-Не считаешь ли ты эти факты выдуманными с целью очернить Сахину и перессорить между собой активистов сионистского движе-ния?
- Нет. Сахина и Лойфманы по духу - близнецы братья. Единственное отличие в том, что Сахина работала только на себя, а Лойфнаны - и на себя и на КГБ.
- Знаешь ли ты, что Сахина дала Лойфману рекомендацию на присвоение ему звания узника Сиона? Знаю. У меня есть две версии. Первая - он Анату шантажировал. Припугнул, что если такой рекомендации не получит, достоянием израильской общественности станут конкретные факты своекорыстного использования кассы. Вторая - она дала ему такую бумагу по собственной инициативе. Ход ее размышления был таков: ?Этим самым я выбью почву из под ног у тех, кто попытается обвинять меня в своекорыстии на основании статьи ?О кои пекутся Рокфеллеры?, ибо Каца и Фридмана сгноили в тюрьме, Лойфман, само собой разумеется, будет держать после такой рекомендации язык за зубами и, плюс к этому, все наши сионисты - и малые и великие и самые-самые великие - например, Аза Луделъман и Тарас Перуанский, считают, что, в подобных случаях, доверять материалам советской прессы ни в коем случае нельзя?.
-Если Лойфманы знали, что ты в Израиле, как они, после всего, решились репатриироваться?
-Понимали, что никаких документальных доказательств, кроме газетных, у меня нет, потому и решились. Унюхали, что демократизация далеко зашла, что дело движется к распаду CCCP, что грядущее неопределенно и что ловить золотую рыбка в этой мутной воде они не приспособлены. Горбачевская перестройка и КГБ затронула. Агенты типа Лойфмана стали там не нужны. Лишился он покровителей и легкого заработка. Вот и бежал стукач, как крыса с тонущего корабля - бежал вместе со своей незабвенной Пусик (ее настоящее имя и отчество - Пульхерия Ивановна) на сытые израильские хлеба. Думал и здесь пристроиться. Звание узника Сиона на лоб приклеить. Пенсию получать. Стишки пописывать.
-После вторых петухов атмосфера апельсинового сада становится для меня слишком картезианской, - призрачная фигура перенесла кривой узловатый посох в левую руку, - но я слушаю!
Я продолжал: ?По прибытию в Израиль великий сионист решил увековечить свое поэтическое творчество. Денежную помощь оказало ему Министерство абсорбции. Существенную лепту внесли также и религиозные организации, потому как разыгрывал Лойфман из себя праведника - ходил в кипе, не ел свинины и утверждал, что днепропетровская синагога была отремонтирована на собранные по его инициативе среди днепропетровских евреев денежные пожертвования... Уточняю - пожертвования может быть и были, но клал их Лойфман себе в карман. И вот книга ?Воскресение ненависти? увидела свет. На обложке в порнографическом виде Пульхерия Ивановна. По-видимому, Евстрат решил, что рифмованного выпендривания для коммерческого успеха недостаточно - нужна сексуальная приманка. Можно было бы изобразить на обложке какую-нибудь порнозвезду, но она могла бы потребовать за подобную рекламу поэтической лойфманианы сумму во много раз превышающую стоимость издания. Вопрос был решен на семейном совете. Пусик, такая же беспринципная, как и ее супруг, предложила наэлектризовать обложку собственными прелестями нате! - дешево (тридцать пять шекелей за экземпляр) и безопасно (безтрипперно и бесспидно). Будучи в Советском Союзе, Пусик долгое время работала официанткой. Как говорят, умудренные жизненным опытом, люди - при живой копейке! Чтобы стать бригадиром подавальщиц, использовала свои прелести в натуре. Была принята в кандидаты КПСС. Чтобы убрать с пути соперниц, чернила их анонимками. Супруг помогал составлять ей соответствующие тексты. Откуда мне все это известно? Из уст самого Лойфмана. Любил Евстрат прихвастнуть, что человек он денежный. Нравилось ему, глядя на нас, нищих интеллектуалов, скидывающихся по рублику на бутылку чернухи, щедрым жестом мецената-нувориша вытащить из просторного внутреннего кармана плаща бутылку столичной и, по-ленински прищурившись, окинуть нас лучезарным победоносным взглядом. Любил Лойфман кейфануть. И когда это происходило, язык у него развязывался. В минуты такого пьяного вдохновения чего только не рассказывал он из своей жизни. ?Моя Пусик, говорил он с гордостью, - сексуальная бомба!? Хвастался даже тем, что в КГБ работает. ?Да, стучу я на всех вас, - варнякал Евстрат и патетически восклицал, - но разве кого-нибудь из вас посадили?!? ________ * Савланут - терпение. 43
Понедельник. Работы немного. Мусоросборная машина приехала рано утром. К половине десятого Проспер и я надраили до блеска мусорные емкости, освежили их внутренние стенки приятно пахнущим раствором. К одиннадцати часам, очистив зеркала от соплей и плевков и протерев мокрой тряпкой полы парадных подъездов, мы закончили работу. В Беер-Яков ехал автобусом. Остановка. Тропинка. Пустыри. И, наконец, апельсиновый сад. Солнечные лучи, обливающие зелень сада, казались блеклыми в сравнении с тем светом, который излучала желто-огненная кожура цитрусовых плодов. Казалось, наступи сейчас беззвездная ночь, на апельсиновый сад это нисколько бы не повлияло. Он продолжал бы самоосвещаться вдохновенным желто-золотистым светом... Над садом возвышались четырехэтажные амидаровские дома. Ася была дома, так как наши окна были распахнуты. Она, если уходила из дому, обязательно их закрывала. А вдруг гром среди ясного неба грянет или еще чего-нибудь из ряда вон выходящее случится? Дождь, например, начнется - проливной. Квартиру зальет. ?Тряпок не жалко, - говорит, - книги намокнут! Словари твои и справочники. В компьютер вода попадет. Выйдет он из строя?. Предусмотрительная она, но не во всем и не всегда... Пригласили нас как-то на бар-мицву... То одно платье Ася примерит, то другое - никак не выберет... А время идет... В итоге поссорились мы... Когда выходили, бросилась она закрывать окно. Говорю в раздражении: ?Сегодня по прогнозу Потопа не будет!? ?Потопа, - говорит она мне, - я не боюсь?. ?Почему?? спрашиваю. ?Потому, - говорит, - что от него все равно не спасешься!?
Подобными ответами загоняет она меня в такие логические тупики, что выход только один - поцеловать и приголубить. Так уж случилось, что жизни без Аси я себе не представляю... С этой мыслью взлетел я на четвертый этаж, но встречен был сердитым, настороженным взглядом. ?Тебе какая-то Лина звонила. Сказала, что ты хорошо знаешь ее родителей. Письмо от Семена Рубды привезла. Еркович ее фамилия. Она из Днепропетровска. Приехала учиться в бееряковский интернат. Телефон оставила. Он здесь?, - буркнула она ревниво и ткнула пальцем в раскрытую записную книжку, лежащую на допотопном советском трюмо. ?Лина Еркович?! Из Днепропетровска?! - я задумался, - не припомню... Приехала в интернат?! Письмо от Семена Рубды?! Еркович?! Не Йорик ли это - друг Семена? Йорик? Ну, да - Йорик! Не имя, а прозвище - от Еркович?. Я вспомнил его - небольшого роста, впалогрудого, с мягкой, умной и застенчивой улыбкой. Вспомнил я и его жену выше его ростом, спортивную - с угловатыми жестами баскетболистки. По-видимому, Лина - дочка Ерковичей?. Вечером неожиданный звонок из Москвы. Рубда... ?Да - Йорика дочка. Ее направили учиться в интернат от общества Маккаби? По договору с интернатом ее надо будет забирать раз в две недели с пятницы на субботу, - сказал он и, с тонким намеком на толстые обстоятельства, добавил, - но у Ерковичей в Израиле нет родственников!? ?Как долго будет длиться учеба?? - спросил я Семена. ?Четыре года?, ответил он мне невинным, добродушным голосом. ____________________________________________ * Праздничное событие, знаменующее вступление мальчика в религиозное и правовое совершенолетие. 44
Редакция газеты ?Двенадцать колен? находилась в одном здании с редакцией одной из самых известных газет на иврите... Четвертый этаж, узкий коридор, ниша, тряпка, ведро, метла... Коробка с моющим средством (авка) - порошок. Разветвление буквой ?К?. Сумасшедшинка ассоциаций. ?К? плюс ?авка? - кавка - Кафка - Каркай Икс - Сибино с ибино! По обе стороны коридора двери и на каждой указатель наименования отдела. Несколько дверей было открыто настежь. Внутри все обычное - сотрудники, столы и скука на лицах - плоскостная реальность, на фоне которой, в условиях коридорной тесноты, кажется более гипертрофированным и объемным ощущение отчужденности и отверженности. Только всплески речи на иврите и компьютеры говорили о том, что это не Россия. После одного из многочисленных поворотов, на дверях появились наименования отделов на русском языке. ?Заведующая архивом?, - прочитал я. Далее по коридору следовали двери двустворчатые. Моим глазам открылся большой зал, уставленный компьютерами. Почти за каждым из них сутулился журналист - кропал очередное чтиво. То тут, то там взвивался нервными, расширяющимися к потолку кольцами сигаретный дым. Заглянув в боковой проем, ведущий к вспомогательному помещению, я увидел Терезу Маршайн. Окинув меня скользящей холодной полуулыбкой, попросила подождать в коридоре. Извинившись за задержку, повела меня к расширенному коридорному пятачку, где стояли журнальный столик и несколько кресел. Закурила. ?Вы принесли какие-нибудь материалы о Лойфмане?? Я вытащил из сумки копию покаянного газетного заявления Евстрата и статьи ?О ком пекутся Рокфеллеры? и попросил ознакомиться прежде, чем начнется интервьюирование. Она быстро пробежала глазами текст. ?Я должна показать это Эрнесту Молотобойцеву, - сказала она и пояснила, - нашему главному редактору?. Ушла. ?Молотобойцев?! - Молотобойцев? - завертелось в голове моей, - ну, да, - вспомнил я, - знаменитый диссидент, отказник хрущевских времен...Чтобы вырваться на Запад, пытался угнать самолет?. Вернулась. Сказала, что Эрнест дал добро на интервью. Вопросы ее, к сожалению, нисколько не совпадали с теми, которые задавала мне в апельсиновом саду призрачная фигура в хитоне и поэтому ответы получались лишенными объективной остроты. Я признался, что негативно отношусь к интервьюированию. Объяснил почему и по какой причине я все же согласился. ?Мне абсолютно безразлично, - сказал я Терезе Маршайн, - появится этот материал в ?Двенадцати коленах? или нет?. ?Ну, ну, - возразила она, я обязательно займусь этой историей. Нехама Графц посвятила меня в подробности вашей схватки. Реакция Лойфмана, публично обвиненного в стукачестве, вызывает подозрение. Страшное обвинение! Честный человек в таких случаях обращается в суд?. ?И обратился бы, - сказал я, - но времена сейчас в Советском Союзе такие, что тайное становится явным, сказал я и добавил, - если, конечно, соответствующий запрос сделать на уровне Министерства иностранных дел Израиля?. ?Вы предлагаете сделать такой запрос?? ?А почему бы и нет?? ?Как вы относитесь к тому, что я возьму интервью у Лойфмана?? ?Никак - ваше право?. ?Где он живет?? ?В Нетании... Вы хотите встретиться с ним на дому?? ?Да, а что?? ?Советую нанять телохранителя?. ?Почему?! - брови Терезы игриво поползли вверх, он сексуальный маньяк?? ?Да нет, - сказал я, - но Пусик, жена его... Почувствует, что вы ненаглядного вопросами к стенке припераете...Покусать может!? ?Да ну вас!? - сказала она, придав моему предупреждению смысл, не относящийся к делу, - кстати, я слыхала, что вы долгие годы занимаетесь йогой.
Хотелось бы познакомить наших читателей с этой стороной вашей жизни?. 45
Интернат своей территорией вклинивается в апельсиновый сад. Крыши наиболее высоких зданий этого учебного комплекса видны из окон нашей квартиры. Пешим ходом - пятнадцать минут, но Ася решила привезти Лину машиной. Аппендикс шоссейной дороги уперся в металлические ворота. Мы расспросили, стоящих на проходной, интернатовцев, в каком корпусе поселились новоприбывшие и как к нему пройти. Внешне интернат - это центральная аллея с высокими пальмами по бокам - клумбы, детские голоса, столовая, учебные корпуса барачного типа, водный бассейн и уходящее вверх безоблачное голубое небо. Дорожка, вы ложенная кирпичом, привела нас к небольшому двухэтажному зданию. Было шумно. Из комнаты в комнату сновали дети. Я тут же узнал, что днепропетровчанок поселили на первом этаже. ?Там!? - показал на дверь курносый, стриженный под ежик, мальчишка. Я открыл и спросил Лину Еркович. Откликнулась худенькая, невысокого роста девочка. Вышла. Скуластое веснушчатое лицо. Белесые брови. ?Здравствуйте?, - посмотрела на меня с любопытством и выжидательно застыла - чего, мол, дальше скажу. Рот у нее остался приоткрытым и передние зубы, выдававшиеся вперед и видневшиеся до самых десен, делали ее лицо похожим на кроличью мордочку. Эту схожесть усиливал резцовый зуб верхней челюсти, белый цвет которого от края до половины был другого оттенка и в сравнении с остальными казался порченным. Я назвался и познакомил ее с Асей. ?Мы забираем тебя на два дня. Возьми учебники и все необходимое для выполнения домашних заданий?, - сказал я Лине. Она вернулась в комнату. Вышла с небольшим рюкзачком. Направилась к нам. Угловатой походкой и острыми плечами, похожая на свою мать. Ничего Йорикиного. Только фамилия. Тут к нам подошла женщина - высокая, дородная, полногрудая. Спросила властно: ?Кем вы Лине приходитесь?? ?Ее родители мои большие друзья?, - успокоил я ответственную. На этом проверка закончилась... Лина у нас. 46
Общая картина, вырисовавшаяся из Линыного рассказа о житье-бытье в Советском Союзе, была такой же удручающей, какую рисовали новоприбывшие эмреповцы в своих горьких, с интонациями душевного надлома, рассказах. Нехватка продуктов, очереди за предметами первой необходимости, дороговизна - и в государственных магазинах и на базарах. Но все же положение в Днепропетровске несколько лучше, чем в Москве, Ленинграде и других городах страны. Йорик, если едет в Москву, обязательно завозит продукты Семену Рубде, потому как в столице ничего достать невозможно. ?Для того, чтобы я могла приехать учиться, - сказала Лина, - папе только на билеты пришлось потратить шестьдесят тысяч рублей?. ?В одну сторону?? спросил я с искренним удивлением. ?Нет, сюда и обратно, - сказала она, обратные билеты хранятся в сейфе директора интерната, - она вздохнула, - на каникулы я вернусь в Днепропетровск и, наверное, навсегда. На вторую поездку папа денег не соберет. Ему и так пришлось одолжить у Семена Рубды сто долларов. Теперь возвращать должен. А как? - спросила она с горчинкой в голосе, - зарплата у него всего тысяча рублей в месяц. Чуть больше семи долларов. В СССР сегодня один доллар по курсу ста сорока рублям равен. Одна возможность у папы с долгами расплатиться - заграничная командировка. Надеется в Англии побывать?.
Я и Лина беседовали на кухне, потому что Ася, несмотря на тринадцатилетний израильский стаж, к новостям из бывшей своей интереса не потеряла. При хорошем настроении любила петь советские песни и знала их в необъятном количестве. Сегодня Асе было не до песен. Она яростно трудилась. Очищала баранину от костей. В квартире стоял приторный запах вареного мяса. Асино лицо выражало явное недовольство. Оно и понятно. Мы вегетарианцы. Едим, в основном, сырые овощи и фрукты. Помой и кушай - вот и вся работа на кухне. Теперь же приходится возиться с кастрюлями, казанками и сковородками - жарить лук, варить суп, готовить жаркое. Отвыкла она за три года нашей совместной жизни от поваренного искусства. 47
Думаю, что дробления Украины на Западную и Восточную не произойдет, потому что украинцы единственный коренной народ в пределах территории, которую Украина занимает. Правда Польша может иметь в будущем некоторые территориальные претензии, но Украина сегодня не та, которая была при антисемите Богдане Хмельницком, несмотря на то, что в настоящий момент, судя по письмам моих друзей, положение аховое - народ ропщет. Но как может быть иначе, если, например, господин Бойко, занимавший ключевой пост в системе днепропетровской партократии при Хрущеве и при Брежневе, и в текущие времена играет не последнюю скрипку и уже не в малой величине областной, а в системе правительственной власти. Пошел на повышение! Где же тут демократия? Если в России хребет коммунистической партии основательно переломлен и весь этот, консервативно настроенный, аппарат ушел в подполье и оттуда пытается довести экономику России до катастрофы, то на Украине консерваторы надели маску яростных сторонников демократии, приспособились и, сохранив прежние протекционные связи, остались при кормушках. Связи эти никакими государственными органами не пресекаются и посему экономические реформы бывшими партаппаратчиками не саботируются - именно поэтому внешний облик украинской реформистской демократии, в сравнении с российской, выглядит несколько респектабельнее. Но в сложившемся на Украине консервативном положении вещей кроется угроза ее будущему процветанию. В России же беда носит совсем иной характер. Не может огромное государство, где десятки национальностей считают себя коренными, ибо каждая из них имеет историческое право на определенную часть государственной территории; государство, где доминирующая национальность насыщена имперскими амбициями, быть демократическим и поэтому экономическое процветание России возможно только при одном, на первый взгляд неприемлемом для нее условии - при дальнейшем дроблении. Я думаю, что Россия должна ограничить себя изначальной территорией, на которую никто, кроме русских, претендовать не имеет права - только тогда пути демократических преобразований и экономических будут для нее результативными.
А. Кобринский, "ПЛАЧУЩИЙ ОСЕЛ", роман-дневник
продолжение VI
48
Набрал полведра воды. Добавил пахучей жидкости. Это, чтобы жильцам казалось, что их дом усыпан цветущими розами. Мою лестницы, вспоминая времена, ведшие нас к победе коммунизма. Жил я на третьем этаже. На четвертом - сосед Маслобойников. При нем жена, похожая на свежеиспеченную булочку и две невзрачные дочки. Обыкновенная еврейская семья. И муж, член партии, и слабая половина если и проявляли недовольство, так только по поводу собственной зарплаты. Во всем остальном они считали советскую власть самой правильной и, конечно же, незыблемой. Все свое свободное время Маслобойников посвящал, купленному со вторых или даже с третьих рук, ?Запорожцу? - весь год готовил эту металлическую коробку всего лишь к одному месяцу летнего сезона. В августе ездил всей семьей отдыхать в Крым. Приведение машины в состояние боевой готовности в авторемонтной мастерской было Маслобойникову не по карману. По этой причине каждый год этот автолюбитель снимал с ?Запорожца? двигатель и, с помощью блоков и различных приспособлений, втаскивал его по крутым лестницам к себе в квартиру. Но сильно этому удивляться не надо, потому как гараж у Маслобойникова был негабаритным и неотапливаемым. А зимы случались суровыми - такими, что пальцы к железу примерзали. Вот и нашел человек выход. Трудился над двигателем в домашних условиях - в теплеи под люстрой. Разбирал, смазывал, чистил...Когда возникала необходимость в замене какой-либо детали и такой он не мог приобрести ни на базаре, ни в автомагазине, ни у автослесарей, тогда заядлый автолюбитель делал эскиз и относил этот чертеж на какой-либо завод. И деталь изготовляли в зависимости от сложности - за одну, две - в крайнем случае за три бутылки самогона. 49
Все бееряковские старожилы знают Рони - знатока Танаха, интересного собеседника. Человек он вполне здравомыслящий, за исключением коротких периодов обострения болезни.
Рони страдает шизофренией. Когда это случается, он начинает называть себя Бен-Гурионом и требует от окружающих соответствующего почитания. Доброте и непосредственности, как правило, сопутствует бедность - в этом смысле Рони не исключение. Но материальная нужда не вызывает в нем никакого комплекса. Живет он, как Бог на душу положит - день миновал, ночь пришла, утро наступит. Недавно наступили для Рони маниакальные дни и я, само собой разумеется, решил его навестить. И вот мы сидим под тенистым деревом неподалеку от отделения. Я говорю громко, потому что Рони туговат на ухо. Внезапно ко мне подошел высокий сутуловатый мужчина в белом халате: ?По акценту определил, что ты из России, - сказал он на коренном, картавом иврите и продолжал, - у меня есть больной, новый репатриант... Когда находит на него, пишет. Понятно - чепуху. Но в каком направлении работает его больная фантазия? Мне необходимо это знать, чтобы поставить правильный диагноз. Ты не можешь перевести это с русского на иврит?? - спросил он и протянул мне несколько, исписанных мелким убористым почерком, листов. ?Разве в такой большой больнице нет работников, знающих русский язык?? спросил я и глаза мои удивленно округлились. ?Хорошо знающие ушли в отпуск, - сказал он и добавил, - мне нужен профессиональный перевод?. ?Но почему ты решил, что я именно тот человек?? - спросил я, пристально глядя врачу-психиатру в глаза. ?В Беер-Якове обо всех все известно?, - ответил он мне. ?Беседер!?* - сказал я и через неделю принес ему перевод. Русский же текст был следующего содержания:
Поблескивая черным хитиновым покровом, он перекатывал навозный шарик с Азой Лудельман и Тарасом Перуанским на темени - на темени величиной с десять Вселенных. Каких размеров был навозный жук, обладатель такой огромной головы и представить себе невозможно. Оба ездока обливались потом, пытаясь укрыться от палящих лучей невиданных неземных солнц в пещере и не подозревая при этом, что могли очутиться в сырой, прохладной и усыпляющей ноздре вонючего насекомого, откуда нет возврата к светлому миру несущихся планет, туманностей, астероидов, возникших в дни Сотворения из шестикратного апчихи великого Ничто. Попасть в пещеру без альпинистского снаряжения - то бишь в ноздрю навозного жука нашим героям, слава Богу, не удалось. А спасаться надо! Тарас подумывал спрыгнуть на дорогу, но боялся и не напрасно - новые американские кеды могли прилипнуть к одной из желтоватых лепешек, в каждой из которых неугомонно копошились жирные черви. ?Крючок бы мне, удилище, грузило и леску?, - размечтался он, глядя на бесценную наживку. Но вокруг ни озера, ни реки не видать, а до Средиземного моря вонючий жучище не дополз и вряд ли доползет. И, кстати, клюет ли морская рыба на такую наживку Перуанский не знал. Дорога, по которой полз с ностальгической скоростью этот отвратительный жук, изгибаясь, не приближалась к морскому побережью, а удалялась - и от него и от, видневшегося вдали, легендарного озера Киннерет. А, может быть, и не удалялась. И если не удалялась, то аберрация была присуща этим худосочным и в то же время живописным местам. А жук полз. Полз, строго придерживаясь пыльной, серой и безотрадной полосы, протоптанной не только человеком, но и крупнейшими животными - буйволами, носорогами и слонами.
Куда же ползло это безобразное, дурнопахнущее насекомое? Аза Лудельман, как ни пыталась ответить на этот мучительный вопрос, как ни морщила свою потешную морщинистую мордашку, успокоительного ответа не находила и даже Тарас Перуанский безрезультатно почесывал лысину, блестевшую под лилово-красно-фиолетовыми лучами вспыхнувшей сверхновой. Время близилось к закату. Цвета менялись и лысина Тараса начала напоминать начищенную до блеска сковороду. Казалось, что рукоятка этой сковороды накрыла переносицу и большой мясистый нос щекастой физиономии. Рядом с насекомым, не отставая ни на шаг, несмотря на меньшее количество лапок, бежала любимая собачка Азы и тявкала на воображаемых прохожих. ?Шекет!?** - прикрикнула хозяйка на мопсика и тот замолчал безропотно и мгновенно. Она ни за что не повысила бы голос на своего четвероногого друга, если бы вдруг ей не взбрело в голову перелистывать свой прошлогодний сон, в котором у нее был дом, где без всякого кондиционера воздух казался всегда свежим и чистым... Сон, где светило земное солнце и после ночи всегда наступало утро... Сон, в котором она была обыкновенной девочкой - наивной, беспечной и жизнерадостной, а не той знаменитостью, к словам которой прислушивается вся планета... Планета! - да это же пребольшущий навозный шар под лапами огромного навозного жука, меж хитиновыми бугорками которого приютилась она и ее приятель по неисчерпаемой вселенской славе Тарас Перуанский. Аза продолжает мечтать, замечая вскользь, что шар ощутимо увеличиваясь в размерах, все так же перекатывается по дороге, изгибающейся космической дугой и уходящей в бесконечность. Но вот что интересно - никакой дороги фактически нет, ибо если очень близко рассматривать дорожную твердь, то оказывается - не твердь это, а абсолютный вакуум - пустота, из которой возникают все новые и новые миры во всех математически возможных и невозможных измерениях. Но если дорога и абсолютный вакуум идентичны, то согласно какому физическому закону шарик (который вовсе не шарик, а огромный шар) насыщен экскрементами? Откуда жучище-вонище добывает такое количество говна для строительства передвижного пищехранилища в виде идеальной по своей геометрической форме фигуры? На этот вопрос вопросов ни Азе ни Тарасу не найти ответа, несмотря на то, что они из всех заслуженных узников Сиона самые заслуженные. На том и зиждется секрет космического говноедства, что никто не знал, не знает и не узнает в обозримом и даже в необозримом будущем откуда берется такое количество говна, ибо в противном случае можно было бы перекрыть задвижку, если таковая имеется, и совершить этим поступок богоугодный - уморить вонючее насекомое голодом. Кстати, стоит ли делать ставку на Тараса и Азу, если известно, что такие философы древности, как Сократ, Платон и Аристотель, сделав титанические усилия, чтобы вырваться из этого замкнутого круга, пришли к выводу, что необъятного объять нельзя. Весьма возможно, что исходя из здравого смысла, правильный для практического использования ответ мог бы дать обыкновенный обыватель, но не потому что ему каким-то образом удалось в текущем столетии поумнеть, а потому что испражнения это среда жизненно для него необходимая и без нее он существовать просто не может и посему у него в этом направлении развит дар предвидения - пророческий, так сказать, нюх на говно. Но обыкновенного обывателя нет наверху - там, где ногами, руками и зубами вцепились две знаменитости, тоже обыватели, но немножечко необыкновенные, в тот нарост на голове насекомого, в тот бугорок, который они считают почему-то Сионом и поэтому нет у этих двух знаменитостей толкового референта, который мог бы написать для них прочувствованную историческую речь. Обыкновенный обыватель находится далеко внизу - на поверхности говняного шарика, перебираемого цепкими граблевидными лапками упрямого насекомого и передвигаемого все ближе и ближе к краю той пропасти, которая на языке профанов от науки именуется экологической катастрофой. Известно ли им, уважаемым господам Азе Лудельман и Тарасу Перуанскому, что означает эта пропасть и после того как унавоженный говном шарик начнет падать, куда именно он упадет? Они думают, что пропасть эта для них и для навозного шарика и для его создателя жука-говноеда будет являться концом света при всем при том, что, мол, падение произойдет не в огнедышащий вулканический кратер, насыщенный ядовитыми газами, и не на острые камни, которые выбросила в момент своего зарождения из вакуумного чрева Вселенная - они предполагают, что внизу, на дне пропасти из всех расщелин будут торчать арабские сабли и кухонные ножи интифады. Только жук-говноед ни о чем не думает - он, сволочь, движимый врожденным инстинктом, перекатывает по пути шарик поближе к лепешке коровьего навоза и, производя сложные манипуляции челюстью, слюной, лапками и брюшком, увеличивает диаметр экскрементохранилища почти вдвое. И снова дорога. Но в сравнении с преодоленной настолько крутая, что шарик, вырвавшись из цепких лап неутомимого насекомого, скатывается вниз. Оно возвращается и с сизифовым упрямством пытается выкатить шарик на вершину и это ему неожиданно удается. Но что это? Именно здесь безбилетные пассажиры Аза Лудельман и Тарас Перуанский начинают чувствовать дуновение свежего ветра. И тут они задумываются - откуда ветер дует? И внезапно догадываются, что из той самой пропасти, куда жук-навозник катит свое вонючее добро. И тогда Тарас Перуанский, осознавая близость гибельного мгновения, становится в позу Гамлета и обращается к своей подруге по несчастью Азе Лудельман. ?Кто, как не мы, - говорит он, - олицетворяем собой сосредоточие сионистской деятельности и не мы ли боролись не щадя живота своего за возвращение евреев на Святую Землю? В ответ на эту патетику Аза иронически улыбается и не произносит ни одного слова. Она задумалась, потому что вдруг снизошла на нее мудрость великого молчания, мудрость огромнейшего Ничто, в котором с одинаковым правом на существование пляшут каббалистические буквы и русского и древнееврейского алфавита, располагаясь в такую фразу: Несгибаемые борцы за сионизм обтесываются в Израиле до возможности пролезть в непробиваемые чиновники! А что касается реальных - конкретных людей, которые для чиновников как бы не существуют - сионистов и не сионистов, евреев и не евреев - с языческим ли они амулетом, или с крестом, или с шестиконечной звездой на шее - символом необъятного многомерного пространства, имя которому Ягве, так эти люди, если присмотреться к жизни, еще не перевелись и к навозному жуку, барух хашем,*** никакого отношения не имеют! ________________________ * ладно!, ** тихо!, *** слава Богу (иврит)
50
Редакция газеты ?Двенадцать колен?. Тема интервью - мои занятия йогой: питание и система физических упражнений (асаны и пранаяма)*. После того, как фотограф заснял меня в нескольких йогических позах, Тереза начала задавать вопросы. Подход прагматический - полезность. Этическая сторона, без которой занятия йогой не дают положительных результатов, осталась незатронутой. Такая однобокость отталкивала... Очевидно, между интервьюируемым и интервьюером устанавливается некое камертонно-музыкальное пространство. Если вопросы задаются человеком, умеющим играть на этом невидимом, но реально существующем инструменте, то на каскад вопросов должна звучать музыка ответов, но музыки, к сожалению, не получилось. Камертонно-музыкальное пространство почему-то не сработало. Запомнился следующий нюанс:
-Многолетняя йоговская практика содействовала развитию околотеральных вен, - сказал я по ходу интервью.
-Околотеральных или колотеральных? - спросила она с едва заметным ехидством. Я сразу же почувствовал в ней богемную даму. Даже представил себе тот литературный салон, в котором шлифовался ее интеллект.
-Извините, колотеральные, - поправился я без малейшего смущения, с любопытством наблюдая бешеную скорость, с которой она записывала мои ответы.
Наконец, интервью было закончено.
-Я думаю, - сказала она, - что статья о ваших йогических экспериментах появится в ближайшем выпуске. Если не в ?Двенадцати коленах?, так в приложении, - уточнила, - в ?Микроскопе?.
-А о Лойфмане? - поинтересовался я.
-Вначале пойдет сегодняшнее интервью, - произнесла резко и замолчала, словно хотела что-то сказать, но споткнулась на некоем табу.
-Не лучше ли будет оставить Лойфмана в покое? - спросил я и продолжал, пытаясь каким-либо окольным путем выяснить в какой стадии находится эта работа и увижу ли я ее в печати вообще, - хочу поставить вас в известность, как новую репатриантку, что израильский истеблишмент против подобных разоблачений, ибо считает, что среди нас, прибывших из СССР, нет правых и неправых, виновных и невиновных. Все мы, по их мнению, жертвы тоталитарного режима.
-Да вы не волнуйтесь, - сказала Тереза, поняв мгновенно мою уловку, - я обязательно займусь вашей историей, - и после короткой паузы, - она требует полной самоотдачи, а меня текучка заела - дышать некогда, - она пыталась придать своему голосу искренность.
Я подумал: ?Вероятно позвонила она в Министерство абсорбции - в тот отдел, где Евстрату было присвоено звание узника Сиона. Не захотели они терять репутацию справедливых судей. Переполошились. Надавили на соответствующие чиновничьи кнопки и стоп редакционная машина. Или позвонила в какой-нибудь клуб, объединяющий тех, которые были признаны узниками Сиона. Запротестовали они. Нет, - сказали, - Лойфман получил почетное звание заслуженно. При этом подумали - сегодня правдолюбцы разоблачат Лойфмана, завтра - нас?. Глядя в строгие немигающие глаза интервьюерши и мысленно прокрутив этот, с моей точки зрения, нелицеприятный монолог, я умолчал его. Стоит ли пускать в ход предположения? Рассказал я Терезе Маршайн о семинаре посвященном Дню Катастрофы, о выступлении на этом семинаре Председателя Кнессета и о некоем господине Новом Репатрианте четверть века собиравшем материалы о Катастрофе,о его просьбе выделить помещение для выставки собранных им уникальных материалов, об авторитетном обещании Председателя Кнессета помочь решению вопроса и о том, что положительного результата господин Новый Репатриант не дождался и, помоему мнению, не дождется. Я сказал, что написал заметку об этом происшествии и что мне удалось заснять как раз тот момент, когда господин Новый Репатриант ?приперает к стенке? Председателя Кнессета. ?Мне бы хотелось, чтобы заметка и фотоснимок появились в ?Двенадцати коленах?, - сказал я Терезе Маршайн. Отодвинув кресло, она поднялась и, скрестив руки на груди, зябко поежилась, несмотря на то, что в помещении никакого холода не ощущалось. Ее высокая, готического стиля фигура и удлиненное лицо никак не вязались с моим представлением о бойкой профессии журналиста. ?Принесите фотоснимок и приложите к нему заметку - я покажу этот материал главному редактору, сказала она и добавила, - от него все зависит?. ________________________________________ * асана - положение, поза; пранаяма - контроль за дыханием (санскит). 51
Иногда мне кажется, что продолжаю жить в Советском Союзе. Разница лишь в том, что там не евреи поливали грязью евреев, а здесь - евреи евреев. Жидовская морда, пархатые жиды, жидовское отродье, жидовня - весь этот неисчислимый антисемитский набор с прибытием евреев на историческую родину не потерял своего обиходного значения и это факт очевидный. Говорит он о том, что в СССР евреи были закомплексованы антисемитизмом настолько, что возненавидели самих себя. Но только ли в СССР? Все страны мира дают такую же картину, потому что евреи всех этнических групп привозят в Израиль антисемитский жаргон - по всему Израилю гуляет разноязыкий антисемитский запашок. 52
Хайфские монастыри с золочеными куполами. Аскетического вида привратники в монашеской одежде. Озеро Киннерет. Рыбацкая лодка времен Иисуса Христа, поднятая со дна этого озера и реставрированная. В ?Новом Завете? от Луки, в главе восьмой читаем: ?В один день Он вошел с учениками Своими в лодку и сказал им: переправимся на ту сторону озера. И отправились.Во время плавания их Он заснул. На озере поднялся бурный ветер, и заливало их волнами, и они были в опасности. И подошедши разбудили Его и сказали: Наставник! Наставник! погибаем. Но Он встав запретил ветру и волнению воды; и перестали, и сделалась тишина... И приплыли в страну Гадаринскую?. Галилейские, резко очерченные, холмы с неземными космическими восходами и закатами солнца. Галактические пейзажи. Знойный полдень. Слияние тверди и голубого безоблачного неба. Кесария. Амфитеатр и мощенная площадь со ступенями и мозаикой. Множество античных скульптур. Все с отбитыми головами. Согласно религии иудаизма изваяние или изображение чего-либо недопустимо. Более тысячи лет тому назад были разрушены верующими евреями произведения чужеземного искусства. Интересно, как они это делали - толпой, зараженные массовым психозом или по одиночке. Цепями, лопатами или молотками изуродованы мраморные атлеты, боги, богини, кесари и философы? Я видел многочисленные надписи на каменных плитах, среди которых, как утверждал экскурсовод, есть первое эпиграфическое свидетельство о Понтии Пилате. Я видел ров и пологую насыпь укреплений, построенных крестоносцами. Жилые помещения с намеками на возникновение готических форм в архитектуре. Многочисленные города и поселки Израиля с домами стандартного типа. Я успел заметить, что устремления у большинства израильтян также не отличаются многообразием. В основном бизнес и на этом фоне - секс и семья. Исторических достопримечательности их, как правило, не интересуют. Эта область оставлена для пользования туристам и новым репатриантам. Огромное количество средств тратится на организацию всевозможных экскурсий, чтобы в наиболее короткие сроки вызвать у новоиспеченных граждан ощущение национальной гордости и любовь к этому экзотическому клочку земли. Более полезным было бы вложить эти деньги в строительство более дешевого жилья и в развитие промышленности и, соответственно, в увеличение числа рабочих мест, ибо невозможно относиться с благодарностью к стране, которая не гарантирует своим гражданам возможность иметь крышу над головой и работу. Громадное большинство новых репатриантов нищенствует. Отсутствие работы угнетает. Нужна протекция, но где ее взять новому репатрианту, у которого в Израиле нет, как правило, никаких влиятельных родственных корней? Правда, найти работу можно и без протекции, но какую? - неквалифицированную, физически тяжелую и малооплачиваемую. При железном здоровье и каторга не страшна. Но как быть тем, которым перевалило за 50? Их, при всей их импозантной внешности, ни на какую работу не берут. А до пенсии еще далеко. Пенсионный возраст начинается у мужчин с 65, у женщин - с 60 лет. В газетах рекламные объявления, с информацией о предприятиях нуждающихся в специалистах и прочей рабочей силе, предупреждают: только для молодых! Каково читать такие объявления человеку немолодому? После 50-летнего возраста почтенный глава семейства невольно находится в стрессовой ситуации - имея работу, боится ее потерять и потеряв, почти не имеет шансов ее найти. Вот и не доживает он до пенсионного возраста. Факт печальный, но кого в этом винить? Косвенных виновников его смерти? Все равно там никаких эмоций - разве что радость на лице министра финансов, потому что для него преждевременная смерть этого человека сэкономит бюджетные средства за счет суммы пенсионных выплат. Смотрю я на израильских партократов (я имею в виду их частое появление на телеэкране) и вижу, что у многих из них на физиономии проступает старческая синюха. Однако безработица им нисколечко не грозит. Их энергия и в глубоком возрасте неугасима. Не потому ли, что их сердца намагничиваются государственной кормушкой?
А. Кобринский, "ПЛАЧУЩИЙ ОСЕЛ", роман-дневник
продолжение VII
53
В ?Микроскопе? появилась статья-интервью Терезы Маршайн ?Очень много может йог...? Исходя из текста, я ?через полгода буду менять комплекс упражнений?. Чувствуется, что интервьюерша воспитывалась и работала в условиях всеобщего охвата советских трудящихся социалистическим соревнованием. Она явно за сокращение сроков - даже в том случае, если речь идет о ступенях самосовершенствования. Надо сказать, что сокращение сроков - мечта всякого обывателя - в том числе и нашего, израильского. О чем он мечтает? - быстро разбогатеть... Быстро - освободиться от болезней, стать специалистом, изучить иврит, изучить Тору... Быстро?!... Я не стахановец мною было сказано ?через два года буду менять комплекс упражнений?. Вечером позвонила Тереза: ?Если хотите забрать фотоснимки, зайдите в редакцию?. Я спросил: ?Могу ли я принести, написанную мною, заметку?? Странные вопросы вы задаете, - сказала она, - редакция принимает любые материалы, но о какой заметке вы говорите?? Я напомнил: ?Речь идет о результатах авторитетного обещания Председателя Кнессета господину Новому Репатрианту?. ?А, - тут же сказала Тереза, - приносите, - и добавила, - вы говорили, что у вас имеется какое-то сенсационное фотосвидетельство, на котором запечатлен сам Председатель Кнессета. Не забудьте прихватить!?. 54
Завтра суббота. В прошлую Лина была у нас, а в эту должна находиться в интернате. Как у нее прошла неделя? Сел на велосипед и вперед - решил навестить протеже Семена Рубды. Комната оказалась запертой. Я нашел новоприбывших интернатовцев в подвальном помещении общежития. Там проводилось что-то типа собрания... Выкрики детей... Молодая женщина с ярко накрашенными губами, пытавшаяся перекричать эту разноголосицу. ?Вы к кому?? - спросила она и посмотрела на меня пристально - с подозрением. ?К Еркович?. ?Да, - сказала она неопределенно, - знаете, мне надо с вами поговорить. Не здесь, - кивнула в сторону детей. Сняла очки и, близоруко сощурившись, уточнила, - я освобожусь через минут десять, пятнадцать. Подождите меня, пожалуйста, наверху?... Уже стемнело. Электрическими фонарями освещались деревья, клумбы, газоны, выложенный голубыми кафельными плитами плавательный бассейн, невзрачное П-образное здание двухэтажного общежития. Из подвального помещения вышла Лина. Направилась ко мне, угловато поворачивая туловище относительно оси позвоночника то вправо, то влево. При этом позвоночник казался несгибаемым, будто в него был вставлен металлический стержень. Когда она подошла, я сказал, что жду разговора с мадам, которая вела собрание. ?Математику преподает. Второй год в Израиле. Фридой зовут?, - проинформировала меня Лина и, заметив направившуюся ко мне учительницу, отошла в сторону.
?Должна вас предупредить, - сказала Фрида и, протерев очки, возвратила их на переносицу, - что у Лины, как и у остальных новоприбывших девочек, повышенный интерес к противоположному полу. Я несколько раз заставала Лину с мальчиками в постели?. ?В голом виде??, спросил я с нескрываемой иронией и улыбнулся. ?В голом или не в голом, а отвечать мне, - ответила она, - забеременеют девчонки, что тогда? Скандалом попахивает. Можно сказать, международным. Уволят меня и нигде я после этого устроиться на работу не смогу?. ?Любви все возрасты покорны, - сказал я, - а молодость тем более. Ее не удержишь. Не лучше ли прочитать учащимся курс лекций на тему - гигиена половых отношений, научить девочек пользоваться противозачаточными средствами? Сегодня, в этом вопросе, более радикальных воспитательных мер не существует. Впрочем, с вашего позволения, я могу поговорить с Линой?. ?Попытайтесь, - сказала она, - буду вам бесконечно благодарна, но если откровенно, сомневаюсь я, что подобная беседа на нее подействует?. На этом наш разговор закончился и я позвал Лину. ?Речь, в основном, шла о тебе, - сказал я, как и она, глядя куда-то в сторону, - учительница в шоке. Утверждает, что видела тебя с мальчиками в постели?. Лина выдержала это сообщение спокойно и без смущения. ?Ну и что, - сказала она, исподлобья ощупывая своим взглядом мое лицо до тех пор, пока наши глаза не встретились, - у этой Фриды больное воображение. Да, заходят к нам в комнату мальчики. Так же, как и мы к ним. Ну, бывает, сидят на наших постелях. Так уютнее - ни больше, ни меньше. Скучают они без родителей, - Лина вздохнула, - и мы тоже. Просто беседуем?. ?Видишь ли Лина, - сказал я, - Фрида боится, что кто-нибудь из девчонок забеременеет. Если это случится, выгонят ее с работы. Поэтому она на взводе?.
Пообещал Лине, что заберу ее из интерната на следующей неделе в пятницу. Проезжая мимо столовой, решил заглянуть - благоустроенная или нет?... Светлый, просторный, с художественным вкусом оформленный зал. Людей мало. Интернатовцы уже поужинали. За одним из столиков, буквально в двух шагах от себя, я увидел Фриду. Мне думается, что этическое поведение учениц ее нисколько не интересовало. Ее страх упирался в одну точку - а вдруг уволят?!
Закомплексованно-интеллигентно отщипывала она чайной ложечкой пирожное и запивала осторожными глотками. При этом она пыталась беседовать с сидящим напротив брюнетом,повидимому тоже преподавателем. Ее напомаженные губы, выплевывая обиходный уличный иврит, бубончато выворачивались... Напоминали геморроидальную шишку. 55
В ?Двенадцати коленах? появилось объявление:
Приглашаем людей творчества - композиторов, бардов, поэтов, писателей вступить в Израильский союз композиторов, литераторов и музыкальных издателей, созданный для защиты прав людей творчества в Израиле и во всем мире.
Я позвонил Исааку Ухабу - серьезная организация или нет? Не серъезная, а солидная, - сказал он мне и сообщил, что в доме писателей создан и уже функционирует клуб русскоязычных литераторов. ?Собираются раз в две недели по вторникам. Как раз на этой неделе будет выступать Христофор Вакс. Можешь и ты почитать свои стихи. Приходи. Начало в семь вечера?. 56
В период Войны в Персидском заливе подобрал я осколок ракеты ?Скад?, упавшей неподалеку от Беер-Якова. Взрывная волна и высокая температура придала осколку художественную форму. На мусорной свалке нашел я деревянный круг типа подставки. Вырубив стамеской углубление в центре, я вставил конец осколка, смазав предварительно стыкуемые участки двух этих деталей быстродействующим клеем. Решив придать получившейся скульптуре демонический характер, я оторвал голову безрукой кукле, подобранной мною на той же свалке, и закрепил клеем эту голову на одном из ответвлений осколка. Черные волосы, ниспадавшие с головы куклы на этот осколок, сделали похожей ее на фата-моргану несущуюся куда-то на волне сокрушительного урагана. Осколок напоминал полы широкого плаща, развивающегося на гибельном ветру. Чтобы завершить начатое, я смазал клеем поверхность подставки и сверху волнисто приложил куски хлопчатобумажной ткани. Нанеся кисточкой на ткань яичный белок, присыпал сверху песком и тогда волнистость стала напоминать барханы прибрежных израильских пустынь. И все же какой-то важной детали в этом моем творении не хватало.Я облазил всю свалку, но ничего подходящего на глаза не попадалось. И тогда на одном их бееряковских пустырей положил я возле муравьиной кучи три индюшачьи головы. Сегодня, во время прогулки, я увидел, что они обглоданы - очищены муравьями, как на выставку. Я тут же принес их домой. Ножовкой отпилил клювы, чтобы задумка моя не ассоциировалась эмреповцами солидного возраста с карикатурами Кукрыниксов на ?израильских агрессоров?. Пошла в ход и одежная щетка. Из черной ее щетины я изготовил брови и усы. Приклеив эти украшения к обесклювленным черепам, сами черепа я тем же быстродействующим клеем прикрепил к основанию постамента. Теперь моя работа была полностью завершена. Я назвал эту скульптурную самоделку ?Гитстахус? - именем составленным из трех фамилий (по три первых буквы из каждой) самых известных диктаторов и антисемитов ХХ-го столетия. 57
Малый зал дома писателей. Литературный вечер в разгаре. Мельком пробежал взглядом по лицам. Ни одного знакомого, за исключением Исаака Ухаба и Христофора Вакса. Христофор весь в чтении. Декламирует с галлюцинирующей страстью: Кленовые листья сухие, Колеблясь на стылом ветру, Слетали на воду и Вия Глаза отражались в пруду. Зрители заворожены и артистичностью Христофора и образной выпуклостью его стиха. Аплодисменты. Следующий я, но вначале антракт и короткое объявление Ухаба - на следующей неделе намечена встреча с сотрудниками журнала ?11?. Наконец-то я увижу выдающихся эмреповцев семидесятых годов и среди них Мануила Нудмана. Фойе. Ухаб познакомил меня с Северьяном Сусликовым. Я попытался завязать дружеский разговор, но безрезультатно. На каждую мою фразу Сусликов отвечал невнятным бормотанием, напоминающем по звуку ?хрум-хрум-хрум?. Под его редакцией в газете ?Двенадцать колен? появляются стихи и другие произведения эмреповцев. Рубрика, которую он ведет, называется ?Литературный Олимп?. Без буквы ?п? реальности здесь было бы гораздо больше. Неожиданно вспомнилась Виолетта Хомяк, сотрудница этой же газеты?. Господи, - подумал я, - одни грызуны!?
Она, повидимому, показала Сусликову, присланные мною, эпатирующего содержания стихи и письмо.Представляю себе эту картину. ?Да кто такой этот Каркай Икс?! - сказала Виолетта Северьяну, - малоизвестный литератор с сомнительным дарованием, а гонору не занимать?. Тут и позвонил мне Сусликов домой: ?Господин Сибино, - говорит, - редакция сихами завалена, не могли бы вы прислать чего-нибудь из прозы?? Я поморщился. Экивок Северьяна Сусликова имел говнистый запашок. ?В настоящий момент пишу стихи?, ответил я резко и сухо. После непродожительного молчания Сусликов,не хрумкнув в ответ ни слова, повесил трубку. И вот на тебе - личное знакомство. Да еще в этот момент, как раз перед моим выступлением. Я сразу же почувствовал в этом человеке враждебное напряжение. Лицо злое. Глаза колкие, настороженные. ?Уважаемый господин Сусликов, - хотелось мне ему сказать, - не надо кукситься на свою прозрачность - ведь это же прекрасно, что вы не мешаете мне смотреть сквозь вас?.
Литературный вечер подошел к концу. И снова фойе. Люди, изголодавшиеся по творческому общению - этому незаменимому катализатору созидательной духовной активности. Но пора ехать домой... Тель-Авив. Ришон ле-Цион. Дальше маршрутным такси почти до апельсинового сада. Ночь. Деревья. Тропинка... Неожиданный дождь. Проливной - с градом, молниями и раскатистым громом. 58
Тереза Маршайн читает мою заметку об авторитетном обещании Председателя Кнессета господину Новому Репатрианту. Я подчеркнул в заметке: обещание осталось всего лишь обещанием - помещение для экспонирования уникальных документальных материалов господину Новому Репатрианту не предоставлено. ?Вы говорили, что засняли момент обращения господина Нового Репатрианта к Председателю Кнессета?, - сказала Тереза, прочитав заметку. Я открыл сумку. ?Цветная. Не знаю или годится?. ?Надо показать главному редактору?, - ушла, рассекая каблучками коридорную тишину. Через несколько минут вернулась: ?Мне было сказано, что ваша заметка, в несколько сокращенном виде, пойдет в ближайшем номере?. ?Так же, как интервью о Лойфмане, подумал я, но промолчал - спросил, - а фотография?? ?И она тоже, - сказала Тереза и с едва заметной осторожностью спросила, - у вас сохранился негатив?? ?Вам нужны две фотографии?? ?Нет, одной достаточно?. ?Тогда зачем был задан вопрос?? - подумал я с некоторой долей подозрения и пристально посмотрел Терезе в глаза. Она их тут же опустила, но вовсе не от смущения. То, что раньше в ее облике напоминало мне нечто готическое и дон-кихотовское, теперь ощущалось, как полнейшее отсутствие объема. Мне вдруг показалось, что Тереза сплющена какой-то неодолимой силой до толщины картона и видеть ее можно только анфас и, если смотреть на нее сбоку (этого она, по-видимому, панически боялась), тут же перестает быть тайной, что в ней нет личности и что, как личность, под этим острым углом зрения Тереза Маршайн блекнет до такой степени, что практически исчезает. 59
Апельсиновый сад рассекала песчаная дорожка. Я прогуливался по ней, с наслаждением ощущая дыхание свежего ночного ветра. Я не могу сказать, что знаю звездное небо достаточно хорошо, но, во всяком случае, Большой Ковш м Малый нашел без труда и тут же обрадовался. Не столько тому, что нашел, сколько факту, что над Беер-Яковым висят такие же созвездия, как и над Днепропетровском. Луна была полной и на просветленном небесном фоне четко выделялись контуры стоящих на возвышенности многоэтажек. Ближайшие стволы излучали фиолетовое свечение. Неожиданный крик совы придал взбудораженной тишине зловещее напряжение. В спину ударил порывистый ветер. Затрепетала листва. Сад зазвенел. В нескольких метрах от меня, меж вырисовывавшимися стволами, на границе, где блеклая полутьма переходила в непроглядную тьму, я увидел призрачную фигуру в хитоне. Я хотел было двинуться ей навстречу, но она протестующе замахала свободной от посоха рукой, как бы умоляюще отталкивая меня. Как она догадалась о моем присутствии и, в частности, о моей намерении подойти к ней? - ведь она была абсолютно слепой. Присмотревшись, я увидел? что изо рта у нее торчит кляп. ?Почему она не вытащит его?? - подумал я и, несмотря на ее протестующие жесты, решительно шагнул к ней. Вернее хотел шагнуть. Шага не получилось. Нога ни с места - словно проросла кедом в зыбучий песок. Я решил немедленно сбросить обувь, но не успел. Порывы ветра внезапно усилились до ураганной силы и какое-то чудовище непонятное и страшное налетело на меня, набросило что-то мне на голову и начало душить. Острая режущая боль пронзила меня. Одной рукой я схватился за сердце, второй за подвернувшуюся во время моего падения ветку, но она обломилась. Последнее, что я помню - ее сухой треск, подобный выстрелу. Я упал навзничь и потерял сознание. Когда я пришел в себя, я вдруг осознал? что со мной лично ничего страшного не произошло. Умер, собственно говоря, не я, а господин N - мой двойник, с которым я изредка в часы ностальгического настроения беседовал в апельсиновом саду. Осознав это, я подошел к покойнику поближе. Его лицо было прикрыто русскоязычной газетой ?Двенадцать колен?. Сверху на газете лежала обломившаяся сухая и сквозь нее с первой печатной полосы смотрели на звездное небо, радостно прижимаясь друг к другу, щека к щеке, министр абсорбции рав Ицхак Перец и только что спустившийся с трапа самолета на землю своих сов новоиспеченный господин Новый Репатриант.. Свободными прямоугольными концами газета трепетала на ветру, как раненая птица, безрезультатно машущая одним крыло.
Теперь, спокойно глядя со стороны, глядя, можно сказать, чуть ли не на самого себя, я понял, как это произошло. Днем в одном из бееряковских магазинов я купил пятидесятиогородные* ?Двенадцать колен?. Принес домой и, прочитав, бросил на подоконник. Во время моей ночной прогулки по апельсиновому поднялся сильный ветер, подхватил газету и понес-закружил ее над густыми кронами. Долетев до середины сада и нырнув вниз, она прилипла к лицу несчастного господина N (относящегося по величине интеллектуального коэффициента ко 2-й группе населения). От панического ужаса, охватившего беднягу, с ним случился инфаркт. Он умер с мыслью, что на него напали или арабы или, в лучшем случае, выходцы с того света. Я отвернулся от усопшего без малейшего родственного сожаления и, забыв о нем навсегда, неторопливо зашагал дому. ________ * цена ?Двенадцати колен? в израильских денежных единицах. 60
Очевидно, что устремление технического прогресса к полной автоматизации приведет к массовому высвобождению человека от физического участия в производстве материальных ценностей. Не является ли абсурдным такое устремление, если известно, что численность населения увеличивается в геометрической прогрессии и, соответственно, в такой же прогрессии будет расти армия безработных? Не является ли абсурдным это устремление еще и потому, что масса народа, высвобожденная от физического участия в производстве материальных ценностей, к творческому труду генетически не приспособлена и, практически, в случае полной автоматизации производственных процессов станет балластом эволюции.Да, такое устремление на первый взгляд действительно похоже на абсурдное - казалось бы, загоняет человечество в безвыходный экономический тупик. Но единственный выход из этого тупика - путь абсурда. И выход этот станет возможным только тогда, когда сообщества перестанут смотреть на абсолютную истину, как на недостижимый идеал и, решившись на абсурд, напоят этим, казалось бы, смертельным и в то же время целебно действующим ядом серую хиреющую повседневность. На этом пути развитие генной инженерии сделает возможным сдвиг кривой нормального распределения вправо (увеличение относительной численности населения с высокими показателями IQ) что, само по себе, значительно ускорит темпы технического прогресса, приведет к отмиранию государства, как органа гипнотического насилия; также канут в небытие субъективные этические установки различных сообществ, поскольку значительно увеличится относительная численность населения, способная контактировать с реальный объектом адекватно. Очевидно, значительно возрастет влияние этой части населения, что сделает возможным разработку и социальное проявление новой этики, более тождественной реальному объекту в сравнении с архаической, уходящей своими корнями в мифологическое прошлое.
А. Кобринский, "ПЛАЧУЩИЙ ОСЕЛ", роман-дневник
продолжение VIII
61
Я сунул ей в ладонь долг - 50 шекелей. Ее пальцы скрючились, комкая хрустящую, деньгу и кисть руки стала похожей на удава, глотающего загипнотизированную жертву.
Зачем публиковаться? Славы захотел? Прекрати в Министерстве абсорбции клянчить деньги на издание своей книги. Подумай, у кого ты эти деньги отнимаешь - у Министерства обороны Израиля!
К моим советам члены Кнессета прислушиваются. Завтра я подскажу им и вопрос тут же будет решен. Помогать олим для меня дело святое. Встретил я как-то одного. Молодой. 28 лет. Кандидат наук. Высокого класса математик. Тело у него чирьями покрыто. Это от голода. Пять лет без работы кантовался, бедолага. Ни одного дня не работал. Скелет. Шепнул я в Кнессете, кому надо. На следующий день парня в университет пристроили. Лекции начал читать. Встретился с ним через полгода. За это короткое время успел он ?Вольву? купить. Поправился. Лицо чистое. Ни одного чирья. Так что, не робей - я и тебе помогу. Главное - иврит!
Ты спрашиваешь для чего я живу? Основа моей жизни - получение удовольствия.
Двое у меня. Сын - взрослый, студент. Он от первого мужа. Первый - пьянь беспросветная. В России остался. И дочь. Пять годиков. От второго. Он местный. Сабра. В разводе мы. Сволочуга. Скандалы ежедневные. Меня проституткой обзывал, а сам любовницу содержал - в соседнем доме, под боком. Не выдержала я - повесилась. Он же и с петли меня снял. Пришла в себя. Душевная боль вернулась и злость на него - удесятиренная. За то, что не дал мне уйти. Там было уютнее и спокойнее.
Через год-два вы все будете улыбаться и радоваться - сказал директор гостиницы Хаим Попрыгунчик, обращаясь к новым репатриантам.
Флейткин - все, кто с ним общался, обязательно добавляли - профессор. Профессор Флейткинт держал мастерскую по ремонту и зарядке аккумуляторов. Работники - он сам, три сына и невестка. Личностью он был довольно известной. 20 лет в Израиле. Большие связи. На короткой ноге с мэрам и всевозможными чиновниками. ?Не дрейфь, - сказал профессор Флейткин, когда меня, тогда еще нового репатрианта, познакомили с ним. Похлопав меня по плечу, он уверенно добавил, - в течение недели пристрою?. Я был несказанно счастлив, что у меня все так удачно складывается. В приподнятом настроении отправился я на оговоренное деловое свидание. Блуждал целый день, но места встречи найти не мог. Ни улицы, ни предприятия, где мы должны были увидеться в городе не оказалось. Немедля разыскал я домашний номер телефона профессора Флейткина. ?Он температурит. С утра к постели прикован?, - ответил мне женский голос. Я почувствовал - лгут. ?Передайте ему мое почтение. Но мы должны были сегодня встретиться. Ладно бы не пришел. Мало чего бывает. Заболел человек. Внезапно. Например, как сейчас. Но он отправил меня искать несуществующую улицу и несуществующее предприятие?. ?Он вам ничем не обязан!? - ответили мне после непродолжительного молчания и чуть слышного похихикивания. ?Издал несколько работ в области порошковой металлургии. Читаю лекции в технионе. Помог нескольким олим в трудоустройстве?, - было отмечено им по ходу беседы, как бы невзначай. Квартира у него роскошная. Манеры интеллигентные. На столе хрустальная ваза цветами. Хлебников. Ахматова. Пастернак. Поэтические сборники, усыпанные опавшими лепестками. Слово за слово выяснилось, что в трудные послевоенные времена наши отцы были почти приятелями. ?Я обязан помочь тебе устроиться на работу, - сказал Мерхаг, надо поддерживать отцовские традиции?. Записал домашний адрес и телефон. Звонил каждый день. Спрашивал, ищу ли я работу. ?Иди в сантехники. Твоих знаний инженера механика для этого вполне достаточно. Главное - начать?, ободрял Мерхаг. Эти советы, ни к чему его не обязывающие - такие, будто обещания помочь мне в трудоустройстве и в помине не было - раздражали. Но я ни разу этого не высказал. ?А вдруг ты не прав? Ну, обещал человек. Но силы свои и возможности переоценил. Не получается у него. Не идет его протекция, как ему того хотелось особенно тебе?. Когда вышла моя книга, рассылая первые дарственные экземпляры друзьям и знакомым, отправил я бандероль и Мерхагу. По получении, он позвонил тут же. ?А я и не знал, что ты поэт. Теперь тебе, чтобы заработать международную славу, надо пару в разбить на улице Дизенгоф в Тель-Авиве, - в голосе Мерхага звучало ехидство в смеси с плохо скрываемым раздражением, - на 3ападе принято за все платить... Сколько стоит твоя книга?? Я хотел было сказать, что она дарственная, но передумал. ?Двадцать восемь шекелей?, - сказал я, вложив в интонацию все свои негативные эмоции. На этом наша беседа закончилась. Вскоре я получил чек. Мерхаг перестал звонить и этим избавил меня еще от одной иллюзии.Сионистский форум. Картотека, телефоны, столы. ?Благодаря нашей активной деятельности двадцать новых репатриантов уже трудоустроены! ?Товарищи щаранцы, лудельманцы и перуанцы, ваши успехи потрясающи, но в вопросе плясать от нуля не надо. Соблюдайте объективную пропорцию двадцать из ста тысяч новых репатриантов, слава Богу, уже трудоустроены!!!
?Здравствуйте, господин Авельблюм... Напомнить по какому вопросу?.. Трудоустройство!? Ах, да... Знаете, я очень устал. Час тому назад из Москвы прилетел. Нашу делегацию промышленников плохо приняли. Что там творится передать невозможно... Позвоните через месяц?. ?Спасибо, господин Авельблюм - шабат щалом леха!?* - выдавил я доброе пожелание сквозь злость, вскипевшую во мне на самого себя. В конце концов, кто он конкретный объект моей претензии - Щеранский?, Перуанский? Лудельманская?, Флейткин?, Мерхаг?, Авельблмм? - или все они вместе взятые... Грустно, смешно и глупо! Если честно, ничем они мне не обязаны. И не только они. Каждый приспосабливается, как может. Но тогда, уважаемые господа, заткните ваши красивые обнадеживающие слова себе в задницу и молчок... Молчок, уважаемые господа фарисеи! Но этого вы никогда не сможете, ибо сотрясение воздухов ваша опора, ваше благополучие и ваша лапша - лапша, которую вы вешаете на уши нам, новым репатриантам.
?Она же настоящая русская красавица!? - сказала Хава о жене Лойфмана. Работала Хава руководителем Н-ского Общественного совета солидарности с евреями Советского Союза. В основном ее деятельность была связана с сионистской благотворительностью и агитацией. Сотни тысяч евреев Советского Союза получали при ее активном участии, бесплатные вещевые и продуктовые посылки - в том числе литературу по иудаике, всевозможные проспекты и справочники, пластинки, словари и учебники по самостоятельному изучению иврита. На стене Хавыного кабинета висел плакат по подобию общеизвестного, изображающего членов политбюро ЦК. Только на этом плакате вместо, выживших из ума, вершителей человеческих судеб, изображались узники Сиона. Инициаторы этого немудреного патриотического плаката не забыли упомянуть Евстрата Лойфмана - имя и фамилию без изображения. Вместо портрета пустой квадратик. Вообще-то, такое художественное решение вполне соответствует действительности, ибо своего лица у Евстрата Лойфмана нет. Но шутки в сторону. Как это Лойфман, втершийся в доверие к московским отказникам; Лойфман, получающий огромное количество посылок из Израиля и ведущий переписку с Хавой (она как-то показала мне письмо его с требованием прислать новый вызов), не нашел способа передать для полного монгажа этого плаката свою фотографию? Очевидно, московские активисты сообщили ему о возникшей проблеме. Но именно в этот период гебисты, по-видимому, разработали сценарий лойфмановского покаяния и передавать фотографию для подобной цели ему было запрещено строго-настрого. ?Хотите называть его узником Сиона, - размышляли гебисты, - называйте. Он то тут при чем? Фотографии cвоей он вам не передавал, значит узником Cиона себя не считает. Так что фигушки с маслом, проклятые сионисты - да здравствует наша родная коммунистическая партия и великий многонациональный советский народ!? И сценарий был разыгран - ?за шаг до пропасти, в которую его толкал сионизм? Евстрат остановился и сделал соответствующее заявление прессы. С подобным заявлением неоднократно звучал его голос и по радио. Даже на телевидение пробилась его мордашечка, прищуренно заискивающая. А потом вдруг на тебе - cнова одел кипу и отпустил пейсы!... Но в то самое время, когда дзержинцы-ленинцы, изменив свою крутую политику по отношению к евреям, подавшим на выезд, решили отправить своего агента Евстрата Лойфиана на Святую Землю, я день и ночь корпел над ивритом в хайфском общежитии для новых репатриантов и Евстрат, зная об этом и опасаясь неня свидетеля всех его мерзостных перевоплощений, посылал через всех моих днепропетровских знакомых яростные проклятия. ?Передайте ему, - говорил им Лойфман, - что у меня есть документальные доказательства, что он работал на КГБ?. Одно из этих писем я показал Хаве, сказав ей, что если Лойфман не привезет зтих улик, я расквашу ему физиономию. ?А если привезет? - она посмотрела на меня с нескрываемым подозрением и продолжала с настороженностью шпиономанки, - хочешь, я покажу это письма в Министерстве иностранных дел?? ?У-гу!? - выпалил я с непоколебимой настойчивостью. Хава тут же сняла копии письма и лицевой стороны конверта - с адресом отправителя. Оригиналы вернула. ?Лехитраот?** - попрощалась, мило улыбаясь мне и двум своим сотрудницам. ?Кретин, - подумал я о себе, когда она ушла? - зачем ты суешься в воду, не зная броду. Может статься, что чиновники МИД-а факты, указанные в письме, примут к сведению, но разбираться не станут. И ты, ищущий правду, будешь внесен в компьютер, как лицо неблагонадежное. Но хуже того, копии будут размножены и переданы в комитеты всевозможных безопасностей (небесной, поселенческой, сельскохозяйственной, оборонной - и.т.д.) и круг предприятий, куда ты мог бы на равных с другими израильтянами быть принятым на работу, будет в значительной степени ограничен?...
В характер Хавыной деятельности входила еще одна пикантная производственная нагрузка - сводничество. Цель такой деятельности, связать одиночек по рукам и ногам, чтобы не могли они, не найдя в Израиле работы по специальности и надежного заработка, легко и беззаботно устремляться в заморские страны.
?У меня есть для тебя на примете женщина, - сказала Хава, - молодая, красивая, с квартирой, с ?фиатом? и без детей. Это хозяйство ты сам настрочишь. А нет, так тебе помогут, - сыронизировала она, - вот только золотые зубы тебе поменять надо на белые, чтобы целоваться с тобой было приятнее... И на приличную работу тебя с такими зубами не возьмут, - сунув в мою руку клочок бумаги, добавила, - здесь ее номер телефона. Живет в Нетании. Зовут Асей?. По выходе из Хавыного кабинета, я с вполне понятным отвращением выбросил клочок бумажки с указанным номером телефона. Но через месяц Хава с обидой и укором в голосе сказала: ?Несерьезный ты человек. Меня подводишь. Как выгляжу я в лице этой женщины, которая дала для тебя, подчеркнула Хава, - свой номер телефона? Почему ты ей не позвонил?? ?Извини, но я потерял твою записочку?, - солгал я, невозмутимо глядя Хаве в глаза. Хава перелистала блокнот и, таким образом, этот номер телефона появился у меня снова. На следующий день, в основном, чтобы не портить с Хавой отношений (по моей просьбе она посылала бесплатные посылки моим днепропетровским друзьям и знакомым), я позвонил в Нетанию. ?Прежде, чем мы с вами познакомимся, - сказал несколько уставший женский голос, - я хочу предупредить вас на что конкретно вы можете рассчитывать. Полтора года тому назад умер мой муж и я абсолютно одинока. Ни детей, к сожалению, ни родственников у меня в Израиле нет. Человек я старомодный. Есть у меня несколько поклонников. Те из них, которые настроены на супружество, мне, по тем или иным причинам, не нравятся. Что касается остальных, - после многозначительной паузы, - такого я даже в мыслях не допускаю! Подходит?? - спросила выжидательно и настороженно. ?Думаю, что да, - ответил я и добавил, - я и в этом придерживаюсь такой же строгой морали, как и вы?. ?Что значит и в этом?? - спросила она, мгновенно и остро отреагировав. ?Это означает, что этичным необходимо быть и в остальном?. ?Тогда я согласна с вами встретиться, - сказала она и помолчав, добавила, - попробуем продолжить наше знакомство?.
Девять часов утра. Нетания. Автовокзал... И вот я увидел ее. Без украшений. Без малейшего следа косметики. Черноволосую. С большими глазами, озаренными внутренней душевной энергией и необыкновенной человеческой добротой. С крупным сократовским лицом и лбом. Ширококостную. С фигурой казалось бы тяжеловатой, но легкой в движениях и стремительной. ?Не нравлюсь? - спросила без всякого смущения и добавила, - сесть бы мне на диету, но духу не хватает... Вчера у гадалки была. Глянула она на кофейную гущу и говорит - познакомишься ты в ближайшее время с мужчиной-вегетарианцем и станешь питаться одними яблоками и помидорами?. Я улыбнулся - и ей и тому, что принял ее сразу, безоговорочно, со всеми ее физическими недостатками - с ее полнотой и существенностями, далекими от патентованной элегантности... Вечером в нашей бееряковской квартире появилась Лина. Расспрашивая Лину о житье-бытье в интернате,мы поняли, что новоприбывшие дети недовольны. Многие хотели бы вернуться домой. ?И ты тоже?? - спросила Ася. ?Я только об этом и мечтаю. Разве что перед родителями стыдно. Они большие деньги потратили, чтобы я могла приехать учиться, - ответила Лина, - знаете, как интернатовцы меня и таких, как я, половинок, называют? - спросила и процедила, - хазерючки!* - после выразительной паузы добавила, - возвращусь и тут же приму христианство!? Сказав это, она поднялась с дивана и пошла на кухню. Вернулась с бананом. Очистила и начала глотать, нервно откусывая кусочек за кусочком. Съела. Запила водой и, почесывая плечо, сказала: ?Надо позаниматься немного?. Села за журнальный столик. Раскрыла сумку и выложила тетради. Подперев голову рукой, уставилась в зарешеченное окно, над которым висело зимнее угрюмое израильское небо. Через минуту я заметил, что Лина пишет письмо. Написав, попросила конверт. Вложила исписанный лист и сказала: ?Родителям. Я оставлю. Если не затруднит, отправьте!? ______ * Свиньи 63 В ?Микроскопе? появилась статья-интервью Терезы Маршайн об интернате. Отмечается, что дети тяжело привыкают к израильской действительности, что многие из них высказывают претензии к администрации интерната. Концовка Тереза спрашивает у детей, вернулись бы они к своей прежней жизни, или остались бы здесь. И все дети, несмотря на ностальгические мотивы, предпочитают Израиль. Но идеологическая окраска здесь ни к чему, ибо дети, отвечая на этот лобовой вопрос, говорят не то, что думают, а то, что от них хотят услышать. Не может подросток за полтора месяца новой для него жизни перечеркнуть то небо, те дома, те аллеи, те лица, то солнце и тот воздух...
64
Был в Рамле. Встретил соседку, новую репатриантку. Попросила зайти с ней на биржу труда, помочь объясниться, потому что иврит у нее слабый. Она не понимает чиновников. Они - не понимают ее. В приемных помещениях накурено. Очередь возле каждой двери. На стенах разного рода объявления. Одно из них на русском языке. Я переписал его в точности - не меняя ни синтаксиса, ни пунктуации. ЛИШКАТ АВОДА ДЕЛАЕТ ЗАБАСТОВКУ В СВЯЗИ С НАЛАЖИВАНИЕМ ДЕЛ ДЛЯ ОЛИМ ХАДАШИМ В ОТДЕЛЕНИИ ХАВТАХАТ АХНАСА, ПРОДЛИТСЯ ДО СЛЕДУЮЩЕГО ОБЪЯВЛЕНИЯ. ОЛИМ ХАДАШИМ ЗАПИСЫВАТЬСЯ НЕ БУДУТ, ДО ТРЕБОВАНИЯ ХАВТАХАТ АХНАСА В ОТДЕЛЕНИИ ХАВТАХАТ АХНАСА, ПОЭТОМУ ВСЕ ОСТАЕТСЯ В ОТДЕЛЕНИИ, ГДЕ ВЫ ЗАПИСЫВАЛИСЬ ДО НОВОГО ОБЪЯВЛЕНИЯ. * ______ * Лишкат авода - биржа труда, олим хадашим - новые репатрианты, хавтахат ахнаса - отдел гарантированного обеспечения. 65
Рассмотрим глаголы, образованные от корня , по мере возрастания интенсивности действия.
Не вызывает сомнения древнейшее происхождение слов, образованных от этого корня, что говорит, прежде всего, о том, что глубокая философско-религиозная концепция существовала у нас (у евреев), если не на заре человеческой истории, то, во всяком случае, задолго до моисеевых времен. 66
Наше долгое отсутствие (мы вернулись домой под вечер) Белочка отметила большой лужей, как раз возле журнального столика. Выразила, так сказать, свой собачий протест. Стоит ли, вообще, об этом говорить, но весь казус в том, что в этой луже оказалось письмо. Уходя из дому, мы забыли закрыть окно и, очевидно, письмо сдуло порывом ветра на пол, как раз на мокрое место... Что делать?!... Я взял плоскогубцы и, захватив краешек, отряхнул конверт и положил сушиться на электрорадиатр. Подсохло, но покрылось выразительными пятнами. Мне неприятно было думать о том, что Линыны родители будут прикасаться к этим желто-оранжевым разводам. Я решил переложить письмо в новый конверт. Но и письмо, сложенное вчетверо, было покрыто такими же пятнами. И тут я обратил внимание на обрывки фраз - ?эта страшная сыпь?, ?Боже, что со мной?, ?а вдруг дурной болезнью?... Я развернул письмо.
?Здравствуйте мои любимые, дорогие родители! Через месяц Новый Год. Я часто думаю о том, что бы я делала в предновогодние дни. У меня в письменном столе был бы спрятан для вас подарок. Подписана была бы открытка. У меня в комнате стояла бы зеленая елка! Господи, как хочется домой. Неужели 1992 год мне придется встречать в этом проклятом интернате?! Прошлую субботу я провела в нем. Было скучно. Читала. Слонялась по аллеям. Апатия ко всему. Даже к учебе. Раз в две недели нам было обещано выдавать по 30 шекелей на проезд, но это, во-первых, очень мало и, во-вторых, поговаривают, что даже их выдавать не будут. А мне так хотелось собрать немного денег. Для вас. Рассчитаться с долгами. За девять месяцев это было бы 540 шекелей, что составляет на сегодняшний день 225 долларов. На советские деньги это, примерно, 31500 рублей. Пасик, при твоей зарплате, если бы ты мог откладывать ее всю, ни копейки не тратя, тебе пришлось бы, чтобы собрать такую сумму, работать два с половиной года. Самая маленькая зарплата в Израиле около 1200 шекелей в месяц, или 500 долларов. По нашим меркам это много, по здешним - чуть выше уровня бедности. Жить в Израиле, так говорят все новоприбывшие, чертовски тяжело. Пасик и масик, я не хочу больших денег. Если бы они у меня сейчас были, я отдала бы их все безоговорочно за минутное удовольствие видеть вас. Знали бы вы, в какую среду меня окунула жизнь. Местные дети нас ненавидят и сторонятся. Без иврита найти общий язык ни с ними, ни с преподавателями, ни с администрацией интерната практически невозможно. Я чувствую, как я тут глупею. Господи, какое это ужасное чувство! При одной мысли о вас у меня на глазах наворачиваются слезы. В последнее время я стала нервной, взвинченной и плаксивой. Ненавижу себя за то, что не могу дать достойный отпор тем, кто меня обижает (конкретных примеров приводить не буду, хотя их более, чем предостаточно). И в этом моем несчастьи прежде всего виноваты вы, потому что такой вы меня воспитали. Но я все равно люблю вас. Дорогие пасик и масик, не надо мне больше звонить в Израиль. Я узнала, что минута телефонного разговора со мной вам обходится в 200 рублей. Не тратьтесь. Все равно по телефону я ничего серьезного вам сказать не могу. А теперь о самом для меня неприятном. У меня на теле, обычно к вечеру, появляется какая-то странная сыпь - большие красные волдыри. И чешутся они невозможно. К утру покраснение и почесуха проходят. В четверг я ходила к интернатовской медсестре и пыталась объяснить на моем скверном иврите, что со мной происходит. Она дала мне какой-то крем и сказала, что в понедельник поведет меня к врачу. Сегодня суббота. Близятся сумерки. Мне кажется, что моя кожа горит. Зашла в ванную комнату. Закрылась и быстро сбросила одежду. Сыпь ползет - дошла до шеи. Появилась на ногах и спине. Мне страшно. Боже, что со мной будет? А вдруг я заболела какой-то дурной неизлечимой болезнью? Только бы не дошло до лица. Я этого не переживу. Асе и Александру я ничего не сказала. Они не догадываются. Хорошо, что погоды холодные. Я хожу в джинсах и в кофточке с длинными рукавами. С нетерпением жду понедельника. Целую - Лина?.
Мы решили не отсылать письмо - зачем пугать родителей? Вполне может быть, что у Лины не так все страшно, как она описывает. Как сделать, чтобы она рассказала нам о своей болезни сама? Сегодня уже среда. Понедельник позади. Водила медсестра Лину к врачу или нет? Что с Линой? Мы решили немедленно побывать в интернате. В разговоре с ней (благодаря прочитанному письму) мы сразу же заметили на ее шее красные пятна. И вот Ася решилась: ?А что это у тебя такое?? - спросила, притронувшись к воротнику ее свитера.
67
Сегодня прочитал в ивритской газете ?Маарив? небольшую заметку. Ельцин предупреждает мировое сообщество, что Советский Союз до середины октября распадется на ряд независимых государств. ?В связи с этим, - говорит Ельцин, - Горбачев должен будет сложить свои полномочия?. 68
Через три дня в клубе литераторов состоится встреча с сотрудниками журнала ?11?. И вот, в который раз за полтора года (со времени отправки в редакцию подборки моих стихов), звоню господину Мануилу Нудману. ?Когда опубликуете?? - спрашиваю. И снова ничего определенного: ?Может быть в ближайшем номере. Позвоните через неделю?. Снобистские интонации в его голосе приводят меня в неописуемое бешенство. Меня подмывает крикнуть в телефонную трубку: ?Вонючая падла!? 69
Врачиха сказала: ?Насчет вредного воздействия не беспокойтесь. Я назначила для приема внутрь маленькую дозу. Ее должно быть вполне достаточно. Если такое сильнодействующее лекарство, как преднизолон, не помогает, значит ничего не поможет. Крапивница не аллергического порядка, а психического. Девочка, по всей видимости страдает от ностальгии. Единственное спасение - вернуть ее в прежнюю, привычную ей среду?. Вместо рецепта врачиха выписала справку, в которой рекомендовала администрации интерната немедленно отправить Лину домой.
А. Кобринский, "ПЛАЧУЩИЙ ОСЕЛ", роман-дневник
продолжение IX
70
Тель-Авив. Архивный отдел ?Двенадцати колен? закрыт. Мне сказали, что если заведующая ушла, то помочь мне может только главный редактор - Эрнест Молотобойцев: у него вторые ключи. Ловлю знаменитость в коридоре. Пытаюсь заговорить, но ощущаю, что меня не хотят слушать. ?Я принимаю только по предварительной договоренности!? - обрывает меня на полуслове суховатый чиновничий голос. ?Но моя просьба до такой степени не доросла, - ответил я с подчеркнутой резкостью, - помогите попасть в архивный отдел. Меня интересуют публикации господина Соломона Игрека?. ?Но я архивным отделом не ведаю! - ответил мне главный редактор, - подождите заведующую, она в столовой?. Буквально через минуту я увидел Терезу. Она шла по коридору с какой-то женщиной. Увидев меня, спросила: ?Что вас к нам привело?? Ни слова о Лойфмане, ни слова о моей заметке и приложенной к ней фотографии. Лицо непроницаемое.
?Мне необходима подшивка ?Двенадцати колен? за последние три месяца?. ?Зачем?? - спросила Тереза. ?Хочу выписать некоторые интересующие меня моменты из публикаций Соломона Игрека. Да вот, пришел неудачно - в архиве никого нет?. Тереза Маршайн картонно улыбнулась: ?Заведующая архивом, представила она женщину, - но зачем вам архив? Материалы трехмесячной давности в архив еще не сданы. Сейчас я их принесу. Подождите меня в коридоре?. ?Тереза, не занимайтесь глупостями. Я доложу Молотобойцеву, что вы тратите редакционное время впустую!? - сказала заведующая архивом со вспышкой непонятного для меня раздражения - то ли оно было порождено какими-то подводными течениями (может быть она была на ножах с Терезой из-за любовного соперничества?), то ли все объяснялось гораздо серьезнее и проще - израильское чиновничество с братским радушием абсорбирует ?руководство нового типа? - советское.
На этот раз Тереза проявила непоколебимое упрямство: ?Он мой коллега по перу, сказала она, - писатель!?
Я не люблю, когда это довольно таки затасканное слово используется как непробиваемый щит, но черт с ним - трехмесячная подшивка ?Двенадцати колен? в моих руках. Нахожу и выписываю: ?Я против ?охоты за ведьмами?: слишком многие из сексотов оказались несчастными жертвами, искалечившими не только чужие, но и свои жизни. Но - при одном условии: пусть в нынешние, иные времена, они сидят тихо в своем углу и раскаиваются в содеянном, а не занимаются общественным воспитанием душ. Кстати, именно так к этому относятся в Восточной Европе. Сексотам не запрещено избирать, но быть избранными запрещено - под страхом разоблачения. А наш (имярек), хоть и посмертно, стал избранным... Так вот, я против его ?избрания?. Неожиданно ко мне подошел человек - седой, голубоглазый, коротко стриженный: ?Вы Каркай Икс?? - спросил прикартавливая. Я молча кивнул. ?Соломон Игрек!? сказал он, протягивая мне руку. ?А как вы узнали, что я - это я?? - спросил я у него. ?Вы присылали мне как-то свою книгу на отзыв. На обложке есть ваша фотография. Вот и узнал?, - ответил он. Поинтересовался, что я тут делаю. ?Выписываю цитаты из ваших публикаций?. ?Зачем? Может быть, я могу вам чем-то помочь?? ?Нет, - сказал я, - навряд ли, - и спросил, - вы будете присутствовать на литературном вечере?? ?На каком?? ?Посвященном творческой встрече с сотрудниками журнала ?11?. ?Вы же знаете, что я член редколлегии этого журнала, - сказал он, - а вы придете?? ?Обязательно!? ?Вот и чудесно! - сказал Соломон Игрек, - там поговорим более обстоятельно. Было интересно с вами познакомиться, - и после короткой паузы, - спешу!?
Попрощавшись, он резко, почти по-военному направился в глубину коридора. Возвращая подшивку в компьютерный отдел, я увидел его снова, но он меня не заметил - он смотрел на экран компьютера, сосредоточенно работая над текстом очередной статьи.
На выходе из коридора, где расширенный пятачок позволил поместиться двум креслам и журнальному столику, я увидел Терезу. Она курила и плакала. Это была настоящая Тереза - не картонная, а объемная. По-видимому, стычка с архивным ефрейтором привела ее к такому нервному срыву, что сквозь маску профессиональной невозмутимости выплеснулась мятущаяся душа - одинокая, неустроенная, беззащитная, страдающая и ранимая... Но, вполне вероятно, что я ошибаюсь и слезы эти совсем другого рода... Позвонила, например, Тереза в Министерство абсорбции и выяснила окончательно, что на амидаровскую квартиру в районе Тель-Авива она может не рассчитывать. ?До свидания, мне искренне жаль видеть вас в таком настроении?, - сказал я приостановившись. ?До свидания?, - ответила она всхлипывая. Я вышел. На улице моросил холодный декабрьский дождь. ____________________________________________ * Прошу господина Соломона Игрека не подавать на меня в суд за несущественное, с моей точки зрения, вынужденное изменение текста - вместо имени и фамилии легендарного советского поэта я позволил себе написать ?наш (имярек)?. 71
Дом писателей. 8 часов вечера. Небольшой переполненный людьми зал. Перед зрителями на ступенчатом возвышении длинный стол, покрытый голубой скатертью - слава Богу, не красной. За столом главный редактор журнала ?11? Мануил Нудман и редакционная коллегия - Наина Коктебель, Неонилла Шлехтина и Соломон Игрек. Четыре эти человека за годы своего израильского эмреповства снискали репутацию интеллектуальной избранности и бескорыстного подвижничества. Но слава портит - не потому ли снобистские интонации то и дело проскальзывали в голосе господина Мануила Нудмана - в его долгой и скучной речи, в которой запомнилась лишь концовка. Оратор, сославшись на значительные экономические трудности, испытываемые при выпуске каждого очередного номера журнала, просил любителей русской словесности не скупиться на пожертвования. Затем выступила Наина Коктебель, рисуясь перед наивными читателями журнала ?11? оригинальностью своего, якобы, парадоксального мышления. ?Европейские евреи, - сказала она, - в том числе и те, которые считают себя блюстителями иудейской веры, от мозга до костей пропитаны христианской культурой и практически являются ее энергоносителями. Арабы настроены к ним более враждебно, чем, например, к марокканским евреям потому, что по их мнению, европейские евреи являются миссионерами христианства. В этом, - резюмировала она, - причина обостренной ненависти арабов к европейским евреям. И в этом причина скрытого конфликта между репатриантами из России и репатриантами из тех стран, где еврейским традициям не пришлось пройти сквозь прокрустово ложе христианской религии?. Затем последовало короткое выступление Неониллы Шлехтиной. Она рекламировала своей речью, несвойственную женщине, метафизическую изощренность ума и энциклопедичность познаний, насыщая каждую фразу умышленно усложненной терминологией. Но тело ее жило другой жизнью - ею же самой выставленное напоказ, обтянутое кофточкой и брюками, завораживало откровенными подробностями и ярко напомаженными, минетно артикулирующими губами - мешало воспринимать осмысленно ее голос. И, наконец, познакомил себя с присутствующими господин Соломон Игрек. На фоне предыдущих ораторов речь его отличалась выгодной простотой. Он не выпендривался, но в его простоте просматривалась дебильная гомосоветикусная прямолинейность. И снова поднимается господин Мануил Нудман. ?Мы не нуждаемся в пиететах, - говорит он в заключительном слове, - просим выступить и тех, у кого есть какие-либо претензии к тематике журнала, к его художественному оформлению, к его стилю и, может быть, к его редакционной коллегии?. И вот я на этой небольшой сцене. Называю свою фамилию. Вижу, что господин Мануил Нудман заерзал на стуле. Разворачиваю его отрицательную рецензию и зачитываю слово в слово. Затем то же самое проделываю с положительным отзывом о моем творчестве господина Соломона Игрека. ?Полтора года тому назад?, - говорю я, пытаясь рассказать о том, как главный редактор ?11? поступил с присланными мною для публикации стихами. ?Вы ведете себя неэтично, - говорит господин Соломон Игрек и, чтобы вразумить меня, повторяет, - неэтично!? Возмущенный моим выступлением, господин Мануил Нудман покидает зал. В поединок вступает госпожа Наина Коктебель. Она заявляет, что это мое выступление не к месту и не ко времени. Я пытаюсь возразить, но она перебивает меня, не дает говорить. Ей помогают зрители - поклонники журнала ?11?. И тогда я вбиваю железный гвоздь в эту программу. ?Стукачей публикуете!? - говорю громко и отчетливо. ?Назовите фамилии!? - ее голос доходит до крика. Глаза навыкате... Ничего ей не ответив, возвращаюсь к своему креслу. Объявляется маленький перерыв. Вестибюль. Кулуарные разговоры. Ко мне подошел господин Соломон Игрек. ?О каких стукачах вы говорили?? - спросил. ?Например, о Лойфмане!? ?А, сказал господин Соломон Игрек, - он действительно стукач, но мы узнали об этом уже после публикации, - и продолжал, - а что касается вас, то должен признаться, что давая свой положительный отзыв на вашу книгу ?Столкновение?, я не имел в виду уровень журнала ?11?. До этого уровня вы еще не доросли?. ?Прекрасно! - сказал я, глядя господину Соломону Игреку в глаза, - я согласен с вами на все сто процентов. Но это означает, что вы считаете ?11? журналом для избранных. И, кстати, в одной из ваших нашумевших статей, вы говорите (я раскрыл свою записную книжечку и зачитал) ?сексотам не запрещено избирать, но быть избранными запрещено - под страхом разоблачения?, - закрыв записную книжечку, я продолжал, - готов поверить вам, что Лойфман опубликован по неведению, но где же тогда ваше разоблачение, которое этот стукач и подонок заслужил??
Как раз в это время люди были приглашены в зал. ?Извините, - сказал господин Соломон Игрек, - как-нибудь поговорим?. Вестибюль опустел. Комедия, именуемая творческой встречей с сотрудниками журнала ?11?, продолжалась... Но уже без меня! 72
Утром я отправил заказное письмо на имя господина Соломона Игрека.
?Исходя из моральных соображений, - написал я ему, - вынужден отказаться от Вашей письменной характеристики моего творчества, идущей вразрез Вашей кулуарной оговорке. Подразумевая эту оговорку, вынужден сообщить, что положительный отзыв я получил не от одного Вас. И если израильские писатели при написании этих отзывов имели в виду то же самое, чти и Вы и я об этом узнаю от Вас, например, или лично от них, или от какого-нибудь другого достойного человека, обещаю немедленно вернуть эти отзывы так же, как возвращаю Ваш. Надеюсь, что и Вы на моем месте поступили бы в подобном случае так же, как и я. Поэтому - с прежним дружеским отношением к Вам - Каркай Икс с ибино!? 73
Аэропорт. Лина улетает. Провожающие - я, Ася и работник интерната. Интернатовская администрация отправляет еще троих детей. Самый юный из них, галантный и шустрый, уличен в алкоголизме - об этом мы узнали со слов Лины. Другой отчислен за самовольные отлучки. Третий ребенок - девочка такого же примерно возраста, как и Лина. Она воровала у своих товарищей деньги и вещи. Была поймана на месте преступления самими детьми. Жестоко ими избита. После этого тронулась в уме. В Израиль вызвали отца. Он прилетел немедленно и сейчас молчаливый и подавленный возвращается вместе с дочкой домой. Таня, так звали эту девочку, сидела на чемодане и, посматривая на отца, то смеялась, то плакала без всякой на то видимой причины. 74
Сегодня поступило сообщение, что Горбачев сложил свои полномочия президента великой державы, поскольку таковой больше не существует. Советский Союз распался на ряд суверенных государств.
А. Кобринский, "ПЛАЧУЩИЙ ОСЕЛ", роман-дневник
эпилог
Извини, Якуб, что заставил тебя читать такое большое и необычное по форме послание. Авторская слепота не позволяет мне судить о его художественных достоинствах и недостатках. Это неизменное право я оставляю за тобой, моим духовным наставником и учителем. Буду заканчивать. Вчера осел в апельсиновом саду неподалеку от нашего амидаровского дома кричал таким жалобным голосом, что Ася не выдержала и решив, что он плачет от голода, пошла в магазин и купила свежее, вкусно пахнущее мясо. Я и раньше не сомневался, что у моей боевой подруги доброе сердце. Сердобольные восточные дети, присматривающие за беспризорным ослом, увидев в протянутой к морде осла Асиной ладони куски мяса, восприняли эту картину совершенно серьезно, без малейшего намека на насмешку. Произошел библейский диалог:
-Тетя, он не кушает мясо.
-А что он кушает?
-Траву.
-Какую?
-Сухую.
-Почему же он кричит так, будто плачет?
-Все ослы так кричат, - сказали дети и один из них, светловолосый, сын нашего бееряковского ашкеназского раввина, добавил, - шла бы ты домой, Пенелопа!
Кто бы мог подумать, что ослу для полного счастья нужен пучок обыкновенной сухой травы!
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги