Пламя над Тереком

Глава первая

В один из апрельских дней 1942 года подводная лодка М-117, которую моряки окрестили «Малюткой», приписанная к Черноморскому военному флоту, вышла в первое боевое плавание.

«Малютка» уже более тридцати часов находилась в море и была довольно далеко от своей базы, расположенной в районе Южного берега Крыма.

Еще вчера командир корабля вскрыл конверт, помеченный грифом «Сов. секретно» и прошитый посередине суровой ниткой, концы которой пришлепнула расплывшаяся рыжая сургучная печать.

В конверте содержался приказ, предписывавший «Малютке» находиться в автономном плавании по курсу Констанца — Одесса с целью выслеживания врага.

Приказ выглядел просто: искать, найти, атаковать, потопить. И в то же время как это чертовски сложно.

Вторые сутки «Малютка» в море, на позиции. Днем и ночью она ищет противника. Каждая вахта внимательно, зорко несет свою службу. А молодой командир Астан Николаевич Кесаев отдыхает лишь в какие-то короткие минуты, потому что не находит себе покоя, волнуется. Да как не волноваться! Первый самостоятельный выход в море во время войны на выполнение боевой задачи.

А если доведется погибнуть, не сделав ничего? Разве не жаль этих замечательных людей, из которых ему удалось сколотить свой экипаж? Что ни человек — на вес золота! А сама эта прекрасная лодка! В воздухе рыщут немецкие разведчики и просматривают море по курсу караванов. Не знают покоя и вражеские катера— охотники за подводными лодками.

Противник силен, он хитер и опытен. Если обнаружит «Малютку», добра не жди.

М-117 — «Малютка»— плод труда и заботы всего экипажа! Это он — Астан Кесаев своими собственными руками достраивал ее, можно сказать, вынянчил.

На стапелях судостроительной верфи работы шли в быстром темпе, и уже подбирались командиры кораблей. «Хозяином» «Малютки» М-117 был назначен Кесаев.

Поздравляя его с таким ответственным назначением, комбриг Бурмистров сказал:

— Война может начаться в любую минуту. Если ты политически правильно мыслишь, то сам это должен понимать. Так вот, друг мой, быстрее готовь свою лодку к бою, форсируй достройку. Как только подберешь, укомплектуешь экипаж — впрягай его в работу. Все, что только смогут твои ребята практически сделать для срочного спуска корабля на воду, пусть делают.

— Слушаюсь, товарищ комбриг, бездельничать не будем, душу вложим. Время такое! — ответил Астан. И в голосе его звучала искренняя готовность к действию.

Укомплектование экипажа заняло не особенно много времени. Когда экипаж был окончательно подобран, с этого момента все моряки «Малютки» во главе со своим командиром не расставались со стапелями, помогали рабочим, чем только могли.

Несмотря на утомительный труд по достройке судна, члены команды находили время и всесторонне изучали также сложную технику и боевые качества подводной лодки.

И вдруг — 22 июня 1941 года!.. Вероломное нападение фашистской Германии на нашу страну потребовало еще большего напряжения сил. Теперь уже буквально дни и ночи велись работы на заводе. Однако «Малютка» все еще оставалась на стапелях. Не прошло и недели с начала военных действий, а немецкие самолеты уже начали появляться над заводом и заминировали выходы в открытое море. Стали бомбить завод.

О том, чтобы достраивать корабли здесь, уже не было и речи. Встал вопрос, как вывести их отсюда. И сделать это надо было как можно скорее. Враг не оставлял времени для размышлений. Его ударные танковые части уже угрожали заводу, фашистские войска постепенно окружали город. Правда, их сдерживали своим огнем прославленные крепостные батареи. Но чтобы вывести оказавшиеся в гигантской мышеловке недостроенные корабли, требовались минные тральщики. А их-то и не было. Положение становилось безвыходным. Оставить врагу почти готовые корабли? Конечно, их можно было уничтожить. Но задача состояла в том, чтобы спасти суда. Как провести их через минные поля?

Кто внес предложение пустить перед лодками старые баржи — сказать трудно. За него ухватились. Хотя оно и было небезопасно прежде всего для самих же лодок. Взрывная волна могла их тоже покалечить, а то и разрушить.

А тут еще, согласно приказу Главного командования, ни один из заводских и городских специалистов не должен попасть в лапы врагу. Поэтому все эвакуируемые военные корабли были переполнены людьми. Они набились даже в торпедные отсеки. Везти так много людей было невероятным риском, но другого выхода тоже не было: фашисты вот-вот ворвутся в город, и повторится трагедия уже стольких городов…

И вот в одну из ночей с верфи ушли все суда.

Впереди шли баржи, подталкиваемые буксирным катером. В воде притаились подводные мины. В воздухе кружили вражеские самолеты и сбрасывали над фарватером бомбы. С берегов лимана по кораблям били пушки и пулеметы. Трассирующие пули пронизывали воздух.

А караван продвигался вперед и вперед.

Сильный взрыв подбросил переднюю баржу вверх, и обломки ее, разлетись в воздухе, с грохотом падали в воду. Начали рваться другие мины. От взрывов закладывало уши, кружилась голова.

Только бы выйти невредимыми в море! Тогда все-таки стало бы легче. В море поджидают свои тральщики, а вражеские пушки там бессильны.

Время шло и в самом деле, как караван верблюдов, и, казалось, предавало моряков.

В этой своеобразной флотилии кесаевская «Малютка» шла сразу за буксиром. Ее вооружение составляли всего три пулемета, автомат и две маленькие пушки. Не было готово к бою самое сильное оружие — торпеды. И все же она огрызалась, эта М-117, отвечала огнем на огонь, не давала врагу вести прицельную стрельбу.

И мужество людей победило. Вырвались в открытое море. Под надежной охраной недостроенные подводные лодки и другие корабли удалось перевести в Севастополь невредимыми…

Лодка Астана Кесаева вышла в море на первую операцию. В конверте был обозначен квадрат, и М-117 стала на позицию точно в указанном месте.

«Стала»— не совсем точное слово: днем «Малютка» находилась на перископной глубине, ночью курсировала над водой.

Весь экипаж «Малютки» жил одним желанием — поскорее испытать на шкуре противника свое главное оружие — торпеды, всю боеспособность лодки.

Засекали только торпедные катера противника, охотившиеся за подлодками. Но пока они в счет не шли. Хотелось встретить хотя бы транспортное судно с грузами и живой силой.

Этим жили день, ночь, второй день, вторую ночь…

И вот рассвело вновь.

Ясное небо. Солнце. Море спокойное, тихое, как будто спящее.

— Какой момент для атаки! — сказал Астан вахтенному офицеру лейтенанту Демину, отходя от перископа. — Аллах послал нам такое утро. Должен бы и на поживу раскошелиться. Все глаза просмотрел…

Как ни был говорлив Демин, но и ему нечего было сказать, и, словно выдохнув, он только проговорил:

— Да, — и в свою очередь приник к перископу.

— Ну, я в отсек, может, засну, — произнес Астан.

Но не успел он уйти, как Демин крикнул:

— Товарищ командир, над морем дым! Да, да, дым!

В перископ действительно виден был дымок. Забеспокоился лейтенант, еще пристальнее всматриваясь в узенькую темную полоску. Нет никакого сомнения, это вражеские корабли прижимаются к береговой черте.

— Правду говоришь? — почти вскрикнул Кесаев, отстраняя от перископа лейтенанта.

— Прямо по курсу. От нас в трех-четырех милях, к берегу. Ну, капитан-лейтенант, вижу я, будет дельце.

— Все правильно, лейтенант! — сказал Кесаев, чуть ли не вдавливая глаза в стекло перископа. — Готовь корабль к атаке! Постой! Дымки в трех местах. Ну-ка погляди.

— Верно, товарищ командир, три корабля! Военные, видно по дыму, — сказал Демин, припав к перископу. — Веселенькая история. Не было ни гроша, да вдруг алтын.

Прозвучал приказ срочно готовить лодку к торпедной атаке. Через две-три минуты с боевых вахт корабля на командный пункт понеслись рапорты:

— Дизеля готовы к торпедной атаке!

— Торпедные аппараты к атаке готовы!

— Электрическое отделение готово…

— Товарищ командир, вижу три эсминца. Корабли идут кильватерной колонной! — доложил вахтенный.

«Одна «Малютка» против трех эсминцев — трудная и опасная операция, — думал Астан. — Риск, конечно… Но решение принято».

И Кесаев приказал штурману Демину готовить расчеты для атаки.

Долго и нетерпеливо все на «Малютке» ждали встречи с противником. И вот этот момент наступил. Астан волновался. Но показать своего волнения не имел права. Нервность, неуверенность передаются, как ток, всему экипажу, так же как и решительность, спокойствие. И этому есть простое объяснение. То, что происходит наверху, на море, видит только один человек — командир. И побеждает или погибает лодка, экипаж определяет без слов, по поступкам и поведению командира.

Поэтому Кесаев выглядел сейчас так, словно он уже выиграл бой. Распоряжения его были спокойны, в движениях тоже не было суетливости, хотя ему казалось, что вражеские эсминцы обнаружили его «Малютку» и сейчас устремятся сюда, начнут бомбить и разнесут лодку в щепки.

Но не эти соображения, нагонявшие страх, были теперь самыми главными. Главное заключалось в том, чтобы правильно выйти в атаку. Страшновато, что греха таить. Но страх не сковывал, а, наоборот, как бы уточнял, что надо делать. «Чуют опасность, прячутся у берега», — думал Кесаев.

Было душно в рубке, слишком душно.

Астан все чаще обращался к акустику:

— Сосновский, глубина?

Сосновский встряхивал рыжим чубом, сообщал данные.

— Так держать! — скомандовал Кесаев.

— Так держать! — повторил штурман.

И лодка шла под водой на сближение с противником.

Наконец она приблизилась к эсминцам на 6–8 кабельтовых.

Пора разворачиваться…

В боевой рубке производили сложные расчеты: торпеды должны попасть в цель… Астан в перископ разглядел даже вражеских матросов и стоящих на вахте офицеров, настолько лодка сблизилась с целью…

Но когда торпеды уже были «на товсь», стальное днище корабля вдруг затрещало. Лодка остановилась и задрожала. Из центрального командного пункта раздались тревожные слова:

— Лодка села на мель!

Экипаж попытался сдвинуть корабль с места, но он даже не покачнулся.

«Сбросить балласт… Всплыть на поверхность и прямо пойти в атаку», — мелькнуло у Астана в голове.

По приказу командующего лодкам запрещалось выходить в атаку открыто. А тут еще перед лодкой три вооруженных до зубов эсминца! В таких условиях атака — чистейшая авантюра. Гибель лодки вместе с экипажем была бы неминуема.

Три вражеских эсминца, три кита, о которых можно было только мечтать, прошли чуть ли не над лодкой, стоявшей неподвижно с заглушенными машинами, ушли безнаказанно, словно здесь никого не было. Есть от чего стиснуть зубы!

Подвела карта! Глубина на ней в этом месте была показана на несколько метров больше действительной. Кого же теперь винить? Кого наказать? Впору расстрелять виновного!

Чтобы успокоить экипаж, командир сказал:

— Обидно, очень обидно, но такие казусы случаются в море. Надо это учесть на будущее. Благословим лучше звезду, под которой мы родились: счастье, что эсминцы не обнаружили нас на мели! Не то поминай как звали…

Но как ни объясняй, какой вид ни принимай, а первая атака сорвалась. Враг ушел. Этого Астан не мог простить себе. «Стыдно, стыдно! — терзал он свое сердце. — В таких случаях говорят: «Лучше смерть, чем позор».

Когда, по расчету, эсминцы были уже настолько далеко, что не могли услышать шумов подводной лодки, Кесаев прошел в электромоторный отсек, чтобы лично убедиться в исправности машин, и приказал опробовать моторы.

Матросы — моторист Иван Твердохлебов и электрик Яков Чивиков — быстро выполнили приказ. Но Кесаев видел, что не радость подгоняла их в работе. Лица были хмуры, глаза грустны.

Кесаев вслушивался в ровное гудение моторов и, повеселев, скомандовал:

— Глуши!

Потом обратился к матросам:

— Братцы, что вы носы повесили? Сердечко у «Малютки» на ходу, чего же унывать! Снимемся с якоря, сходим на базу, а там, глядишь, и подстрелим птичку. Выше нос, ребята!

— Так-то оно так, товарищ командир, — вздохнул Твердохлебов, — оно, может, и подстрелим, да только скажу я вам: какая это служба на лодке, не война, а так, мать родна. Если и пустишь фашиста на дно, все равно в глаза ему не заглянешь, не увидишь, приятно ли разбойнику подыхать.

— А чего глядеть? И без того ясно, что бандиту подыхать горько, — сказал Аслан.

— Так-то оно так, — повторил моторист, — только, по мне, настоящее удовольствие, когда стоишь с ворогом морда в морду.

— Ну ладно, — прервал разговор Кесаев, не понимая, куда клонит Твердохлебов. — Не до шуток сейчас. — И вышел из отсека.

Вскоре последовал приказ:

— По местам стоять! Продуть цистерны балласта! Приготовить корабль к всплытию!

Загудели переговорные трубы, по которым летели слова распоряжений, команд, докладов. Каждый член экипажа привычным ухом ловил касающееся его и быстро исполнял свои обязанности по расписанию.

Замер на посту и сам командир: как пойдет дело? Нет ли серьезных повреждений, которые помешают оторвать лодку от мели? Не потеряна ли плавучесть, каков будет дифферент? Не придется ли здесь еще «позагорать», как любит говорить Твердохлебов.

Скрежет металла полоснул, как нож по сердцу, и Кесаев на секунду даже закрыл глаза, словно подводные камни с хрустом царапали не стальной корпус корабля, а остриями своими врезались в его грудь.

От сильных толчков корабль задрожал, усилился скрежет, но моторы работали отлично.

Еще прошло с минуту напряженного прислушивания, и душераздирающий скрежет прекратился, лодка оторвалась от мели, пошла спокойнее.

«Кажется, пронесло!» — с облегчением сказал про себя командир и запросил:

— Доложите, есть течь? Какие обнаружены повреждения? Дифферент?

Он неожиданно для себя сделал акцент на букву «ф», не сумев подавить своего волнения.

Из отсеков доложили, что пока все нормально.

Это несколько успокоило Кесаева, и он вытер холодный пот со лба. Надо было отдохнуть. В голове чувствовалась тяжесть, ноги, казалось, не слушали его, да и морской горизонт был «чистый»— ни судов, ни самолетов. Кесаев пошел в свою каюту, сейчас даже начал сомневаться в том, что у врага много кораблей на Черном море, хотя по донесениям разведки Кесаев знал, что в черноморском бассейне Гитлер усиливает свою мощь. Помимо судов королевской Румынии сюда тайно перебрасываются боевые суда Муссолини, спускаются в море через Дунай новые немецкие корабли.

«Может быть, меня заслали в такой район, — думал он, стараясь заснуть, — где вражеские суда просто не появляются».

Однако сон не шел. В эту минуту ему захотелось стать беззаботным мальчишкой. Вспомнились далекие годы. Словно над самым ухом кто-то склонился и шепчет: «А помнишь, как ты, Астан, в своем селении босой бегал по улице, играл с мальчишками. А свою гармонику помнишь?»

Кесаев прикрыл глаза и только-только погрузился в воспоминания, как вдруг к нему вошел лейтенант Демин.

— Какие новости, штурман? — спросил Кесаев, приподнимаясь на локте.

— Новость, товарищ капитан-лейтенант, потрясающая. Совершенно удивительная новость…

— Короче!

— Короче, командир, невозможно, совершенно невозможно, — продолжал щупленький и быстрый на слова Демин, — в созвездии Гончих Псов произошли, по-моему, изменения и появилась, как мне кажется, звезда первой величины….

— Мне кажется, дорогой мой звездочет… — Кесаев сделал неопределенный жест, словно взвешивал новую звезду на ладони.

— Что же вам кажется? — не замечая иронических искорок в глазах Астана, устало спросил Демин.

— Очень просто, мне кажется, что вы открыли звезду наших удач…

— Вы, товарищ командир, очень весело настроены сегодня, — с едва уловимой ноткой обиды проговорил штурман.

— Не сердись, дорогой, но я почему-то вспомнил свое детство, и не так уж мне весело после сегодняшнего происшествия, как тебе показалось.

Оба помолчали.

Демин, так же как все члены экипажа, любил командира и ничем не хотел его огорчить, наоборот, он своим приходом рассчитывал отвлечь его от неудачи. И не получилось. Кесаев находился в том состоянии, когда человеку хочется поделиться с кем-нибудь своими думами, выплеснуть из души осевшую там тоску, облегчить свое сердце. И он как можно мягче спросил командира:

— Говорите, детство припомнили? Я тоже часто вспоминаю себя маленьким, да, знаете, все как-то забывается с годами.

— Нет, друг мой, это забыть невозможно, — задумчиво произнес Кесаев. — В тысяча девятьсот девятнадцатом году мне еще и семи лет не было, а я уже испытал на себе деникинские пушки, видел пожары, пережил голод. Вот тут брат пишет…

И Кесаев протянул штурману исписанную мелким почерком тетрадочную страницу.

«Дорогой наш Астан!

Все родные шлют тебе большой привет и желают победы над врагом. Мы знаем, что на войне трудно, опасности кругом, но джигит всегда победителем возвращается домой.

Когда в 1919 году мы, дигорские партизаны, дрались против белобандитов, нам тоже доставалось. Однажды, это было ночью, стоял туман, твой отец сказал моему отцу: «Слушай, Карамурза, я сказал Астану, что ты поехал за конфетами и еще привезешь ему гармошку. Не мог же я сказать, что ты воюешь в партизанском отряде, что ты один из вожаков партии «Кермен»…»

Демин оторвал взгляд от письма и спросил Кесаева:

— Это что же за партия такая?

— Дядя Карамурза рассказывал, — начал Кесаев, — что это была партия революционных горцев. Она создавалась при участии Сергея Мироновича Кирова и его соратника— большевика Георгия Цаголова. Партия оформилась в тысяча девятьсот семнадцатом году. Ее ЦК и Военный Совет — штаб, словом, — находились в селении Христиановское.

Октябрьскую революцию эта партия приветствовала специальной телеграммой на имя Ленина. Горцы-осетины горячо одобряли победу рабочих и крестьян и давали клятву, что навечно становятся под знамена Октября.

— Интересно, а я не знал, — сказал Демин.

— Позднее керменисты влились в большевистскую партию и вместе со всеми боролись против контрреволюции на Кавказе. Тогда я этого тоже не знал, но хорошо помню, как дядя Карамурза и мой отец морочили мне голову то конфетами, то гармошкой. Помню такой случай. Как-то поздно вечером мой отец закинул мешок с хлебом за спину, взял винтовку, поцеловал меня и пошел к двери. А я возьми да спроси:

«Куда, папа?»

«Помочь надо дяде Карамурзе, много конфет тебе купил, один не донесет».

«Зачем тогда мешок набил и ружье берешь?»

«На дорогах разбойников много, пугать их ружьем буду».

«А хлеб?»

«Хлеб голодным отдам».

«Ну хорошо, — согласился я, — только смотри, гармошку не отдавай разбойникам».

Отец ушел, и я с нетерпением стал ждать его возвращения.

Когда же от грохота и воя снарядов затряслись стены нашего дома и черная собака вбежала в дом и забилась под кровать, а я в страхе уже хотел лезть в подпечье, мама начала проклинать всех разбойников на свете. Тут я понял, что отец мой и дядя Карамурза конфет мне не принесут. Мама ругала Шкуро, желала ему провалиться сквозь землю и сгореть в огне тысячу раз. Я, дрожа от страха, спросил ее:

«Мама, а кто такой Шкуро?»

«Бандит… Он всех убивает, даже детей».

Последние слова нагнали на меня особенный страх. Потом пронзительно закричала Налмус, жена дяди Карамурзы: «Аллах, несчастье с моими детьми!» — и подхватила меня на руки. Мать схватила девочек и под разрывами снарядов побежала в погреб. Там было тихо. Мама и Налмус говорили, что все мужчины селения взяли в руки винтовки и бьют бандитов, гонят их. В погребе мы просидели всю ночь, а на рассвете пришел отец и всех нас повел домой, рассказывая, как они разогнали разбойников…

— Ты лучше письмо читай, — проговорил Кесаев, — в нем о тех же временах вспоминает брат Алексей, сын Карамурзы.

Демин, внимательно слушавший рассказ своего друга и командира корабля, снова углубился в письмо.

«Послушай старого солдата и всегда помни, Астап, что в бою самое главное смекалка, храбрость, быстрота. Помню я, захватили бандиты Шкуро соседнее большое селение Ардон и решили с ходу овладеть Христиановским. Но наши джигиты, подпустив их к своим окопам па близкое расстояние, дали такой бой, что снег почернел от вражеской крови, а поле было усеяно их трупами.

Горец Дзабе Бердиев был у нас, помнится, старейшим, он еще в турецкую войну 1877 года получил закалку. Так что, ты думаешь, он сделал? Он получше укрылся за каменной стеной на окраине села, пробил дыру в стене и как опытный снайпер бил по врагу из старинного кремневого ружья. Врагов положил уйму, пока они не ранили его, но и раненый Дзабе продолжал стрелять. В ту ночь шкуровцы едва унесли ноги и свои волчьи папахи. А на другой день эти шакалы получили подкрепление и снова двинулись на наше село. Вот тут нам наша смекалка и помогла. Ночью мы оставили окопы и закрепились в селе. А бандиты думали, что мы разбежались, и с криком и гиканьем влетели на улицы. Тут-то и началось. Застрочили пулеметы, из каждой калитки били из винтовок стрелки, колья, камни, лопаты обрушивались на головы беляков. Вражьи кони натыкались на перевернутые бороны, падали, давили всадников. Потом на помощь нам подоспел ардонский отряд партизан, и враг бежал из села. Те, кому из врагов удалось спастись, наверное, на всю жизнь запомнили этот бой…

Дружба и выручка в бою — тоже решает дело. Когда мой отец с другом Кудзи Колоевым преследовали врага, то неожиданно наткнулись на тачанку, в которой были офицеры. Отец успел спрятаться за куст, а Кудзи нет.

— Сдать оружие! — скомандовали почти в один голос офицеры.

Только большего сказать они не успели. Отец выстрелил из засады. Один офицер свалился, а двое других подняли руки вверх. Но тоже хитрые оказались, хотели обмануть партизан. Когда те подошли поближе, офицеры кинулись врукопашную, в которой отец и Кудзи были тяжело ранены. Когда мы подоспели, помню, Кудзи поднял окровавленный башлык и крикнул:

— Друзья, наше красное знамя омыто кровью — вперед!..»

Кесаев улыбнулся чему-то своему, встал с койки, затем обратился к штурману:

— А хочешь знать, как дальше дело обернулось?

— Еще бы, это, брат, целая повесть о твоем детстве.

— Невеселая, хоть и мужественная повесть. Ну так слушай, — сказал Кесаев, — только наберись терпения…

— Я астроном, и терпения у меня хватит.

— Вот Алексей, сын дяди Карамурзы, пишет: завязалась рукопашная. А того не пишет, что дядя Карамурза вдвоем с Кудзи приняли на себя удар целого взвода. Это уже потом отец рассказал. И разбили белых, обратили их в бегство. А когда дядю Карамурзу, окровавленного, внесли к нам в дом, я закричал не своим голосом:

«Габоци умирает!»

Габоци — так у нас принято называть дядю. Я, веришь ли, взрослым сразу стал и о конфетах забыл. Ну, доктора привезли быстро. Тот осмотрел раны, промыл их аракой — водкой нашей, перевязал. Потом подмигнул мне, плачущему, и спросил:

«Боишься, джигит?»

«Не боюсь, — ответил я. — Жаль мне дядю».

«Твой дядя герой, я его быстро вылечу. Не умрет».

Доктор ушел. Вскоре пришли мой отец и двое сыновей Карамурзы — Андрей и Алексей, пришли усталые, все в крови. Как только они переступили порог, я выпалил:

«Габоци не умрет, доктор его быстро вылечит».

Алексей поцеловал меня и сказал громко, чтобы все слышали:

«Устами нашего маленького джигита говорит истина».

Потом они подошли к постели Карамурзы и молча смотрели на раненого. Он открыл глаза, обвел всех взглядом и тихо проговорил:

«Рад вас видеть, джигиты, живыми-здоровыми. А как товарищи? Кто ранен, убит? — Голос его звучал слабо и глухо. — Цаголов где?»

«Потери еще не подсчитали, проверяем», — уклончиво ответил мой отец.

Он не сказал раненому брату, что Георгий Цаголов был предан и враги восемнадцать пуль вогнали в него, а потом искололи его тело штыками.

Прошло две недели, и Деникин занял оплот революции на Северном Кавказе — город Владикавказ… Красная Армия отходила к Астрахани.

Деникин подготовил специальные войска для истребления жителей села Христиановского — центра партизанского края всей Дигории. Командующим этими войсками назначил царского генерала Вадбольского — самого свирепого и самого жестокого. «Шкуро перед ним щенок», — говорили его головорезы. Ему-то и отдал приказ Деникин: «Большевиков-керменистов истребить всех до единого. Селение Христиановское — сжечь!»

В холодную апрельскую ночь жителей села Христиановского разбудили взрывы снарядов дальнобойных орудий. После обстрела банды Вадбольского начали поджигать дома. Над селом поднялись огненные языки и черные столбы дыма. И в этом чаду свистели пули, рвались снаряды, строчили пулеметы. Отряды керменистов с тяжелыми боями все же вырвались из окружения и укрылись в Тугановском лесу. Карамурза и его сыновья тоже выскользнули из лап головорезов Вадбольского. Но многие жители не успели уйти, и над ними учинили зверскую расправу.

Утром в центре села появились виселицы. Погреба и подвалы превратились в застенки. Вадбольский предъявил жителям охваченного пожаром села ультиматум: немедленно к виселицам привести сто революционеров-керменистов, в течение трех часов сдать один миллион пудов хлеба, пятистам всадникам явиться на конях и сдать деникинцам пятьсот бурок…

Если бы жители села и захотели, то даже за три месяца не смогли бы выполнить требование Вадбольского. Ни бурок, ни хлеба не было, а всадники все ускакали с партизанами. Жители отказались выполнить ультиматум.

Тогда Вадбольский отдал приказ: всем покинуть свои дома, имущество оставить на месте, идти в сторону курганов. За невыполнение — расстрел и виселица.

Я хорошо помню, как шел за матерью на окраину села, с нами шли все жители — старые и молодые, люди были голодны, лил дождь, многие плакали. А сзади полыхало село. Горели дома, рушились кровли, кричала обезумевшая от страха скотина. Несколько дней и ночей провели жители села под открытым небом, а потом всем было приказано идти в селение Ардои.

Не помню, как встретили там взрослых, а меня мальчишки называли «бездомным», «черным бродягой». Дети богатых родителей — Кобозовых — били нас, «чужих» мальчиков и девочек. Я сначала пробовал сидеть дома, но на улице светило солнце, распускались деревья… Разве тут усидишь дома? Выбежал я на улицу, а Кобозовы комьями кидаются в «чужих». Я побежал домой, надел старую буденовку, взял палку и предстал настоящим грозным джигитом. Кобозовы с криком «Бей красных» преследовали «чужих». Вожак, розовощекий крепыш, стрелял по «красным» из рогатки. Я подставил ему под ногу палку, и он тут же растянулся во весь рост. Рогатка выпала из рук. Как только я замахнулся на него палкой, он вскочил и с плачем убежал. Его дружки — следом за ним. «Наши» смотрели на меня, как на героя. Я вошел в роль и «произнес речь»:

«Нас в три раза больше, берите палки, камни — и пойдем на них войной, тогда они нас будут бояться».

Так мы и сделали. Произошло сражение, «противники» наши дрогнули, запросили пощады и больше никого из нас уже не трогали. И «чужими» не называли.

Шли недели и месяцы, и все свыклись с новой обстановкой. Но однажды утром в дом вбежала моя мама, поцеловала меня и сказала:

«Вставай, сынок, вставай! Домой едем, домой! Белых разбойников прогнали!.. Вот так-то…»

Капитан-лейтенант посмотрел на часы, потом на штурмана и, встряхнув головой, как-то виновато улыбнулся.

Глава вторая

Короткий, но глубокий сон прекрасно освежил Астана. Он уже привык или, вернее сказать, научился так отдыхать.

И первой его мыслью была эта досадная неудача. Как можно «с пустыми руками» возвращаться на базу? Ведь только нелепая случайность помешала лодке вступить в бой с противником, позволила упустить прямо из-под носа такую цель!

Он представил себе, как на базе будут их поздравлять друзья, особенно командиры двух других «Малюток».

Гордый усач Грешилов по-богатырски пожмет ему руку и с иронией скажет: «Хорошо, что целеньким вырвался из пасти трех таких китов!» Ему-то что! «Грешилову слава!» — так уже не раз писала про него флотская газета, отмечая боевые успехи этого командира и его экипажа. А лихой сван Иосселиани! На лбу его корабля уже красуется цифра «3» — три победы! Чего ему не «потравить» Астана и не сказать, как он всегда повторяет: «У подводного корабля нос победами красен, а командир с экипажем — орденами!» Да и не только эти зубры будут изощряться в шутках. И командиры других подлодок начнут досаждать: «Не повезло вам с эсминцами, друзья, ох не повезло!»

А как показаться на глаза командиру и комиссару бригады, как доложить о случившемся — это было сверх его сил!

Как же теперь исправить положение? Вот в чем вопрос.

Астан умылся, присел на диван, задумался. А потом встал и, словно окрыленный, пошел на центральный пост.

— Так быстро отдохнули, товарищ командир? — с удивлением встретил его вахтенный офицер Ланкин.

— Дума есть… зови ко мне командиров БЧ[12], — сказал Кесаев и прислушался к ритму моторов.

Его окружили командиры боевых частей, недоумевая, почему он так сосредоточенно прислушивается к работе механизмов. Может, командир не верит, что на лодке все в порядке?

— Что же вы притихли, товарищи? — спросил Кесаев, отрывая взгляд от приборов. — Хоть бы анекдот какой рассказали. Или камень на душе?

— Стыдно ни с чем возвращаться на базу, товарищ капитан-лейтенант, — ответил кто-то.

— А что, если мы, товарищи офицеры, изменим курс и пойдем не на базу, а на врага?.. Как думаете, выдержит «Малютка»?

Офицеры оживились. Кесаев выслушал доклады командиров боевых частей. Задал им несколько вопросов, И, еще раз убедившись, что «Малютка» способна к длительному нормальному плаванию и выдержит новую атаку, если обнаружится цель, решительно сказал:

— Изменить курс корабля! Направление на запад. Провести беседы, разъяснить, что идем не на базу, а в поиск… Это поднимет боевой дух команды. Я уверен.

Офицеры недоуменно переглянулись:

— Боевой дух у нас не падал…

— Чего его поднимать? Найти бы врага!

— Сомневаетесь, что неудача снизила боевой дух каждого из нас? Я тоже не верил, но факт есть факт, чего там скрывать! Знаете, какие настроения породила она среди матросов?

Кесаев сделал паузу, ожидая ответа на свой вопрос.

Однако все молчали.

— Мне Твердохлебов прямо сказал, что настоящая война — это драться «морда в морду». А на подводной лодке служить — только загорать. Вот так-то. На наших кораблях комиссары не положены по штату. Их заменяет каждый из вас. Не забывайте об этой высокой и почетной обязанности, друзья!.. А теперь — по местам, товарищи, идем на поиск.

Лодка всплыла для зарядки аккумуляторов, чтобы потом снова погрузиться в пучину.

Опять начались напряженные и в то же время скучные, томительные часы поиска вражеских судов.

Снова «прослушивал» море бдительный Сосновский. Но «нужных» шумов так и не мог уловить.

Ланкина на вахте сменил старший лейтенант Борис Егоров, плотный, загорелый, приземистый крепыш с крупными чертами лица.

Не успел еще лейтенант войти в работу, как услышал сипловатый басок сигнальщика:

— Справа по борту курсовой… Вижу самолет… Кажись, «рама»…

Кесаев и Егоров одновременно повернулись к правому борту и стали пристально всматриваться в сторону заходящего солнца.

В чистом синем небе отчетливо вырисовывался фашистский разведчик. Офицерам было понятно, что «рама» сопровождает суда и «нюхает», не грозит ли им какая-либо опасность. Попасть в поле зрения «рамы» означало накликать на себя беду.

— Срочное погружение! — немедля отдал команду Кесаев.

Корабль ушел в глубину моря настолько, чтобы приборы «рамы» его не «пронюхали».

Поиски осложнялись. Где, по какому курсу крадется вражина? Видимо, он не так уж и далеко. А какая с ним охрана? Каков тоннаж?

— О Авсати, пошли мне тура, — шутливо взмолился Астан, — заклинаю!

— Какой Авсати? — с недоумением спросил командира лейтенант Егоров. — Какого тура?

— Авсати — бог зверей и покровитель охотников, — с улыбкой ответил Астан. — Все охотники в горах ему молятся, чтобы он одарил их богатой добычей. Песня есть про него у горцев, народная.

И Астан вполголоса напел протяжную, умоляющую мелодию песни об Авсати:

— Что-то я сильно сомневаюсь, Астан Николаевич, в доброте этого бога, — прищурившись, сказал Егоров, стараясь поддержать хорошее настроение командира.

— Что значит сомневаюсь? — с шутливой сердитостью прикрикнул на Егорова Кесаев. — Бывало, помню, на охоте молились до хрипоты. И удача приходила: сваливали тура. Тогда мы опять обращались к Авсати, но уже с благодарностью…

Егоров, сделав вид, что поверил Астану, сказал в тон ему, на полном серьезе:

— Но бог немецких зверей жаден, как голодный шакал. Сколько ему ни молись, не только тура, а и турьего копыта не пошлет.

— Пожадничает, говоришь? Ну и пусть лопнет от жадности. Тогда мы сами добудем тура. Конечно, придется не считаться ни с усталостью, ни со временем, как в горах на охоте. Авсати — бог разумный!

Астан посмотрел на часы и приказал всплыть на перископную глубину.

Бодрое настроение командира передалось всей команде. Хотя трудно было понять, отчего повеселел командир. Ясно, что встреча с «рамой» не могла его вдохновить.

Астан просматривал район поиска. Море на редкость спокойно, хотя солнца уже не видно, все небо заволокло низкими тучами. Это и хорошо и плохо. Хорошо тем, что угроза с воздуха для лодки значительно уменьшается. А плохо потому, что видимость ограничена и враг может остаться незамеченным.

— Слышу отдаленный шум винтов, — доложил акустик Сосновский.

— Очень мило, — сказал командир шутливым тоном, подавляя в себе несказанную радость. — Продолжать слушать!

— О аллах, да ниспошли на нашу долю… — поднимаясь на цыпочках и устремляя «горе» руки и очи, взмолился Егоров, как бы поддразнивая Кесаева.

— Не аллах, а Авсати, — грозно сверкнул черными глазами Астан.

Он вспомнил, как «гордые» подшучивали над ним перед уходом в море. «Гордыми» Астан называл своих друзей — Грешилова и Иосселиани. Он никогда не забудет, как Грешилов «поддел» его своей шуткой: «Хорошо ли напоил свою «Малютку» молочком? Отощала, смотри, на мель сядет…» Как в воду глядел, хоть и не бабка, а угадка! А тут еще Иосселиани: «Как там предки твои — знаменитые нарты — закаляли своих малюток, чтобы они выросли смелыми и не сгибались перед врагом? Говорят, согнали со всех гор и степей тысячу волчиц, надоили от них молока, вскипятили и окунули в него Сослана. И стал он богатырем, непобедимым… Что тебе стоит, Астан, выдоить хотя бы одну волчицу и покропить свою «Малютку»?!»

Чего только не говорили эти балагуры! Им хорошо, они впрямь богатыри, приводят в трепет фашистских акул.

Злая, жаждущая победы «Малютка», казалось, вся превратилась в слух. У перископа сменялись командир и его помощник Егоров: один не доверял глазам другого. Акустик доказывал, что цель близка, что он отчетливо слышит шумы винтов. Но где она? Проклятый туман.

Еще час прошел в поисках…

— Вот оно! — чуть не вскрикнул Астан.

Вражеское судно, глубоко осев под тяжестью груза, шло без конвоя. Не слышно было и гула самолетов.

«Ишь ты, как обнаглели! — подумал Кесаев. — Ну ничего, наберетесь страху».

Подлодка устремилась навстречу судну.

Вот и отданы команды готовить корабль к торпедной атаке. В лодке все пришло в движение…

На вражеском судне, по-видимому, заметили перископ «Малютки» и начали «юлить», менять курс, не давая «Малютке» возможности изготовиться к удару.

В лодке всего две торпеды — на большее не рассчитана. Ими надо дорожить и бить наверняка. Если они пройдут мимо цели — враг скроется, и напрасно пропадет дорогое оружие.

В небе появился фашистский бомбардировщик. Значит, пока прицеливались, транспорт вызвал своего защитника.

Это ускорило решение атаковать.

Из «Малютки», словно две гигантских рыбины, вырвались грозные беспощадные торпеды. Оставляя белые следы, они пошли к цели.

Торпеды должны поразить врага… Астан ждал взрыва… Эти секунды кажутся слишком длинными. Прошло уже больше минуты…

Тем временем самолет обнаружил «Малютку» и начал сбрасывать бомбы.

И вдруг корпус лодки задрожал от двух мощных взрывов!

Кесаев прильнул к перископу. И лицо озарилось довольной улыбкой. Немецкое судно, задрав нос и обнажая днище, медленно погружается в волны.

Какая суровая и прекрасная картина!

Вражеские матросы бросались в море, но гигантский водоворот увлекал их в пучину.

— Победа! Победа! — по отсекам мгновенно облетела радостная весть.

В переговорных трубах прозвучал взволнованный голос Кесаева:

— Товарищи, поздравляю! Молодцы!

Потом он повернулся к помощнику и, вытирая рукой пот с раскрасневшегося лица, сказал:

— А ты не верил в доброту Авсати!

— Теперь верю, — отшутился Егоров. — Если бы еще всплыть и прихватить с собой пленных для «вещественного» доказательства.

— Я и сам не прочь. Только можно легко погубить себя. Так что победа победой, а надо уходить, фриц отбомбился. Скоро могут появиться катера. Уйти глубже и — на базу. Благо, есть с чем туда идти.

«На базу. Возвращаемся на базу!» В море без торпед больше нечего делать экипажу.

Командир зашел в свою маленькую каюту, снял пилотку, вытер ею пот со лба, снял мокрый от пота китель и тельняшку, вытерся полотенцем.

После большого физического и нервного напряжения Астана охватывала сладкая дрема. Он прилег на диван. «Да, сегодня мы, кажется, неплохо помогли защитникам Севастополя. Интересно бы точно знать, сколько тонн оружия и боеприпасов не дошло до фашистов?» — засыпая, думал Астан.

В дверь постучали.

— Товарищ командир, обед готов, — доложил кок и подал стакан черного кофе. — Вот пока выпейте с устатка.

— Подать команде обед с вином, — распорядился Кесаев, — а я пока, кроме кофе, ничего не хочу.

Кофе сделал свое дело — сон у Кесаева прошел, и он мирно отдыхал. У него было то самое состояние, которое приходит к человеку после важного, трудного, но удачно выполненного задания. Он был в прекрасном расположении духа и искренне обрадовался, когда после легкого стука в дверь к нему вошел штурман Демин. Лейтенант, видимо, уже пообедал и теперь явился к Кесаеву поговорить-побеседовать.

— Астан Николаевич, — обратился он к Кесаеву, — теперь, мне кажется, самое подходящее время настало выполнить свое обещание. Помните?

— Если откровенно — забыл, — ответил командир.

— Ничего, я напомню, — сказал Демин. — О детстве своем обещали рассказать.

— А-а, вот вы о чем. Помню, как же. С удовольствием расскажу. Ну, а все же, как думаешь, здорово мы угостили фрицев?

— Не то что здорово, товарищ капитан-лейтенант, а самым преотличным образом: бац! — и ваших нет. Экипаж оживился, прекрасно настроен, готов снова к атаке. Вас, Астан Николаевич, героем все считают.

— На «Малютке» у нас все орлы. А впереди — много еще горячих дел. Ну, а пока пойдем назад, в мои детские годы. Только давай договоримся: надоест слушать или спать захочешь — сразу скажи.

— Согласен, командир. Но, знаете, сегодня, думаю, хлопцы долго еще не заснут. День-то какой!

— Вернулись жители села в свое родное Христиановское, — проговорил задумчиво Астан, — ни одного целого дома нет, все сожжено, всюду пепелища, запах гари, только трубы стоят, как опаленные молнией стволы деревьев. Казалось, ничто не вдохнет в эти мертвые развалины жизнь.

И все же люди взялись за работу. Как весна несет с собой радость и красоту, оживляя природу, так принес с собою возрождение и надежду освобожденный народ. Сельский Совет помогал людям материалами, инструментами, нашлись славные мастера-строители, и в Христиановском быстро начали расти дома.

«Дом, имущество — все это дело наживное, — говорил мой отец, — главное, что у нас теперь своя советская власть, свобода, новая жизнь. Всю землю украсим, самыми счастливыми людьми будем».

Года через два село Христиановское трудно было узнать. Дворов стало больше, чем было. И люди зажили лучше, зазвенели над горами родные песни свободы.

Так шло время, я подрастал, уже совсем большим мальчиком стал. Любил петь, и получалось неплохо, услышал как-то дядя Карамурза свою любимую песню— я ее здорово пел, — подождал, пока закончу, потом подозвал меня и спросил:

«Где ты так хорошо петь выучился?»

«От вас, дядя Карамурза, я и на гармошке научился играть. Точно!» — ответил я тогда.

«Ого, — сказал дядя, — да ты настоящий артист. Придется гармонь покупать. Сказал, — значит, куплю».

Ну я, конечно, обрадовался, мне к тому времени девять лет исполнилось. Я носил деревянный маузер, который сам смастерил, кинжал и штык. А новую буденовку, подаренную мне дядей Карамурзой, я не снимал с головы целыми днями. У дяди Карамурзы был прекрасный скакун по кличке Тумуг — быстрый, и я втайне от всех присматривал за ним. Поил, чистил его стойло, гладил и мечтал когда-нибудь проскакать на нем по улицам села, чтобы и сама Мерет видела, какой я джигит… Мерет… Мечтал я проскакать на дядюшкином коне и даже высказал свое такое желание. Карамурза шепнул мне на ухо: «Вот подрастешь — тогда», и стал я ждать этого «тогда» со дня на день. Мама не разрешала мне близко подходить к лошадям, и у нас с дядей эти дела решались втайне. Бывало, поманит пальцем, посадит к себе на колени, шепнет: «Напоил?» Я кивну. «Почистил?» Опять кивну. «Ну, возьми кусочек сахару, дай ему, только сахар-то на ладонь положи». Какой умный конь был. Сахар снимет с ладони губами, а потом еще и мордой кивнет, вро-де спасибо говорит. Умный конь. «Славный джигит у нас растет, — услышал я однажды слова Карамурзы, когда тот с матерью моей говорил. — Коня и оружие любит, молодец». Потом он спрашивал у матери: «Одного не пойму, откуда у него такая страсть к музыке? Скажешь про гармонь — слезы на глазах проступают. Придется ему купить эту штуку, пусть попробует, — может, станет играть не хуже Мерет». Как только я услышал эти слова, на душе так повеселело, что я выбежал на улицу и долго не мог успокоиться. Я забросил свой маузер, и штык, и кинжал. И ходил смотреть на танцы да слушать, как играет на гармонике Мерет. Старшие в семье никак не могли понять, что со мной стряслось, потому что игра на гармонике у нас считалась не «мужским» делом. В селе на гармонике играли женщины, это спокон веков так: мужчине— конь, кинжал, поход, охота, женщине — игра на гармони.

Однажды в доме все засуетились, забегали, приходили и уходили, пили за столом араку. Друзья Карамурзы даже из Ардона прискакали. Долго разговаривали, что-то обсуждали, а я понял только одно — дядя Карамурза уезжает. Уезжает в Москву, в город, где жил Ленин.

Когда дядя положил мне руку на плечо и сказал, что скоро вернется, я держался как настоящий джигит и о гармошке ему не напомнил.

Месяц, а то и больше прошло с тех пор, как дядя уехал. Все это время я думал о гармонике, она даже во сне мне снилась, но ни одним словом нигде я не обмолвился о ней. Зато, когда дядя Карамурза приехал из Москвы и привез чемоданы и свертки, обшитые парусиной, я первым бросился к нему, почувствовал, как щекочут его усы мою щеку, и первое слово, сорвавшееся с моих уст, было: гармоника. Дядя толком ничего не сказал. «Будет и гармоника», — бросил он мимоходом. Настроение у меня испортилось. «Опять обманули», — промелькнуло у меня в голове.

А в доме был настоящий большой праздник.

Полно гостей. Длинные столы уставлены разными блюдами. Дядя Карамурза одет по-праздничному, на его широкой груди — орден. Сын его Алексей, мой двоюродный брат, объяснил мне, что Михаил Иванович Калинин такие боевые ордена дает только самым храбрым джигитам. Все за столом расспрашивали Карамурзу о Калинине, который ему орден вручал, спрашивали об Орджоникидзе. Серго был хорошим другом Карамурзы и много подарков ему попередавал. Когда гости разошлись по домам, дядя начал распаковывать свертки и доставать подарки. Вручая каждому подарок, дядя приговаривал: «Ты, Андрей, хочешь быть врачом, хорошо… зеленая улица тебе на этом пути». «Ты, Алексей, любишь военное дело, прекрасно, это мне более по душе… будь красным офицером-командиром».

Когда подошла моя очередь, дядя Карамурза, подавая мне вышитую сорочку, сказал: «Ты самый маленький, Астан, кем хочешь быть?» Я молчал, плохо скрывая свою обиду. Не сорочка нужна была мне, а обещанная гармонь. А дядя будто не замечал этого, весело разговаривал, смеялся, что еще больше повергало меня в уныние. От света его больших лучистых глаз мне почему-то хотелось плакать. «Артистом будет Астан, артистом, — громко сказал Алексей. — Он больше всего на свете гармонику любит». — «Артистом? — переспросил дядя Карамурза и громко рассмеялся. — Неужели и в нашей семье будут артисты?» Я готов был разреветься. А дядя хитро подмигнул мне и громко, чтобы все в доме слышали, сказал: «Ну что ж, джигит, будь артистом, только хорошим артистом… наш род Кесаевых не терпит непутевых. И раз ты артист, то вот тебе и гармоника, играй на здоровье да людей весели».

С этими словами дядя Карамурза осторожно развернул покупку и поднял к самому потолку настоящую, красивую, с перламутровыми пуговками гармонь… У меня дыхание перехватило…

На другой день я уже мчался к Мерет — самой красивой девушке в нашем селении, на всю округу славившейся своей игрой. Лучше ее никто не играл. Все любили ее за доброту и веселость. Я мчался к ней, как джигит, исполненный отваги, я надеялся, что она поймет меня и научит так же хорошо играть… Втайне мечтал… Ох эта область личных интересов… Влюблен я был в Мерет по уши.

Глава третья

Не успел Астан как следует уснуть — вокруг лодки опять стали рваться глубинные бомбы. От их взрывов корабль под водой сотрясался, как листья тополя на ветру.

Неприятельская авиация нащупала курс лодки и решила, видимо, отомстить «Малютке». С наступлением темноты бомбардировщиков сменили вражеские катера. Опасность возрастала.

Кесаев ни на минуту не покидал своего командного места, и «Малютке» удавалось ускользнуть из-под бомбовых ударов, не теряя своей маневренной способности от наносимых ей повреждений.

На вторые сутки, под утро Кесаев перехитрил противника— «Малютка» вырвалась из вражеского кольца. Полным ходом лодка направилась к своему берегу. Уставшему, измотанному экипажу предстоял отдых, а «повзрослевшей», принявшей боевое крещение «Малютке» — ремонт.

Мысленному взору молодого командира представилась встреча на базе, и он волновался, но уже не тем волнением виноватого человека, которое охватывало его после неудачи с улизнувшими эсминцами, а волнением именинника: у пирса — оркестр, строгие ряды встречающих друзей-подводников… Рапорт комбригу и комиссару о том, как прошла операция… Затем… Да что говорить: в кают-компании комбрига — накрытые столы… Слова одобрения… Традиция! Теперь так же, как раньше Грешилова и Иосселиани, будут встречать и его.

Своевольная гордыня, как ни отгоняй ее, все-таки заползала в душу: что теперь скажут те, которые еще совсем недавно называли его «беспомощным ребенком», а то и «молокососом»? Какой шуткой отшутится сам морской волк Иосселиани? А как ослепительно будет блестеть на солнце цифра «1» в середине резной пятиконечной звезды на лбу боевой рубки корабля.

«Впрочем, чего я радуюсь? Говорят, единица — это пустяки, — подумал Астан, осматривая с мостика утопающее в зелени побережье Черного моря. — Девять или десять— дело другое!» Вот если бы такие цифры заблестели на его корабле. Ей-право, можно умирать и чувствовать себя счастливцем! Лиха беда — начало. А там, может, и пойдет…

Кесаев отдал помощнику распоряжение подготовить корабль к встрече на базе, а сам сел за бритье, затем надел парадную форму.

Вахтенные начали наводить лоск на лодке. Свободные от вахты принялись «драить» себя — брились, мылись, приводили в порядок одежду. Таков железный морской закон: как бы ты ни устал в море, а на сушу должен сойти аккуратным, отглаженным, чтобы ни единой пылинки на тебе не осталось. Сегодня тем более: лодка вернулась с боевой операции победительницей.

Матросы словно забыли об усталости. Лица светились радостью. Теперь отдохнут. Напишут письма: кто матери, кто любимой девушке или жене и детям. И первое слово будет о своей победе, скромно, но гордо: «Воюем! Пустили на дно пирата… Уменье наше и настойчивость в бою, как говорит командир, обеспечили нам удачу. Врага мы бьем крепко и скоро совсем добьем». Приятно, конечно, когда можно написать такое письмо своим близким.

Лишь Твердохлебов скучал.

— Чего ты куксишься? — допытывался его друг, электрик Яков Чивиков. — Все радуются, а ты вона что!..

— А чего мне плясать. Говорил не раз: горит и пропадает под врагом моя родина — Курская область. Горе моей семьи не дает мне покоя. Душит меня…

— Так ведь мстим же! Пирата вот утопили. Разве это не радость!

— Конечно, хорошо, кто спорит. Но я бы хотел сейчас не на праздник попасть, а на передовую и в атаку чтоб пойти. Хотя бы двух фрицев задушить этими руками. И чую, что легче бы стало на душе. А то какая тут война! Врагов бьешь и совсем их не видишь. Конечно, командиру со своими помощниками хорошо — они хоть в перископ видят, кого утопили… А я что вижу? Сижу в брюхе лодки, как Иов-мученик в желудке кита. Не только глазом — нутром и то не чую нашу победу. Не вижу, — значит, и не чую. Понял теперь?

Егоров доложил, что лодка подходит к берегу, как будто Кесаев сам не видел окруженное зеленью, такое уютное абхазское селение.

— Разрешите приготовить пушку к салюту?

— Приготовить! — кивнул Астан.

Команда выстроилась на палубе, один к одному! Грянул выстрел. В ответ с берега раздался другой, запламенели в небе разноцветные ракеты, и под звуки оркестра «Малютка» подошла к причалу и заняла свое место рядом со своими близнецами.

Астан быстро и не без гордости соскочил на пирс, подошел к командиру бригады и отдал рапорт.

А потом комбриг и комиссар долго и крепко жали ему руку, обнимали и даже расцеловали.

Стоял теплый летний вечер. Все было сделано для того, чтобы сразу же моряки почувствовали себя на отдыхе. По традиции был накрыт стол. Вкусные роскошные блюда. Радость. Правда, некоторые сели за стол с приглушенным чувством досады — обязанность: нельзя нарушать традицию. Что ни говори, а повара вложили частицу своей души в эти кушанья — приятно ведь чествовать вернувшихся с трудной победой подводников.

В числе тех, кому вино казалось действительно горьким, был Иван Твердохлебов. Сердце его не пело и не плясало. Какое там веселье, когда города и села Родины сгорали в огне! Фашисты продолжали заливать страну кровью.

Сокровенные думы свои Ивану Твердохлебову захотелось непременно высказать за этим столом. Твердохлебову — курскому крестьянину, широкоплечему, похожему на комель мореного дуба, могущего вынести любые испытания.

И когда комбриг поднял тост за Севастополь, Иван встал и, смахнув слезинку со щеки, сказал:

— Я извиняюсь, товарищи командиры… матрос, говорят, не плачет. Я тоже не плачу: из моих глаз течет кровь, а не соленая водичка слабого мужчины. Мы послали вражеский транспорт на дно. Туда ему и дорога. За этим транспортом мы будем снова посылать в могилу гитлеровцев. Но я все-таки считаю это слишком малым для себя… Хочется по-настоящему, смертным боем гвоздить Гитлера!

Кто-то зааплодировал, прервав Твердохлебова.

Кто-то крикнул:

— Правильно!..

Астан легким кивком головы дал понять Твердохлебову: довольно, мол, садись.

Но Иван не сел. Он как будто не понял своего командира и, словно забыв корабельный устав, продолжал:

— Я прошу — отпустите меня в Севастополь, в морскую пехоту. Хочу сражаться так, чтобы видеть, кого я бью в морду.

Только теперь дошло до Кесаева, к чему клонил Твердохлебов в разговоре с ним, когда лодка сидела на мели.

— Лишнее, Иван, садись, довольно, — прошептал комсорг Сосновский, дергая Твердохлебова за рукав.

Тот нехотя сел, выпил свою рюмку и скосил глаза на Сосновского:

— Я не пьян! Почему не даешь слова сказать? Пусть командиры знают мою боль, мою правду матросскую!

Больше никто не упрекнул Твердохлебова, только Кесаев нахмурился. Иван своими словами невольно принижал его собственную командирскую радость, радость победы…

Глава четвертая

После торжественной встречи и веселого ужина экипаж «Малютки» перешел «на жительство» на борт судна «Эльбрус». «Эльбрус» был хорошим для своего века судном— плавбазой. На ней для матросов и офицеров Кесаева отвели несколько кают.

Матросы тут же «дали храпака», а офицеры и несколько друзей — сослуживцев Кесаева— собрались в каюте Астана. Дело в том, что один абхазец, друг Кесаева, узнав о возвращении «Малютки» с победой, прикатил «брату-осетину» весьма внушительный бочонок сухого добротного вина пятилетней выдержки.

— Специально, — сказал он, — в честь твоей победы откопал, брат мой! Иначе не мог. Пей за здоровье и бей фашистов, топи их, пускай на дно.

Офицеры засиделись до рассвета. Короткая летняя ночь прошла в думах и спорах о Севастополе, в стуках «косточек» о стол — «гоняли козла», ну и, конечно, в частом пригубливании дарственной влаги.

Утром отвели «Малютку» в один из доков судоремонтного завода, и Кесаев занялся составлением плана занятий со своими подчиненными.

Солдат, как известно, — это еще говорил Суворов, — не должен оставаться бездеятельным. Не то появляется леность, боец остается наедине со своими мыслями, чаще всего печальными, все это размагничивает его, демобилизует. Так это или нет, только в плане своем Кесаев преду-смотрел и политучебу, и изучение материальной части подлодки, и пехотное оружие… Тут Астан вспомнил настроение Твердохлебова и подумал: чем черт не шутит — и этот раздел плана разработал поподробнее, включив в него, кроме изучения пистолета, винтовки, автомата, ручного и станкового пулеметов, еще и строевые занятия.

Обычно матросы не любят такого наполнения их законного отдыха, ворчат, говорят, мол, это мы давно знаем, что на подлодке, дескать, этого знать им не нужно, и так далее, но при первой же проверке всем становится ясно, что они многое плохо знают или даже вовсе позабыли, и невольно втягиваются в предписанную командиром жизнь.

Кесаев мысленно уже видел физиономии своих моряков при объявлении им своего плана и стал обдумывать слова, с которыми он обратится к экипажу, чтобы рассеять его огорчение, как кто-то постучал в дверь.

— Входите! — крикнул Астан.

В каюту вошли комбриг и комдив. Они устало опустились на диван, и комбриг сказал грустным голосом:

— Командующий флотом поздравляет тебя с первой победой и приглашает к себе.

— В Севастополь? — весело спросил Астан.

Ему очень приятно было и поздравление командующего, и то, что он помнит о нем. Астану, как и каждому моряку в эти дни, хотелось хоть чем-нибудь лично помочь любимому городу, ведь каждый глубоко переживал судьбу города-мученика, города-героя, каждый рвался в ряды его славных мужественных защитников. Ему, наконец, самому тоже не очень-то нравилось время так называемого отдыха, заполненного всяческими «теоретическими конференциями».

— Да, в Севастополь, — повторил комбриг. — А чего ты веселишься? — строго спросил он. — Твоя лодка повезет в Севастополь бензин, медикаменты, боезапас… Лодка, которая должна была выполнять это задание, еще не готова. Сможете подготовить свою лодку? И немедленно следовать в Севастополь? Задание сверхсрочное, не терпит отлагательств.

Кесаев ответил:

— Если Родина требует — лодка будет готова к внеочередному боевому походу.

Кесаев на минуту представил себе «Малютку» под водой, груженную бензином, снарядами, медикаментами. Он знал грузоподъемность лодки, быстро в уме подсчитал возможности и добавил:

— Подводная лодка, конечно, не танкер и не грузовое судно, для такого дела вряд ли подойдет. Подлодка «Малютка» — бензовоз! — Он даже рассмеялся.

— Вот именно, Астан Николаевич! — дружески посмотрел на него комбриг. — В Севастополе тяжелое положение, очень тяжелое. Разговор этот строго между нами: как будто уже есть указание Ставки об эвакуации военных из Севастополя.

— Эвакуация, говорите? — кровь прилила к лицу Кесаеву.

— Все может быть, — вздохнул комбриг. — Война эта тяжелая, и временная сдача городов неизбежна.

— Лодка пойдет одна?

— Да, одна, — коротко ответил комбриг. — Задание трудное и очень ответственное… Но ты должен обязательно прорваться к Севастополю и доставить груз.

— Есть прорваться к Севастополю. — Потом с грустной усмешкой добавил: — И все же подводная лодка не бензовоз! Гранаты, снаряды… С таким грузом только на таран идти…

— Война! — прервал его комдив. — От каждого требуются невероятные и неслыханные доселе действия. И ты тоже понимаешь: на пути в блокированный Севастополь смерть таится всюду… Твоя задача — обойти ее, суметь обмануть смерть…

Лунная поздняя ночь. Корабль шел под водой, в его помещениях было душно и жарко. С матросов и офицеров градом катился пот. От запаха бензина забивало нос и горло. Время от времени слышалось скрежетание стальных бортов. Сердце замирало и мозг каменел в ожидании страшного взрыва. Никто вслух не хотел сказать, что лодка попала в минное поле, что скрежетали минрепы. Казалось, что сама смерть дразнит людей, играя лодкой, как кошка мышью: каждую минуту, каждую секунду могла взорваться мина за бортом, а вслед за этим взорвутся снаряды и гранаты, вспыхнет бензин… О своем личном спасении уже никто не думал.

Все были напряжены до предела. Требовалось невероятное самообладание. Ошибись командир хоть на вершок, растеряйся, и случится страшная беда.

Акустик Сосновский то и дело докладывал:

— Мина справа по борту…

— Мина слева по борту…

Кесаев слушал его, не отрываясь от перископа, и внешне сохранял удивительное спокойствие. Он отыскивал проходы к рейду Севастополя и не мог ничего рассмотреть: была страшная темень.

Приборы показывали, что лодка приближается к намеченной цели, Херсонесский мыс оставался позади. Но куда девался Константиновский равелин? Он должен быть где-то близко. Увидеть бы его.

Снова послышался леденящий душу скрежет минрепов. Скрежет справа еще не прекратился, как другой минреп терся о левый борт. Командир крикнул машинистам: «Самый малый!» — и лодка почти застыла, едва-едва подвигаясь вперед. Слышно было в течение минуты, как скрежет перемещался к корме и потом затих. Напряжение нервов дошло до такой степени, что казалось, они взорвутся, как тонны динамита.

«Да, такого еще не бывало, — подумал Кесаев, — пройти меж двумя минами. — И тут же вспомнил: — Было, было».

По этому фарватеру к Севастопольскому рейду уже проходила лодка его друга Грешилова. Когда Михаил Васильевич рассказывал друзьям об этой эпопее, ему не верили, смеялись и говорили:

— Охотничьи рассказы! Если лодка сталкивается с минрепом и мина не взрывается, это сказка. Мина же не скала, она взрывается от малейшего толчка.

Теперь эти «охотничьи рассказы» и «детские сказки» стали для Кесаева былью. Хорошо, что он тогда поверил, внимательно прислушался к рассказу друга. Поход Грешилова обнадеживал его: можно и надо вырвать корабль из беспощадных когтей смерти. А она все наступала и обступала со всех сторон, хватала за горло, давила сверху, с бортов, снизу, преграждала путь, грозила с кормы.

А защитникам блокированного Севастополя сейчас, как воздух, нужны были и бензин, и боеприпасы, и медикаменты…

— Слышу взрыв, — доложил командиру акустик Сосновский.

Но Астан и сам уже видел в перископ вспышки батарей, пожары. Он повернул перископ и все рассмотрел подробно. Батареи вели огонь не только с Малахова кургана. Линия фронта обозначена огненным кольцом. Немного позже в перископе показались огни Константиновской крепости. Гром батарей отдавался вибрацией корпуса лодки. Астан теперь точно знал: подошли к Севастопольской бухте.

— Севастополь! Боевая тревога! По местам, стоять к всплытию!

— Есть! — послышался ответ помощника.

Механизмы лодки загудели, и нет, не экипаж, — лодка всеми отсеками вздохнула. Она всплыла и шла теперь по черной глади. «Прямо-таки живыми удалось выбраться из могилы», — радовались матросы и офицеры.

Астан почувствовал себя, как нартский богатырь Сослан, вырвавшийся на волю с того света, и приказал вахтенному сигнальщику — старшине первой статьи Косте Лысенко — дать опознавательные. Тот взял ракетницу и выпустил сигнальные ракеты.

Лодка, вышедшая победительницей из минного ада, пришвартовалась в южной бухте, к затопленной барже.

— Отбой боевой тревоге! Команде — на воздух! — приказал командир и сам сошел на берег. За ним — остальные.

Никогда они еще не вдыхали с таким наслаждением воздух. Правда, воздух июня 1942 года в Севастополе не намного был чище, чем в подлодке: запах пороха и гари тяжело и душно бил в лицо.

На причале появились черные фигуры моряков. Они окружили матросов. Рукопожатия, объятия, расспросы, радостные возгласы.

Обменялись паролем.

— Среди вас есть потаповцы, я хорошо знаю подполковника Потапова, — сказал Кесаев.

— Вы наши спасители. Скорее давайте гранаты. Враг на подступах к городу, бои уже идут на окраинах.

В ночной темноте на матросских плечах поплыли ящики со снарядами и гранатами. Матросы несли гранаты и снаряды, как драгоценности. Бережно и жадно.

Когда начало светать, к Астану подошел небольшого роста широкоплечий офицер. Он был весь в пыли и курил трубку.

— Спасибо, сердечное спасибо, друг! Спас ты моих орлов, — сказал он, обхватил Кесаева и поцеловал, словно тот вернул ему его собственную жизнь.

От запыленной щетины офицера на потной щеке Астана размазалась грязь. Он вглядывался в лицо стоявшего перед ним офицера. Потапов!

— Алексей Степанович! Вот это здорово! Жив! Пуля тебя не берет! Колдун ты, друг мой! Из чего только сложен ты, Алеша? — приговаривал Астан, находясь в крепких объятиях друга.

— У кого есть такой друг, как ты, — торопливо сказал Потапов, — тот и в огне не сгорит и даже в океане не утонет. Помнишь, как ты спас меня от смерти?

— Ладно, ладно, — засмеялся Астан, — я помню, как ты меня выручил.

— На войне как на войне… Всякое бывает…

Когда «Малютка» была разгружена, Кесаева вызвал к себе командующий флотом адмирал Октябрьский.

В городе битва не утихала, а усиливалась. В воздухе, свистя и грохоча, рвались снаряды и бомбы. Путь к командному пункту был не безопасен. Кесаеву приходилось пробираться сквозь огонь горящих зданий. В бетонированном КП адмирала он освещал себе дорогу электрическим фонариком. Астан не решился зайти к адмиралу небритым и спросил у вахтенного матроса:

— Нет ли, браток, бритвы?

Тот кивнул ему головой в сторону парикмахерской штаба.

Кесаев вошел и увидел парикмахера, брившего намыленное лицо круглощекого блондина. Его глаза были закрыты, и он сладко похрапывал.

Астан рассмеялся и спросил парикмахера:

— Поспать пришел?

— Тсс! Будьте добры, не говорите громко, пусть хоть сейчас отдохнет! Это комбриг Потапов. Командующий вызвал его «на большой ковер», — сказал парикмахер шепотом.

Когда командующий вызывал кого-нибудь из командиров для «разноса», на языке моряков это называлось быть «на большом ковре».

Тяжело было Астану смотреть на Потапова. «У полковника даже нет времени отдышаться, а его вызвали еще и на «большой ковер»! Где-то не так сработал!..» — подумал он.

Адмирал хорошо знал Кесаева, и беседа между ними была сердечной. Кесаев заметил, что Филипп Сергеевич очень устал. Судьба Севастополя согнула и его, это было видно по лицу. Но он старался держаться уверенно и бодро.

Выпили по рюмочке коньяку за благополучное прибытие в Севастополь. Потом адмирал медленно заговорил о том, что приказано оставить Севастополь, эвакуировать части и население из города. Сказал, что это будет трудной задачей для кораблей флота, для Кесаева в том числе. Город, конечно, временно оставляем. Этого требует обстановка. Мы знаем, что Севастополь недолго будет в руках врага. Выбьем его. Но горько думать, что все же приходится оставлять…

Восемь месяцев гитлеровские орды захлебывались своей кровью, стремясь захватить Севастополь. Сто тысяч вражеских вояк было за это время истреблено защитниками города-героя.

Но когда Севастополь окружила трехсоттысячная армия и на город обрушивали смертоносный груз 900 самолетов и 400 танков противника, когда заблокировали морские подступы…

В таких условиях защищать город дальше было невозможно.

Адмирал вкратце объяснил Астану, для чего он его вызвал.

— С сегодняшнего дня будете исполнять мои приказания. Будет трудно, однако командование надеется на ваш опыт, преданность Родине и личную храбрость.

— Понял, товарищ адмирал, благодарю за доверие. Разрешите идти?

Астан встал. Адмирал протянул ему руку. Зазвонил телефон. Командующий, не отпуская руки Астана, другой рукой поднял трубку.

— Как? Бомба? Близко? — быстро произнес адмирал, а потом в сердцах бросил трубку и посмотрел на Кесаева — Идите быстрее: в ваш корабль угодила бомба…

Астан не помнил, как выбрался из глубокого подземелья, как очутился у лодки, которую он оставил замаскированной.

Уже вскоре после его ухода над кораблем со стороны Балаклавы низко пролетел «мессер». Это видели матросы, однако им и в голову не пришло, что вражеский разведчик разглядел лодку, засек координаты. Пират вскоре вернулся, снизился, сбросил три бомбы и скрылся за горами. Все три бомбы упали совсем близко от корабля и повредили его: вышла из строя первая группа аккумуляторной батареи, прогнулись семнадцать шпангоутов, покоробило перископ и радиорубку.

Кроме того, разошлись в прочном корпусе швы четвертого отсека. Были и другие серьезные повреждения. Хорошо, что в это время команда отдыхала в укрытии вблизи бухты и осталась невредимой, даже никто не был ранен.

Астан застал команду за работой. К его приходу был объявлен аврал, работами по спасению корабля руководили инженер капитан-лейтенант Ланкин и инженер-механик Подлодин — опытный морской офицер.

Вскоре осмотреть лодку пришел и адмирал. Он посоветовался с экипажем, подумал и обратился к Кесаеву:

— Астан Николаевич, во что бы то ни стало надо вывести корабль отсюда и доставить в Килен-бухту. Как только проведете ремонт ходовой части — немедленно на Кавказ. Сможете?

— В Килен-бухту как-нибудь переползем, — ответил командир и, печально вздохнув, добавил: — Но без капитального ремонта корабль едва ли сможет преодолеть путь к Кавказскому побережью…

В Севастополе давно уже не было ремонтной базы. А израненный корабль провести по дышащему минами морю, сквозь вражескую блокаду на Кавказ было равносильно самоубийству. Оставить же его врагу было еще более позорно.

Адмирал положил ему руку на плечо и заглянул в усталые и печальные глаза, давая этим понять, что он не приказывает, а советуется.

— Спасти корабль невозможно? — спросил адмирал.

— Я еще окончательно не решил, товарищ адмирал, — ответил Кесаев, в раздумье опустив голову.

— Надо! Понимаешь, Астан, во что бы то ни стало надо спасти «Малютку», — продолжал адмирал, перейдя вдруг на «ты».

— Товарищ адмирал, это приказ командующего? — думая о чем-то другом, спросил Кесаев.

— Нет! Впрочем, понимай как хочешь, Астан Николаевич. Но сделай все, чтобы спасти корабль!

Уходя, он обернулся и добродушно добавил:

— Счастливого пути! Привет Кавказу! Действуй!

Кесаев понял, что бестактно было задавать такой вопрос адмиралу, и тут же поправился:

— Есть действовать, товарищ адмирал!

— Добро! Счастливого вам плаванья! — пожелал командующий и пошел торопливым шагом.

С минуту Астан смотрел вслед адмиралу и про себя подумал:

«Нехорошо получилось. Ему за весь Черноморский флот отвечать и за судьбу Севастополя… За каждого из нас… А я к нему с вопросом: приказ ли это? Да и какая разница: приказ или просьба командующего? Конечно, приказ — спасти корабль, любой ценой спасти!»

Он собрал команду в укрытие. Рассказав об обстановке и о том, что предстоит сделать для того, чтобы действительно любой ценой спасти корабль, приказал:

— Всем по местам. Корабль приготовить к буксировке в Килен-бухту.

А матроса Твердохлебова задержал на «индивидуальную беседу». Напомнив ему о почетном ужине в честь первой победы корабля, спросил:

— Ну, браток, убедился, что мы тоже на войне и воюем?

Твердохлебов молчал, не мог выдавить из себя и полслова.

— Так воюем мы или баклуши бьем?

— Воюем, да все не так, товарищ командир, — с трудом процедил Твердохлебов. — Вот потаповцы! Те да! Слыхали? Командующий Петров матросу свой орден Ленина на грудь повесил… Вот так бы я хотел воевать…

— Значит, ты хочешь скорее «нацепить» орден? Я тоже не возражаю… Только обидно, что ты недооцениваешь роль подводника в этой войне, — Астан дружелюбно похлопал его по плечу.

— Я хочу фрицев прямо в морду бить, головы им сшибать, товарищ командир, — глубоко вздохнул Твердохлебов, — бить по-русски.

Возражать матросу было трудно. Но Кесаев серьезным тоном сказал:

— Я тоже хочу вести в атаку батальон или роту… А мне приказали вести корабль! И правильно делают. Не пехотному же командиру командовать подводной лодкой? Разве он разберется в ней, где тысячи всяких деталей, которые командир должен знать назубок. Это тебе ясно? И у тебя восемь специальностей, ты на корабле можешь заменить в критический момент восьмерых. А приведи ты на подлодку новичка себе на замену, что он будет делать? Ты это понимаешь?

— Вполне, товарищ командир. Но душа на сушу хочет: там раздольнее бить фрица.

— Ну, хватит разговоров. Вытрави дурь из головы… — сказал командир властным тоном.

— Есть вытравить дурь! Разрешите идти? — Твердохлебов приложил руку к бескозырке и пошел на корабль.

Но «вытравить дурь из головы» ему не удалось…

Глава пятая

Когда Кесаев возвратился на базу и передал израненную подводную лодку на ремонт, команде был предоставлен полный отдых на целых два дня. И хотя моряки знали по опыту, что первый день нечего считать, так как он будет банным днем, то есть весь уйдет на обычную в таких случаях армейскую бытовую суету — мытье, смену белья, медосмотр, починку и чистку амуниции и тому подобное, — все же их радости не было конца, ведь зато следующий будет целиком в их личном распоряжении, когда одним можно будет «сходить до девчат», другим, более степенным, «покеросинить» на очамчирском базаре, третьим, для которых лень-матушка прежде их родилась, с утра до вечера валяться в кубрике на плавбазе «Эльбрус» поверх аккуратно заправленных коек (имея, таким образом, полное блаженство — не попадаться на глаза начальству), четвертым побродить по улицам тихого южного селения.

Пропал первый день отдыха и для Кесаева. Отдохнув несколько часов, он снова пошел на судоремонтный завод посмотреть, приступили ли к ремонту «Малютки».

К полному своему разочарованию, даже ужасу, он увидел, что о ней на заводе вовсе забыли.

Бросился он разыскивать начальство, но это оказалось нелегкой задачей. Астан ходил от бригады к бригаде, от цеха в цех, и всюду один ответ: не знаем. Когда он пытался подробнее расспросить рабочих, они нехотя отрывались от работы, смотрели на Астана удивленно и, показывая рукой на огромную территорию, говорили:

— Где-то здесь должны быть.

И снова принимались за дело.

После долгих поисков, уставший от хождений и лязга железа, Астан вдруг увидел двух, как ему показалось, мастеров. Они о чем-то тихо беседовали у небольшого катера, который стоял на эллинге. У катера было помято днище. Похоже, что он с ходу напоролся на подводный камень.

Астан подошел к ним, поздоровался, назвал себя и объяснил цель своего прихода на завод. «Мастера» тоже поздоровались и тоже назвали себя. Один из них был начальником завода, другой главным инженером.

— Ваша лодка будет готова через шесть месяцев… — сказал главный инженер равнодушным и усталым голосом.

Астан, представляющий себе объем работ по ремонту «Малютки» и считавший вполне подходящим сроком две недели, вздрогнул как ужаленный.

— Сейчас время не для шуток, друзья, — ответил Астан и в упор посмотрел на главного инженера.

— Товарищ командир, — сказал директор, — мы слишком заняты, чтоб шутить. Главный говорит верно — шесть месяцев.

Кавказский характер Астана прорвался, несмотря на его железную морскую выдержку.

— Я даю вам срок — один месяц. Ясно? Тридцать полных дней, и ни часа больше.

— Вы что, контужены, капитан-лейтенант? — вскипел директор. — Не видите, сколько кораблей ждут рабочих рук… а где их взять?

— А вы знаете, что такое Севастополь? И что такое хотя бы одна подводная лодка? — горячился Астан.

— Не кипятитесь, командир, разве мне не хочется скорее отремонтировать суда, — перешел на мирный тон директор. — У меня два сына на фронте, один тоже, как вы, моряк. Но что я могу сделать? Рабочие получают в день по триста граммов хлеба, а работают по две смены. Больше не вытянешь…

Астан задумался. Но он был не из тех людей, которые пасуют перед, казалось бы, невозможным. Он был доволен, что директор смягчился, и ответил ему тем же. Но Астан был еще и неплохим дипломатом. «Попробую директора и главного сделать союзниками. По форме они правы — все их заказы являются военными, все срочные и сверхсрочные. А вот пробудить сочувствие, интерес к «Малютке» — это поможет». И Астан рассказал о своей лодке. Его не перебивали. Он рассказал, как экипаж ремонтировал ее, и вдруг воскликнул:

— Выход есть, товарищи! Я знаю хороший, верный выход.

Директору завода начинал нравиться этот настойчивый и горячий парень.

— Это какой же выход? — спросил директор, толкнув локтем главного. — Мы с тобой мозги сушим по ночам, а он за минуту выход нашел.

— Весь экипаж переселим сюда, на завод, койки перенесем к вам… Согласны? Это будет ваша ударная рабочая бригада…

— Хорошая мысль, но… незаконное дело, товарищ капитан-лейтенант. Могут и нас наказать и вас, — покачал головой начальник.

— На корабле нет профкома. Говорить с людьми буду я. Если военные моряки сами согласятся выполнять работу заводского рабочего, то, надеюсь, трибунал за это не осудит нас. Верно? — Астан придал разговору шутливый тон. — А теперь давайте пожмем друг другу руки.

— Ха! — протянул руку директор, переходя на «ты». — Но ответ за нарушение ты будешь держать один. Это запомни!

— Есть, товарищ директор! Отвечать буду я — командир подводной лодки капитан-лейтенант Астан Кесаев. Разрешите идти?

Он козырнул, круто повернулся и четким шагом пошел к заводской проходной. Когда он удалился, директор сказал главному:

— А ведь этот парень ничего…

— И хитер к тому же, — добавил главный. — Он, брат, нас с тобой так искусно обработал, что и опомниться не дал. Хитер, бродяга, ничего не скажешь.

Вернувшись вечером в «Эльбрус», Кесаев собрал в своей каюте коммунистов и комсомольцев экипажа. Объяснил все, сказал о своем решении.

— Надеюсь, экипаж меня поддержит, — заключил он свое короткое слово.

И весь экипаж дружно, единодушно поддержал своего командира.

Иван Твердохлебов тоже сказал, что это хорошее дело, однако долго не мог заснуть, думал, и лишь под утро сон одолел его. Но перед тем как уснуть, сказал своему другу Якову Чивикову:

— Видел? Теперь уже из нас рабочих сделали. Вся страна в огне, Родине солдат нужен, понял? Пехотинец нужен, а мы здесь ковыряемся.

Чивиков промолчал.

На следующее утро после завтрака в кубрике «Эльбруса» уже никого не было, кроме троих: дежурного — старшины первой статьи Гуни, сидевшего на табурете у входа, спокойного, казавшегося увальнем, да лежавших ничком на соседних койках двух друзей — Ивана Твердохлебова и Якова Чивикова.

По прибытии па базу многие члены экипажа получили письма.

Получили по письму от родичей и Твердохлебов с Чивиковым.

Содержание матросских писем тотчас стало известно всему экипажу, так как они были прочтены вслух, и никто не оставался равнодушным к ним.

Особенно потрясли всю команду письма Ивану Твердохлебову и Якову Чивикову. Сестра Твердохлебова Мария писала из партизанского края Курской области. Она подробно сообщала о трагической судьбе их матери и девяти сестер с их детьми. Пятерых из них, которые были помоложе, фашисты угнали в немецкое рабство, а троих с их детьми тиранят здесь, в родном селе Гайвороне, заставляя работать на полях для великого рейха и ничего не оставляя им для пропитания, так что они медленно помирают голодной смертью.

«Родную мать эти изверги собирались повесить, — писала сестра, — подвели под виселицу, да местный знакомый полицай чудом спас ее, пообещав фашистам взамен доставить им меня — партизанку. Мать за меня боится и потеряла веру в то, что ее оставят в живых, и живет как смертник».

А у семьи Чивикова положение еще более трагичное. Знакомая девушка Якова — соседка Таня, успевшая выбраться из подожженного немцами родного хутора под Ростовом-на-Дону, рассказывала в письме, как гитлеровцы сожгли хату Чивиковых, вместе с его матерью п больным отцом сгорела и малолетняя сестренка Нина.

Оба письма, как по уговору, заканчивались призывом;

«Бейте фашистов! Отомстите за кровь и слезы наших близких!!!»

Матросы хотели утешить своих товарищей, звали их с собой, чтобы где-нибудь в тени темно-зеленых палисадников отвести душу за стаканом сухого, только что поднятого из марани вина.

Но два друга наотрез отказались от приглашений. Дежурный Гуня попытался развлечь их беседой, но они молчали. И хотя по уставу дежурному полагается находиться в помещении, он вышел из кубрика и принялся рассматривать то «Малюток», притаившихся от вражеского глаза в огромной протоке под широкими кронами старых деревьев, то буйволов, блаженно развалившихся в воде, спасаясь от несносной жары, то ненасытных чаек, кружившихся в синеватой дымке.

Когда Гуне надоело наконец созерцать примелькавшийся пейзаж и он вернулся в кубрик, то увидел Твердохлебова и Чивикова, одетых по форме. Иван что-то писал, склонившись над столиком, а Яков, присев на корточки, возился у своего сундучка.

«Кажется, успокоились ребята, — подумал Гуня. — Слава богу! Время вылечит. Утешай не утешай, толку мало! Верно говорится: чужую беду — рукой разведу!»

И громко, нарочито бодрым тоном сказал:

— Сестренке ответ царапаешь? Правильно. Вот и молодцы, что решили свежим воздухом подышать. «Покеросинить» собрались?

— Нет, Федор Лукич, — поднял голову Твердохлебов и медленно, враскачку направился к двери.

За ним зашагал и Чивиков.

Обернувшись в дверях, Иван сказал что-то невнятное, и Гуне показалось, что это было прощальное слово. Он ответил серьезно и наставительно:

— Чего прощаться? Скоро обед, так что не опаздывайте. И никаких «чужих запахов» на борт не заносить!

— Постараемся, Федор Лукич, не посрамим ни кэпа, ни наших боевых друзей. — И, откозырнув, стал быстро спускаться по ступенькам трапа. За ним последовал Яков.

Гуня вышел из кубрика и долго смотрел им вслед. «Чудные они сегодня», — подумал он.

А «чудные» друзья свернули в сторону и по тропинке подошли к стоянке подлодок. Гуня видел, не веря глазам своим, как Иван и Яков сняли бескозырки, стали по-гвардейски на одно колено и поклонились «Малюткам».

«Спятили они, что ли? Второй раз вздумали воинскую присягу принимать!» — прошептал в недоумении Гуня.

Но понял он, что произошло ЧП, только поздним вечером. То, что Твердохлебов и Чивиков не явились обедать и даже ужинать, не навело его на эту мысль. Порою так случалось с гуляющими по увольнительной: загуляют и потом являются к самой поверке.

«Лишь бы не хватили лишку, — подумал Гуня, обходя кубрик. — «Накеросинятся», как дьяволы, канителься тогда с ними».

У дежурных это был спокон веку единственный повод для тревоги.

Из-под подушки на койке Твердохлебова торчал уголок какого-то письма.

«Забыл письмо свое, что ли, бедолага?» — подумал Гуня, глядя в бумажку. И встревожился лишь тогда, когда прочитал ее.

Крупным почерком Твердохлебова в ней было написано:

«Тов. деж., мы уходим в самовольную отлучку. Пусть, простит нас командир, пусть простит братва. Мы не посрамим честь нашей «Малютки». Прощайте, другого выхода мы своему горю не нашли, как бить фашистов. Хоть на собрании и постановили закончить ремонт не за шесть месяцев, а всего за полтора, но столько времени загорать для нас нестерпимо.

Иван Твердохлебов, Янов Чивиков».

«Ой, мамочка родная, — чуть ли не простонал Гуня. — Какого же лешего вам еще надо! «Не посрамим!» Уже посрамили! Кругом опозорили своим побегом! И честь корабля и своих братишек-моряков!»

И, сгорбившись, Гуня пошел докладывать командиру о случившемся.

Далеко за полночь. Низкое звездное небо. Черное в садах и пышных чинарах селение Очамчири казалось пустым и беззвучным. Мертвую тишину нарушали только редкие всплески воды.

Далеко за полночь, а Кесаев не в силах заснуть. Кажется, что от дум раскалывается голова. В самом деле, сколько событий в течение дня!

Началось с оглушающего известия: немцы взяли Моздок и стоят у Эльхотовских ворот на Северном Кавказе. Первая танковая армия Клейста вышла к Тереку и рвется к нефти, к ущельям, по которым проходит дорога через Главный Кавказский хребет, связывая Северный Кавказ с Закавказьем. А что это означало, он хорошо понимал: захватив нефтяные районы Кавказа, враги лишали армию и флот горючего, а без него остается одно: зарываться в землю и погибать, подобно сурку. Морской водой не заправишь ни корабля, ни танка, ни самолета, ни автомашины… Потеря Закавказья — это гибель Черноморского флота.

А в личном плане? Его семья — сын, жена, мать, отец, сестры и все близкие — там, недалеко от Эльхотовских ворот, под рвущимися бомбами и снарядами… Живы ли еще они? А если живы, куда смогли бежать? В родном селении Дигора в Северной Осетии они не могут остаться. Семья, да и весь его род коммунисты или комсомольцы, за исключением малого сына Славика и престарелой матери. Отец и дядя — ветераны гражданской войны, и кроме старого отца все офицеры Советской Армии.

Ворвавшись в Дигору, фашисты первыми в селе поведут на виселицу тех, кого возьмут живыми из рода Кесаева. А найти их сумеют быстро. Их все знают.

А ЧП на корабле? Позор какой в серьезный трудный момент для Родины.

Сколько упреков заслужит он! Верно: матросы Твердохлебов и Чивиков нарушили воинскую дисциплину. Это действительно ЧП. Их ничем нельзя оправдать. Но надо же посмотреть в корень: во имя чего они так поступили? Струсили и сбежали с фронта? Нет. Отказываются воевать? Наоборот, жаждут мести, горят желанием расплатиться с врагом за кровь и слезы близких и родных… Как бы он, Кесаев, поступил на их месте? Молодые, здоровые ребята комсомольцы не хотят ни одного часа быть в обозе. И пусть воюют, это ценить надо!

«Эх, скорее бы в море! Там, только там можно «рассеяться» от этих невыносимых тяжелых дум!»

Перед глазами командира вновь и вновь вставал матрос Иван Твердохлебов — коренастый, широкоплечий парень из Гайворона. Отец погиб еще на войне с Врангелем. Оставил сиротами тринадцать девочек и двух мальчиков, мал мала меньше. Самый младший из них, Ваня, хорошо помнил детство и, «как на духу», рассказывал своему командиру, что вся его семья, кроме матери, батрачила. Одним-единственным для семьи блюдом всегда была похлебка. Каждому из детей мать поровну отрезала кусок хлеба, и каждый хлебал из общей миски деревянной ложкой.

Если кто-то зачерпнет лишнее, то «жадного» наказывали: ставили в угол, откуда он должен был смотреть, как едят другие… А что было делать?

Перед войной курский тракторист Иван Твердохлебов окончил ленинградскую школу подводников и связал свою судьбу с Черным морем. Астан знал его около двух лет… Понять — значит простить, говорят французы. Как не понять Твердохлебова?

Глава шестая

Багровый диск солнца опустился в море, исчез за горизонтом, и в горах как-то неожиданно быстро стемнело. Стало прохладнее и тревожнее. Тревожно было и на душе Чивикова. Его поражало холодное спокойствие и даже беспечность друга — Ивана Твердохлебова, за которым он шел покорно, преодолевая подъем за подъемом, спускаясь в ущелья, переходя неглубокие горные речушки. Но чем дальше уходили они в горы, тем больше усталость одолевала Чивикова, тем назойливее преследовала его мысль о том, что они совершили непростительный проступок, за которым может последовать наказание, полагающееся в таких случаях дезертирам в военное время.

Когда у него в душе всплеснулась, как взрыв, ненависть к немцам, ему казалось, что все так просто: ушли в пехоту, бей, коли врага штыком, уничтожай автоматными очередями. А теперь, когда ненависть словно заслонилась усталостью от бесконечных горных подъемов, ему вдруг показалось, что они не только совершили преступление, но и вообще поступили, как мальчишки. План их был очень прост: на попутных машинах добраться до Туапсе, минуя город, свернуть в лес, подняться к перевалу, а там уже до переднего края рукой подать. Разыскать бригаду Потапова и… Друзья из 255-й встретят их с распростертыми объятиями. С той минуты они — бойцы прославленной бригады морской пехоты. Их поставят у пулеметов, дадут гранаты, и они будут косить наступающую здесь дивизию СС «Викинг», ходить в штыковую атаку.

Нашим подводникам и в голову не приходило, что по дорогам расставлены всюду КПП — контрольно-проверочные пункты, которые строго проверяют документы у всех, даже у генералов и адмиралов, допытываются: «Куда?», «Откуда?» Без предписания не пропускают на передовую. Не отпускают и назад. Передают на спецпроверку. Якову и Ивану популярно разъяснил такую ситуацию морячок-шофер, который подвез их до моста через речку Бзыбь и которому они открыли свой секрет по дороге. Перед мостом шофер свернул в лес, остановил машину, выпрыгнул из кабины и по-дружески сказал:

— Я, братки, свез бы вас, по чести, в трибунал, да вижу: свои, к передку жметесь. Идите вверх по течению этой реки, она приведет вас в горное селение… Там вам любой скажет, как попасть в батальон морской пехоты. Скажете, что идете к Филиппу Рубахо, снайперу, говорите, мол, и мы снайперы, потому и идем. К нему идут многие за опытом. Он этих фрицев сотни нащелкал. Ну, братки, все. Вот вам буханка хлеба на дорогу, а зацапают — я вас не видел.

— Ты бы нам лучше пару гранат, — пробормотал Твердохлебов.

Шофер пошарил в кабине и протянул им две «лимонки».

— Спасибо, браток, не забудем!

Они крепко пожали друг другу руки, обнялись.

— Ни пуха вам, ни пера! — крикнул шофер и включил двигатель.

— Вот те клюква, — проговорил Иван, — а парень он что надо, настоящий друг. Теперь пойдем вслепую.

Чивиков заметно отставал, и Твердохлебов то и дело подбадривал его:

— Пехоту ноги кормят, нажимай, дружище!

А тот совсем раскис и про себя ругал Ивана за все: и за то, что покинули корабль, и за горные тропы, и за темноту ночи. Но идти надо было только вперед. «Кто мы теперь? — ворчал он. — Беглецы, дезертиры!»

— Если нас поймают, будут судить за измену Родине, — высказал Яков свои соображения Ивану.

— Доберемся до передовой, там мы покажем, какие мы изменники, — ответил ему Твердохлебов.

Страх проникал в самое сердце Чивикова. Они шли в густом и темном лесу, шум реки отдалился, а тут в довершение ко всему душераздирающе завыли шакалы. Чивиков остановился, облокотился о ствол огромного дерева.

— Заблудились мы, Иван. Подожди, не несись как угорелый.

— Курс у нас правильный, Яша, ты только не дрейфь! Я дом вижу, за мной!

Луна еще не взошла. На небе мерцали крупные звезды. Впереди чернел козырек скалы, которую Иван принял за дом. Под этим козырьком друзья решили остановиться и передохнуть.

— Здесь пещера, браток, — проговорил Твердохлебов. — Но пещерными жителями мы не станем. Отдохнем маленько — ив путь!

— Дело говоришь, Иван, дело. А по-моему, здесь и до утра стоит подождать. Вишь, как шакалы воют, — мурашки по спине бегают.

— Не трусь, Яша. Не забывай, что мы клятву дали быть такими, как наш кэп.

Твердохлебов сел рядом с Яковом, обнял его.

— А разве наш Астан тоже вот так бродил ночью по лесу?

— Хуже! Он, брат, пацаном был, а смелее самого черта лез на рожон. Понял?

— Откуда ты знаешь?

— Как откуда? Да разве ты не слышал, что про него звездочет, штурман наш, говорил?

— Краем уха слыхал, да не от штурмана.

— Тут, брат, целая история. Как-нибудь расскажу. Он такое вытворял, что ему наше бегство на передовую по душе придется. Это я тебе точно говорю. Понял?

— Нет, Иван, — процедил сквозь зубы Чивиков. — Что ни говори, а наше бегство — дрянное дело. Каплейт никогда нас не простит.

— Не простит? Да я же говорю тебе — он сам откалывал номера похлеще. Настоящий герой завсегда идет на такое. Рискнешь — найдешь. Так-то.

— Что-то не слыхал я о таких проделках. Кэп наш вроде устойчивый парень.

— А кто спорит? Да, вишь, он еще с детства сорванцом был. Проказлив — жуть. Мне Демин такое порассказал об Астане, что — хоть, верь, хоть, нет— живот от смеха болел.

— Не знаю…

— «Не знаю… Не знаю…» Весь экипаж лодки знает, а ты… Да брешешь — знаешь.

— Клянусь — не знаю. Расскажи…

— Героя с детства различить можно, — начал Твердохлебов. — Понял?

— Да понял, черт с тобой, только ближе к делу.

— А тебя что, девка али баба ждет? Не спеши… Я тебе все обрисую в лучшем свете. Вот, значит, представь себе: широкая Дигорская равнина. Лето. Колос наливается на пшеничных полях, кукурузу пропололи, и она стоит зеленой стеной. Как лес шумит. А рядом — бахчи. Арбузы. Полосатые, как тельняшка. Дыни. И огурцы тут же, свежие, с пупырками. Сорвал, брат, и прохлада по всему телу пошла.

— Да где же Астан? — проглотив слюну, спросил Чивиков.

— Где ж ему быть? Среди этой природы мальчишкой малым бегает. Его отец в горы на лето посылал за больной женой присматривать, матерью Астана. Ей горный воздух нужен был. Ну, а мальцу только и надо — что по горам бегать. В школу не ходить — каникулы. За овцами не чистить, в шубу не кутаться — лафа! А рядом — горная речка: купайся сколько влезет. И веселья в горах хоть отбавляй. Охота богатая: не на зайцев, брат, а на туров — на горных козлов. А какие горцы шашлыки из туров готовят — объедение! Жарят на вертеле, мясо лоснится, а жир так и стекает каплями, пахнет…

— Слушай, Иван, если ты вздумал издеваться надо мной, — не выдержал Чивиков, — то, знаешь ли… рассорюсь с тобой.

— Ну какой же ты, Яков, хлипкий человек… Чуть голодуха прижмет, ты сразу и скис… А наш кэп, братишка ты мой, из всех положений выходил… Я тебе про него…

— Так ты же не про него, а про шашлы…

— Не кипятись… Про него говорю, — продолжал Твердохлебов, — только обстановку тебе обрисовать хотел… Когда Астан освоился в горах, полюбились они ему. А тут еще с ним дружок его оказался — Петя Скрипак, приемный сын дяди Карамурзы. Так они привязались друг к другу, что даже спали на соломе обнявшись. Куда Астан, туда и Петя.

Однажды Астана, как гармониста, позвали в горный аул на смотрины. Дали ему гармошку в руки — айда, играй, мол, поразухабистей. А на смотрины пришло народу— тьма-тьмущая. Весь аул собрался, да еще и пастухи с пастбища да бывшие партизаны пришли. Гуляют. Пляшут. Астан играет, старается… Вдруг — жених пошел по кругу. Стройный, молодой, красивый. Газыри на груди серебряные, пояс кавказский чистым серебром с темными узорами украшен, кинжал в золоте. Сапожки сафьяновые с серебряными застежками у колен. Астан как посмотрел, так весь от зависти и затрясся. Это я тебе точно говорю. Затрясся и гармошку бросил. Тут свадьба полным ходом идет, а он играть перестал. Перед женихом такое дело — позор. Не дай бог подумают, что гостя не уважают в доме. Передали спешно гармонь какой-то девушке, извинялись: дескать, мальчик устал. А что, думаешь, Астан сделал? Выбежал из дому, Петя за ним. «Зачем плохо поступил?» — говорит Астану, а тот твердит одно: «Хочу серебряные газыри, пояс, чтобы в школе в драмкружке играть и танцевать на сцене». Ведь подумай только — шкет, пацан, тринадцать лет, а что выкидывал, а? Но ты послушай, что дальше было. Дружок его, Петя, говорит: «А ты знаешь, Астан, я давно тебе хотел сказать, да все побаивался. Я видел, подсмотрел, где алдар кувшин, наверно с серебром и золотом, спрятал. В горной пещере. В этой пещере, взрослые говорят, святой живет, охраняет ее». Астан подскочил, как ужаленный, обнял своего друга. «Не врешь? — спрашивает. — Где эта пещера? Веди меня туда». Петя дрожит от страха, не решается идти. А на дворе ночь темная, ну такая, как сейчас, шакалы воют… Страшно. «Нет, не скажу, — говорит Петя. — Взрослые рассказывают, что кто залезет в эту пещеру — там и умрет сразу». — «А как же этот алдар туда залез, спрятал золото и живым вышел? — спросил Астан. — Все это ты наврал, Петя, признавайся». — «Не наврал, — отвечает Петя, — я даже сам слышал, как алдар богу молился, когда из пещеры вылез». Астан взял Петю за ворот рубахи, грозно сказал: «Поклянись клятвой джигита». Ну, Петя поклялся. «Тогда пойдем к пещере, не дрейфь». И пошли. Вдвоем. Петя был трусоват, но все же пошел за Астаном. Да и Астан страху набрался, идет, а сердце колотится, чуть не выскочит. Шутка ли, ночью в лесу: филин кричит, шакалы, а то и рысьи глаза сверкают. Это, брат, не то что мы с тобой, матросы… и то боязно.

— Что верно, то верно, — проговорил, поеживаясь, Чивиков. — Тут, брат, и не заметишь, как тебе на спину волк сядет.

— Точно, но Астан, Яша, не отступил от своего. Храбр не тот, кто не боится, а тот, кто страх от себя к черту гонит и выполняет, что положено. Понял? Так вот, значит, мальчишки-то от страха дрожат, а к пещере идут. Пришли. «Здесь?» — спросил Астан. «Тсс, — прошептал Петя, — давай хоть перекрестимся». И Петя перекрестился. А пещера эта, понимаешь, была старым заброшенным святилищем в Дигорском ущелье, и, видимо, алдар считал это место надежным хранилищем — и люди-то в нее боялись входить. А в доме он свои ценности держать боялся. Понял? Ну, мальчишки, значит, к пещере-то пришли, у входа стоят, друг друга подбадривают, а лезть в пещеру боятся. В это время сова ка-ак закричит: «Уг-у-у! Уг-у-у!» Ребята прижались друг к другу, но не убежали. Постояли так, а потом решили: лезть!

Долго они шарили в темноте, но клада не нашли. «Сам подсмотрел, — уверял друга Петя. — Здесь спрятал». Они уже собирались вылезать из пещеры — а страх-то подгоняет, — как вдруг Астан говорит: «А может, под этим камнем?» И он показал на большую глыбу. Попытались сдвинуть ее с места, но силенок-то не хватило. Думаешь, ушли? Не тут-то было. Астан вылез из пещеры, нашел в лесу две крепких палки, и этими рычагами начали работать, глыба сдвинулась с места. А под ней-то землица рыхлой была. Они ее разгребать, разгребать начали и докопались до клада: кувшин с монетами. Понял? Ну, хлопцы за этот кувшин — и домой. И страх пропал.

Наутро посмотрели — в кувшине серебряные монеты царской чеканки. «Теперь и у нас с тобой будут газыри из серебра и пояса, и всем артистам в драмкружке хватит, — сказал Астан. — Только никому пока ни слова не говори!» — добавил он. На этом и порешили.

— И что же они с этим серебром сделали? — спросил Чивиков.

— Весь драмкружок в серебро одели. Понял? Кэп уже тогда, с малых лет, о своих друзьях заботился.

— И везло же черту!

— Ему везет потому, что он смел… И на плечах не пустой котелок носит… А уж если что задумал, черт, в лепешку расшибется, но сделает. Характер, брат, как камень.

— Слушай, Иван, у нас еще хлеб остался, — робко проговорил Чивиков. — Может, прикончим, а?

Чивиков достал из-за пазухи большой ломоть хлеба, разрезал пополам, вытащил из кармана узелок, развязал, взял щепотку соли, посыпал на оба куска и один протянул Твердохлебову.

— О Кесаеве у тебя складно получается, — неторопливо жуя, проговорил Чивиков. — Расскажи еще.

— О нашем кэпе всю ночь проговоришь — и мало будет. Штурман Демин как начнет, веришь ли, ночи не хватает.

— Ну, что-нибудь позаковыристей.

— У него все заковыристое. Один раз на бешеном рысаке приз на бегах взял. Понял? Только-толечко стукнуло ему пятнадцать, а приз взял. Было это в городе Орджоникидзе, когда он жил у своего двоюродного брата— Алексея. Его после гражданской войны посылали учиться, кончил он ростовский вуз, и — будь здоров — иди работай в Орджоникидзе. Там он женился, обзавелся квартирой и горя не знал, жил да поживал. К нему, конечно, Астан и причалил, когда в школу-то приехал учиться. И Петя с ним. А как же, все не чужие. Парни вроде и взрослые, а дури-то в голове — уйма. Понял? Идут как-то втроем в школу — Астан, Петя и Зелим, дружок их школьный. Глядь — навстречу им, кто бы ты думал? — моряк! Высокий, плечи — во! Черный китель, на рукавах нашивки золотые, на фуражке — краб и якорь с красной звездой. Понял? Петя толкнул локтем Астана и Зелима. «Капитан», — шепнул им. А тот услыхал, обернулся и увидел, что хлопцы на него глаза пялят. Видно, добрый был человек — пошел к ним навстречу, улыбнулся, руку протянул, поздоровался. Ребята сперва оробели, но потом освоились. Астан возьми да и спроси его: «Извините, гость, вы настоящий моряк или просто так?» — «Я самый что ни на есть настоящий, ребята, капитан первого ранга, служу на Балтике. А что, разве не похож?» — «Мы только в кино моряков видели, а живого — в первый раз», — ответил Астан, смущаясь. Капитан видит, что ребята — орлы, дай, думает, закину удочки, может, сагитирую кого-нибудь на флот или в морское училище. Понял? «Сейчас, говорит, ребята, я тороплюсь, а завтра приходите в это же время сюда, я вам о морском флоте расскажу».

Ну, ребята рады, шутка ли — настоящего моряка встретили, да еще капитана. На другой день точно пришли— капитан их ждет. Познакомились, поговорили: «Зовите меня просто: дядя Володя», — сказал им, историй разных порасписывал, дал им билеты в кино да и попрощался. «Когда, — сказал, — будете призываться, проситесь па флот, может, и встретимся». Пожал ребятам руки и ушел. Больше они его не встречали, а вспоминали часто. Понял? Заронил мысль о флоте, так ребята с той мыслью и жили. Соберутся вместе, помечтают, а на людях— молчок. Даже брат Алексей дома ничего не знал. Понял? Астан умел хранить тайну. Так вот я тебе о скакуне хочу рассказать, о бешеном. Сидит однажды Астан дома, уроки учит, а в окно: стук-стук-стук… Выбежал во двор — Зелим. «Дело, говорит, есть». Да на ухо-то ему: «В воскресенье, в Ольгинском, скачки. Пойдем?» Астан долго не раздумывал. Он знал, что отец Зелима на скачки готовил белого коня, быстрого, как ветер. Не конь — огонь. Прокатиться на таком скакуне — сказка. Понял? Но как быть? Брат может не пустить, он гостей ждет. «А ты скажи брату, что в школе комсомольский по-ход», — подсказал Зелим. «Не могу я врать», — ответил Астан. «Ты не соврешь, — убеждал его Зелим. — Ты скажи, будет поход, но не говори, что ты сам пойдешь, только скажи, что поход будет, он и скажет: «Иди!» А ты промолчи, вот и не соврешь». Понял? У горцев-то врать старшим никак нельзя. Что Астан говорил, как говорил— не знаю, только Алексей отпустил его. «Раз поход, — сказал он, — значит, всем надо идти!..»

Приехали хлопцы в Ольгинское и сразу на конюшню— скакуна смотреть. Понял? Астан как увидел копя, сам не свой стал. У жеребца глаза как у барса, на месте стоит-пляшет! А Зелим подошел к нему, погладил, за уши потрепал, по шее похлопал. Астан тоже руку протянул— погладить захотел, да не тут-то было. Абрек — так коня звали — задрожал, зубы оскалил, ногами затопал. Потом уже, когда ушли из конюшни и вошли ребята в дом, хозяин приветливо встретил молодого гостя, сели за стол, поужинали. Говорили о школе, о родственниках. Зелим нет-нет да и найдет место, чтобы перед отцом друга своего похвалить или храбрецом выставить. О скакуне, ясно, разговор вели.

Когда встали из-за стола, Астан тихо сказал Зелиму: «Вижу, друг, любишь ты меня и отец твой добр ко мне. Вот бы уговорить его, чтобы разрешили мне вместо тебя на скачках Абрека повести». Подумал Зелим и, желая другу своему, гостю, услужить, согласился. «Только Абрек к тебе привыкнуть должен. Ты ему корма подсыпь, сахаром угощай, может, он тебя и признает. А то никого к себе, кроме своих, подпускать не хочет. Как увидит отец, что Абрек к тебе привык, — мы его тогда уговорим». Взяли ребята с собой в карманы сахар, хлеб и снова пошли на конюшню. Там Астан ему и сенца подкинул, и сахару дал. И что же ты думаешь? Через час-другой Астан уже на нем верхом сидел. Понял? «Я, — говорит Зелиму, — и тигра приручу». А тот ему: «Смотри, Астан, Абрек у нас бешеный, как бы на землю тебя не сбросил». — «Ниже земли не полечу», — смехом тот ответил. Словом, взнуздал он Абрека, Зелим Вороного оседлал, и поскакали хлопцы на водопой на речку. Камбелеевка, что ли, речка эта называлась. Полноводная. А у самой дороги, на повороте — бухта, заводь. Там всегда лошадей поили. И от дороги близко, и теченья нет.

Выехали за ворота, а отец Зелима посмотрел им вслед и крикнул: «Джигиты, рысью! Пусть лошади разомнутся маленько».

Твердохлебов увлекся рассказом, говорил, опуская, как ему показалось, лишние подробности. Может, он и не знал, что Астан тогда чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Неизвестно. Только он, Твердохлебов, не рассказал, как ловко сидел Астан в седле и думал: «Пусть все смотрят, пусть все знают, что этот норовистый, упрямый скакун послушен моей воле». Когда Зелим поравнялся с Астаном, тот наклонился к нему и сказал: «Зелим, брат мой, друг, я хочу тебе подарить пояс и газыри, украшенные чистым серебром. Заказал у мастера. Подарю, как брату». — «Откуда у тебя чистое серебро?» — удивился Зелим.

Астан, привстав на стременах, не без бахвальства и прикрас рассказал Зелиму историю с кладом.

Тем временем лошади вышли за окраину селения и, почувствовав раздолье, перешли на рысь. «Зелим, давай на ипподром завернем», — крикнул Астан. Зелим кивнул. Повернули лошадей и поскакали к ипподрому. Астан все время сдерживал Абрека, но, когда тот понял, куда седок его направляет, полетел с такой быстротой, что Астан и не заметил, как очутился на беговой дорожке. Абрек привычно пошел по кругу, разгорячился в беге, взыграл, сошел с дорожки и быстро понесся по полю. Он уже не повиновался седоку. Перепрыгнув через живую изгородь, Абрек вылетел на дорогу и вихрем понесся к реке. Он мчался с такой быстротой, что Астану показалось: не он скачет, а земля, слившаяся в одну серую массу, сорвалась с места и летит под копыта Абреку — этому белому урагану.

Астан не испугался, он уцепился за гриву и думал только об одном — как бы удержаться на Абреке. Он даже глаза зажмурил от бившего в лицо ветра. Дальше, дальше! Вон уже и река видна. Но что там у реки? Астан вдруг увидел стоявшую поперек дороги арбу и двух волов, свернувших на обочину. От неожиданности он вскрикнул. Не знал Астан, что умный Абрек поймет его крик, как команду к прыжку. В неимоверном разгоне Абрек изловчился и перемахнул через арбу. Словно гигантская пружина распрямилась и со всею силой вытолкнула Астана из седла.

Перевернувшись в воздухе, вобрав голову в плечи и сжавшись в комок, Астан плюхнулся в реку. Волы, пившие воду, подняли головы, а когда из воды, весь опутанный зелеными водорослями, показался Астан, волы, чуть не опрокидывая арбу, быстро взошли па невысокую на-сыпь и зашагали в сторону села. Старик аробщик едва успел их догнать и вскочить на арбу. Пока Астан соображал, что с ним произошло, Абрек мирно спустился с насыпи, вошел по колено в реку и, кося глазом на Астана, припал губами к воде. Подскакавший к реке Зелим еще издали крикнул: «Не ушибся?» В ответ прозвенел веселый голос Астана: «Ниже земли не упал».

Напоили лошадей, стреножили и пустили пастись. Когда собирались домой, Зелим заметил: «Смотри, как Абрек присмирел. И тебя признал».

Поздно вернулись домой.

В доме было оживленно. Старик аробщик рассказал отцу Зелима не только до мельчайших подробностей все происшествие, но еще и прибавил от себя кое-что, уверяя домашних, расхваливал невероятную отвагу двух молодых джигитов, особенно гостя.

Отец Зелима, обрадованный тем, что все обошлось благополучно, встретил ребят наилучшим образом. А когда Зелим сказал, что Абрек слушается Астана так же, как его, Зелима, отец проговорил: «Молодец, Астан. Как гостю, Зелим уступает тебе Абрека на воскресенье. Скачи на нем — приз возьмешь…»

Ранним воскресным утром Зелим и Астан вскочили со своих постелей, умылись, оделись, наспех позавтракали и отправились на сельский ипподром. Туда же съезжались многие жители окрестных сел. Кому когда-либо приходилось бывать на скачках в Осетии или Кабардино-Балкарии, тот знает, что такие скачки — это народное празднество, всегда яркое, веселое. А тут еще объявили, что будут разыгрываться три призовых места, а победителю, чья лошадь придет первой, будет выдан Большой приз. Ну разве могло сердце горца оставаться равнодушным к таким состязаниям, которые у всех зрителей вызвали большой интерес. Все пришли празднично одетыми, оживленными, радостными. Горячо говорили, спорили, гадали, обнимались.

Когда же распорядитель объявил участников состязания, называл клички лошадей, призы — сотни восторженных голосов слились в могучий гул одобрения.

Вот эти-то подробности подготовки к состязаниям Твердохлебов не стал «обрисовывать», как он говорил, своему другу Чивикову. Он считал, что сделал и так слишком длинное вступление к своему рассказу.

— Ну, поразмяли хлопцы лошадей, попасли, напоили и поскакали домой. Дома-то Зелим батю своего уломал и утром — будь здоров, Астан, садись на Абрека. Даешь приз! Понял? Ну, на беговой круг вышли, а народищу собралось — тьма-тьмущая. Ждут. У Астана сердечко-то колотится, а он виду не подает. Понял? Ну, сигнал дали, и лошади пошли. Абрек сразу, конечно, вперед вырвался, хорошо все было, а на повороте бац — споткнулся. На таком скаку, сам знаешь, в седле редкий ездок усидит. Астан и кувырк на землю. Ахнули все. убился! Но Астан быстро вскочил, пыль смахивает. А конь — от него, думаешь, ускакал? Черта лысого. Подошел к Астану, обнюхивать стал. Тот в седло — и догонять. Понял? Народ от радости шумит, кричит, в ладоши хлопает. «Браво, Астан!» — кричит, а тот как вихрь на Абреке летит. Веришь ли, ветер хлещет, с коня сдувает, но парень в гриву вцепился, шепчет: «Абрек, друг, выручай!» Всех лошадей обогнал, только одна впереди шла, да и ту начал обгонять. На самый финиш, понимаешь, пришли голова в голову. Народ кричит, шумит: «Абреку первый приз! Абреку-у-у-у!!!» Понял? Ну, а судьям лучше видеть законы… Они Абреку второй приз присудили. Веришь ли, Астан чуть не плачет. Стоит перед хозяином Абрека, голову опустил. А народ кругом кричит: «Браво, Астан!» Понял? Отец Зелима похлопал Астана по плечу: «Молодец, джигит, не растерялся и приз взял. На таком бешеном жеребце никто бы не взял». Зелим тоже свое слово вставил: «Еще секунда, и ты бы Большой приз взял». У Астана отлегло от сердца. Добрые слова как рукой усталость сняли…

Вернулся он в город радостный, веселый. Вошел в дом и положил перед братом Алексеем серебряные часы — второй приз.

«Вот новости, — развел руками Алексей, — бить бы тебя за такой «комсомольский поход», по раз приз получил, бить не буду. Только запомни: Кесаевы вторыми никогда не были и не будут!» Понял?

Чивиков с интересом слушал Твердохлебова, не перебивал, только иногда одобрительно кивал головой. А тот изредка поглядывал на него, словно оценивая, доходит ли все, что он говорит, до сердца собеседника. Оба они изрядно утомились и, пожалуй, вздремнули бы часок-другой в своем укрытии, не обращая внимания на противное завывание шакалов, которые изощрялись на все лады. Казалось, зверье окружило пещеру со всех сторон, стоял такой вой, что мороз подирал по коже. Но сон, всесильный сон, брал свое. Прислонившись друг к другу, Яков и Иван задремали. Чутко. Тревожно.

Обоих разбудил орудийный выстрел. За первым раздался второй, третий, и пошла канонада.

Иван Твердохлебов вскочил, встряхнулся и, словно чему-то радуясь, положил руку на плечо Чивикову.

— Пошли, Яша! Это, видно, Филипп Рубахо жизни дает. Совсем рядом. Пошли!

— Поспали бы ночь, а потом разобрались бы.

— Поспишь тут, слышишь, гаубицы бьют — это, брат, наши.

Чивиков встал на ноги, провел руками по лицу, вышел из пещеры, осмотрелся.

— Темень, черт побери, ничего не видать. Как бы к фрицам в гости не угодить.

— Да вот же тропка, видишь? Не дрейфь, Яша, пошли.

И Твердохлебов пошел по каменистой тропке. Полусонный Чивиков — за ним, ворча и жалуясь на усталость.

— Заблудимся к чертовой матери. Давай вернемся, Иван.

— Не заблудимся! У меня компас точный, Яша. А каково будет, если нас в пещере обнаружат солдаты? А? Понял? Трибунал, брат, как пить дать. Политику понимать надо. А Филиппа Рубахо найдем, значит спасены. Понял?

Осторожно, иногда перебрасываясь редкими словами, засыпая на ходу, помогая друг другу, шли они до самого рассвета. Горная тропинка привела их к маленькому аулу, сакли которого прилепились к пологому склону невысокого хребта. Остановились, не решаясь войти в селение. Сели наземь и начали наблюдать.

— Как думаешь, — спросил Чивиков, — свои там или чужие?

— Думать нечего, разведать надо. Похоже, что немцев нет, караульных не видать. Подождем. Война, брат, дело такое. Терпенье. Где к траве, где к елкам.

Селение казалось мертвым. Нигде ни дымка, ни живой души. Маленькие сакли молчали, их стены из дикого камня сливались с цветом скал. В предрассветной дымке за горой вспыхивали и гасли сигнальные ракеты.

— Посмотри-ка, браток, не лошади ли там, у крайней сакли? — спросил, всматриваясь в даль, Чивиков.

— Лошади и есть, только с рогами, — ответил Иван.

— Я даже запах парного молока унюхал. Вперед, Иван, — принимая шутку Твердохлебова, ответил повеселевший Чивиков.

— Ты принюхивайся, браток, не пахнет ли жареной бараниной, а я к этим коровенкам проскользну. Понял?

— Иван, приглядись-ка получше. Около коровки-то женщина хлопочет.

Твердохлебов подошел к хозяйке, медленно, чтобы не напугать ее, снял бескозырку, поклонился и тихо проговорил:

— Здравствуйте, хозяйка, доброе утро вам.

Пожилая женщина в черном одеянии от неожиданности вздрогнула и поднялась. Увидев перед собою доброе лицо Твердохлебова, она приветливо ответила ему:

— Здравствуй, здравствуй, сынок! Доктор нужен?

— Нет, хозяйка, доктор не нужен. Мы с другом воевать идем, матросы мы. Пешком идем на фронт. В ауле немцев нет? — вполголоса проговорил Твердохлебов, довольный тем, что первый испуг быстро сошел с морщинистого лица женщины.

— Нету их, проклятых, заходи в дом. А сами издалека?

— Всю ночь пешком шли. Нам бы поесть чего-нибудь да поспать маленько.

— Ой ме[13]! Устал. Кушать хочешь. Спать. Иди, иди, сынок, за мной… — сказала женщина и пошла в саклю.

Твердохлебов обрадовался и, махнув рукой Якову, пошел за хозяйкой. В сакле чуть светила мигающая плошка, но было тепло и просторно. Друзья уселись на деревянную длинную скамью с резными украшениями. Хозяйка вышла, сказав, что пойдет доить коров.

— Молочка парного принесу, а вы пока отдохните.

— Дозволь, мать, я помогу тебе, — сказал Иван, выходя вслед за женщиной, — я и корову могу подоить и дровишек наколоть.

Яков остался в сакле один. Окинул взглядом комнату— уютно, чисто. На стенах — ковры. «А что это за фото на стене?» — подумал Чивиков, встав со скамьи и рассматривая лицо человека, смотревшего на него со стены открытым смелым взглядом. Большой орлиный нос, густая борода, резко очерченные брови, весь облик подсказывал Чивикову, что перед ним портрет героя.

— Мой муж, — услышал он голос женщины за своей спиной. — Убит недавно фашистами… Когда они ворвались в аул, он бил их из охотничьего ружья… из этого окна стрелял… он меткий стрелок был… но к сакле подкрались враги и в спину его… из автомата. Меня, на горе, дома не было — скотину пасла. Когда вернулась, наши солдаты уже в ауле были. Всех злодеев переловили. Они к нам с самолетов, проклятые душегубы, спустились.

В саклю шумно вошел Иван и поставил на стол ведро с парным молоком. Не догадываясь, о чем только что шел разговор, он громко сказал:

— Коровенки смирные, а молока дают маловато.

— Слышь, Ваня, фрицы десант сюда сбрасывали, — прервал его Яков. — Мужа хозяйки нашей, понимаешь, убили. Он по ним из окна бил, из двустволки. Герой. Посмотри, вот его фото.

Твердохлебов подошел к стене, посмотрел на портрет, потом молча приблизился к женщине и склонил перед ней голову.

Женщина подошла к столу, открыла ящик, достала белый платочек, неторопливо развернула его и показала фото:

— Сын мой… он погиб под Туапсе… Злодеи, проклятые злодеи! — Слезы лились по ее лицу, плечи вздрагивали.

Иван и Яков почувствовали, как к горлу подкатывает и не дает дышать горький комок.

— Сын твой, мама, рядом с тобой, — проговорил Иван, еле сдерживая слезы. — Прикажи — и я отомщу врагам! — Твердохлебов обнял женщину за худые плечи. — Не плачь, мать…

— Кровь мужа! Кровь сына! Никого у меня больше не осталось на свете. Ты, русский матрос, отомсти врагу! — Женщина распрямила плечи, сверкнула глазами и посмотрела в лицо Ивану.

Твердохлебов опустился на колени перед горянкой, помолчал минуту, потом торжественно произнес:

— Я, русский матрос, отомщу врагу за смерть твоего мужа, за смерть твоего сына! Я даю эту клятву и говорю: отныне ты моя мать!..

— Встань, сын мой, я верю тебе. Я скреплю твою клятву материнской грудью. Это наш старый обычай.

Женщина-мать расстегнула пуговицы на платье, обнажила грудь и, глядя на Ивана, сказала:

— Подойди, сын мой, прикоснись губами к груди моей… Да будет клятва твоя священна!

Твердохлебов прикоснулся губами к груди матери.

Яков Чивиков, потрясенный всем виденным, стоял, боясь нарушить это величественное деяние.

Потом Иван подошел к портрету мужа названой матери своей и сказал:

— Герой, благослови на подвиг!

— Запомни, сын, что твою вторую мать зовут Шатанэ. Запомни, что муж мой, Созурук, не струсил перед врагом, не опозорил имя мужчины.

Такое нельзя забыть. Яков, укорявший себя за бегство с подлодки, теперь думал только об одном: скорее на передовую, мстить, мстить и мстить фашистам за слезы матерей, за кровь отцов, братьев, сестер.

Глава седьмая

После обеда Кесаев зашел в каюту командира бригады и доложил, что ремонт его «Малютки» закончен, а испытания показали, что она в море — дельфин.

— Я готов идти в море, товарищ комбриг, — коротко и радостно закончил свой рапорт старшему начальнику Кесаев. — Прошу «добро» на операцию.

— Что-то рановато твой мертвец ожил, — с недоверием посмотрел командир на Астана. — Не верю! Не верю, Астан Николаевич! Где это слыхано — за два месяца подготовить разбитый корабль к атаке? Не приснилось ли тебе, мой друг, что ты можешь идти в плавание?

— Товарищ комбриг, в готовности корабля к новым боевым действиям вы можете убедиться лично.

— Не обижайся, Астан Николаевич! — произнес комбриг Соколов и позвонил комдиву Жданову.

В трубку он сказал:

— Алексей Степанович, знаете о готовности М-117 к боевым действиям? Можно дать «добро» на операцию? Не уверены? Еще раз проверить? Хорошо. Кесаев торопится в море. Да, да. Его никто не сможет удержать! Настоящий морской джигит, — засмеялся в трубку Соколов и добавил: — Иных командиров не выгонишь с базы в море, а он сам рвется.

— База, товарищ комбриг, хуже тюрьмы, — горячился Кесаев. — В такое время лишние часы проводить на базе — преступление! Люди хотят воевать, на сухопутный фронт бегут…

— А разве море не фронт? — искоса посмотрел на него комбриг.

— База не фронт, товарищ комбриг.

— Хорошо, командир: к вечеру подготовить лодку, — приказал Соколов. — Смотри, беды бы не было!

Комбриг не ожидал, что экипаж своими руками так быстро сможет подготовить лодку к новым операциям.

Возвращенную в строй лодку испытывали ночью. Двадцать пять раз приказывал комбриг: «По местам стоять к погружению!» и двадцать пять раз за ночь: «По местам стоять к всплытию!»

Во время всплытия и погружения комбриг проверял, насколько быстро и четко выполнял личный состав свои обязанности. Так и сыпались команды: «Принимать главный балласт!», «Осмотреться в отсеках!», «Глубина?», «Провентилировать главную осушительную магистраль и торпедные аппараты!», «Удифферентовать подводную лодку на глубине!», «Окончена дифферентовка!», «Держать глубину!», «Заполнить быструю!», «Продуть быструю!», «Поднять перископ!», «Опустить перископ!» «Прослушать горизонт!»

Механизмы корабля работали четко. Четко и радостно билось сердце Астана. «Не моряки — автоматы, — думал про себя Кесаев. — Не лодка — дельфин! В какую бы сторону ни направил — точно плывет. По заданному курсу».

После испытаний комбриг и комдив вынесли благодарность команде за досрочную и отличную подготовку лодки к атакам. Для экипажа это было особой наградой после пережитого ЧП — бегства товарищей с корабля.

И с этого дня «Малютка» Кесаева все время находилась в море. Как-то экипаж возвращался на базу в особенно хорошем настроении. Астану, как никогда раньше, захотелось увидеть родных. Рассказать бы матери обо всем, успокоить ее, сказать бы: «Не волнуйся, мама, не так уж сильны эти «страшные большие рыбы»… Рассказать бы Славику, как торпедами уничтожают врагов… Обнять отца. Обнять Валю… Какое это было бы счастье!..

Наутро вестовой подал Астану довольно пухлый конверт. Он сразу узнал ее почерк — писала Валя. С радостным волнением вскрывал он конверт. «Как они там? Уже скоро год, как она уехала со Славиком из Николаева».

В конверте, кроме письма, была фотография — его сын Славик сидит на коленях у своего деда, рядом мать. Астан машинально поднес фото к губам. Отец смотрел с фотокарточки чуть-чуть хмуро, Славик весело, а мать показалась ему немного постаревшей, поблекшей. Ее взгляд словно говорил: «Астан, мой родной сын, береги себя!»

Валя писала:

«Милый мой, родной!

Пишу тебе длинное-предлинное письмо. Может, у тебя времени нет его читать — не знаю. Но думаю, что все же выпадет у тебя денек-другой отдыха — тогда прочтешь до конца.

Когда мы приехали в Христиановское, то самым счастливым человеком на земле казался наш солнечный лучик— Славик. Во-первых, у него две бабушки, и они очень любят своего внука. Это твоя мама — Дагка и моя мама — Анна. Славик их называет по имени, как и взрослые. Но когда он хочет поласковее обратиться к бабушке, он говорит «нана». Обе бабушки заслуживают такого ласкового обращения. Они добры. А какие они пироги пекут! Славик пироги любит и всегда своих соседей-малышей ими угощает. Он с гордостью говорит им: «Мой папа капитан, он фашистов бьет, а мама — начальник всех почтальонов».

Я ведь тебе не писала, что, как только вернулась из Николаева, хотела по своей специальности работать — учительницей. В той школе, где мы с тобой учились. Но меня, как комсомолку, вызвали в райком партии и предложили работать заместителем начальника узла связи. Я с радостью согласилась. Работа ответственная, ты же знаешь — связь и война очень крепко спаяны.

Все было хорошо, и отец твой, и все родные, которые не ушли в армию, много работали, помогали своим трудом фронту. Никто и не думал, что война докатится до предгорий Кавказа. Враг рвался к грозненской нефти, к Моздоку. Ну, мы все готовились, как могли, ко всяким неожиданностям.

В эти напряженные дни ко мне на работу пришла Мария Тобоева. Помнишь ее? Наверное, забыл — мы в школе с нею учились. Она всегда мне была как-то неприятна. А тут пришла, как подруга, попросилась на работу. Я ей предложила место, а она отказалась — только на телеграф хотела. У меня это вызвало некоторые подозрения, и я сказала, что нет вакансий. Тогда она стала предлагать золотые часы и кольцо дорогое вдобавок. Ну, я ее, конечно, выгнала. Уходя, она сказала: «Смотри, пожалеешь». Я тогда не придала значения этим словам, и напрасно. Надо было прислушаться к ним, чтобы вырвать жало у гадины.

Когда в августе немцы взяли Моздок, бои начались и на Терском хребте. От Эльхотовских ворот до берегов Каспийского моря шли тяжелые бои против танковых дивизий врага. Наши части отбивали их атаки. Христиановское тоже стало прифронтовым. Создавались истребительные батальоны, рылись окопы, щели и т. д. Создан партизанский отряд, а я — связная в нем. Можешь гордиться, мой дорогой, своей Валей-Валюшей. Я теперь тоже воюю… Как страшный сон, обрушились на наше селение вражеские бомбардировщики. Начали рушиться и гореть дома, рвалась земля в Христиановском. Били дальнобойные орудия. Я сидела в убежище во дворе поч-ты, Славик с бабушкой Анной — в щели у себя во дворе. У них надежное укрытие. Дагка и Николай, твой отец, укрылись где-то в поле среди кукурузы.

Ночью 27 октября партизаны сообщили, что дорога в Черные горы и в лес Кора свободна. И хлынули туда жители села с детьми и пожитками. Я тоже перевезла все ценное со своего узла связи.

Славик, наш Славик, который просил во время бомбежек: «Мама, закрой мои глазки», вдруг потребовал, чтобы я его отвела к дедушке.

В лесу Кора партизаны вырыли много землянок, и в них все разместились…

…Дорогой мой, продолжаю после маленького перерыва.

Танковая дивизия немцев 27 октября днем ворвалась в Христиановское. Люблю тебя, будь за нас спокоен, за Славика и за свою Валюшу, — я его упрячу, а сама буду драться с врагом, как только сумею. Хочу еще сказать вот о чем…»

Письмо Вали оборвалось на полуслове… Одна догадка страшнее другой назойливо сверлили мозг: «Немцы! В дом ворвались немцы!»

Встревоженный, он тут же написал Вале письмо. Написал письма родным. Просил срочно телеграммой сообщить, где они. Написал, потом горько усмехнулся. «Я же человек военный, я примерно понимаю, что там могло произойти…» — с болью и горечью в сердце думал Астан.

Глава восьмая

Из-за поворота довольно утоптанной, хоть и малохоженой, тропы, скрытой мелким подлеском и наплывом небольшой скалы, вынырнули два пехотинца с красными повязками на левых рукавах.

Хотя моряки сами знают толк в военном форсе, особенно при уходе в город по увольнительной, но эти ребята могли и им дать сто очков вперед. Они были чисто выбриты, одеты в новенькие брюки и гимнастерки, в хромовые сапоги в обтяжку с голенищами, низко спущенными к щиколоткам. Пилотки сидели у обоих одинаково набекрень.

Один из них был маленький и пухлый, как булочка, другой — высокий и голенастый.

— Куда бредете? — сказал весьма бесцеремонно, хотя и козырнув, тот, что пониже, но, по-видимому, старший, хотя у обоих были в петлицах одинаковые ефрейторские лычки. — Патруль, — отрекомендовался он. — Предъявите документы.

Как будто сама глыба, нависшая над поворотом, обрушилась на матросов. Иван и Яков до того растерялись, что не знали, как и ответить. Яков, который с самого начала не проявлял к побегу особого рвения, сейчас чуть-чуть отступил и спрятался за спиной Твердохлебова.

— Да вот идем, братки, — замямлил Иван, — родичи тут у нас недалеко. Близко — поэтому хотим не упустить случая, проведать…

— Увольнительная есть?

— Гм… Нету, — растерянно сказал из-за спины Яков, ему хотелось как-то выручить Ивана.

— Как же так, к родичам и без увольнительной? — иронически нажимал на слово «родичи» маленький.

— Так близко же, братки, какие там увольнительные? — выкручивался Иван. — Мы обыденкой, поскольку на берегу стоим.

— Оружие есть?

— Ни…

Но едва он открыл рот, как опытные патрули молниеносно ощупали обоих моряков.

— А «лимонки» — это фрукты, что ли? — спросил высокий, когда вытащил гранаты.

— Разве это оружие, — уже играя в наивного, ответил Иван. — Торпеда — вот это оружие!

— С подлодки? — сделал нарочито страшные и удивленные глаза маленький. — А где же документы?

— Та вот же они, — ответил начавший уже дерзить Иван. — Гранаты так увидели… — И он протянул матросскую книжку.

— Поговоришь в трибунале, — сказал маленький уже по-серьезному сердито, почувствовав в словах и тоне Твердохлебова личное оскорбление. — А ну вперед!

Он посмотрел независимо в зеркальце, которое вынул из кармана гимнастерки, потом на ручные часы, одернул гимнастерку и провел большими пальцами по поясу. Низ гимнастерки, собранный, словно в ателье, аккуратными складочками плиссе, топорщился, как хвост у индюка.

Высокий, привычно выждав, когда моряки вышли вперед, двинулся за ними следом.

Это было тревожное и — что еще хуже — грустное шествие для моряков.

Грустное особенно потому, что им казалось — влипли по-глупому. Во-первых, шли неосторожно, а во-вторых, трепались про все, что угодно, не думали о том, как отвечать, если все-таки их задержат.

Очень обидно, что приходилось прощаться с Филиппом Рубахо, который мысленно рисовался — особенно Ивану — этаким героем, разудалым, современным пехотным Кузьмой Крючковым, рядом с которым воевать — так и хлеба есть не надо. И вместо этого — трибунал.

…Арестованных поместили в вырытой в склоне горы землянке, имевшей только вход — сколоченную топорно крепкую дверь, над которой заделанная колючей проволокой прямоугольная по горизонтали прорезь для света. У входа стоял часовой, такой же, как патрули, щеголеватый парень, туго затянутый ремнем. Он отворил дверь, и арестованные очутились в землянке, где были какие-то люди. Просидели они часа два молча. Ни с кем не говорили.

Принесли ужин: по куску хлеба, суп и второе— обычный армейский харч.

После ужина в землянке начались разговоры. Новеньких засыпали вопросами: кто они, сколько служат, с каких кораблей. Иван с Яковом сразу насторожились. Они не уточняли, где служат, — моряки, и всё, но признались, что сбежали с корабля, и откровенно говорили о соображениях, побудивших их к этому.

В полумраке, царившем в землянке, трудно было рассмотреть лица. Матросы только поняли, что здесь есть свой брат — соленые парни и пехтура, все — «крепкие орешки», ищущие, вроде Ивана, «своего», готовые переть хоть на рожон.

— Эх, сердешные, достукались! — раздался как будто сочувственный голос. — Чего на лодке-то не сиделось? Что ж, теперь шлепнут, конечно.

— Брось пужать, — осек сердобольного другой. — Видишь, ребята неопытные. Ну чего городишь? Хорошие люди завсегда нужны. Конечно, расстрел дадут, это запросто, да только дальше передка не пошлют.

— Тоже наговорил! — вмешался кто-то. — Что они — немцам сдались или пушку на самогон променяли? Тоже скажешь — расстрел! Брось, ребята, не горюй, по десятке дадут, это верно, ну, а больше ничего! И на передовую, — заключил он так, словно речь шла о путевке в дом отдыха.

— Дай того не дадут, — вздохнув завистливо, пробормотал кто-то, не вылезавший из угла. — А уж на передовую — точно. — И снова вздохнул.

Говоривший, видимо, крепко провинился, ждал тяжкой кары, но не смерти боялся, а бесславного конца.

— Не робей, ребята, только бы до передка дорваться, вот уж когда поживем!

— А им и передка никакого не будет, — резюмировал еще один. — Отправят в тыл клозеты чистить. А то там остались одни старики, бабы да ребятишки. Куда они годятся? Только на подхвате стоять.

Иван тотчас всполошился, даже проговариваться стал:

— Ни боже мой! Только к Потапову, в морскую пехоту, на передовую хотим.

— Это еще заслужить надо, — отрезал кто-то, видимо тоже лелеявший такую мечту, как высшую награду. — Вы кто? Мальчишки-шалуны, только и всего! Ну поругают, да и назад на корабль отправят, под присмотр комиссара.

Раздался дружный хохот.

Иван, каждое слово воспринимавший всерьез, растерялся и горячо принялся защищаться:

— Никакого корабля, пошел ты к… матери! Расстрел нам тоже не за что. Хотим к Потапову.

И сразу его согрела мечта.

— Хотим к Филиппу Рубахо. Говорят, есть там такой комроты. Врт бы к нему!

— Ишь чего захотели! — воскликнул кто-то так, что, казалось, он облизывается. — Да кликни только клич по всему побережью, так к нему все пойдут, Рубахо! Только разве он каждого берет! Ему нужен лишь такой — оторви да брось.

— Так мы ж такие! — Иван даже привскочил. — Мы хотим бить фрицев в морду, мстить за все. Они у нас родных замучили…

Несколько дней просидели Иван с Яковом в этой землянке. И ничего не могли узнать, что происходит с людьми, которые из нее уходят. Сперва их вызывают… Возвращаясь, они рассказывают, что следователь их спрашивает в общем пустяки: когда родился, от кого произошел, как дошел до жизни такой? А после заседания трибунала уже не возвращаются. Куда уходят, что с ними — неизвестно.

Так же поочередно вызывали Ивана и Якова к следователю. Он снял допрос по весьма короткому протоколу и отправил их опять в землянку.

Наконец в один из дней их вызвали сразу обоих в трибунал. Он помещался в соседней землянке примерно того же типа, что и «тюрьма». Председателем трибунала был довольно молодой или моложавый майор, гладко выбритый, отутюженный. С тонкими чертами лица, очень спокоен и настроен не то иронически, не то недоуменно по отношению к задержанным. Казалось даже, что он их и не винит, а больше сочувствует им.

По обеим сторонам от председателя сидели заседатели— пехотный сержант и рядовой краснофлотец.

Иван с Яковом вошли и растерялись. Прежде всего они не знали, здороваться или нет, а если здороваться, то как, просто ли сказать «здравствуйте» или откозырять по-военному. Пока они думали над этим и, естественно, молчали, председатель трибунала тоже молчал и, казалось, участливо их рассматривал.

Наконец председатель прервал молчание и, словно ничего не случилось, даже‘чуть-чуть улыбаясь и как будто дружеским голосом спросил:

— Ну, друзья, знаете, куда попали?

Вдруг точно лед растаял.

— Знаем, товарищ майор, — сказали в один голос и с облегчением, — в трибунал.

— Вот то-то и оно! Докатились, голубчики! И чего не сиделось? — заговорил председатель отрывисто, быстро, но каким-то мягким и ровным голосом. — Ну, а раз попали в трибунал, так я вам не «товарищ майор», а гражданин председатель. А это члены трибунала, общественные заседатели.

И майор назвал их по фамилии, званиям и сообщил, из каких они подразделений.

— Отводы есть к трибуналу? — закончил он.

— Нету, — ответили подсудимые.

— Ну вот и ладно. Значит, будем вас судить. Сразу обоих. Во-первых, одинаковое преступление совершили. А у нас времени мало, чтобы поодиночке вас сюда приводить. А во-вторых, вы прямые заговорщики, вы свое преступление совершили по сговору. Так ведь?

— Так точно! — ответил Яков.

— А ты — вдохновитель! Ты ведь подбивал сослуживца? — кинул взгляд на Ивана майор.

— Так точно! — ответил Иван.

— Так вот вы — дезертиры. Признаете себя виновными?

— Конечно, виноваты, — сказал Иван. — Особенно я. Так что вы товарища Чивикова… — продолжил было он.

— Все знаю, — перебил майор. — И судить будем по всей строгости закона. А вы знаете, что полагается дезертиру по закону военного времени? — впервые нахмурившись, взглянул на подсудимых.

— Знаем, — ответили моряки. — Тюрьма.

— Довольно хором отвечать, — улыбнулся майор. — Мы тут не в опере. Теперь давайте по всем правилам. Каждый за себя отвечает. Так вот, Твердохлебов Иван Иванович, начнем с вас. Расскажите трибуналу все о своем преступлении, только коротко, мы ведь все уже и без того знаем.

Твердохлебов, не снижая своей вины, но напирая на желание, которое им руководило, старался быть кратким, высказался без запинки.

Яков сказал трибуналу почти то же, но вздыхая. И повторил заключительные слова Ивана, поглядывая па него:

— Только очень прошу, не сажайте в тюрьму. Дайте повоевать.

— А чего это вы насчет тюрьмы просите? Во-первых, чего искали, то и нашли. А во-вторых, не обязательно это тюрьмой может кончиться. — Он взглянул поочередно па своих заседателей. — Это как трибунал решит. Прежде всего за ваши преступные действия полагается расстрел.

Иван и Яков не на шутку испугались. Их не устраивало сидение во время войны в тюрьме, не этого, действительно, добивались. Ну, а расстрел опять же лишил их возможности воевать, да и смерть была бы позорной.

— Ну ладно, — сказал строго майор, — у нас тут не ахти какие апартаменты: совещательной комнаты нет, так что пойдите покурите возле землянки. А мы посовещаемся малость. Часовой, выведите подсудимых.

Твердохлебов и Чивиков вышли со смешанным чувством. Страшна была их дальнейшая судьба, в которой, кажется, не видать было главного — войны. Черт его побери, никак не поймешь этого майора!

Не успели «дотянуть» свои цигарки, как моряк выглянул из двери и крикнул часовому:

— Введи заключенных!

Матросы вошли. Майор встал.

— Объявляется приговор, — сказал он. — Именем Союза Советских Социалистических Республик… — начал читать он.

В приговоре говорилось, что Твердохлебов, как зачинщик и организатор этого коллективного побега из части, приговаривается к семи годам, а Чивиков к пяти годам тюремного заключения. По случаю военного времени тюремное заключение заменяется штрафной ротой с последующим, по окончании войны, отбыванием разницы в годах в тюрьме.

— Спасибо, товарищ майор, — в один голос воскликнули осужденные.

— Это уж не меня благодарите, — сказал с чуть заметной улыбкой председатель, — а законы. Мы тут ни при чем, мы решаем по закону.

— Все равно, только спасибо, — сказал Твердохлебов, — что повоевать даете.

— Ни пуха вам, ни пера, братки, — сказал моряк, член трибунала. Потом подошел и крепко пожал осужденным руки. — Бейте фашистских гадов по-нашенски…

Твердохлебов и Чивиков с заседания трибунала были отправлены не в землянку своего предварительного заключения, а в другую, отстоящую отсюда не слишком далеко, где собирали осужденных для маршевой отправки под конвоем к месту переформировки и пополнения по-трепанной в минувших боях 255-й бригады морской пехоты Потапова.

По дороге в бригаду Твердохлебов, «стреляя» у одного из бойцов, сопровождавших штрафников, табачку, сострил:

— И чего обувку бьете, за нами ходите? Разве кто из нас убег бы, если бы вас не было? Мы же сами на смерть нарываемся, а нас только задерживают тут разными процедурами!

— Ходим потому, — огрызнулся часовой, — что вас надо табачком угощать. Не бегали бы от войны — свой курили бы. Хоть и трудно с доставкой, а курево регулярно выдают. А такие, как вы, сами себя обестабачили и нас разоряют, из-за вас и нам не хватает…

— Ты уж извини, браток…

— Ладно, чего там, закуривай…

Так, перекидываясь словами с охраной и друг с другом, Иван и Яков дошли до бригады, где сразу же были «включены в личный состав роты». Их даже не заинтересовал ее номер, не в номере дело!

А с утра началась та самая «мозгобоина», которую «ни в жисть не забудет» Твердохлебов.

«Мозгобоиной» солдаты сердито прозвали трудные и долгие военные занятия, должно быть, потому, что «процедура» эта была здесь лишь еще одной неожиданной задержкой на пути к «передку». Неожиданной потому, что все они уже давно и обстрелянные и пуганые, а «снаряд налетит — сообразишь, как ползти». Учиться этому, мол, излишне.

Однако «мозгобоина» была все-таки очень нужна, если и не в отношении военной учебы, то именно в самом главном — знакомстве людей между собою, которое вело к взаимному изучению характеров, к сродству душ, ведущему, в свою очередь, к боевой дружбе.

Друзья попали-таки в роту Филиппа Рубахо, который оказался на вид совсем не таким, как он рисовался в их воображении.

Старший лейтенант, командир роты, был мал ростом, к тому же хромал после ранения. Нога не сгибалась, и он крутился на ней, словно волчок на своей подставке, во все стороны и так быстро, что мгновенно «ловил» виновника, заговорившего в строю, даже на полуслове.

Филипп Рубахо возбуждал у Якова и Ивана смех, возможно из-за того, что внешне был полной противоположностью героическому образу, нарисованному в их мозгу.

В довершение сугубо партикулярной внешности Филипп Рубахо держался совсем просто, казался совсем не грозным, каким, как они думали, должен быть командир со славой сорвиголовы.

— Не спеши с выводами, — угрюмо сказал как-то Ивану один из бойцов, уже узнавший поглубже старшего лейтенанта. — Характерец у него — не ровен час, наколешься.

— Ну что, морячки? — спросил новичков Рубахо несколько сипловатым голосом и вроде бы по-панибратски. — По войне соскучились? Это удовольствие нам скоро представится. Вы подводники, видать? Говорят, у вас кто сдрейфит, того из торпедного аппарата к акулам пускают? У нас ни того, ни другого не водится. Но кто смерти спереди побоится, она сзади сама найдет. А кто не боится глядеть ей в глаза, от того она сама бежит, как сумасшедшая. Так что не дрейфить. И все будет в порядке, не пропадем, как тараканы.

Через два месяца друзья участвовали в десанте.

Обо всем этом Иван уже впоследствии, в госпитале, пытался вспомнить подробно и по возможности в хронологическом порядке. Особенно ему это хотелось сделать, когда наконец он собрался с силами и смог написать своей второй матери — Шатанэ.

Только ей он мог написать, потому что это был единственный доступный ему адрес единственного достоверно живого родного человека.

Подробный и последовательный рассказ, казалось ему, должен был убедительнее всяких ран показать ей, что он не щадил себя, что бился он храбро и, насколько был способен, отомстил фашистам.

Перед тем, как пожелать удачи, комиссар неторопливо объяснил предстоящую задачу десанта…

В районе Мысхако, Станички и Южной Озерейки следовало нанести гитлеровцам удар и развить его успех в направлении Мефодиевки за Новороссийском.

Подразделению, в котором был Твердохлебов, досталась Южная Озерейка. До чего веселое и ласковое название! Но за ним вырастали грозные события.

Была полночь в канун праздника Советской Армии и флота 1943 года. Была тьма-тьмущая, как в невыстреленном патроне. Где-то впереди гора Мысхако и берег, к которому двигались корабли с приглушенными моторами.

И вдруг словно свершилось землетрясение, в котором со страшным грохотом рушились какие-то железобетонные громады. Под ураганным огнем артиллерии десантники подходили морем к вражескому берегу и прыгали в ледяную пенящуюся воду, стремительно шли на штурм дотов, дзотов и окопов противника, расставленных и врытых в землю по прибрежному откосу.

Холодный, порывистый ветер пронизывал все тело, невидимые иглы больно кололи лицо. Ноги и руки не мели, словно на них надеты варежки изо льда, заледенели бушлаты, полы позвякивают и не гнутся, а попробуй согнуть — с треском ломаются.

Во тьме, грохоте и человеческих голосах, которые, казалось, единственно согревали теперь людей, Иван с Яковом старались держаться рядом. Это помогало сохранению внутренней бодрости, помогало преодолевать физические трудности, сохранять силы. Да и сговорились, чтобы живой о погибшем сообщил родным и «кому следует», — страшно пропадать без вести.

Но вот могильный мрак начали прорезать осветительные ракеты. Одни сыпались, словно дождь, другие висели в вышине, как лампы. Стало светло.

И пошло! Дрались в окопах, в блиндажах, в ходах сообщения, на песке и на гальке, гранатами и автоматами, штыками и финками, руками и ногами и даже зубами в горло вгрызались.

Яков упал на глазах у Ивана. Твердохлебов рванулся к нему, да что-то рухнуло, задрожало, закачалось, и все погрузилось во тьму. Куда делись корабли, только что сокрушавшие дружным шквалом берег? Иван хочет кричать, а язык вроде бы присох. А главное — никого и ничего не слышно. И ни встать, ни повернуться. А мозги вроде бы работают, без конца спрашивают: «Что же я? Что со мной? Где я? Где Яша?»

Заныли бока, огнем жжет нутро, голова кружится… И все куда-то пропадает.

Очнулся Иван только в госпитале. Наступили мучительные дни и недели: из его тела хирурги вынимали осколки, резали, зашивали, вновь резали… Немало времени прошло, пока он стал подыматься с кровати, разговаривать с людьми, а теперь вот собрался с мыслями, с памятью, чтобы написать все, что было…

Доктор как-то заметил в один из обходов:

— Ну, товарищ Твердохлебов, сила у тебя буйвольская. Теперь всю правду можно сказать. Наши девушки тебе «похоронку» собирались выписывать, решили, что тебе уже капут, а ты выжил всем смертям назло. Молодец! Теперь до конца войны смерть уже не тронет тебя. За тысячу верст отбросил ее, мерзавку…

Кто-то немедленно откликнулся на это саркастическим вопросом:

— За тысячу верст — точно, товарищ майор медицинской службы, а в какую сторону, на восток или на запад?

Раздался веселый смех.

Врач вскинул на лоб большие очки и пристально посмотрел в ту сторону, откуда прозвучала реплика. Да куда там! Все, кто способен смеяться, хохочут, и нельзя определить, с какой кровати было сказано.

— На востоке сидеть не будем. А на западе все непременно побываем, — сказал врач.

— Золотые слова, — подтвердил Твердохлебов.

Последний период пребывания Твердохлебова в госпитале был скрашен необычайным, прямо праздничным событием. В тайне, где-то в глубине души, у него теплилась надежда, что так оно и будет, если он останется в живых. А тем не менее это было неожиданно.

Однажды, в первой половине дня, после всяких градусников, таблеток, обхода, завтрака, в самое спокойное время, когда утихшие раны особенно дают о себе знать, пришел в палату комиссар госпиталя.

Народ приветственно зашевелился: что новенького, что интересного в газетах?

Комиссар сказал:

— Политинформацию и читку сделаю в конце. А сперва у меня важное сообщение для Твердохлебова…

И он назвал еще ряд имен людей, находившихся и в этой палате и в других.

Твердохлебов приподнялся на локте, волнение охватило его, но странное: и радостное, от предвкушения чего-то доброго, и вместе с тем болезненное, тревожное, горькое, словно непременно его должны были за что-то наказать, да только он еще никак не мог догадаться, за что именно.

— Лежи, лежи, — сказал комиссар, — и слушай внимательно. — И он прочел Ивану новое решение военного трибунала. В нем говорилось, что с Твердохлебова Ивана Ивановича, осужденного тогда-то и за то-то, проявившего храбрость и боевую сметку в таких-то боях, в результате которых он был тяжело ранен, судимость снимается.

Далее командир прочел приказ командования о представлении Твердохлебова И. И., морского пехотинца, за проявленные мужество и героизм в боях при высадке десанта у Южной Озерейки к ордену Красного Знамени.

— Поздравляю тебя от всей души, товарищ Твердохлебов, — сказал комиссар и пожал Ивану руку. — Поправляйся и шагай за наградой.

Со всех сторон раздались аплодисменты, хлопали все, кто мог, — и в ладоши, и костылями об пол, послышались поздравительные возгласы.

Когда стихло, комиссар сказал:

— Однако больше, не греши…

— Служу Советскому Союзу! — выкрикнул Иван, смущенный и радостный.

Глава первая

Глава вторая

Осенью 1937 года Астан закончил училище и был направлен на службу в Севастополь. Начал он с командира БЧ-1 подводной лодки.

И сразу проявил себя незаурядным специалистом.

Способности и знания молодого офицера вовремя были замечены командованием, и Кесаев направляется на спецкурсы командиров подводных лодок. Окончив с отличием курсы, Астан Николаевич назначается первым помощником командира подводного гиганта на Черноморском флоте — Щ-206.

Прошло немного времени, и друзья Астана Кесаева поздравляли его с новым успехом. В марте 1941 года он был назначен уже командиром подводной лодки, которую достраивали на судостроительном заводе.

Из Севастополя пришлось переселиться. На новое место переехала и семья Астана Николаевича — его жена Валя с маленьким сыном Славиком.

В доме у самого молодого на всем Черноморском флоте командира подводной лодки всегда было весело и людно. К Астану Николаевичу постоянно приходили его друзья и знакомые — за советом и просто так, а со временем, когда укомплектовалась команда корабля, его стали навещать моряки из его экипажа. Нередко здесь бывал капитан первого ранга Бурмистров.

Всех привлекала эта милая семья.

В субботний вечер 21 июня 1941 года друзья собрались у Кесаева отметить семейный праздник. Молодые офицеры внимательно слушали Бурмистрова, участника испанских событий. А потом речь зашла о том, как была развязана война, полыхавшая уже над Европой. Офицеры понимали, что фюрер немецких фашистов и итальянский дуче Муссолини могут напасть и на нас.

— Война у порога. В какой час она грянет — никто не знает, — говорил Бурмистров. — Не зря комфлота держит корабли на готовности номер один.

Но никто из офицеров не думал, что проводит последнюю мирную ночь.

Гости разошлись поздно ночью.

— Мой друг, — сказал Бурмистров, прощаясь во дворе с Астаном, — так что надо готовиться к войне… А тебе форсировать достройку корабля!

После ухода гостей Валя, усталая, счастливая, быстро заснула, а Астану долго еще не давали спать слова Бурмистрова. «Фашисты напали на Францию, Югославию, захватили маленькую Чехословакию. Всюду устанавливается гитлеровская диктатура. Лязг танков и грохот пушек слышатся по всей Европе».

Утром он поднялся не очень рано.

— Я скоро вернусь, — уходя на завод, сказал он жене, — сегодня обещали хорошую погоду, мы поедем на берег Днепра, отдохнем.

— Смотри же не опаздывай! — крикнула ему Валя.

По пути на завод Астан увидел на улицах взволнованные группы людей, стоящих у репродукторов.

«Какое известие может собрать такие толпы людей у радио?» — подумал он и остановился послушать.

По радио передавали сообщение из Москвы. Война!.. На рассвете фашистская Германия напала па Советский Союз, напала вероломно, по-бандитски. Наша армия ведет бои на фронте от Мурманска до Черного моря.

Встревоженный Астан быстро вернулся домой.

— Валя! Война!

— Ой, что же будет? — вскрикнула она.

— Ничего. Разобьем фашистов. А сейчас собирай все необходимое, поедете вместе со Славиком домой.

— Нет, нет, Астан. Я должна быть рядом с тобою.

— Валюша, милая, в такое время тебе лучше быть со Славиком. Так будет лучше. И мне и тебе.

Сборы были недолгими: легкий чемодан и пеленки Славика. Труднее было прощание…

Глава третья

Весна 1943 года была нашей весной. Зимой гитлеровские орды оказались разгромленными на Северном Кавказе под городом Орджоникидзе и откатились до Тамани. Полный разгром под Сталинградом. Фашистская Германия была так потрясена, что объявила траур. Сталинградская эпопея всколыхнула весь мир. Наша весна! Она радовала, поднимала дух каждого.

С хорошим настроением встречал эту весну и отважный экипаж «Малютки». Много раз за минувшие месяцы ходил он в атаки и каждый раз возвращался к родному берегу с победой. Но хотелось еще больших побед.

Стало известно, что скоро выйдет в море немецкий транспорт с отъявленными головорезами — войсками СС на борту. Сложная операция по уничтожению транспорта была поручена отважным подводникам Иосселиани, Грешилову и Кесаеву. Кому повезет? Каждый из них хотел не упустить врага.

Вечер, весеннее солнце скрывалось за линией горизонта. На чистом безоблачном небе появились редкие звезды и отразились в морской глади. Лодка шла, оставляя позади большие белые сверкающие «усы». В такое время человек не может не любоваться красотой природы. В лунную ночь кажется, что на свете два неба, одно — над головой, другое — внизу, под тобой. И чудится, что корабль плывет по звездной глади.

Но Кесаеву было не до красот природы. Он стоял в рубке и стремился определить, где произойдет встреча с караваном. Партизаны точно передали: транспорт выйдет из Керчи в направлении Одессы.

Не было его ни первого, ни второго, ни третьего, ни четвертого мая, все глаза проглядели — нет! Может, проскочил, перехитрил всех?

Но вот сообщение: на рассвете следующего дня должно состояться «свидание» с противником. Такие данные Астан получил от нашего разведчика По-2. Шли под водой и прощупывали надводное пространство перископом.

Горизонт чист. Вести наблюдение легко, правда, перископ не такой уж «глазастый», чтобы обнаружить противника на далеком расстоянии. Враг может изменить курс.

Время шло… Настал полдень, но дыма нигде не было видно. Горизонт по-прежнему чист.

Астан беспокоился. Сказал Василию Сосновскому:

— Может, летчик неправильно указал курс или мы опоздали и противник ушел невредимым?

— Трудно поверить, — ответил Сосновский.

— А почему молчит твой шумопеленгатор?

— Товарищ командир, среди такого хаоса звуков уловить шум корабельных винтов непросто…

— А ты придумай чего-нибудь…

Лодка бродила и бродила под водой. По-прежнему Астан отводил глаза от перископа только затем, чтобы поинтересоваться данными пеленгатора.

Вдруг прибежал Сосновский и доложил:

— Есть, товарищ командир, поймал! — И Василий указал предполагаемый район нахождения противника.

— Хорошо, хорошо, — меняя курс, проговорил Астан.

Прошло более часа. Астан и его помощник, штурман Демин, поочередно смотрели в перископ, ища на гладком поле моря противника. Но не видно было даже вездесущих чаек.

Минул еще час. Прошли еще несколько миль…

— Сосновский, ну что там? — уже раздражаясь, спросил Астан.

— Уже близко. Слышу ясно винты…

И тут Астан заметил на горизонте дымки. Примерно через полчаса показались трубы нескольких кораблей. Штурман определил точный курс: расхождение между показаниями пеленгатора и перископа составили всего полградуса. «Сосновскому непременно объявлю благодарность», — мелькнуло в голове командира.

«Малютка» шла на сближение с вражескими судами. «Эх, — подумал Кесаев, — если бы наша лодка могла нести шесть или восемь торпед, ох и кашу бы заварили».

Теперь уже Кесаев четко различал транспорт водоизмещением не меньше семи тысяч тонн. Солидная цель! Но тринадцать кораблей боевого охранения! Впереди конвоя в воздухе висит «дорнье». Немецкий морской разведчик не просто просматривает море — с высоты двухсот— трехсот метров сбрасывает бомбы по возможному курсу лодок. Да, все обставлено с немецкой предусмотрительностью. «Малютка» одна против четырнадцати!

Самолет пролетел! Караван прямо идет на подлодку, нос в нос — нулевой курс. Атаковать врага из такого положения не стоит. Вероятность попадания ничтожна. «Подойти к транспорту с борта, — думает командир. — Но как? Как прорваться в середину каравана? Слишком рискованно! Если заходить со стороны моря — «Малютку» немедленно обнаружат гидроакустики противника: с моря не доносится никаких шумов, кроме шумов лодки, идущей в атаку. Надежнее было бы зайти со стороны берега — от берега всегда идут посторонние шумы, та же галька перекатывается…» Все эти «за» и «против» Кесаев взвешивает в течение какой-то полусекунды… До берега больше десяти миль, до каравана — около четырех. Здесь уже решает не командир, а точный расчет. Кесаев еще раз проверяет… «Успею», — молниеносной радостью проносится в голове. Команда! И лодка меняет курс. Малым, бесшумным ходом идет в сторону берега, потом разворачивается и успевает догнать караван. До минимума сбавляет ход…

— Над нами винты корабля охранения, — докладывает акустик Сосновский. — Сбавить ход!

Напряжение нарастает. «Малютка» буквально ползет. Продвинулись еще ближе к транспорту… Еще…

Кесаев вытирает пот с лица. «Кажется, проскочили», — думает он.

— Товарищ командир! Шум винтов катера-конвоира справа за кормой. Шум отдаляется.

На мгновение поднят перископ — до вражеского транспорта четыре-пять кабельтовых. «Мы еще не обнаружены, еще есть секунды на сближение и на точный расчет», — прикидывает Кесаев в уме.

— Готовность? — вполголоса и без тени волнения запрашивает он командиров боевых частей. И тут же получает ответ.

Еще на мгновение поднят перископ: транспорт с эсэсовцами— в трех кабельтовых.

Перископ скрывается под водой, и тут же команда:

— Пли!

«Малютка» вздрогнула. Вылетели обе торпеды.

«Не промахнуться бы!» — думал в эти секунды каждый из экипажа.

Огромной силы взрывы так тряхнули лодку, что никто не смог устоять на ногах.

Торпедированный вражеский транспорт развалился на две части, которые быстро пошли на дно, увлекая за собой в пучину всю ораву эсэсовцев.

«Малютка» быстро пошла на глубину. И тут же послышались взрывы глубинных бомб.

Не трудно представить себе, в каком бешенстве обрушились корабли охранения противника на «Малютку». Ведь она перехитрила, обманула весь конвой из тринадцати кораблей. Они засекли теперь ее местонахождение и начали такую яростную бомбежку, что даже видавший виды экипаж «Малютки» приготовился к тому, чтобы принять смерть по-геройски. «Малютка» дрожала и стонала всем корпусом. Каждую секунду ожидали взрыва лодки, но весь экипаж боролся за жизнь, за спасение корабля.

Приказы командира исполнялись автоматически. Лишь бы не прямое попадание!

Управлять лодкой на большой глубине становилось труднее и труднее. Полопались плафоны, покорежило рубку, команда пользовалась карманными фонариками.

Бомбежка началась в 13 часов 30 минут. Сколько она может продлиться? Вражеские корабли заходят на бомбежку по нескольку раз, идут по три в ряд, прочесывают море, и бомбят, бомбят, бомбят… От грохота взрывов шумит и звенит в ушах, непонятно, как выдерживают барабанные перепонки. «Малютка» продолжала маневрировать, избегая прямых ударов.

Астан и его помощники готовили себя к самому худшему. Если не хватит кислорода — придется всплыть.

«А если всплыть, то, как говорил Твердохлебов, будем драться «морда в морду»! В случае чего пойдем и на таран!..»

— Бомбы сверху, звук винта над головой, — это Сосновский.

— Стоп! Задний ход!

П лодка послушно выполняет волю командира.

— Врешь, не возьмешь! — повторяет Астан.

В лодке стало душно, как в закупоренной бутылке.

— Взрывы и шумы удаляются, — доложил Сосновский.

— Хорошо! Мы еще поводим фрицев за нос! — произнес Астан, чтобы все его услышали. — Право руля!..

Лодка металась под водой: она уходила то вправо, то влево, то падала вниз, то поднималась вверх. Спасение было только в этом. Экипаж верил в Кесаева.

Командир посмотрел на часы: была полночь. Около двенадцати часов кряду рвутся бомбы вокруг «Малютки». Никто раньше не слыхал о том, чтобы столько времени корабль мог находиться под бомбежкой.

Близкие взрывы сзади, с правого и левого бортов. Кажется, что вот-вот корабль разлетится. Борта скрежещут от ударяющих осколков глубинных бомб.

— Катер над головой! — доложил акустик.

— Полный вперед! — скомандовал Кесаев.

— Катер справа по борту!

От взрывов бомб снова задрожал корпус лодки, осколки гвоздили стальную обшивку, скрежетали по ней, а командир не отдавал приказов…

Не хватало воздуха. Экипаж работал лежа, чтобы подольше сохранить остаток кислорода. Еще пять, десять минут — и надо всплывать. Иначе смерть от удушья.

Придя в себя после легкого головокружения, Кесаев скомандовал:

— Подготовить корабль к всплытию!

— Корабль к всплытию готов! — доложил старший помощник.

Было три часа утра.

— Товарищ командир! — громко прокричал Сосновский. — Шумы винтов отдалились. Похоже, у немцев боезапас кончился.

Весь экипаж слышал слова акустика.

— Полный вперед! — приказал Кесаев.

Через некоторое время лодка всплыла на поверхность.

Вражеские корабли будто ветром сдуло: ни слуху ни духу! Куда они девались? Убрались восвояси или задумали какую-нибудь хитрость? Все равно. Интуитивно Кесаев чувствовал, что преследование окончено, но ни на минуту не ослаблял бдительности. Люди понемногу оживали.

— Курс па базу! Идти в надводном положении. Полный вперед!

— Есть полный вперед!

Неспроста, видно, называют моряки «Малютки» своего командира «батей». «Каплейт», «кэп», «наш кэп», «наш батя» — сколько любви и теплоты вложено в эти слова.

«Если бы не кэп, не вышли бы из этого боя живыми», «Орел наш батя», «Ну, хлопцы, молитесь за здоровье нашего каплейта — без него нам всем аминь и труба», «Надул, надул фашистов кэп, на дно пустил, как миленьких, и фамилию забыл спросить» — такие слова можно было услышать среди собиравшихся по двое, по трое членов экипажа подлодки.

Море чернело, как гигантская могила, но на свежем воздухе команда повеселела. Прокатывался смешок, срывались шутки. «Братки, — слышался чей-то голос, — на воздухе мы и без кислороду проживем».

Неровно, но работали двигатели, серело предрассветное небо, еще светились на нем редкие крупные звезды.

Казалось, что бой был давным-давно. Он уже становился легендой, хотя нервное напряжение спадало медленно, оставляло на сердце невидимые рубцы.

Лодка шла по курсу. Командиры отделений на ходу устраняли повреждения механизмов. Астан со своими помощниками— Егоровым и Деминым — стояли в рубке и тихо переговаривались между собой.

— Скажи, каплейт, что ты думал, когда дал команду всплывать?

— Решил: все равно погибать. Уж лучше всплыть и дать бой врагу. Как говорил Твердохлебов: «морда в морду». Думал, если удастся, подвести корабль к берегу, высадить экипаж, а лодку взорвать и податься к партизанам. А не дали бы высадиться — тогда на таран пошел бы! Вот как думал, — закончил Кесаев.

Демин и Егоров знали, что все было бы именно так, как говорил их командир.

— А чем бой вел бы на берегу с фашистами? — спросил Егоров.

— Как чем? Автоматами, гранатами.

— Где бы ты их взял?

— Я знаю, что у хлопцев все есть; попрятали, потому что не по уставу. Ну да бог с ними. Совесть-то у них чиста, как родниковая вода.

Егоров и Демин улыбнулись.

— Все же интересно знать, почему немцы отступились от нас?.. — снова спросил Демин.

— Устали. Им тоже нелегко пришлось: двенадцать часов подряд утюжить море… — сказал Егоров.

— Нет, не то, — продолжал Демин. — Мы их обманывали, вот они и бросились искать нас в другой стороне. Подумали, что вырвались из их кольца.

— Немцы, — тихо проговорил Астан, — были готовы сражаться до полной нашей гибели. Они не устали. Я и сейчас не уверен, что мы оторвались от них.

В это время их разговор прервал пришедший в рубку боцман:

— Разрешите, товарищ командир?

— Говорите, что у вас? — спросил Кесаев.

— Щит у Волкова исчез, товарищ капитан-лейтенант, во время бомбежки, что ли? И еще шест пропал…

— Это серьезное «чепе». А что еще? — улыбаясь, спросил Кесаев.

— Остальное все на месте, товарищ командир.

— Вот что… От нашего имени выскажи соболезнование Волкову… но пусть не печалится. Не было бы большей беды…

— Спишем, — добавил Егоров — Вместе с другими потерями спишем и шест и щит… А придем на базу, новые выпишем.

— Что ж, и на том спасибо, — вздохнул боцман, довольный, что с ним разговаривали в шутливом тоне старшие по чину, и вышел.

Он и не подозревал, какой секрет раскрыл.

Лодка шла полным ходом, оставляя за собой белые пенистые буруны, которые в этот-то момент и показались Астану Кесаеву усами и бородой огромного хохочущего великана.

Демин и Егоров вздрогнули от внезапного приступа смеха, напавшего на их командира. Их лица сейчас напоминали физиономию человека, который приготовился чихнуть и никак не может этого сделать. Астан же смеялся и сквозь смех что-то хотел им сказать, но не мог, потому что новые приливы смеха захлестывали его снова и снова…

— Астан Николаевич, — укоризненно произнес Демин.

— А вы разве не догадались? Боцман… Ведь он все объяснил. Спасителем-то оказался матрос Волков!

— ?!

— Да припомните же. Волков, чтобы его шест не брали другие, написал на нем — «Волк»… а на две последних буквы краски у него не хватало… потому что он еще и номер «Малютки» вывел на шесте… Поняли?

Егоров и Демин дружно рассмеялись.

— Ясно, каплейт, — смеялся Демин. — А когда шест и щит всплыли, немцы решили, что нам капут…

— Вот в чем секрет… «Потопили» нас и только тогда ушли. Я готов поклясться, что это так… Они еще на весь мир раструбят о своей победе. Как в сказке! Такого не придумаешь. Расскажи матросам — пусть посмеются, — закончил Кесаев.

Был уже полдень, когда радист Иван Немилостливый доложил командиру, что отремонтирована и заработала связь.

— Молодцы! — обрадовался Кесаев. — Теперь влезайте в эфир и доложите командованию, что «Малютка» возвращается на базу. Все члены экипажа живы и здоровы. Еле дышим, но идем своим ходом.

Шифровальщику и Сосновскому пришлось немало потрудиться, чтобы убедить штабных радистов, что радирует именно М-117. Для проверки штабисты потребовали назвать по имени-отчеству некоторых членов экипажа.

Когда на суше убедились, что говорят с «Малюткой», попросили связаться со штабом через двадцать минут.

— Товарищ командир, — сообщил Сосновский, — в штабе не поверили, что мы живы.

— Это я предполагал, — спокойно ответил Кесаев. — Что они сказали еще новенького?

— Ничего не сказали… Велели через двадцать минут связаться с ними. Видно, на вашу радиограмму ответ давать будут.

Через двадцать минут передали:

«Всему личному составу подлодки М-117 слушать приказ».

Кесаев насторожился.

И в это время по всей «Малютке» начали слушать сообщение из штаба:

«Военный Совет Черноморского флота поздравляет весь экипаж с блестящей победой. Весь личный состав лодки награждается орденами Красного Знамени».

По отсекам, по боевым постам пронеслось раскатистое «ур-р-ра!». До сих пор во всей истории флота еще не было случая, чтобы весь экипаж, всех сразу награждали, да еще орденами боевого Красного Знамени.

«…М-117 представляется к награждению орденом Красного Знамени, командир подлодки капитан-лейтенант Астан Николаевич Кесаев — к званию Героя Советского Союза… Ждем вас, дорогие товарищи!»

Люди забыли о бессонной, смертельно опасной ночи, усталость ушла. Улыбки, объятия, рукопожатия.

«Встречать нас будут на базе по всем правилам морской традиции», — подумал Кесаев. И тут же отдал приказ:

— Всем побриться и привести себя в полную парадную форму!

Небывалое оживление произошло во всех отсеках. Никогда не суетившиеся матросы бегали, шныряли, мелькали то тут, то там. Кто-то просил бритву, кто-то жаловался на жесткую бороду и плохие лезвия, иные разыскивали зеркало, ножницы, нитки. Казалось, что на «Малютке» стало в три раза больше матросов.

А Кесаеву вдруг захотелось вернуться в море на боевую позицию, искать противника, встретиться с ним и идти в торпедную атаку… Думы о жене, о сыне Славике, о родных не покидали его.

Жива ли она? Валя! Прежде всего с ней хочется поделиться радостью, такой большой радостью. «Представлен к званию Героя Советского Союза…» Слезы подступили к горлу, отозвались болью в сердце…

При подходе к базе с «Малютки» прогремел традиционный залп. Моряк Леонид Сахаров, которому выпала честь произвести выстрел, сделал это с таким гордым видом, будто возвещал всему миру полную победу над врагом.

В ответ с берега прогремел салют, вспыхнули ракеты и засверкали в небе над морем. На причале играл духовой оркестр. Где-то на берегу густые мужские голоса выводили:

В центре банкетного стола на блюде красовался жареный поросенок. Астану показалось, что поросенок, зажав в зубах красное яблоко, смотрит на него и хочет рассмешить. Но Кесаеву было грустно. Вот если бы здесь были Валя, Славик… О них он думает постоянно, и глухая тревога сжимает железной рукой его душу… Рядом с Кесаевым сидел адмирал — командующий флотом. Сейчас он поднимет первый тост. Все будут скандировать: «Слава! Слава! Слава!» Слава героям! Ведь победа, которую одержал экипаж подлодки, не простая — особенная.

Но командующий начал совсем с другого:

— Матросы, старшины и офицеры! Я должен признаться вам в том, что уважаю и люблю командира «Малютки» Астана Николаевича Кесаева…

Гул одобрения прошел среди присутствовавших, а Кесаев встал.

— Сидите, Астан Николаевич… — Командующий слегка коснулся его плеча и продолжал: — За что мы любим и уважаем его? За то, что Астан Николаевич знает Черное море лучше, чем свою квартиру. За то, что он знает так же хорошо свой корабль, каждого своего матроса он знает лучше, чем родного сына… Любит экипаж, и экипаж любит его. Такой офицер, такой командир не может не побеждать противника, не выходить из самых сложных боевых условий и ситуаций…

Раздались аплодисменты, крики одобрения…

— Вот почему я лично и все мы, в штабе командования, так переволновались. Открою вам маленький секрет — в сообщении из фашистского логова Берлина говорилось, что их корабли потопили нашу «крейсерскую лодку «Волк»…

Моряки «Малютки», узнавшие от Демина историю с шестом Волкова, начали смеяться.

— А фашистские брехуны не сообщили, как они вверх тормашками на дно летели?

— Не было у нас «Волка»!..

— Да, друзья, «Волка» у нас не числилось, но ведь говорилось о потоплении лодки, назывался район и квадрат. А в этом квадрате была только одна ваша лодка. Хорошо, что фашистская брехня осталась брехней, а вы со своим командиром во главе — живы! За ваше здоровье, за ваши новые успехи, дорогие друзья! За нашу победу, товарищи!..

Глава четвертая

В один из летних полдней по берегу Черного моря медленно шагал солдат. Дорога шла над полосой побережья, усыпанной крупной, круглой и гладкой галькой. За этой довольно широкой каменистой плоскостью с правой стороны простиралось, насколько хватало глаз, море, а влево от дороги перед путником открывалось селение, поднимавшееся террасами и терявшееся в горах и зелени садов. Это был конечный пункт заветного пути солдата, и он почувствовал, как заходило радостно сердце и ногам захотелось прибавить шагу. Но быстро уже не шагалось. Много прошел солдат, а главное, совсем сомлел от жары, портянки пропотели, и ноги в них скользили и вихлялись.

День стоял тихий, море было спокойным: только когда легкие волны набегали на берег и откатывались назад — море пошумливало. Солдату хотелось бесконечно глядеть на морскую, словно уходящую в небо гладь, но едва он взглядывал на нее, она буквально ослепляла его так, что чувствовалась даже резь в глазах.

Выкупаться бы! Но уже купался не раз, сколько можно тратить времени на это. А все равно ненадолго хватает свежести от купания в такую жару. «Дойду, тогда уж и окунусь перед встречей, хоть с рожи смою пыль», — думал солдат. Чем ближе селение, тем больше снует мимо солдата всякого люда — и абхазских престарелых крестьян, и крестьянок, и военных, особенно моряков.

Наконец показался большой, прижатый к берегу старый пароход, давний знакомец «Эльбрус», служивший штабом базы.

Тогда солдат сошел с дороги и, гремя по гальке тяжелыми кирзовыми сапогами, направился к воде, у кромки которой играли ребятишки.

Они заметили солдата. Его фигура показалась им смешной: невысокий, полнотелый и приземистый, он вместе с круглым, набитым вещмешком за плечами напоминал катящийся шар.

Впрочем, шумная стая ребятишек не долго рассматривала пришельца — вновь занялась своим делом.

«Будущие матросы», — подумал солдат, останавливаясь возле компании и присматриваясь к их игре.

— Здорово, моряки! — проговорил он, снимая с плеч вещмешок.

— А мы не моряки, — ответил один, рыжеватый и веснушчатый забияка.

Его тотчас же перебил, должно быть еще больший задира, до того загорелый, что цвет его тела мало чем отличался от его черных курчавых волос и темных глаз, чернота которых смягчалась лишь их удивительным светлым блеском.

— Это они — не моряки! — крикнул он, показывая на веснушчатого и его компаньона. — А мы все моряки!

— Правда, — пропищал один голыш, — они не моряки, они летчики, а мы все моряки, а вот они — подводники, — показал он на черноватого и его окружение, — а я надводник, я командир «охотника», мы с летчиками их разбомбили…

— И вовсе не разбомбили! — закричал чернявый парнишка. — Вы не бомбите, а только правила нарушаете…

— Вот и не нарушаем! — выкрикнул чуть не плача голыш. — Мои торпеды попали в твой корабль, а почему он не тонет?..

— Правила нарушаете, ребята, потому какие же у «охотника» торпеды? У «охотника» глубинные бомбы!.. — высказался солдат.

Голыш, видя, что потерпел поражение, расплакался.

Крутые нравы новоявленных воинов понравились солдату, он схватил за вихры голыша, засмеялся и сказал примирительно:

— Ну ладно, ладно, какой же ты матрос, если плачешь? Матрос никогда не плачет, а тем паче командир. Ты ведь командир?

— Это у него отец командир, — вдруг проговорил карапуз, указывая на чернявого.

— Да ну! — воскликнул солдат. — А как же зовут твоего отца?

— Папино имя я не имею права говорить.

— Ого, значит, военная тайна, — улыбнулся солдат.

— А ты кто? — спросил почувствовавший доверие к солдату командир «охотника».

— Я— красноармеец Твердохлебов, Иван Иванович. Не забудешь? Твердый хлеб, значит. А ты меня зови дядя Ваня.

— Зачем же ты пришел сюда? — спросил чернявый. — У нас только моряки здесь.

— А я и есть моряк.

— Какой же ты моряк, у тебя и бескозырки нет.

— Так вот ты же моряк, а тоже нет бескозырки.

— Неправда, у меня есть бескозырка и тельняшка есть… Только дома.

— А чего ты их не надеваешь? Жалко?

— Я бы надевал, да большие ребята отнимают. Вот и не ношу. С папой — ношу…

— Ну так кто же твой папа?

— Я сказал, что не могу говорить.

— Как нельзя? Имена везде говорят. Даже в газетах пишут: подразделение старшего лейтенанта такого-то атаковало вражеские окопы… Или: подводная лодка капитана второго ранга такого-то торпедировала транспорт врага.

— Фамилия моего папы Кесаев, — сказал смягчившийся под действием непререкаемой логики чернявый и приблизился, чтобы лучше рассмотреть медаль, висевшую рядом с орденом боевого Красного Знамени. — У моего папы три таких ордена!.. — обрадованно прикоснулся он рукой к ордену солдата. — А меня Славиком зовут.

— Значит, твой папа Герой?

— Герой он давно, только Золотую Звезду еще не получил. Его наградили, да еще не выдали. Из Москвы трудно сейчас прислать.

— Звезду выдадут, — убежденно сказал солдат. — Ну что ж, раз твой папа Кесаев, а тебя зовут Славиком, то, значит, я знаю твоего папу, Астана Николаевича…

— У-у, вот тебе и военная тайна! — словно торжествуя, пропищал голыш. — Болтун!

— Не бойся, — сказал твердо солдат, — ничего он не выдал. Просто мы давно знакомы с его папой… Я его матрос и горжусь этим!

И как бы в подтверждение своих слов солдат развязал вещмешок и показал потрясенным ребятам бескозырку, а тельняшку положил на горячую гальку и сказал:

— Сейчас окунусь, надену и в один миг представлюсь твоему папе, если он не в море.

— Нет, не в море, — сказал Славик, — я знаю, я живу здесь у папиного друга, меня привезли сюда, когда мама ушла к партизанам. А где она, я не знаю, это тоже военная тайна. — Он гордо сверкнул черными глазами и потрогал награды солдата. — Ты не был на базаре?

— Нет. А что за чудо там на базаре?

— Я был там с нашим гостем… Кто приходит туда с наградами, тому вино дается бесплатно…

— Неужто правду говоришь, Славик? — засмеялся солдат и похлопал его по плечу.

— Правда, правда, — хором сказали ребята, завидуя Славику, что воин с орденом так дружески говорит с ним.

— Да, да! Кто с медалью, тому один стакан, кто с орденом — тому два стакана, — довольный собой, сказал Славик. — И за это денег не берут, задаром угощают героев.

— Смотри ты, — удивился солдат, — кто же разрешил?

— Комендант их гонит… Но они приходят… Погоди. Я сейчас сосчитаю, сколько стаканов вина дадут тебе бесплатно…

— Ты покуда считай, а я выкупаюсь.

Славик принялся громко считать, загибая пальцы:

— За орден — два, за медаль — один… Ого, целых три стакана!

Когда солдат вышел из воды, ребята окружили его и, пораженные и притихшие, стали рассматривать на его теле шишкообразные шрамы и похожие на сороконожек швы, изредка выражая вздохами и причмокиванием страх и удивление перед этими кроваво-синими рубцами.

Им хотелось услышать, в каких сражениях он получил эти раны. Но солдат быстро оделся, провел ласково по черной головке Славика и сказал:

— Я приду к тебе в гости, Славик. Ладно? Ну пойду… А успею ли сходить на базар и тяпнуть бесплатно винишка? — спросил вроде бы серьезно солдат, поглядев на клонившееся к западу солнце.

— Его там много! — заверил Славик, пожимая руку. — Заходи к нам! У нашего хозяина тоже много вина. В земле держит. В больших кувшинах.

Глава пятая

Твердохлебов не задерживался на трапе «Эльбруса»: дежурный сказал, что экипажа здесь нет, все съехали.

— Во-она где стоит, — указал рукой дежурный, растягивая слова. — Видишь девятку в звездочке? Это вот и есть она.

Твердохлебова на «Малютке» увидел Василий Сосновский. Выбежал навстречу, обнял на трапе, потряс что было сил:

— Ваня! Иван! Бегун! Вернулся с того света? Какие там новости?

Сбежались все матросы «Малютки», толкали его, забрасывали вопросами, а потом начали качать.

— Ванюшка вернулся с того света! Ур-ра-ра! — радовались друзья-моряки.

Когда первые радости утихли, на Твердохлебова опять посыпались вопросы. Каждый тянул к Ивану руку и щупал, как будто иначе не мог представить себе, что это он…

— Русский глазам не верит, — объяснил Немилостливый…

— Когда я попал в роту «артистов», — рассказывал потом Иван Твердохлебов, — как называли штрафной батальон, я ни о чем не тужил. Не нашлось времени на скуку — роту стали готовить к десанту.

Моими друзьями оказались такие же «артисты»— моряки, бежавшие с кораблей на сухопутный фронт, и кое-кто из «пехтуры». Всем нам пришлось за полтора месяца пройти курс одиночного бойца: обучаться стрельбе, ползать по-пластунски — попросту на брюхе, заниматься тактикой, мать честная! — встань, ложись, беги, лезь на татарский забор, и тоже все брюхом да коленками! Словом, повидали виды! На что шли, то и нашли. Рука становилась тяжелее. Это верно…

Иван утаил, как в дни учений он еле таскал ноги от усталости, ходил, точно пес, с высунутым языком и, чуть что, валился с непривычки на траву: «Товарищ командир, перекур, законно пора!»

А потом фронт, десант. В самые горячие места забрасывали «артистов». И фрицы действительно чувствовали, что тяжела у штрафников рука.

— Ну, братва, хватит, отпустите меня. Хочу свидеться с командиром, — начал упрашивать Иван, когда устал отвечать на вопросы товарищей.

— Командира нет… Ты лучше расскажи, как с того света вынырнул, — обхватив его за широкие плечи, сказал Сосновский.

— Ну не сразу. А где наш каплейт?

— Командир в штабе. Скоро ждем.

— Вот те на, так я ж только оттуда, — заохал Твердохлебов, увидев на лбу «Малютки» пятиконечную звезду, в середине которой сияла внушительная цифра 9.

Иван с ревнивой радостью заметил:

— Эвон сколько утопили! И все без меня!

Иван обнимал боевую рубку и целовал боевую сталь.

Друзья сочувственно наблюдали за ним. Иван разговаривал с кораблем, как с живым существом, доверяя лодке свои сокровенные мысли:

— Малютка ты моя, малюточка! Во сне я тебя видел. В атаке ты мне мерещилась. Хорошо, что живой осталась! Не обижайся на меня, что убежал я с тебя на сухопутье. Любовь моя завсегда с тобой. Ругаешь меня, дурака-, может, думаешь, испугался я чего… Да нет же! Пока тебя лечили, я-то был здоров и не смог усидеть сиделкой около тебя, душа рвалась фрицев бить! Теперь я отвел душу, всласть губил гадов, а теперь снова к тебе вернулся. Не сердись, милая! Прими меня в мой дом родной, в твое стальное нутро. Не с позором я к тебе вернулся: семь тяжких ран на теле! И не опозорил тебя в самый смертный час. Теперь и радость и смерть с тобой!..

— Довольно, Иван, — говорит Сосновский, взяв Твердохлебова за локоть. — Поговори лучше с нами. Уже вечер, и мы идем в море. Кто знает, когда увидимся…

— И я с вами! Или вы уже за своего меня не считаете? — И умоляюще посмотрел на товарищей…

— Как не считаем! — ответил Сосновский. — Но кэп не разрешит… Ты вышел из госпиталя… И дорога твоя прямиком на курорт Хоста!

— Куда? На курорт? — обиделся Иван, хотел уже было выругаться, но сдержался.

— Ага, на курорт! — поддержал Сосновского Немилостливый. — Лечи свои переломанные кости, ты же вернулся с того света! Болен…

— Кто болен! А ну давайте поборемся. — И Твердохлебов обхватил высокого, жилистого Сосновского так, что тот крякнул:

— Да брось ты, медведь, и верно, кости переломаешь!

— Положить тебя на лопатки — или перебросить через борт?

— О-го-го! — заржал Немилостливый. — Вот тебе битый-ломаный! Раз у нас и ломаные такие, несдобровать Гитлеру!

После этого Иван схватил пальцами, словно клещами, за шею двух Иванов — Немилостливого и Сидорова — и довольно гулко столкнул их лбами, чем вызвал дружный хохот у моряков.

— А хотите, — воскликнул раззадорившийся Твердохлебов, — я своих тезок свяжу вместе морским узлом?

Шуточная борьба затянулась до тех пор, пока вахтенный не увидел, что к кораблю приблизился командир.

— Смир-рно! Равнение направо! — раздался нарочито повелительный голос вахтенного. — Товарищ капитан-лейтенант, — начал рапортовать моряк, но командир остановил его:

— Можно не докладывать… Сам вижу, что здесь происходит, — сказал Астан, оглядывая ребят.

Потом отдал приказание приготовить корабль к выходу в море.

Моряки бросились по местам. Корабль, собственно, давно был уже готов выйти в море. Но командир требовал от каждого подчиненного: на базе нужно десять раз проверить свою готовность, а потом уже спокойно отправляться «хоть на край света».

Иван Твердохлебов, опустив голову, стоял на месте, не смея подойти и доложить командиру о своем прибытии. Он давно мечтал увидеть командира, но сейчас как провинившийся шалун, потупив глаза, стоял перед ним.

Кесаев заметил его, но не сразу узнал: Иван был одет в поношенную солдатскую гимнастерку, из-под нее виднелась тельняшка, на ногах тяжелые пыльные сапоги, лицо загорелое. Астан подумал, что какой-нибудь красноармеец пришел проведать знакомых матросов.

— Солдат, кого ищешь? — спросил он.

Иван шагнул поближе и вытянулся перед ним по струнке.

— Товарищ капитан-лейтенант, краснофлотец Твердохлебов прибыл из госпиталя в ваше распоряжение для продолжения службы!

Отчеканив это, Иван полез в нагрудный карман. Он волновался — примет ли командир его на корабль и позволит ли занять на нем свое прежнее место.

По голосу, по характерной, незабываемой фигуре Кесаев признал Твердохлебова, но продолжал играть роль:

— Какой же вы краснофлотец, товарищ боец! Да и моряков у нас вполне хватает.

Твердохлебов на мгновение остолбенел. Это было худшим из ожидавшегося им.

Тогда он с силой рванул на себе гимнастерку, так что металлические пуговицы застучали, как горох, о стальную рубку, и закричал в отчаянии:

— Товарищ капитан-лейтенант! Я же ваш матрос Иван Твердохлебов! А красноармейская роба — это временное. Вот же ж тельняшка! И бескозырка у меня есть, в вещмешке!

Кесаев больше не мог выдержать напускного безразличия.

— Ваня! Твердохлебов! — шагнул он вперед и крепко обнял своего бывшего корабельного электрика и громко чмокнул его в запотевшую от волнения щеку. — Рад тебя видеть! Рассказывай, где пропадал? Только покороче, уходим. Не разменял любовь морскую?

Добрые слова командира рассеяли тревогу Ивана, и он сказал:

— Свое сердце я с корабля не унес в пехоту, товарищ капитан-лейтенант. Здесь оно было и здесь, в отсеке, осталось. Только прошу простить меня, глупый проступок мой…

— Какой проступок? — прервал Кесаев. — Ты же не на свадьбу удрал… Твой орден боевого Красного Знамени все твои грехи перечеркнул. На корабль приму, потому как уверен в тебе.

— Спасибо, батя, — Иван склонил голову на грудь, от радости у него на глазах выступили слезы.

— Вот только можно ли тебе плавать? Все-таки раны, знаешь.

Иван подал свою бумагу и сказал:

— Врачи считают, что я годен к службе на лодке. На суше я не сделался слабее. Правда, в легких сидят осколки, зато со «стальными» легкими смелее под водой буду, — улыбнулся он. — Прошу разрешить идти с вами на эту операцию, товарищ командир!

— Не выдержишь: задание тяжелое и опасное, днем все время будем находиться под водой, и твои «стальные» легкие могут подвести.

— Не пустите в море, тогда уже сердце мое не выдержит, — умолял моряк.

Астан посмотрел на Ивана и по-настоящему пожалел его. Отказ для Твердохлебова страшнее смерти.

— Хорошо! Но как тебя в таком одеянии допустить в отсек! Стыд один! На палубу и то нельзя!

— Разрешите! В момент оденусь, и тогда хоть в строй, хоть куда ставьте — комар носу не подточит! — тараторил на радостях Иван.

Он хотел услышать только одно слово: добро!

Командир, понимал Твердохлебова, но не спешил.

— Запомни, Твердохлебов, задание ответственное…

— Есть, товарищ командир, слово! Разрешите идти?

— Идите!

И Иван сорвался с места и понесся в кубрик, размахивая вещмешком.

А командир смотрел вслед и думал: «Из какой стали выкованы такие моряки? В его легких осколок. Говорят, что он вернулся с того света, вырвался из когтей смерти. И это не басня. Другой с такими ранами вмиг попросился бы на пенсию. А он рвется с лодки в бой, из боя — в море и снова в огонь».

Кесаев вошел в боевую рубку. Прислушался. Внизу в отсеке кто-то пел: «Бескозырка, ты подруга моя боевая!..»

Пели двое: один басом, другой тенором.

Кесаев тоже просвистел мелодию — любил «Бескозырку». Потом зашел в рулевое отделение. Там он застал старшего рулевого Алексея Волкова и Ивана Твердохлебова — в полной форме. Бывший морской пехотинец спешил обойти лодку, с которой, как ему казалось, он не виделся «тыщу лет».

— Рули готовы к походу, товарищ командир, — доложил Волков.

Кесаев заметил зеленый гладкий шест, лежавший у ног рулевого: он только что демонстрировал его Твердохлебову, разумеется, с гордостью повествуя о недавнем происшествии на море. Он выдавал теперь эту случайность за свою смекалку и военную хитрость. На шесте белой краской был выведен номер корабля и фамилия рулевого. Для краткости он по-прежнему, но уже сознательно вывел четыре буквы: «Волк». Шест в точности походил на утерянный.

— Опробовать механизмы! — приказал Кесаев.

Через минуту заработали рули. Он внимательно послушал их. Убедившись, что они после ремонта действуют хорошо, скомандовал:

— Стоп!

Его распирала радость, похожая на ощущение счастья, что ремонт лодки быстро и хорошо закончен, что вернулся на родной корабль замечательный моряк, что скоро они выйдут в море. Все это заглушало личное горе, которое было тем острей, чем очевиднее приближалось окончание войны, — от Вали никаких вестей не было.

Из рулевого Астан ушел с механиком посмотреть, как работают механизмы в других отделениях.

Первая боевая часть — торпедные аппараты. Старший — мичман Федор Матюшенко, испытанный моряк — подводник, коммунист, на груди орден Красного Знамени. Торпеды, выпущенные им, всегда достигали цели. И сейчас мичман Матюшенко отлично подготовил свою часть к операции. Он не сомневался в этом. Но Кесаев заставил в его присутствии по два-три раза проверить работу каждого механизма.

Затем заглянул в электромоторную часть. Как врач выслушивает больного, так и он проверил готовность корабельного сердца и вернулся на центральный пост.

Он сел рядом со штурманом Александром Деминым. Лейтенанта Демина шутя называли «академиком». Этот симпатичный блондин спокойного нрава, кажется, даже во время боя не забывал о своей научно-исследовательской работе по гидрологии. Не пил, не курил.

— Ну что, академик, все готово? — спросил Астап, рассматривая подготовленную Деминым карту.

— Так точно, товарищ командир! — ответил штурман и указал карандашом на одну точку на карте. — Прошу сюда. Это курс, который задан. Все расчеты произведены правильно.

Кесаев внимательно изучил карту операции, исправил ее недостатки и подписал.

Поздно вечером лодка отошла от причала и словно припала к бегущим навстречу волнам. За нею, вскипая водопадом, искрилась расходящимися колеями зыбкая дорога и исчезала в ночной темени. Командир вместе с помощниками-офицерами находился в рубке и прислушивался к работе механизмов.

«Малютка» казалась Кесаеву живым существом, которое дышит, любуется скрытыми силами своими. Он отдал распоряжение, чтобы свободные от вахты моряки отдыхали. А сам остался на посту, просматривая поверхность моря. В темноте трудно было что-либо рассмотреть, только чернели вдали берега с угадываемыми на них городами-курортами.

«Малютка» снова пошла в поиск.

Глава шестая

Глава седьмая

Эпилог

Однажды в кабинет к Астану Николаевичу вошел дежурный и доложил:

— Товарищ капитан третьего ранга, вас какая-то женщина спрашивает.

«Что ей от меня нужно?» — подумал Астан Николаевич, выходя из помещения.

Действительно, на лавочке сидит какая-то женщина. Глаза голубые, большие — Валины…

— Слушаю вас.

Женщина закрыла лицо руками и заплакала.

— Что с вами? — встревожился Астан Николаевич, садясь рядом с нею и беря ее за руку.

— Астан, ты не узнаешь меня? Я же Валя.

— Валюша! Родная! — У Астана перехватило дыхание.

Валя (а это была действительно она) посмотрела на Астана и дрожащим голосом тихо спросила:

— Астан, ты женился?

— Валюша! Вот только теперь, когда ты вернулась, я женюсь на тебе, родная моя…

Вышло так, как даже в сказках не бывает…

В воинских частях Советской Армии, освобождавших Равенсбрук, находился двоюродный брат Астана — Алексей, генерал Кесаев. Он тогда был в штабе армии. Просматривая списки освобожденных из лагерей смерти, он вдруг увидел фамилию: Кесаева Валентина.

Будто молнией его прожгло: он сумел разыскать Валю! Привел ее к себе в кабинет. Валя весила тогда тридцать два килограмма при росте в сто шестьдесят пять! А ведь до войны красавица была, гранд-дама…

Отдал ее Алексей под наблюдение врачам и тут же дал телеграмму Астану: «Валя жива поздравляю приезжай». Телеграмма затерялась где-то на почте, и Астан, ничего не подозревая, продолжал заниматься своей службой.

Прошло больше месяца, и тогда-то дежурный и доложил Кесаеву, что его ожидает какая-то женщина.

Валя была уверена, что ее Астан, конечно, женился, ведь прошло сколько времени и уже никто не считал ее в живых. Поэтому она, боясь слова «женился», не задала такого вопроса Алексею. Потом уже Валя спрашивала Астана, и он признался ей, что в глубине души все же верил: жива, вернется.

Прошло время. Валя поправилась, родила дочку Ларочку.

А от Равенсбрука осталась память: номер на руке и клеймо на плече, как напоминание о том, чтобы ничего не забыть и не простить гитлеровским палачам никогда!..