По обе стороны войны

В Белгородском приграничье

В апреле 2022-го наш сводный медицинский отряд отправился в мою первую военную командировку в приграничные районы Белгородской области. По пути следования к бывшей российско-украинской границе хирурги, травматологи и мы – анестезиологи-реаниматологи – прикидывали, с какими ранениями и в каких условиях нам придётся работать. Наши «боевые» терапевты, неврологи и педиатры тоже рисовали себе примерный план спецоперации: вокруг стрельба, взрывы, не поймёшь, где наши, где враги, а мы такие Z – V и О-тважные подползаем к раненому, он весь в кровище, но мы достаём не бинты, а бумажки на обработку персональных данных, согласие на медицинское вмешательство, данные начинаем собирать, подпись, дату. Паспорт, полис и военный билет с собой? Но тут… оказывается, что он из другого района и приписан к другой поликлинике, поэтому ползём дальше. Всем известно, что в каждой шутке есть доля шутки, но не все знают, что на войне люди тоже улыбаются.

Прибыв по назначению и ознакомившись со спецификой работы, я первое время пребывал в некотором когнитивном диссонансе от объёма оказания первой медицинской и квалифицированной врачебной помощи раненым и минимума меддокументации. Причём, по нашему экспертному мнению, при такой пропускной способности ЦРБ г. Валуйки качество работы наших военных врачей было на достаточно высоком уровне, а забота о раненых и милосердие местных медсестёр и санитарочек выгодно отличало их от среднего медперсонала столичных клиник. По записям химическим карандашом в форме 100, первая медпомощь нашим раненым оказывалась сразу на поле боя, и ротный фельдшер сам мог просто не дожить до получения согласия раненого бойца на перевязку и остановку кровотечения. По кратким выписным эпикризам из медсанбатов нам было понятно, что под миномётным обстрелом анестезиологи, приняв раненого, только успевали интубировать трахею и катетеризировать центральные вены, чтобы струйно переливать кровезаменители, пока хирурги выполняли Dатаде Control Resustitation, то есть проводили борьбу с повреждением за выживание пострадавшего. Исходя из рассказов прооперированных военных и гражданских, лучшая медицинская страховка на сегодняшний день – это когда пациент слышит: «Потерпи, браток!», значит, с тобой рядом русские врачи и всё будет хорошо.

Мы реанимационная бригада скорой, в состав которой входят врач анестезиолог-реаниматолог, фельдшер-анестезист и водитель скорой. Наш жёлтый Ford с высоким потолком, позволяющим человеку среднего роста работать стоя, упакован как противошоковая палата реанимации: пневматические носилки, позволяющие мягко фиксировать пострадавшего и приподнимать его голову, транспортный аппарат ИВЛ, подключённый к баллону с кислородом, монитор, регистрирующий АД, ЧСС, ЭКГ и сатурацию пациента, крепления для фиксации капельниц, два инфузомата для дозированной инфузии кардиотоников и препаратов для наркоза, необходимых, например, для больного с черепно-мозговой травмой (ЧМТ), сбалансированные солевые и коллоидные растворы для восполнения дефицита объёма циркулирующей крови (ОЦК), обезболивающие, гемостатики и прочие наши «приблуды» для оказания неотложной помощи. Одним словом, работать можно, а если твой фельдшер достаточно опытный товарищ, как было у меня в каждой из трёх командировок, то врач, по ходу движения, может перейти из салона на переднее сиденье, изредка оборачиваясь, чтобы посмотреть на раненого и на показатели монитора.

Но это было в третьей командировке, а в первой я сидел рядом с раненым и, если он был в сознании, пытался как-то его поддержать, например предлагая со своего телефона позвонить родным или чай с лёгким перекусом, и попутно узнать, что там происходит. Но не все наши парни хотели сообщать своим родным о своём ранении: «Как выйду из госпиталя, сам позвоню. Пока не хочу расстраивать».

С некоторыми ранеными, если позволяло их состояние во время транспортировки, я осторожно вступал в диалог и закидывал удочки:

– Что ж вы до Лимана ещё не дошли? Я так рассчитывал вместе с вами домой приехать…

Они в свою очередь меня тоже спрашивали:

– Слушайте, мы уже два месяца без интернета, что там про нас пишут? А как там (на Украине) к нам вообще относятся? – спросил меня 25-летний офицер-десантник.

– Честно сказать, мои родственники разделились на два лагеря. Одни называют нас агрессорами, а другие были нейтральными, пока мы не стали попадать по гражданским объектам.

– Стараемся не попадать. Но вы поймите, что с военной точки зрения каждый из противников старается занять наиболее выгодный объект для обороны.

– Например, как сейчас в Мариуполе азовцы[26] прикрываются мирными?

– Чьими мирными?

– Да своими же! Вы же без интернета, а я видел в сети короткий ролик, снятый на телефон, когда люди собираются выехать на автобусе из Мариуполя и одна мамочка с ребёнком на руках спрашивает у военного (с жовто-блакитным шевроном): «Когда будет эвакуация?» А он ей и отвечает, что «нiякоуi эвакуацii не буде», и молодая женщина от ужаса прикрывает рот ладонью.

– Но эти же – как их? – азовцы, они же украинцы, так? А Мариуполь – это ведь Украина?

– Формально это Украина но, по результатам референдума 2014 года, Мариуполь, как и мой Красный Лиман, – Донецкая республика, которую мы сейчас освобождаем от укронацистов.

– Не понимаю… мы типа освобождаем народ Донбасса, а ВСУ его от нас защищают и им же и прикрываются? Такое, вообще, впервые. Ещё можно понять, когда в Великую Отечественную фашисты женщин, стариков, детей сжигали живьём за связь с партизанами. Славяне все были для них унтерменши, и они ж в 41-м нас порабощать пришли… Или в первую и вторую чеченские, когда для боевиков русские были просто добычей… А тут славяне славянами прикрываются.

Ответ на вопрос русского офицера: «Кто кого защищает и от кого освобождает?» – спустя два месяца, в июне, я услышал от самих выживших жителей Мариуполя. Домой я попал в августе и услышал примерно такую же переданную прямую речь захiстникiв: «А ми сюди не захищати вас приïхали!»[27].

У меня сложилось впечатление, что на самом деле все наши военные, как говорит московская молодёжь, бойцы-бойцы. Например, 33-летний десантник из Гостомельских богатырей больше переживал, как теперь будет одной рукой брать своего полуторагодовалого сына и чтобы ребёнок, когда подрастёт, не спрашивал: почему папа снимает одну свою руку, а потом опять её надевает, а другие папы так не могут?

– А ты ему тогда скажи, пусть спросит в садике: а у кого папа прыгал с самого неба?

– Ладно, док, прорвёмся.

Видимо, прорываться под обстрелом из окружённого аэропорта ему было легче, чем теперь придётся прорываться на гражданке, определяя своё месторасположение в мирной жизни.

Другой боец на койке в валуйской ЦРБ меня радостно приветствовал:

– Здравствуйте! Ваш коллега, фельдшер. Тринадцать спасённых жизней, четырнадцатая – своя собственная.

Я в это время читал его выписку и не мог понять, что это с ним произошло всего сутки назад.

– Саша, а как вы так сами себе помощь оказали?

– Да рядом рвануло, я вижу – нога на лоскуте (кожно-мышечном) повисла, я наложил жгут выше колена, сам себя перевязал, обезболил кетоналом и отзвонился по рации: я – триста! Меня не поняли, тогда я им (бригаде эвакуации) сказал прямым текстом: я всё, работать не могу, забирайте меня. Пытался сам себя доставить, но оторванная голень оттягивала лоскут, и оттого нога выше ампутации болела, зараза. Короче, я её сам отсёк и сам дополз до госпиталя.

– Ясно. Мы вас забираем, коллега. Полетите в Москву или в Питер.

Когда мы его переложили на каталку, чтобы везти в скорую, на кровати остался один носок.

«Да не переживай ты! Слава Богу, для меня это всё закончилось! Нога? Наверное, не та была, протез лучше будет!» – такой и тому подобный «чёс» я невольно слышал, когда мы везли нашего 24-летнего героя на санборт, а он в это время разговаривал со своей женой по телефону.

Другой, 26-летний, боец с забинтованным глазом смешил нас военными сводками, не согласованными с пресс-службой МО:

«Разведка доложила, что в серой зоне есть магаз. И надо бы его проверить на предмет акцизов на алкогольную продукцию, потому что своя, применяемая исключительно для растирок и наружной дезинфекции, уже закончилась. Мы прикинули, что если в этой лавке действительно то, что мы думаем, то он должен как следует охраняться. Поэтому решили провести разведку на бэтэре, но, не вписавшись в колею, въехали прямо в этот магаз и… задавили там несколько укропов. Остальные сдались. Мы, понятное дело, сперва загрузили ящики с горючим, а потом пинками загнали их в бэтэр. Сами, как и положено героям, поехали в расположение на броне. В части нас уже ждали и сразу, под конвоем за самоволку, повели к штаб. Комбриг мат-перемат начал орать и грозить трибуналом, но тут раздался звонок по ВЧ, и мы услышали по громкой связи, что в сопредельной зоне нашим соединением был взят замаскированный опорный пункт украинских националистов и уничтожено N-ное количество бутылок с зажигательной смесью. Выслушав это сообщение, наш комбриг налился кровью и заорал так, что заглушил все ответные прилёты:

– Кто вам приказал уничтожать трофеи, долбо…ы?

Но наш командир был неробкого десятка и посмел возразить:

– Разрешите доложить, товарищ полковник? Бутылки с зажигательной смесью доставлены в расположение части!

– Все?.. Я вас спрашиваю!

– Никак нет, часть из них сдетонировала при обстреле.

– Ладно, эту часть оставишь себе, остальное – в штаб. Свободен, старлей.

– Извините, товарищ полковник, но я ещё лейтенант.

– Ну и правда – долбо…б ведь! Бутылки с горючим особо не расходовать! Скоро будешь звёздочки обмывать. И завтра жду от тебя рапорт на награждение! Трибунал далеко, поэтому все «За отвагу» получите.

– Служу России! Разрешите идти? – закончил свой рапорт старший лейтенант».

Дальше он рассказал про своего прапора, который после пробы затрофеенного горючего упал с бэтэра, сломал себе два ребра и поехал домой трёхмиллионером. А может, это ангел-хранитель смахнул его своим крылом с бэтээра, чтобы семья не стала пятимиллионерами?

Наверное, для вас, мои читатели, не будет открытием, что хирурги, травматологи и мы – реаниматологи, приобретая со стажем работы какой-то клинический опыт, невольно приобретаем ещё и некоторую отчуждённость и нечувствительность к страданию пациентов, известную как синдром выгорания. Это правда, но если первая доврачебная медпомощь была оказана прямо на поле боя, раненого быстро эвакуировали и прооперировали в положенные сроки и как надо, то он – обезболенный, с нормальным кровообращением и дыханием (пусть даже искусственным) – особых переживаний у нас не вызывает. Люди работают – и мы работаем.

При всём этом да простят меня наши раненые воины и их близкие, но вот раненые мирные – это всегда больно. Я помню мужика лет около 50 и его сына-подростка. Оба – граждане Украины, были ранены около месяца назад в Харьковской области. Отец – тяжело, но, слава Богу, уже шёл на поправку и мог передвигаться, опираясь на костыль. Пока мы перевозили их из одного госпиталя в другой, этот мужик рассказал нам свою историю. В марте они выехали из Харькова и вместе с такими же беженцами обосновались в каком-то селе: он, жена, старшая дочь и младший сын. Рядом стояли украинцы, которые накануне заходили к ним в село и видели, что там, кроме них, никого больше нет. В то злое утро он, как всегда, пошёл за водой, а младший побежал за ним. В это время по селу начали «долбить», его жена и дочь – сестра этого парня – погибли вместе с другими беженцами. Он утверждал, что «это – ВСУ, они рядом стояли, а кто ж ещё?». Кто знает, война всё спишет, но ремейк «Судьба человека – 2022» никто в наше время не напишет.