ана.

Я хотела сказать, что и у меня тоже никого никогда не было, но тут в голове вдруг всплыла одна странная история, случившаяся со мной пять лет назад. Я даже не удивилась тому, что не вспоминала про нее, – моя память уже не раз проявила себя нелучшим образом.

– Я однажды встречалась с мальчиком и девочкой в лагере, – сказала я.

– В смысле? – спросила Ана. – Ты мне не рассказывала.

– Это было давно! – сказала я. – Мне было лет одиннадцать. Или десять.

– И что? – спросила Ана.

– Я поехала в пионерлагерь, – сказала я.

– В какой пионерлагерь? Я думала, их все давно закрыли, – сказала Ана.

– Я не помню, как он назывался, – сказала я. В голове одна за одной загорались картинки. – Что-то вроде «Артека». И конечно, там не было настоящих пионеров. Но мама сказала – потом, когда я ей рассказывала про поездку, что это очень похоже на лагеря, в которые она ездила в детстве.

– Так, хорошо, – сказала Ана. – Ты собиралась рассказать про свои отношения.

– Там были мальчик и девочка, которые приехали вместе, – сказала я. – Я сперва думала, что они брат и сестра. Вот только я не помню, как их звали.

Это было не совсем правдой. Мне казалось, что мальчика звали Артем, но я не могла за это поручиться. Девочку я не помнила совсем – не то что имени, но даже цвет или длина ее волос у меня в памяти не остались.

– Ну и что произошло? – спросила Ана.

– Мы ходили гулять вместе после отбоя, – сказала я, – и в какой-то момент, на третий или четвертый день, они предложили мне быть их девушкой. Они как-то вбили себе в голову, что у них все должно быть общее.

– А сколько им было лет? – спросила Ана.

– Не знаю, – сказала я, – наверное, они были постарше. Но я не помню. И они не сказали это так: «Давай ты будешь нашей девушкой».

Они сказали: «Ты будешь делать все, что мы тебе скажем, или мы тебя прогоним», – но я не стала рассказывать этого Ане. Не хотелось портить собственный образ популярной девушки.

– А как они это сказали? – спросила Ана.

– Не помню точно, – сказала я, уже жалея о том, что решилась рассказать эту историю. Просто в первое мгновение она вспомнилась мне как что-то смешное, но уже несколько кадров спустя оказалось, что ничего смешного в ребятах из лагеря не было. Я сказала: – Наверное, девочка сказала: «Давай мы будем всегда с тобой ходить», а мальчик сказал: «Будешь с нами гулять», как-то так.

– А почему ты считаешь, что это были отношения? – спросила Ана.

– Я сказала, что мы встречались. Потому что мы целовались, – сказала я, – и очень много, в свободное время я все время целовалась с одним из них.

Они зажимали меня в углу под лестницей центрального корпуса и слюняво водили по лицу своими губами. В этих «поцелуях» не было ничего приятного.

– И как? – спросила Ана.

– Неинтересно, – сказала я, – просто тепло, шершаво и слюняво.

– Смешно, – сказала Ана, – у тебя за одну поездку было больше поцелуев, чем у меня за всю школу. И вообще, наверное, больше, чем у всех наших.

Я вздрогнула. Ана тоже, кажется, поняла, что сказала что-то странное. Я точно знала, что у некоторых наших одноклассников было гораздо больше опыта, чем у меня. Но, судя по Аниной реакции, насколько бы ни были ограниченны ее знания, она испытала явный дискомфорт. Она толкнула меня в бок и отодвинулась к стене.

– Ты чего? – спросила я.

– Прости, просто, – сказала Ана, – все как-то быстро происходит. Я…

Я поняла, что опять слишком много думала о себе. Ведь вчера Ана чуть не стала жертвой Георгия Александровича, и теперь мое поведение могло показаться ей таким же нарушением личных границ.

– Ничего, прости, – сказала я. – Прости.

Я вскочила с кровати и надела халат, отвернулась, чтобы Ана не увидела моего лица, которое явно собиралось расколоться на маленькие кусочки.

– Забирайся ко мне, – позвала Ана. – Просто пока халат не снимай.

– Хорошо, – я улыбнулась, – я не буду тебя трогать.

– Мне просто не очень комфортно, – сказала Ана. – Но это обязательно пройдет.

Я забралась обратно под одеяло, взяла Ану за руку.

– Будем лежать и держаться за руки, – сказала я.

– Хорошо, – сказала Ана. – Потом можно будет еще поцеловаться.

– Можно, – согласилась я.

– Таня, – сказала Ана вдруг, – ты знала, что Лиза встречается с Юрцом?

– Нет, – сказала я, потому что была уверена, что они давно расстались.

Ведь если мои предположения были верны, то у Лизы уже был молодой человек. Хотя в сентябре они и вправду говорили мне и Мире, что встречаются. Возможно, Лиза хотела попробовать завести отношения с кем-то своего возраста. Или пыталась создать себе что-то вроде алиби.

– Что ты делаешь, когда оказываешься одна? – спросила Ана.

Я оценила ее попытку сменить тему.

– Книжки читаю, сижу в интернете, – сказала я. – А почему ты спрашиваешь?

– Просто интересно. А из класса ты с кем общаешься? – Ана коснулась моей челки.

– Ну, с Юрой, с Лизой, с Мирой, с Глебом и с Сашей, – сказала я. – Из друзей это все…

Я не смогла признаться

собственной девушке, что

она – моя единственная подруга.

– Прикольно, – сказала Ана – она, видимо, почувствовала фальшь в моем голосе.

– А что? – спросила я.

– Мне Алиса вчера сказала, что я мало думаю о других людях. Вот и в классе я ни с кем не общаюсь. Кроме тебя, – сказала Ана.

– Ну, во-первых, ты общаешься с Алисой. И это очень круто, потому что ей сейчас очень нужны друзья, – сказала я. – К тому же это неправда, что ты о других не думаешь.

– Почему? – спросила Ана – ей хотелось услышать что-нибудь приятное.

– Ну, потому что ты и о себе думаешь мало. То есть о людях вообще, – сказала я.

– А о чем я думаю? – спросила Ана.

– О репетиторах. О музыке. Ну, о том, что с тобой происходит. Обо мне иногда, наверное, – сказала я. – Я вообще не это имела в виду.

– А что? – спросила Ана.

– Ну, вот ты почему пытаешься разгадать Алисин квадрат? – спросила я.

– Ну, чтобы ей помочь, наверное, – сказала Ана.

– Ты в этом уверена? А сколько раз ты с ней об этом поговорила? Ты спросила ее про квадрат? – спросила я.

– А ты спросила? – Ана явно обиделась.

– Да, давным-давно. И еще раз, в январе, – сказала я.

– И что она сказала? – спросила Ана.

– Сказала, что это неважно, – ответила я.

Я уже решила, что не буду ничего ей рассказывать, потому что иначе она могла попытаться поучаствовать в предстоящих разборках, а мне совсем не хотелось ее в это втягивать.

– Ну, вот видишь, – Ана улыбнулась. – А почему мне не сказала?

– Я ей не поверила, сперва по крайней мере, – сказала я. – И боялась, что ты тогда бросишь этим интересоваться, если окажется, что Алисе это неважно.

– А теперь?

Я уже настроилась врать и больше не думала о своем поведении.

– А теперь я начинаю ей верить, – сказала я.

– Почему? – спросила Ана.

– Потому что мне не кажется, что Георгий Александрович делал что-то плохое, а других секретов в Алисиной жизни я не знаю. Я опросила всех, кого можно. Я даже встретилась с несколькими его выпускниками, – сказала я, повторяя про себя мантру: «Так будет лучше», «Так будет лучше», «Так будет лучше».

– Но ведь комментарии в Инстаграме? – Ана смотрела с нескрываемым удивлением.

Она и вправду о чем-то знала или что-то подозревала. Наверное, Алиса что-то ей рассказала.

– Я же не говорю, что он не придурок. Но ничего из того, что я подозревала раньше, не подтверждается, – сказала я.

– Может быть, ты плохо искала? – спросила Ана. – И почему тогда Алиса попыталась покончить с собой?

– Не знаю. Наверное, из-за отца. Или просто хотела внимания, – сказала я.

Это было слишком для моей истраченной враньем души, и я еле сдержалась, чтобы не дернуться под одеялом.

– Таня?.. – Ана смотрела на меня с ужасом. – Таня, что-то случилось?

– Нет. Просто мне кажется, мы тратим на это слишком много времени. Все живы, все в порядке, – я попыталась ее поцеловать, потому что сил ни на что другое у меня не осталось.

– Отпусти, – Ана толкнула меня в грудь.

– Ана, ты чего? – спросила я, отлично понимая, что нарушила ее границы.

– Я не хочу, – сказала Ана.

– Почему? – спросила я, просто чтобы не извиняться.

Я понимала, что в тот момент, когда на меня свалится осознание собственной вины, за ним последуют и другие чувства.

– Отпусти меня, – Ана выскочила из кровати, словно ошпаренная. Я впервые увидела ее голой.

– Я ухожу, – бросила Ана.

Она схватила халат и бросилась в коридор.

– Ана, ты чего? – Я поспешила за ней.

– Не подходи ко мне, – сказала Ана. – Я ухожу.

Я вдруг увидела себя со стороны и содрогнулась. Я на несколько секунд превратилась в то, от чего пыталась защитить себя и Ану.

– Хорошо, – сказала я, отступая к стене, – только прости меня, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть.

Ана быстро оделась и ушла, а я так и осталась стоять посередине ванной, в халате и со слезами на глазах. Из зеркала у меня за спиной – я знала это совершенно точно – ухмылялся гоблин. Я все проебала.

Глава шестнадцатая

Пятница, 11 мая, день

Несколько минут я просто шаталась по квартире в поисках опоры. Потом я оделась, набрала Ану. Она не ответила.

Я написала ей: «Ана, прости меня, пожалуйста. Давай поговорим».

Ана прочитала и не ответила. Я решила, что могу попробовать позвонить еще раз.

– Алло? – Ана звучала на удивление весело.

– Привет, Ана, – сказала я.

– Привет.

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать? – спросила я.

Я поняла, что нужно меньше говорить самой и больше слушать других.

– Я тебя люблю, – сказала Ана. – Знаешь, я, кажется, разгадала тайну «королевских квадратов».

– Да? – Я в первый момент даже не поняла, о чем она говорит, – мы уже очень давно не обсуждали шифры из «СТАККАТО».

– Да, давай расскажу, – сказала Ана.

Она, видимо, вошла в метро, и ее голос стал глуше.

– Ты не вернешься? – спросила я, просто потому что хотела знать точно, что будет происходить дальше.

– Сейчас нет, – сказала Ана. – Мне нужно разобраться в себе.

– Хорошо, тогда расскажи, – сдалась я – сейчас был плохой момент для того, чтобы в чем-то ее убеждать.

– В Ричмонде есть частная школа, Ричмонд-колледж, понимаешь? – спросила Ана.

– Понимаю, – сказала я, хотя слышала о Ричмонд-колледже впервые – было неясно, почему школа называется «колледж».

– В этой школе в шестидесятые работали два человека – Роберт Стилт и Родрик Рид. Первый работал директором, а второй преподавал биологию, – сказала Ана. – Рида сбила машина в, кажется, тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. К этому времени он переехал в Бристоль. Роберт Стилт умер в Лондоне в тысяча девятьсот семьдесят втором – объелся удобрениями.

– Что? Говори помедленнее, – сказала я, потому что информация поступала слишком быстро, а из-за фонового шума мне не удавалось разобрать имена.

– Он объелся удобрениями – какими-то химикатами для ухода за домашними растениями, – сказала Ана. – А потом кто-то перестрелял всех полицейских города Ричмонда.

– Это я помню, – сказала я.

После того как мы сходили в кино, я залезла в Википедию и прочитала краткий пересказ сюжета «СТАККАТО». Он почти не отложился у меня в голове, но я, конечно, не могла забыть про саму стрельбу.

– Вот и хорошо, – сказала Ана. – Я заметила, что если «королевские квадраты», ну шифры, наложить на карту Англии, то некоторые точки точно совпадают с географическими названиями. Среди прочего – с Лондоном, Бристолем и Ричмондом. Именно поэтому квадратов и понадобилось два – эти три города составляют неудобный треугольник, который бы не удалось описать одним правильным квадратом.

– Я не очень понимаю, – сказала я честно.

Анины слова будто пробивали меня насквозь и уносились куда-то в глубину подсознания.

– Неважно, – сказала Ана, – просто поверь мне, что буквы совпадают с названиями городов. В строчках квадратов, в тех буквах, которые не выпадают на города, зашифрованы имена. Я не знаю этого точно, но, кажется, самое верхнее – именно Роберт Стилт.

– Я тебе верю, – сказала я, имея в виду совсем не конспирологическую теорию о стрельбе в Ричмонде.

– Я считаю, что стрельбу в Ричмонде устроили двое агентов МИ5. Вот только они действовали не по заданию, а по собственной инициативе. И один из них погиб при нападении на полицейский участок – именно его «Человек 1» оставил в камере под видом арестанта, – сказала Ана.

– Кто? – спросила я – этот вопрос показался мне самым безопасным: – я не хотела, чтобы Ана догадалась, что я ничего не понимаю.

– «Человек Один», стрелок, второй агент МИ5, которого искала Сара Саркони, – сказала Ана.

– Ана, прости, я не помню имена, – сказала я.

– Неважно, – сказала Ана, – Короче говоря. Я думаю, что в шестидесятые годы что-то происходило в частной школе в Ричмонде.

– Что? – спросила я.

– Я не знаю точно, – сказала Ана, – но, наверное, что-нибудь вроде как в католической церкви. Учителя приставали к ученикам.

– Просто приставали? – спросила я и, подумав о Георгии Александровиче, добавила: – В смысле, ты думаешь, это все, что там происходило?

Анин рассказ свернул на знакомую мне территорию совершенно неожиданно, и я уже жалела, что не слушала внимательнее.

– Я не знаю, – сказала Ана, – вряд ли. Потому что, судя по жертвам в полицейском участке, убийцы считали их виновными в произошедшем. Значит, кто-то из пострадавших детей был в полиции, возможно не раз, а полицейские не стали ничего расследовать. Агенты МИ5 наткнулись на это дело, не знаю как, и решили сами совершить правосудие. Сперва они выследили двух работников школы, не знаю, может быть и больше людей; чтобы это узнать, нужно дорасшифровать список имен, зашифрованный в квадратах, а потом уничтожили весь полицейский участок в Ричмонде.

– Ана, – спросила я, – ты в этом уверена?

Мне не верилось в то, что загадочное преступление пятидесятилетней давности можно было разгадать вот так, на коленке. С другой стороны, у Аны было гораздо больше доказательств в ее расследовании, чем у меня в моем.

– Нет, конечно, – сказала Ана, – но лучше теории у меня пока нет.

– Мне нужно больше об этом почитать, – сказала я. – Куда ты сейчас едешь?

В моем голосе проскочила неуверенность, и Ана тут же на это среагировала, раздраженно крикнув:

– Домой!

– Прости, – сказала я, – прости, прости.

– Я тебе напишу, когда доеду, – сказала Ана и повесила трубку.

Я села за стол на кухне и опустила голову на сложенные руки. В коридоре раздались шаги и зазвучал мамин голос:

– Таня, ты здесь?

– Тут! – сказала я, не поднимая головы.

– А где Ана? – спросила мама, входя на кухню.

– Ушла, – сказала я. – Я ее обидела.

– Извинись, – сказала мама.

– Уже, – сказала я.

Мама нагнулась и обняла меня за плечи, погладила по голове.

– Все будет хорошо, – сказала она, – не расстраивайся.

– Угм, – я заплакала и не хотела говорить, чтобы не выдавать себя. Но маму было не провести. Она села рядом со мной и осторожно провела рукой по моей спине.

– Таня, – сказала она, – ты устала, и тебе нужно отдохнуть.

– Я сегодня весь день провела в кровати, – сказала я и даже улыбнулась от того, как двусмысленно это прозвучало.

– Ну и что? – спросила мама. – Просто у тебя растущий организм, и в нем происходят всякие странные вещи. Иногда нужно просто ничего не делать целый день.

– Понятно, – сказала я, пытаясь спрятать лицо в ладонях.

– Не надо плакать, – мама потрепала меня по плечу. – Давай что-нибудь посмотрим.

– А работа? – спросила я, просто чтобы услышать, что ради меня мама откажется от работы.

– Я уже все на сегодня сделала, – сказала мама – тоже хорошо.

Примерно на сороковой минуте фильма «Отрочество», который мы с мамой планировали посмотреть уже несколько месяцев, я написала Ане: «Как ты?»

«Чувствую себя отлично, а ты?» – ответила Ана.

«Не знаю, нормально. Спасибо, что лежала со мной в кровати», – я не знала, как еще ее поблагодарить за то, что, несмотря на всю мою глупость, она со мной общается.

«Тебе спасибо», – ответила Ана.

«Не за что, – сказала я. – Было очень хорошо».

«Мы еще обязательно окажемся вместе в кровати, – написала Ана. – Но только если ты напишешь мне еще одно стихотворение».

«Обязательно, – ответила я. И добавила, чтобы чем-нибудь поделиться: – Знаешь, я их посылаю тебе, потому что скучаю, когда ты спишь».

«Если ложиться пораньше, то тебе не придется ждать, пока я проснусь!» – написала Ана.

«Так неинтересно, – написала я. – Плюс тебе нужно время, чтобы встречаться с Алисой».

«Это правда, – ответила Ана. – Но я тебе обещаю, с тобой мне гораздо лучше».

«Я надеюсь, ты мне приснишься», – написала я.

«Пускай тебе приснится поезд-землетрясение», – написала Ана.

«Хорошо».

Я открыла Эверноут и стала набирать стихотворение, которое только что родилось в голове. Я совсем забыла, что рядом сидит мама, которой не очень приятно, когда ее дочь зависает в телефоне.

Прошло всего двадцать минут, и вдруг телефон завибрировал звонком: «Онь».

– Ну, бери, – сказала мама, щелкая пультом.

Картинка на экране телевизора замерла.

– Прости, я сейчас, – сказала я, поднося телефон к уху.

– Алисина мама попала в больницу, я еду к ней, – сказала Ана.

– Что?! Когда? – спросила я.

Мама испуганно оторвалась от собственного телефона, в котором моргал «Poggle».

Я вышла в коридор, чтобы она не могла услышать наш разговор.

– Только что, я не знаю подробностей, – говорила Ана.

– Ана, – сказала я, – я должна тебе что-то рассказать. Плохое про Лизу.

Ситуация наконец стала слишком сложной для того, чтобы я могла разобраться со всем сама.

– К ней приставал Георгий Александрович, – сказала Ана. – В Суздале.

– Что? – спросила я. – Я этого не помню.

– Зато я помню, – сказала Ана. – Ты еще что-то хотела сказать?

– Да. В сентябре я

была в гостях у Миры,

и туда пришли еще Юра,

Лиза и Алиса, – сказала я. – Лиза напоила Алису и увезла ее с собой. Я думала, что она просто собирается отвезти ее домой, но…

– Но что? – спросила Ана.

– Они ее изнасиловали, – сказала я, прикрывая рот рукой, чтобы мама меня не услышала: – Лиза и Георгий Александрович.

– Ты уверена? – спросила Ана.

– Нет, – сказала я, – но это объясняет все остальное.

– Что остальное? – спросила Ана.

– Давай я приеду и все объясню, – сказала я.

– Не нужно, – сказала Ана. – Я сейчас встречусь с Алисой и поговорю с ней. Я тебе напишу.

Она бросила трубку. В коридор выглянула мама:

– Таня, ты хочешь сказать мне, что происходит?

Кажется, она все-таки не услышала большей части нашего разговора.

– Алисина мама попала в больницу, – сказала я.

Мама взяла меня за руку и отвела на кухню, усадила к столу. Пока она заваривала чай, я сидела и тихо плакала. Это уже стало казаться мне нормальным физическим состоянием.

– Все будет хорошо, – сказала мама уверенно.

Кружки, которые она достала из шкафа, не дребезжали. Вот почему моя мама самая лучшая.

– Ей нужен кто-то взрослый рядом, – сказала мама.

Она имела в виду, что может поехать к Алисе, если я спрошу Алису, нужно ли ей это.

– Я не знаю, – честно призналась я.

Наконец-то. Я не знаю, я не знаю, я не знаю.

– Я сейчас вернусь, – мама поставила передо мной дымящуюся чашку и вышла.

В коридоре зазвучал ее приглушенный голос – мама говорила по телефону.

Когда она вернулась, я уже перестала плакать. Все-таки я не заслужила. Теперь мне было просто очень стыдно.

– Там уже кто-то будет, – сказала мама. – У нее случился сердечный приступ, но прогноз положительный.

– Это хорошо, – сказала я.

– Ты можешь не ходить в школу, – сказала мама.

Ну уж нет. Мне было необходимо поговорить с Георгием Александровичем.

– Я хочу пойти, – сказала я решительно.

Мама обняла меня и поцеловала в лоб, как будто мне снова восемь лет, и я плачу, потому что умерла бабушка. Я не помню, как она обнимала меня, когда умер папа, – тогда она еще могла держать меня на руках. Я не помню, плакала ли я. Наверное, плакала.

«Ты здесь?» – написала Ана.

«Да», – ответила я.

«Тут со мной Алиса и Алисина тетя, она поживет с ней пока», – написала Ана.

«Хорошо», – ответила я.

«Значит, так, – написала Ана, – Алиса сказала, что ты согласилась ей помочь. Ты все еще согласна?»

«Да», – ответила я. Раздумывать не приходилось.

«Хорошо, – написала Ана. – Нам нужно, чтобы в воскресенье в шесть утра ГА оказался на Патриаршем мосту. Алиса хочет поговорить с ним в публичном месте. Если его попрошу о встрече я или она, он обязательно что-нибудь заподозрит. Тебе придется что-то придумать».

Я подумала, что Лиза наверняка рассказала ему про то, как я съездила ей в глаз, и поэтому со мной он тоже будет осторожен. Тем не менее я написала: «Хорошо, я все сделаю».

«Спасибо, – написала Ана. – Алиса передает привет».

«Ей тоже», – написала я.

«Я тебя люблю», – написала Ана, и я поняла, что согласилась бы на что угодно, просто чтобы увидеть эти слова на экране.

«Я тебя люблю, Онь, – ответила я. – Когда я смогу тебя увидеть?»

«Когда это все кончится, – написала Ана. – В школе меня завтра не будет».

Глава семнадцатая

Суббота, 12 мая, утро – день

Я постояла на тротуаре,

рассматривая машины,

а потом ступила на потертую зебру – белая полоса, серая полоса, трещина в асфальте, брошенный окурок. Скорее к метро!

Я не знала, какую музыку слушать, поэтому поставила на рандом. Заиграла WATERS – «Breakdown». Логично. С утра Алиса и Ана мне не писали. Я представила их вместе в одной кровати, попыталась разжечь в душе огонь ревности, но топливо было хлипкое. Я поняла, что за последние пару дней перестала чувствовать собственничество, возможно, потому, что вдруг оказалось, что контролировать все вокруг просто невозможно. Мне больше не хотелось ничем владеть, потому что я больше не понимала, что такое – «владеть». Наверное, об этом чувстве мечтали коммунисты.

Вагон за вагоном

пронеслись мимо станции, эскалатор, и еще раз – станции. Наконец «Кропоткинская» выплюнула меня на оживленную Волхонку. Я потрясла головой, посмотрела на часы (без пяти) и побежала к школе.

Я опоздала совсем чуть-чуть, и охранник, видимо из-за красных глаз, пропустил меня внутрь без выговора. Я махнула пропуском, разряжая турникет: пусти меня, сволочь.

Лестница,

паркет,

кабинет математики (номер 15А). Я постучалась, приоткрыла дверь.

– Та-а-ня? – протянул Георгий Александрович.

Он прошел мимо доски и встал прямо передо мной, положив руки на бедра. Я увидела, как его пальцы чуть сжимают кожаный ремень.

– Простите, пожалуйста, за опоздание, – сказала я, глядя в пол.

Я подумала, что если он увидит мои заплаканные глаза, то какой-нибудь подлой издевки не избежать. К сожалению, оказалось, что Георгию Александровичу не нужна помощь в свинстве.

– Прощаю, проходи, – он кивнул в сторону парт, где молча, в ожидании шторма, сидели мои одноклассники.

Я встретилась взглядом с Юрцом и увидела, как он зажмурился, вздохнул. Его красные щеки натолкнули меня на мысль о том, что он продолжает выпивать перед уроками. Я прошла к своему месту, не думая даже, что это может быть конец.

– А Ана где? – спросил Георгий Александрович.

– Она с Алисой, – сказала я, не подумав, – в моей голове все уже знали, что случилось.

– А как ты ее отпустила? – спросил Георгий Александрович.

В его голосе звучало неподдельное удивление. Я промолчала, не понимая, что он имеет в виду.

– Это разве не измена? Или у вас открытые отношения?

Если бы я могла пошевельнуться, то схватилась бы за сердце, которое вдруг попыталось вырваться из груди.

– Странные у вас, молодежи, нравы, – сказал Георгий Александрович, обводя взглядом класс. – Столько красивых мальчиков, так нет же, вам девочек подавай. Совсем не понимаю.

Наверное, он тоже болен, подумала я. Если так, то ему нужна помощь.

– У Алисиной мамы случился сердечный приступ, – сказала я совсем тихо.

– Что? – Георгий Александрович шутливо наклонился в мою сторону: – Говори погромче. Ты же можешь громко.

– Алисина мама

в больнице,—

сказал Юрец громко, так, чтобы этому сукину сыну было хорошо слышно.

Я представила себе, как хватаю Георгия Александровича за виски и выдавливаю через уши его гнилой мозг. Сволочь.

– И Ана поехала ее утешать? Еще с вечера, я надеюсь?

Я поняла, что его заклинило. То есть, видимо, Юрино сообщение так его шокировало, что он просто не мог прекратить нести какую-то херню. Что это такое, я знаю хорошо.

– Георгий Александрович,

у Алисиной мамы случился сердечный приступ,

и Ана поехала ее поддержать, – сказал Юра.

Он не знал этого наверняка, но он точно знал, что наш учитель окончательно сходит с ума у нас на глазах и что это нужно прекратить.

– Тогда, наверное, тебе придется ее простить, – сказал Георгий Александрович, глядя на меня.

В его глазах читалось смятение. Потом он, видимо, понял, что уже сказал слишком много, чтобы просто замолчать.

– Вот именно к этому приводят разные подростковые игры, – сказал он спокойнее. – Конечно, я не ваш классный руководитель, но кто-то же должен вам объяснить, что есть допустимое и недопустимое поведение.

Класс сидел молча.

– Нездоровые увлечения приводят к разного рода отклонениям, как в физическом, так и в умственном направлении, – Георгий Александрович заговорил уверенно, явно разобравшись, что именно ему нужно делать. – Есть даже научные исследования, подтверждающие связь между такими увлечениями и шизофренией. Главное, помните, что те, кто ими страдает, тоже люди, хоть и тяжелобольные. Мы можем поговорить об этом после уроков, потому что тема необъятная, а сейчас нам нужно вернуться к математике, от которой Таня нас отвлекла, – Георгий Александрович повернулся к доске и указал на ряд цифр: – Начнем с того, что решим вот эти задачи.

Как удобно, думала я, когда все складывается, как сейчас: тебе предстоит принять участие в убийстве, а потенциальная жертва, как по заказу, продолжает вести себя по-свински. Я еле-еле дотерпела до конца урока. Когда прозвенел звонок и все наконец вышли из класса, я подошла к Георгию Александровичу и, потупив глазки, сказала:

– Георгий Александрович, простите, пожалуйста, я совсем не хотела вас обидеть.

Сперва он хотел от меня отмахнуться, сказал только:

– Прощаю, Таня, просто следи за временем, пожалуйста, – но, когда я не ушла, посмотрел на меня внимательнее.

– Чего тебе? – спросил он наконец.

– Вы бы не хотели встретиться со мной как-нибудь, завтра например? Поговорить об отклонениях, как вы обещали? – спросила я, сама невинность.

– А что, тебе интересно? – спросил Георгий Александрович.

Его глаза недоверчиво сощурились. Я решила идти ва-банк.

– Я в четверг подралась с Лизой, – сказала я, – потому что она сказала, что я вам неинтересна как ученица.

– Драться нехорошо, – заметил Георгий Александрович.

– Лиза сказала, что я недостаточно взрослая, – сказала я, – а мне просто не понравилось, что она издевается над Аной.

– Она издевалась над Аной? – спросил Георгий Александрович.

Я понимала, что у него в голове уже сложилось представление о произошедшем, основанное на Лизином рассказе. Мне нужно было вызвать у него сомнения.

– Она ее напоила, а потом стала пытаться уговорить переспать с кем-нибудь в кафе, – сказала я.

– Лиза? Наша Лиза? – спросил Георгий Александрович.

Мне удалось поймать его на крючок.

– Да, – сказала я. – Она обиделась на Ану за то, что та увела у нее Юру в сентябре.

В точку. Глаза Георгия Александовича стали еще ýже, но теперь уже от злости. Ему еле удавалось сдерживать ярость.

– А что, Лиза в сентябре встречалась с Юрой?

– Да, – сказала я. – Но он ее бросил ради Аны.

– Да ты что, – Георгий Александрович потер переносицу и заговорил шепотом: – Ты это точно знаешь?

– Да, – сказала я. – Я сама помогала им найти квартиру, чтобы встречаться наедине.

– А зачем ты все это мне рассказываешь? – спросил Георгий Александрович.

– Потому что я хочу, чтобы вы понимали, что я не такая, как Лиза, – сказала я.

– Я всегда знал, что тебе этого захочется… – Георгий Александрович прервался, посмотрел на дверь кабинета, добавил: – Про сегодня – прости, я не сдержался, нужно было быть осторожнее. Просто тема такая сложная… Когда тебе хотелось бы встретиться?

– Чтобы мама не узнала, рано утром. В шесть часов, например, – сказала я.

– Ты хочешь прийти ко мне в гости? – спросил Георгий Александрович.

– Н-нет, – сказала я. Мне было очень страшно, и мой мозг внезапно заработал с невероятной скоростью, лепил предложение на предложение: – Давайте погулять сходим.

– Для начала? – спросил Георгий Александрович.

Я кивнула.

– А где ты обычно гуляешь? – спросил Георгий Александрович.

– На Стрелке, – сказала я. – Давайте на мосту возле храма Христа Спасителя встретимся.

– Хорошо, – Георгий Александрович кивнул и потрепал меня за плечо: – Увидимся.

Я поскорее вышла из класса и поднялась на третий этаж, заперлась в туалете. Меня выворачивало наизнанку. Хотелось не то что сблевать – хотелось выплюнуть кишки к чертовой матери. Плечо, которого только что касался Георгий Александрович, горело. Я включила воду в раковине, сорвала с себя футболку и стала яростно втирать воду в кожу.

Глава восемнадцатая

Суббота, 12 мая, день – вечер – Воскресенье, 13 мая, утро

Выйдя из туалета, я написала Ане: «Я все сделала».

«ГА будет на мосту?» – спросила она.

«Будет», – написала я.

«Хорошо, спасибо, Таня, я очень тебя люблю. Пожалуйста, удали эту переписку», – написала Ана. Я послушно нажала на три кружка меню, потом на «Очистить историю сообщений».

Все-таки я не сдержалась и написала Алисе: «Прости меня, прости меня, пожалуйста. Я все сделала, как ты просила».

«Тебе спасибо, – написала Алиса. – Я знаю, что ты не желала мне зла».

«Я просто хочу сказать, что я тебе верю, – написала я. – Я понимаю, что произошло».

«Нет, Таня, ты не понимаешь, – ответила Алиса. – Я попробую тебе объяснить, но я хочу, чтобы ты пообещала сразу все удалить».

«Обещаю», – написала я. В голове впервые за долгое время было совершенно пусто.

Вдруг звякнуло – аудиосообщение. Почти две минуты. Я приложила телефон к уху и стала слушать:

«Таня, я не могу тебе рассказать всего, потому что я хочу, чтобы это осталось со мной. Я плохо помню все, что происходило после того, как я уехала с Лизой из Мириной квартиры. Она отвезла меня куда-то на север Москвы, но я узнала об этом только утром. Я проснулась рано, потому что у меня все болело. Они стояли вдвоем у окна и курили. Вся комната пропахла сигаретами. Потом Лиза заметила, что я проснулась, и подошла ко мне. Она была очень сильно пьяна и просто повалилась рядом со мной на кровать, положила руку мне на грудь. Только тут я заметила, что на мне совсем нет одежды. Лиза стала меня целовать, потом к нам подошел Георгий Александрович. Я опять куда-то провалилась и пришла в себя, только когда Лиза бросила в меня футболкой. Она сказала мне просыпаться, потому что они собирались отвести меня в кино, отдохнуть. Я не помню, как одевалась и как мы ехали на метро. Лиза все время держала меня за руку, а Георгий Александрович все время держался в стороне, как будто он нас не знает. Потом мы смотрели фильм, но я видела только этот квадрат, который показывали вначале. Я потом пыталась нарисовать его по памяти, когда порезала вены. Мне было очень страшно и больно, и я не знала, что делать. Я рассказала папе только потому, что Лиза вдруг написала мне и предложила приехать в гости в субботу. Я поняла, что умру, если увижу их еще раз. Папа мне сразу поверил, он был не в себе и, наверное, просто плохо следил за машиной. Я не знаю, куда он ехал, наверное, не знаю, хотел… Не знаю. В общем, я решила, что все осталось позади, описала все, что было, на двух листах бумаги, спрятала их в конверт и отдала его на хранение Ане. После смерти папы Лиза написала мне снова. Я попыталась умереть – это единственное, что мне оставалось, и это их успокоило, Лиза мне больше не писала. Когда пару дней назад она все-таки написала мне снова, позвала в гости, я поняла, что больше не буду пытаться резать вены. Не знаю, почему она решила, что может снова мне написать, видимо, они подумали, что я уже ничего не смогу доказать. Я попросила Ану вернуть конверт, потому что я не хотела втягивать ее в предстоящие разборки. Как видишь, не получилось. Я его хорошо спрятала, конверт, но мама нашла его, когда убиралась. Я услышала только, как она упала, вбежала на кухню и увидела разбросанные по столу листки. Мама лежала на полу, вся серая, а я никак не могла набрать номер скорой помощи. Теперь я собираюсь его убить».

Сообщение оборвалось. И еще несколько секунд: «Прости и прощай, пожалуйста, не приходи завтра».

Я удалила переписку и тут же об этом пожалела. А что, если мне все примерещилось? Или нет. Если все правда, понятно, почему Георгий Александрович так испугался утром, – наверняка он думал, что, пока Алисина мама ничего не знает, Алиса не станет ничего предпринимать, просто чтобы уберечь ее. Теперь, когда Алисина мама попала в больницу, ему грозила самая настоящая опасность. Ведь терять Алисе было нечего.

И все же он согласился встретиться со мной. Не подумал, что мы связаны? Скорее, не испугался. Действительно, ну что мы можем с ним сделать? К тому же ему явно не понравилась моя выдумка, что Лиза якобы стала у него за спиной встречаться с Юрцом. Обо всем этом я думала, выходя из дома ранним воскресным утром. Конечно, я не могла оставить Алису наедине с этим маньяком. Даже если с ней на мост пойдет Ана – я должна была их поддержать, что бы они ни планировали.

Я не ложилась спать, потому что боялась не проснуться вовремя. Голова слегка кружилась.

Москва была приятно пуста —

я шла и улыбалась рассвету,

блестящим мостовым и даже

косым светофорам, которые

обычно меня раздражали, – зачем мне такие глупые ограничители. В голове само собой всплыло стихотворение, о котором я совсем успела забыть:

Я улыбнулась еще шире. А ведь пару месяцев назад мне казалось, что ничего важнее воспоминаний о том, как папа читал мне сказки про маленькую девочку, которая любила писать письма самой себе, в моей жизни не будет.

Я помахала полицейскому, который устало кивнул в ответ.

«Я ведь пишу стихи», – подумала я. Я очень редко думаю о своих стихах. Зачем? Пусть другие о них думают.

Я о чем-то соврала? Не знаю, наверное. Могла. Когда я писала Ане стихи, я просто пыталась прикоснуться к ее душе. Ведь Ана была не такая как я, она не могла опираться только на слова, поэтому приходилось складывать слова в красивые узоры, которые бы что-нибудь значили.

Я пошарила рукой в кармане и вдруг вспомнила, что уже давно не курю. Так странно. Когда-то я думала, что никогда не брошу курить.

Возле подземного перехода я замерла на мгновение, стараясь впитать утреннюю свежесть.

Метро-метро. Вагоны стучали колесами, словно шершавые кольчатые черви. Я представила, будто меня несет по метро чудовище, которое скоро врежется в каменную кладку, дурацкую плитку.

Я прислонилась к двери с надписью: «НЕ СЛОН Я».

Я вспомнила, как папа читал мне перед сном. Он говорил:

– Ну, Таника, надо спать.

А я не хотела, я просилась на руки.

– Давай почитаю, – говорил папа.

Я замирала, зная, что сейчас прозвучат знакомые слова: «Глава первая. Если бы у каждого почтальона был свой собственный маленький домик у самого океана, они бы вряд ли стали разносить почту. Поэтому домиков почтальонам не полагалось – вместо этого муниципалитет выдавал им велосипеды, сумки и смешные шапочки, которые делали их похожими на стрижей…»

Вот и Волхонка, и храм Христа Спасителя. Урод-Энгельс. Я глянула на часы и поняла, что опаздываю. Пошла быстрее, потом побежала. Я уже точно знала, что больше не забуду это мгновение. Я схватила его за длинный хвост, поместила в рамку, поставила так, чтобы всегда можно было в нее посмотреться, встав на цыпочки возле зеркального шкафчика.

На мосту было почти пустынно – пара прохожих и дворник. И возле правого парапета маячили две одинокие фигуры. Я прикрылась ладонью от солнца и разглядела Алису, которая стояла в паре шагов от высокого человека, в котором я без труда узнала Георгия Александровича. Они оба смотрели на реку. Кажется, Алиса что-то говорила.

Я уже собиралась подойти поближе, когда сбоку донесся шорох. Я обернулась и заметила Ану, стоявшую в тени храма. Она мотала головой и указывала мне в сторону метро. Но я не собиралась уходить.

На мосту ничего не происходило. Георгий Александрович стоял неподвижно.

– У нее пистолет, – тихо сказала Ана, подходя ко мне.

Я взяла ее за руку, не зная, можно ли ей верить.

– Все будет хорошо, – сказала Ана. – Все будет хорошо.

Мимо нас прошел дворник. На мосту Георгий Александрович вдруг сделал шаг к перилам.

– Она хочет, чтобы он спрыгнул, – сказала Ана.

– Он не прыгнет, – сказала я.

Я была уверена, что Георгий Александрович сейчас бросится на Алису. Она стояла слишком близко.

Я сжала Анину ладонь.

Георгий Александрович опустил руки на перила и повернулся лицом к реке. Алиса махнула в его сторону рукой, и на солнце блеснуло что-то металлическое. В этот момент Георгий Александрович вдруг оттолкнулся от перил и врезался в Алису. Они вместе повалились на плитку.

Мы, не сговариваясь, бросились к мосту. Раздался выстрел, потом еще один. У перил барахталась черная куча.

– Алиса! – крикнула я.

Ана крепче сжала мою руку и потащила меня вперед.

Алиса лежала на спине, закрыв глаза. Бо`льшую часть ее тела скрывал Георгий Александрович. Его нос упирался в камень, а глаза были широко открыты.

Алиса дышала. Медленно, словно ее легкие были полны воды. Вдруг ее стала бить дрожь, глаза распахнулись.

– Помоги, – сказала Ана, хватая Алису за руку и пытаясь вытащить ее из-под Георгия Александровича.

Я с опаской посмотрела на его голову.

– Таня! – Ана тащила Алису, которая билась в судорогах.

Я схватила Алису за правую руку, попыталась столкнуть с нее Георгия Александровича.

Где-то под мостом завыла полицейская сирена. На Стрелке маячили какие-то фигуры.

Наконец нам удалось высвободить Алису. Она поднялась на четвереньки, встряхнулась, словно побитая собака, и бросилась к перилам моста, упала, схватилась за металлические цветы. Ана поспешила за ней, а я без сил опустилась на землю. Прямо передо мной оказалась изогнутая рука Георгия Александровича, желтоватые пальцы с нестрижеными ногтями.

Только глядя на его вывернутые пальцы, я поняла, что он умер. Из-под его бока выползла струйка крови, потянулась ко мне. Я хотела подняться, чтобы не дать ей подобраться к моим ботинкам, но вместо этого толкнула руку Георгия Александровича носком ботинка. Рука дернулась и вернулась на место. Струйка крови застыла в нерешительности.

Алиса с остервенением трясла перила, а Ана говорила ей на ухо что-то успокаивающее. Я чуть наклонила голову и заметила, что из-под полы пиджака Георгия Александровича торчит рукоять пистолета. Надо было ее вытереть, наверное.

Я встала и пошла в сторону храма Христа Спасителя. Мне очень хотелось спать.

Москва, 13.06.2018