По острым камням

Сирия, 2019 год

Горюнов увидел похожую по описанию женщину среди семерых в черных никабах, теснившихся в комнате. Скользнул взглядом по ним, ее образ с черными антрацитовыми глазами в прорези никаба запечатлелся в его сознании. И он удалился к топчанчику, покрытому потертым ковром, на котором уже все штаны просидел за два месяца регулярных смотрин.

Навязчивый запах лимонной отдушки не мог перешибить даже табачный дым, сочившийся из сигареты полковника. Он скосил глаза на тлеющий кончик сигареты и, казалось, был сосредоточен только на этом медитативном созерцании.

Однако зашедший следом Абдулбари что-то прочитал в лице русского полковника. Подсел к нему, покосившись на зашумевших женщин, проявивших недовольство, когда их заставили снять накидки с прорезью для глаз.

– Которая из них? – спросил он понятливо. – У тебя такой вид словно ты сокол, с которого сняли клобучок, а у него перед клювом сочная дичь.

Горюнов хмыкнул, выдохнув дым. Исподлобья снова бросил взгляд на черноглазую.

– Как бы это не оказалось вабило, – покивал Абдулбари.

– Что? – переспросил Петр. Он знал, что в мирное время Абдулбари увлекался соколиной охотой, но не слышал раньше этот термин по-арабски.

– Муляж дичи – куропатки, утки. Кожаный или с перьями. Ты не так давно уже самозабвенно трепал такое вабило. Та девица, помнится, устроила истерику после разговора с тобой. Приоткрыл бы тайну, кого ищешь.

Отмалчиваясь, Горюнов подумал, что кожаным муляжом он теперь не удовлетворится. Почувствовать теплую тушку, пульс на ее перистой шее, схватить за тонкие крылья… Ему тут же по ассоциации захотелось съесть жаренную курицу с хрустящей золотистой корочкой. Но что-то подсказывало, что вместо курицы ненароком может клюнуть в темечко жареный петух.

Одних слов Хатимы не хватило бы для начала розыска загадочной и явно высокопоставленной в ИГ женщины, которая организует адресную эвакуацию командиров из Ирака и Сирии в Пакистан и Афганистан. Координирует их перемещения вместе с семьями, обеспечивает материальную базу, указывает им надежных проводников. Прежде получили подтверждение ее существования, активной деятельности и предположительного местонахождения из дополнительного источника.

– Дорогой Абдулбари, видишь девушку? Ту, у стола, с дерзким выражением лица. Мне нужно ее осмотреть.

– Лично? – нахмурился сириец.

– Нет, в бинокль из кустов буду подглядывать, – рассердился Горюнов. – Есть же девушка-офицер, попроси ее чтобы все задержанные для начала сняли перчатки и смыли менди с рук.

– С чего ты взял, что у них узоры на…

Горюнов указательным пальцем постучал по кончику своего носа. Абдулбари не понял, но положился на чутье полковника и тут же отдал распоряжения. Вернулся к Горюнову, уселся рядом, спросил негромко:

– Что ищем? Шрам? Родимое пятно? – догадливый Абдулбари проводил взглядом девушку в форме сирийской армии и в платке, которая повела задержанных в соседнее помещение, где стояла пластиковая бочка с водой.

Парни с автоматами у двери в класс о чем-то живо болтали. Горюнов уловил только несколько фраз: «Хлеб… привозят воду». Они, похоже, обсуждали бытовые условия, в которых жили со своими семьями. Хлеб привозили российские военные. Да и воду. Но довольно быстро сирийцы сами открывали мелкие пекарни, и жизнь в освобожденных городках и поселках оживала.

Раздался плеск воды. Женщины привычно возмущались в соседнем классе. Абдулбари глядел ожидающе на Горюнова, расслабленно развалившегося на ковре на подиуме, оставшемся здесь от боевиков. Полковник везде устраивался удобно. Предложи ему остановиться на обочине одной из сирийских дорог, он и там отыщет камень, к которому привалится, как к диванной подушке, и прекрасно выспится.

Горюнов привык воевать бок о бок с курдскими бойцами-женщинами. Воспринял и эту сирийскую девушку-офицера с таким же доверием как и курдянок. И напрасно…

Женские крики вдруг усилились, переросли в резанувший по нервам визг. В одно мгновение Горюнов из состояния расслабленности перешел к действию. Его как ветром сдуло с ковра, только осталась тлеющая сигарета на пыльном полу.

Он не бросился на крики, а метнулся сразу к лестнице, где мелькнул черный край абайи. Петр перемахнул через перила и приземлился на ступеньках на пролет ниже как раз перед бежавшей девушкой. Она держала в руках кривой кинжал. При этом, что поразило Горюнова, ее лицо оставалось почти спокойным, он не заметил ни испуга, ни агрессии. Довольно ловко она сделала обманный выпад, затем еще несколько движений, чиркнув острием его по предплечью. Тогда уж он не стал церемониться, понимая, что имеет дело с достойным соперником. Удар ногой не только обезоружил ее, но и заставил схватиться за руку, согнувшись от боли.

Горюнов подошел и схватил ее за руку, осмотрел запястье. Под йодистого цвета разводами частично смытых узоров, он различил несколько синих вытатуированных дорожек из геометрических фигур.

Девушка вскинула на него черные глаза, гневные и заинтересованные… В них промелькнуло понимание, что ее опознали по татуировке, которую она, собственно, и пыталась скрыть под менди. Но кто мог знать о ее татуировке? И кто этот дерзкий незнакомец?

Он сразу вызвал у нее подозрения своим равнодушным видом, плавной походкой и попыткой выдать себя за простачка этим своим потертым камуфляжем. К этому добавились наблюдения о том, как он носит оружие, как закреплена у него на бедре кобура, как он царапнул по девушкам быстрым взглядом голубых глаз. А когда по его распоряжению их повели смывать менди, она уже не сомневалась, что имеет дело с опасным для нее человеком. Либо из сирийских спецслужб, либо из иракских, что напугало ее не в пример сильнее.

Он заговорил с ней, подобрав кинжал, вшитый до поры до времени в рукав абайи. И ее подозрения усилились, потому что тип этот говорил с выраженным иракским диалектом, родным и для нее. Она, уроженка Багдада, не могла ни с чем спутать интонации в арабском знакомые ей с детства. Это ее отец из Тикрита, а она уже столичная штучка. Только к бабушке с дедом ездила в Тикрит.

Хотя она с легкостью могла имитировать марокканскую дарижу[10], порой напоминающую французский и испанский, где проглатывается часть гласных, или египетский диалект, громкий, быстрый, шипящий, но предпочитала ал-фусху[11], что говорило о ее благородном происхождении, культуре и состоятельности семьи, в которой она выросла. Голубоглазый иракский офицер говорил с примесью словечек с багдадского Сук ас-сарая[12]. Она легко представила его себе оборванцем-мальчишкой, носившимся по улицам Багдада, затем выбившимся в офицеры, а потом и в спецслужбы. Эти карьеристы, попавшие в Мухабарат правдами и неправдами, самые опасные. Так всегда говорил ее отец. А уж он-то знал о спецслужбах все…

– Зачем так нервничать? Вот и руку тебе ненароком повредил. Сильно болит? – говорил тем временем Горюнов, мягко, как он умел. – Ты не суетись, а то ведь и вторую недолго зашибить. Что там, Абдулбари? – крикнул он, подняв голову.

Через перила этажом выше свесился сириец:

– Ранила офицера. К счастью, не сильно. А ведь и у тебя кровь на рукаве…

«Голова обвязана, кровь на рукаве», – вспомнил мысленно песню из своего советского детства «багдадец», досадуя, что знакомство с Джанант, а это, несомненно, она, началось с драки. – Но однако же повезло все-таки! – подумал он удовлетворенно. – Шанс был один на миллион, что она еще здесь, не проскочила в Ирак через все кордоны, а более того, окажется именно в этом районе. Впрочем, из попытки побега и нападения на офицера можно кое-что выжать полезного».

– Абдул, принеси-ка нам ее никаб, только ощупай его как следует, мне неохота получить еще и в бок каким-нибудь острым предметом. И вещи ее забери. Остальных девушек пусть задержат в классе, к окнам не подпускают.

– Сделаю, понял, – улыбнулся Абдулбари, смекнув, куда клонит Горюнов.

Петр сам завязал тесемки налобной повязки никаба у Джанант на затылке. Она не противилась, но и не собиралась помогать. Чувствовала сильный запах табака, исходящий от него, и одеколона. С его неряшливым видом, небритой худощавой физиономией не вязался этот тонкий аромат бергамота и ванили. Джанант – девушка искушенная в дорогих духах, вещах и драгоценностях – могла оценить стоимость такого одеколона, явно произведенного в Бахрейне или ОАЭ, и удивилась несоответствию.

Горюнов заметил, как она смотрит не него и вроде как принюхивается. «Теряю хватку, – подумал он, – аккуратист. Одеколон, что ли, учуяла? Ну да бог с ним. Это же не тройной одеколон, а произведенный в Арабских Эмиратах. А девка, похоже, не промах. Она, точно она. У той истерички была похожая татуировка на руке, но не та стать, не тот взгляд. С этой придется повозиться, ловкая, умная, опытная».

У него даже мелькнула мысль связать ее, пока будет везти в машине. Что там еще скрывается в складках и швах ее одежды? Другой нож? Бритва? Отравленная игла? Женщина-офицер обыскала Джанант, но нож-то упустила, да еще какой! Горюнов, поморщившись, тронул предплечье. Кровь на рукаве уже подсохла и приобрела свекольный оттенок. Он заметил, что Джанант украдкой тоже трогает свою руку, разбитую его поставленным ударом из тхэквондо и крепким ботинком бельгийского производства.

Они подошли к джипу Горюнова, тут подоспел запыхавшийся Абдулбари с кожаным баулом, принадлежащим девушке. Петр посчитал, что в ее сумке нет чего-нибудь ценного, указывающего на ее принадлежность к ИГ, – она опытна и вряд ли проколется на ерунде. Его больше волновало, насколько нужен ему сейчас сириец. С одной стороны рискованно ехать наедине с бешеной кошкой Джанант, умеющей обращаться с джамбией, лучше чем с пудреницей. С другой – ему категорически не хотелось посвящать в свои дела Абдулбари. И тем паче показывать, куда он ее повезет. Знает ли Абдул о его квартире в Латакии? Скорее всего. На то он и сотрудник Мухабарата. Однако Горюнов менял эти квартиры регулярно, снимал то в одном, то в другом районе города.

В Латакии в 2011 году начались было беспорядки, но их довольно быстро подавили, и война напрямую родной город президента Сирии не затронула, но во многих домах квартиры пустовали. В том числе и курортные апартаменты. Хозяева поуезжали от неспокойной жизни – кто в Европу, кто в Иран, оставив соседям ключи для того, чтобы сдавать жилище. Здесь снимали те, кто побогаче из беженцев из других городов Сирии, где бесчинствовали игиловцы.

Горюнов арендовал то квартиру в районе, где жили портовые рабочие, то почти за бесценок прибрежные апартаменты, то в центре города, но чаще, на окраинах. Не так давно переехал в квартирку рядом с портом, на последнем этаже пятиэтажки с зарешеченными окнами. Именно выгнутые белые решетки на всех трех окнах привлекли его внимание, решетка оказалась даже на окошке в ванной, совмещенной с туалетом. Прежние хозяева, как видно, опасались грабителей, способных проникнуть в квартиру с крыши, а может, к ним уже и проникали. Ему нужна была квартира-крепость, своего рода квартира-тюрьма. Он предполагал, что, если повезет, то доставит Джанант сюда.

– А я?.. – сунулся было к машине Абдулбари.

– Доберешься сам? – риторически поинтересовался Горюнов и, не дожидаясь ответа, попросил: – Обставь все так, что девушка скрылась, ранив вашего офицера.

– Да мы даже и не знаем ни ее имени, ни фамилии… – Абдулбари с тоской заглянул в салон джипа через пыльное стекло. Джанант сидела на переднем сиденье, пристегнувшись, скрыв все эмоции под никабом, даже блеск антрацитовых глаз погасила, приопустив веки с пушистыми черными ресницами.

– Зато они знают, – кивнул Горюнов в сторону школы, явно имея в виду остальных задержанных. – Я бы на твоем месте обыскал остальных как следует. Кто-то из них возможно связан с ней. Проверить бы их с собакой, натасканной на взрывчатку. Если среди женщин есть ее телохранительницы, у них могут быть инструкции в случае опасности совершить подрыв, чтобы не допустить ее пленения.

– Это уже не телохранители тогда, а… Кто же она?

– Собаку вызови, – посоветовал Горюнов, игнорируя вопрос, и, прикрыв огонь зажигалки ладонью, прикурил.

Во дворе школы ветер порывами гонял сияющую на солнце пыль, словно пытался намыть золотой песок, просеивая цементную и дорожную пыль в своих воздушных струях. Порывы внезапно прекращались, и эта белесая пудра зависала в воздухе, как в невесомости, оседая слишком медленно, почти незаметно глазу.

– Перевязать бы тебя надо, – Абдулбари кивнул на его окровавленный рукав.

Горюнов сдвинул гутру на затылок, сощурил правый глаз от сигаретного дыма и ободряюще хлопнул сирийца по плечу. Сел за руль и предупредил девушку:

– Руками я машу так же, как ногами. Но в этот раз пострадает твое лицо – нос и зубы. Пожалуйста, положи руки на колени ладонями вверх, чтобы я их видел. Так мы сохраним зубы и другие части тела.

Она послушно высвободила руки из складок никаба, и Горюнов увидел розовые ладони, испещренные линиями. «Что там ей уготовала Манат – богиня судьбы и могильного покоя? – подумал Петр, воскресив в памяти арабскую мифологию, покосившись на руки Джанант. – Мне придется в качестве заместителя Манат поработать. – Он вспомнил виденные еще до войны в Пальмире статуэтки Манат – каменных божков. Живо представил себя в таком же каменном обличье и усмехнулся».

…Информация от Хатимы о существовании Джанант бинт э-Захид Джад поступила в УБТ два с лишним месяца назад из ведомства, в котором работал Горюнов до того как стал «погорельцем».

«Подарочек» явно адресовали лично Горюнову, руководящему направлением ИГ. Нынешний его начальник генерал Уваров отозвал полковника из Сирии в Москву, чтобы дать инструкции и обсудить детали предстоящих поисков и нюансы работы в случае успеха.

Сначала Горюнова, прибывшего на работу прямо из Чкаловского, мурыжил зам Уварова. Заставил подробно отчитываться о пребывании в Сирии. «Ты возмутительно загорелый среди зимы», – это прозвучало несколько раз укоряющим рефреном, когда Попов глядел на скучного Петра, печатающего двумя пальцами на компьютере отчет. Горюнову очевидно намекали, что он отсиживается в Сирии и бьет там баклуши.

Любитель народных выражений, причем не только русских, но и курдских и арабских, Горюнов знал, что бить баклуши, то есть делать заготовки для дальнейшего изготовления деревянной посуды, поручали неопытным подмастерьям. Работа простая – раскалывай поленья и обтесывай. Никаких премудростей.

– Кто спешит – быстро устает, – ответил он на все нападки Попова курдской пословицей.

– Это ты Уварову объяснишь, – покачал головой зам. – А он тебя пошлет и укажет, куда, зачем и как быстро. Острослов!

Анатолий Сергеевич Уваров сутулился сильнее обычного, чем-то озабоченный, седой ежик волос усиливал впечатление, что генерал какой-то взъерошенный или простуженный. Он сидел за письменным столом в своем кабинете, обложившись справочниками отчего-то по криминалистике. Поднял грустные глаза на зашедшего к нему полковника, одетого в потертые джинсы и мятую рубашку, и вздохнул.

– Я с самолета, – уловил немой укор Горюнов по поводу дресс-кода и после приглашающего генеральского жеста сел за приставной стол. – У меня там камуфляж или вот… – он дернул себя за рукав и полез в нагрудный карман, где лежали смятая пачка сигарет и зажигалка.

Уваров снова вздохнул, взял с подоконника за своей спиной тяжелую зеленого стекла пепельницу и прокатил ее по полированной поверхности стола. Петр поймал, нисколько не испытывая угрызений совести ни по поводу своего внешнего вида, ни из-за курения. Его мать всегда утверждала, что у него вообще нет совести. А Горюнов и не пытался опровергнуть, считая муки совести непродуктивным атавизмом.

Вопреки прогнозам Попова, никаких претензий Уваров предъявлять полковнику не собирался. Да, ему порой хотелось надавать Горюнову по шапке, но он осознавал, что вытянул счастливый билет, когда у него в управлении оказался Петр Горюнов. За несколько лет совместной работы Уваров усвоил – давить на Петра Дмитрича дело бессмысленное. Внешне полковник соблюдает субординацию, а в итоге поведет себя в соответствии с ситуацией, то есть как Бог на душу положит и, уж точно не по инструкции. Любого другого за меньшие проступки Уваров замордовал бы выговорами, а если бы эти меры не подействовали, постарался бы уволить, разорвав контракт.

Но инструкции усовершенствуют и вносят в них коррективы как раз такие, как Горюнов, те, кто нащупывает новые пути. Иначе действия разведчика или контрразведчика в какой-то момент становятся читаемыми и предсказуемыми. Ведь с противоположной стороны действуют практически по таким же схемам.

– Дома еще не был? – Уваров достал из сейфа папку и флэшку.

– Вашими молитвами… – намекнул Горюнов, стряхивая пепел, скользнувший по гладкому бортику вымытой до скрипа пепельницы.

– Я ведь могу тебя отозвать из Сирии. И так коллеги ропщут, что ты там засиделся. Был я тут в доме-два, встретил Ермилова, так он ко мне с претензией. Куда я, дескать, тебя услал? Завел, понимаешь, себе адвоката в военной контрразведке! Он просил передать, что хочет с тобой увидеться. – Уваров оживился. – Может, у него есть что-нибудь полезное по нашему направлению?.. Ну да ладно. Пока нам самим хватает проблем. Вот, – он протянул Горюнову папку. – Прочти-ка.

Горюнов пробежал глазами короткую справку. На второй странице приложения была напечатана стенограмма с диктофонной записи. Уваров видел только табачный дым, поднимавшийся над листками в руке полковника. Анатолий Сергеевич, глядя на длинные загорелые дочерна пальцы Горюнова, подумал, что сейчас он опустит листки, а за ними араб в клетчатом платке.

– Что? – высунулся из-за бумаг Петр, услышав смешок генерала. Но тот отмахнулся, и Горюнов, постучав тыльной стороной ладони по листкам, спросил: – С какого языка перевод? Откуда дровишки?

– С арабского. Из Пакистана.

Полковник нахмурился, удивляясь несоответствию.

– Там вроде урду и английский в ходу.

– Главная героиня этого занимательного диалога русская девушка – Ольга Валентиновна Беседина девяносто третьего года рождения, уроженка Липецка. Незамужняя, во всяком случае в России. Пересекла границу с Турцией в две тысячи пятнадцатом году, – Уваров вздохнул насчет каких-то своих мыслей и поглядел на часы. – Она не вернулась в РФ, виза просрочена. Далее, как в сказке, прошли годы, и нашу Ольгу Валентиновну поймали на границе Ирана и Пакистана под именем Хатима чуть больше года назад.

– Это что же, пакистанцы установили ее подлинную личность? – Горюнов вскинул глаза от документа, который перечитывал, слушая краем уха комментарии шефа.

– Слышу скепсис… Да нет, конечно! Девицы, а задержанных было трое, да еще с детьми, сами признали гражданство России, чтобы избежать тамошних наказаний за участие в ИГ. А вот то, что они из халифата, пакистанские коллеги установили. Проводники их вели игиловские, по ним и определили… Понятное дело, подключились к делу наши дипломаты. Речь шла о депортации задержанных в Россию, после проведения местного расследования. И месяца три назад вдруг пришла информация, что наши девушки убили надзирательницу и будут теперь отбывать наказание в Пакистане.

– В чем подвох?

– А нас не информировали о деталях. Скинули только вот этот загадочный диалог между Хатимой и, насколько я понял, эсвээровским агентом.

– А запись послушать можно? – Горюнов глянул на флэшку, лежащую перед генералом. – Это ведь она?

– Ну послушай-послушай, хотя там слово в слово перевод. Понимаю теперь, почему ты подружился с Ермиловым. О его дотошности уже легенды сложили. И ты туда же! Говорю же, слово в слово перевод.

– А интонации, а паузы… Э, обижаете, Уваров-сайид, – Петр взмахнул рукой совершенно как восточный человек. Только они умеют жестами выразить целую палитру эмоций, оставаясь при этом невозмутимыми, со смуглыми лицами – бронзовыми масками.

– Сядь вон там, – Анатолий Сергеевич показал пальцем в угол кабинета с журнальным столиком и включенным ноутбуком с наушниками, подготовленными для Горюнова. Он предугадал просьбу полковника. – А у меня еще масса дел. Десять минут и вернемся к разговору.

Уваров вышел из кабинета, а Горюнов, захватив пепельницу, переместился за журнальный столик. Когда генерал вернулся, ему пришлось открыть одно из окон – сигаретный дым напоминал слоеный пирог, пронизанный лучами зимнего солнца, пробивавшимися через щели жалюзи на трех окнах кабинета.

– Эта Разия, похоже, служит в полиции, – медленно заговорил Горюнов, выбрался из глубокого кресла и прошелся по кабинету, высокий и худой, оставляя за собой шлейф сигаретного дыма. – Наши коллеги не стали уж так сильно резать запись, чтобы мы не потеряли нить разговора, а Разия парой фраз оговорилась. И, скорее всего, раз ее допустили к заключенной иностранке в тюрьму, то она полицейская не маленького ранга. Очень любопытная дамочка. Вот с ней бы я замутил… Да не в том смысле, Анатолий Сергеевич, не пугайтесь вы так. Интересный персонаж. Вот только она уже чей-то агент, раз слила нам эту Хатиму. Ну Аллах с ней…

Горюнов чуть лукавил, планируя разведать о Разие по максимуму. Его заворожил ее низкий голос, гипнотический, вкрадчивый и полный напора одновременно. С такой можно интересно и продуктивно работать. Если она будет верна, то пойдет на многое. Петр сам не хотел себе признаться в том, что она напомнила ему Зарифу, идущую напролом, но не лишенную изобретательности. А стать офицером в Пакистане – это говорит о многих ее достоинствах.

Уваров посмотрел на него долгим взглядом и покачал головой, закатив глаза.

– Пусти лиса в курятник… – начал было он.

Однако Горюнов как всегда среагировал мгновенно арабской пословицей:

– От того, кто не ест чеснок, чесноком не пахнет.

– Это ты к чему? Что ты бабник? – улыбнулся генерал.

– Вот уж в этом никто меня не обвинял, – пожал плечами Петр. – Я вообще-то женат. Давайте-ка ближе к делу. Что нам эта Джанант? Речь о Пакистане и Афганистане. В общем, их головная боль, – он достал было пачку сигарет из кармана, но после гневного взгляда Уварова, взял с приставного стола карандаш из стакана и стал вертеть его в пальцах, прохаживаясь перед столом.

– Так уж! Это пока что их головная боль. Пока. Вопрос в том, как быстро она станет болью Узбекистана, Таджикистана и Туркменистана. А там и до нас эти ребята на осликах своих доскачут. Парни ведь мастеровитые, они не только котлованы копают и дворы метут, но СВУ смастерить могут, особенно если пройдут подготовку на базе в Афганистане. Узбеки и в «Аль-Каиде», и в ИГИЛ принимают участие. Их ИДУ[13], присягнувшее халифату, базировалось в Пакистане, позже в Забуле на юго-востоке Афганистана.

– Я слышал, что «студенты» перебили ИДУ вместе с их главарем Гази, – Горюнов почесал затылок карандашом.

– Студенты? – переспросил Уваров, но вспомнил, что Горюнов как-то уже объяснял, что талиб в переводе с арабского языка означает именно «студент». – Да не совсем так. То есть тех талибы все-таки перебили, но ИДУ трансформировалось и функционирует. Находятся они в Афганистане. В Бадахшане дислоцируются. А вообще, дело совсем не в ИДУ…

– А в их количестве, – машинально пошутил полковник и осекся. – Да я в том смысле, что узбеков там на самом деле не так уж много. По моей информации их в Сирии, в Йемене, в Пакистане и в других странах, ну, тысячи две. Многие, если не большинство, узбеки из Кыргызстана.

– А у тебя откуда дровишки, как ты давеча изволил выразиться? – Уваров поворошил волосы, отчего его седой ежик стал еще более взъерошенным.

– Так из Сирии! Довелось ведь мне повоевать с теми же узбеками бок о бок, – Горюнов усмехнулся. – В бою не самые успешные бойцы. Хоронить тоже их доводилось. Вот от них я и узнал, что, к примеру, их вербовщики получали от ДАИШ тысяч по десять баксов. Это за не обкатанных-то бойцов. Вот они и гибли пачками. Опытные тоже встречались, но за них платили и по тридцать тысяч. А чаще их вербуют уже у нас. В России, я имею в виду, из простых рабочих парней. И в Турции.

– Так, мы что-то углубились в детали, – Уваров тряхнул головой. – Давай вернемся к нашей прелестной незнакомке… Кофе хочешь? – Он взглянул на подоконник, где стояла кофе-машина. – Только сделай сам и мне заодно.

Горюнов охотно кивнул и, уже когда машина зашумела и забулькала, задумчиво сказал:

– Допустим. Допустим есть шанс отловить ее в Сирии. Но это вилами по воде. Она ведь шурует где-нибудь в районе Идлиба и вряд ли сунется на территории неподконтрольные боевикам. Не самоубийца же. Скорее всего, попала туда через Турцию, туда и уйдет.

– Сирийцы потихоньку поддавливают эту зону, освобождают населенные пункты, в их фильтры попадают беженцы.

– И где гарантия, что в это сито попадет она? Разве что решит нам сделать подарок. В таком случае ей надо обернуться в подарочную бумагу и замотаться атласной лентой с бантиком, – хохотнул Горюнов. – А вот если бы знать, где она сейчас, вынудить переместиться в тот район, который атакуют сирийцы, тогда можно будет сидеть и ждать, что она попытается уйти в толпе беженцев.

– Это реально? – Уваров принял чашку из рук полковника и поглядел на него с надеждой.

– «Нет в мире таких крепостей, которые не могли бы взять большевики», – вспомнил Сталинское изречение Горюнов, прикидывая, как бы ему побыстрее связаться с Ясемом Тареком, минуя свой бывший Центр в лице генерала Александрова. У Петра была агентура, о которой не знал ни прежний Центр, ни нынешнее его руководство из УБТ. Так было всегда. С самого начала службы в Ираке, в Турции, да и сейчас уже появились новые люди на горизонте, в Сирии. В случае предательства эта скрытность раньше, на прежней нелегальной службе, позволяла сохранить агентуру, не потерять всю сеть разом.

Но по здравому размышлению Петр решил все же посетить с деловым и личным визитом бывшего шефа, попытаться выудить дополнительные сведения о Хатиме, а заодно прояснить личный вопрос, касающийся Мансура – сына Петра, родившегося от турецкой курдянки Дилар.

– Ты кладезь цитат, пословиц и поговорок, тебя надо отправить на преподавательскую работу в Академию делиться опытом с молодежью. Хватит тебе уже сидеть в окопах, – поддел его Уваров, которому поднадоела ирония и ерничанье полковника. – Ну что у тебя лицо вытянулось? Не все же тебе шутки шутить… Соберись, Петр Дмитрич, нам нужен алгоритм действий по этой Джанант, если тут вообще можно что-то выловить. А не твоя самодеятельность. Проанализируй все. Доложи мне в кратчайшие сроки.

– Есть, – кивнул Горюнов. – Проанализирую. – Он прекрасно знал, чего Уваров ждет от него. Затем и вызвал в Москву. Чтобы Петр по своим каналам узнал то, чего нет ни в стенограмме, ни в сопроводительной справке. – Может, чтобы я побыстрее «анализировал», дадите мне машину?

Уваров улыбнулся и поднял трубку телефона. Но тут же, спохватившись, вспомнил:

– Ты оружие сдал? Не вздумай тащить его домой! Тут тебе не Сирия. И что там у тебя за история с квартирами в Латакии? Эти твои перемещения в одиночку по стране… Ты уже несколько лет контрразведчик, а ведешь себя все равно как нелегал. Случись с тобой что, мы месяцами отписываться будем, в лучшем случае… А то и, – он смахнул с плеча невидимые глазу на гражданском пиджаке звездочки. – Иди, сдай стволы в оружейку. Машина тебя там подождет и домой доставит. Думаешь, он тебя примет?

– Хм! – непонятно для Уварова отреагировал полковник и вышел из кабинета, подумав, что Зорова пора приструнить.

Когда Горюнов вынужденно перевелся из нелегальной службы в ФСБ, Зоров, ставший его подчиненным, какое-то время направлял полковника в русло новых правил в рамках работы контрразведки и очевидно обо всем детально докладывал руководству, приглядывая за своим своенравным шефом.

Они с Мироном работали уже несколько лет и пора было Зорову перестать отчитываться через голову начальника направления, работающего по ИГ. Но судя по тому, чем попрекал Горюнова генерал, Мирон жаловался на несоблюдение инструкций по безопасности. «Заботливый, сукин сын», – подумал о Зорове полковник, предвкушая, как возьмет его за жабры, когда доберется до майора в Хмеймиме.

По дороге к Александрову в генеральской машине Горюнов задремал, поразмыслив и решив, что неплохо в сущности быть генералом. Он так угрелся и удобно устроился на генеральском месте, что водитель его с трудом растолкал, когда они приехали.

Едва долговязая фигура Горюнова возникла в приемной Александрова, помощник генерала стремглав выбежал из-за письменного стола и с любезным выражением гладковыбритого скуластого лица замер перед ним. Петр помнил, что Александров называл его Витей и что он майор.

Глянув на майора Витю взглядом скромного героя, Горюнов спросил:

– Евгений Иванович у себя?

– Так точно, ждет вас.

Генерал заметно постарел и похудел, но все еще оставался на своем посту – ему пока не давали уйти со службы, слишком большой опыт. Он поднял глаза на Горюнова и снова уткнулся в бумаги, разложенные на столе, только рукой махнул то ли приветственно, то ли предлагая найти себе стул в череде стоящих вдоль длинного стола, напоминающего взлетную полосу, залитую дождем – в полировке отражались люминесцентные лампы, как сигнальные огни. Петр подумал, что улететь бы прямо сейчас обратно в Сирию, добраться до конспиративной квартиры в Латакии и завалиться спать. И гори все синим…

– Что ты хотел? – вывел его из задумчивости генерал. Он выбрался из-за стола и протянул ладонь для рукопожатия.

Петр стиснул его руку в своей жилистой и костлявой, пытаясь прочесть на невозмутимом лице бывшего шефа хоть какие-то перспективы откровенного разговора.

– Я хотел? – переспросил он. – Вас по-моему не удивило мое появление. Ваш майор Витя сказал, что вы меня ждете. Откуда весть о моем прибытии в Москву дошла до вас?

– Как высокопарно однако! Садись. Так что ты хотел?

– К примеру, узнать, как там мой Мансур?

– Откуда я знаю? – вспыхнул Евгений Иванович. – Домой приедешь и расспрашивай его. Он же твой сын.

– То есть вы оставили мальчишку в покое и заодно вашу затею сделать из него нелегала?

– Ну как тебе сказать… – Евгений Иванович отвернулся, и Горюнов увидел, как его затылок порозовел под седыми коротко стриженными волосами. – Ты же сам все понимаешь. Когда идет подготовка необходима полная конспирация.

– Допустим. А что если… – Горюнов поискал глазами пепельницу и крякнул досадливо, не увидев вожделенного объекта, решил повременить. – Мансуру еще семнадцать. – Он мечтательно посмотрел на потолок, обклеенный квадратными светло-бежевыми плитками.

Петр здорово лукавил. Зарифа привезла мальчишку в Москву, спасая от сотрудников MIT, разузнавших, что Мансур сын Горюнова, «перевербованного» турками и получившего псевдоним Садакатли[14]. Мальчишку митовцы хотели использовать в качестве рычага влияния на русского разведчика-нелегала. Не вышло. А когда Петр оформлял документы на Мансура в Москве, то уменьшил ему возраст на два года, благо сын выглядел намного младше своих лет. Уже тогда Горюнов догадывался, какой интерес у того же Александрова и иже с ним вызовет паренек, родившийся в Турции, знающий в совершенстве турецкий и курманджи, выросший в среде курдов РПК.

– У меня мать пожилая в Твери, – продолжил развивать мысль Горюнов. – Отправлю-ка я его туда, за бабушкой ухаживать.

Генерал обернулся, уперся руками в стол перед Горюновым и набычился:

– Ты меня пытаешься шантажировать?

– Да Боже упаси! Я просто поделился с вами своими семейными проблемами. Своими. Семейными, – оттенил он с милой улыбкой. И напомнил: – Мансурчик несовершеннолетний. Захочу, так в бараний рог его сверну. А я ведь могу его задавить.

– Не очень-то получалось у тебя его отговорить от профессии нелегала все эти годы, – неуверенно напомнил генерал, чувствуя, как этот небритый тип, которого он знает больше двадцати лет, выкручивает ему руки, не сходя со стула и не меняя расслабленной позы.

– Я на самом деле и не пытался. Пока что. А теперь вот что-то сомнения одолели. Это, знаете, как в природе у ворон. Они запоминают, что в прошлом году в их гнезде вылупились чужие птенцы, а потому в нынешнем году упорно отгоняют кукушек от своих гнезд. Неприятные воспоминания их тревожат, – Горюнов поморщился и снова поискал глазами пепельницу, достав смятую пачку сигарет из кармана и положив ее на «взлетную полосу» полированного стола.

Евгений Иванович посмотрел на Петра долгим взглядом, обошел стол вокруг, поднял трубку телефона.

– Витя, принеси нам с Петром Дмитричем чайку, пожалуйста. И сахару побольше, – он повесил трубку и добавил: – Ты же любишь сладкий?

Они молча дождались, когда майор принес чай. Пока ждали, генерал достал из шкафа пепельницу и поставил перед Горюновым. Улыбнулся и похлопал его по плечу. Можно было подумать, что он заискивает, но Петр не был так наивен.

Александров демонстративно положил в чашку гостя пять ложек сахара, размешал, как маленькому, убрал ложку и подал чашку Петру.

– Петя, так что ты хотел?

«Петя» смекнул, что золотую рыбку он хорошо почистил, замариновал, поджарил, теперь она готова исполнять желания, а заодно утолить его информационный голод.

– Меня тут озадачили кое-какой справкой из вашей службы. Мягко говоря, неполной.

– Ты толкаешь меня на должностное преступление? – ласково спросил Евгений Иваныч. – Ну, продолжай…

– Это напоминает математическую задачку. Есть три персонажа, сидящие в Пакистанской тюрьме. Один из них пошел на сотрудничество с местным полицейским, связанным, вероятно, агентурными узами с… – Горюнов отпил чая, – возможно с легальной разведкой, а может, и с нелегалом. Нам дали выдержки из разговора полицейского и одного из заключенных той тюрьмы.

Петр сделал паузу, позволяя генералу вспомнить, если тому есть что вспоминать. Телефоны в кабинете генерала молчали, и Горюнов сделал вывод, что Евгений Иванович попросил майора Витю пока отвечать на звонки. Кроме кремлевской связи. Но по ней Александрова, к счастью, пока не беспокоили.

– Допустим. Слышал я об этом. Ты не упомянул один существенный нюанс в отношении этих трех, да и полицейского. Хотя, не важно. И что тебя не устроило в той справке?

Горюнов понял, что генерал намекает на пол этих четверых – все они женщины. А главное, справка, переданная в УБТ проходила через руки Александрова. Или, во всяком случае, с ним советовались, кому в УБТ лучше адресовать диктофонную запись.

– Поговорить бы с тем заключенным лично. Кстати, где он теперь?

Генерал промолчал, а Горюнов продолжил мечтать:

– А еще лучше с тем полицейским. Он меня очень заинтересовал.

– Уж не думаешь ли ты отправится в Пакистан? Самоуверенный наглец! – фыркнул Евгений Иванович. – Забудь! Никто тебе адреса, пароли, явки не даст. Вот ты своего Тарека кому-нибудь отдал бы?

– Евгений Иванович, зачем мне дали эту Джанант? Где мне ее искать? – уже не таясь спросил Петр.

Генерал рассмеялся и развел руками:

– За что купили, за то и продали. Одно могу сказать, услугами Тарека ты можешь воспользоваться. Хотя ты ведь и без меня с ним связь имеешь? Ну, молчи-молчи. И не только ведь с ним? Придержал кого-то про запас с прошлых лет? Ладно, скажу так: девушка непростая, ну, это ты и так понял. Наши специалисты долго крутили запись и так и эдак, разбирали на составляющие, думали использовать сами. Но в итоге пришли к выводу, что дело будет слишком трудоемкое, да и по сути это специализация УБТ. Ну а там и про тебя вспомнили. Так вот единственное, что выудили из всей этой болтовни. Смущает татуировка…

– Меня тоже, – вставил Горюнов.

– По описанию Хатимы девушка богатая, образованная, а, стало быть, из высшего общества. А татуировки, как нам сказали специалисты, делали в большинстве кочевники…

– Мусульмане не признают татуировки. В том-то и дело. Это более древняя история. Видел я старух с синими наколками на носах, на лбу. Они их еще кое-где делают, но об этом умолчим.

– Ты старух раздевал, что ли? – пошутил генерал. – Как же ты дошел до жизни такой?.. Так все-таки, возникли сомнения. Несоответствие. Она бедуинка? Но они только сперва были за халифат, а затем ситуация поменялась. Какая-то тут загвоздка. Интересная история с «Вилаятом Хорасан». Хорошо бы девку эту отловить, уже хотя бы для того, чтобы пресечь канал, по которому боевики из Ирака и Сирии переходят в Пакистан и Афганистан. Ты же знаешь, у меня сын в Афганистане. Так Виталик по поводу этого «Хорасана» выражает большую обеспокоенность. Как и «Аль-Каида», как ИГ, как большинство подобных организаций… «Ведь если звезды зажигают – значит – это кому-нибудь нужно», – как говорил незабвенный поэт. Кому это нужно, в общем и целом, понятно. Тем же, кому понадобилось создавать предыдущие организации. В Афганистане американцы воюют с талибами, а «Хорасан», как филиал ИГ, противодействует талибам. Талибы благосклонны к шиитам, талибы – это только пуштуны, воющие за свои идеи на своей земле. А ИГ – сборная солянка, люди без родины, без дома, наемники.

Горюнов внимательно слушал Александрова. Евгений Иванович был в какой-то период нелегалом в Афганистане. Уж он-то хорошо знал талибов.

– Имя, – пробормотал Горюнов. – Почему они назвали ее имя полностью? Это подлинное имя? Если она такая опытная, такая авторитетная, как Хатима ее описывает, почему не соблюдает конспирацию?

– Согласен. Я подумал о том же, когда прочел стенограмму. Поэтому поначалу заподозрил фальшивку. Какая-то, понимаешь, Хатима случайно становится свидетелем одной судьбоносной встречи. Слышит и запоминает, – генерал поднял указательный палец, – имя этой таинственной леди, что не так-то просто. К тому же Хатима ведь не разведчица. С чего такая феноменальная памятливость?

– Это выглядит почти как шутка: «я не злопамятный, просто я злой и память у меня хорошая», – кивнул Горюнов. – Хотя, кто знает, на что способна отчаявшаяся женщина. Если надежды питала относительно Джанант, то уж имя запомнила. Тем более, Касид говорил о ней с придыханием. И что вас привело к уверенности, что это не подлог?

Евгений Иванович взглянул поверх головы Горюнова. Петр знал, что у него за спиной висят часы.

– Петя, полчаса еще и мне надо уезжать. Не взыщи. А что касается достоверности… Все тот же Касид с его восторженностью… Он говорил по телефону с кем-то и упоминал имя Джанант. Это имя должно о чем-то говорить собеседнику. Значит Джанант – фигура известная в кругах ИГ. Женщин они не жалуют, это не курды. У них бабы, конечно, воюют, адские машинки подрывают, поручения выполняют. Но Джанант явно по статусу нечто большее.

– Сколько ей лет по описанию Хатимы? – начал прикидывать Горюнов. – Около тридцати? Значит родилась она в конце восьмидесятых или в начале девяностых. Известной может быть не она сама, а ее старший брат или, что еще более вероятно, папаша Джанант. Кем может быть у нас папаша?

Генерал улыбнулся, соглашаясь с ходом мыслей Горюнова.

– Вот и я, прикинув возраст, подумал об ее отце. По возрасту папаша мог работать при Саддаме. Тебе виднее, ты же в Ираке работал.

– Захид, Захид, Захид, – повторил Петр, словно пробовал на вкус фамилию Джанант. Фамилий у иракцев как таковых нет, Захид – это имя ее отца. Но одного имени не достаточно, чтобы вычислить отца девушки. – Навскидку не помню такого среди чиновников того периода. Зато знаю человека, который мог бы вычислить этого Захида. Опять же имя ее деда нам известно. Джад.

– Я догадываюсь, что ты и сам можешь выйти на Тарека, – усмехнулся генерал. – Но он в Париже. Вот в чем загвоздка. А ты в Сирии.

– Вообще-то я сейчас в столице нашей родины, – приуныл Петр. Он и в самом деле рассчитывал вернуться в Сирию и озадачить завербованного им несколько лет назад напарника по багдадской цирюльне, оказавшегося бывшим офицером иракских спецслужб и одно время обеспечивающего охрану Саддама Хусейна. Был даже эпизод в биографии Ясема Тарека, когда Хусейн подарил ему белый «Мерседес», чтобы загладить «шалость» одного из сыновей, прострелившего полковнику Тареку кисть руки.

– И че будем делать? – многозначительно спросил Горюнов, пряча пачку сигарет в карман. Он подкинул на ладони зажигалку и поймал. – А что, Тверь хороший город, школа там хорошая, где я учился. Много достопримечательностей, церквей. Опять же лето скоро, купаться можно. Там даже памятник Крылову есть, нашему великому баснописцу…

– Петр, это уже не смешно! Доски мемориальной в твоей школе нет?

– Так мы же бойцы невидимого фронта. Жаль вот только пули и осколки, что мне прилетали, оказались вполне себе видимыми, настоящими. Боль они причиняли не призрачную.

– Ну что ты добиваешься? Вызвать Тарека в Москву, как ты понимаешь, я не могу. Из Сирии мы его сейчас отозвали. Велик риск его потерять. Тучи там сгущаются. Делать запрос с перечнем вопросов от тебя – это вызовет, во-первых, массу вопросов у нашего руководства, а во-вторых, займет много времени. А у тебя ведь со временем как всегда напряженка. И с выездом за границу у тебя сложности… Но если бы ты, паче чаяния, вдруг прогуливался по Парижу, мог бы «случайно» повстречать Тарека и пообщаться с ним с глазу на глаз. А я мог бы подсказать, где прогуливаться. Ну или не ты, а твой Зоров. Они ведь знакомы лично. Ты же тогда встречался с Тареком в Ростове на конспиративной квартире вместе со своим замом.

Горюнов молчал, прикидывая варианты.

– Посоветуйся со своим руководством, – генерал встал, демонстрируя, что разговор окончен. – Позвони мне по результатам.

– Не стоит, – Петр тоже поднялся. Ему хотелось оставить подвешенным вопрос о судьбе Мансура, решенный в общем-то. Подергать нервишки Александрова. – Вы же сами сказали, что у вашего руководства возникнет вопрос, зачем нам встреча с вашим агентом. Кто в здравом уме разрешит ее? Только с его куратором. Так ведь? Не стоит, – покачал он головой, с удовольствием заметив, как покраснел Евгений Иванович.

– Мне кажется, что ты все еще злишься за свой провал, – с досадой заметил он.

– Правильнее сказать, за то, что вы организовали мой провал, чтобы не было провала у нашего Теймураза. В итоге Теймураза турки убили все равно. Все зря.

– Просто так Звезду Героя не дают, это к вопросу, что «зря», – процедил Евгений Иванович. – А Теймуразу дали.

– Посмертно, – напомнил Горюнов уже от двери. Он справедливо опасался, что генерал сейчас в него чем-нибудь запульнет. – Всего доброго, – уже из-за двери сказал Петр.

По тому как быстро ретировался Горюнов, майор Витя понял, что к генералу сейчас лучше не соваться. Но Александров сам позвонил ему. Витя сделал знак, чтобы Петр задержался. Тот опасливо остановился у выхода из приемной.

– Петр Дмитриевич, – майор повесил трубку, у него порозовели скулы. – Генерал просил передать, что он вам слишком много всегда позволял. Вот и результат. – Витя пожал плечами.

Водитель курил у машины в ожидании полковника, едва завидев его, торопливо бросил окурок.

– Домой, Петр Дмитрич?

– В управление.

Уже темнело на улице. По дороге, по пробкам, через хмурую слезливую вечернюю оттепель, они пробирались обратно к Уварову, который ждал звонка от Горюнова. Но не самого полковника, возникшего на пороге кабинета собственной персоной. Все в тех же джинсах и рубашке. Значит так и не заезжал домой. По мрачному выражению его лица стало ясно, что быстрых результатов ждать не приходится.

– Не-не-не, – сказал Уваров, едва узнал о затее Горюнова. – О Париже забудь! Мне совершенно не хочется ни потерять тебя, ни международного скандала. Схватят тебя на границе…

– Во-первых, я не в международном розыске, – поморщился Петр. – А во-вторых, у нас многие «погорельцы» ездили с легкой маскировкой и надежными документами, и все прекрасно им сходило с рук. Линзы, чуть подкрасить волосы, очки с простыми стеклами. Сбрить бороду – меня мать родная не узнает.

– Может, Зорова отправим? – все еще сомневался Уваров. – Мне думается, что мы зря связываемся с этой историей. Вязнем, как будто в топь попали, дна не нащупаешь. А в бесплотной попытке его нащупать, захлебнемся тухлой тиной.

– Образно, – похвалил Горюнов в своей иезуитско-ироничной манере. – И все же, Анатолий Сергеевич, давайте побарахтаемся. Договоримся, если мой приятель мне никак ситуацию не подсветит, прекратим в этом копаться до тех пор, пока не поступит дополнительная информация.

– Тебе просто не хватает адреналина. И в Париж хочется. Признайся!

К вечеру Уваров выглядел размягченным, улыбался умиротворенно, словно человек, которого несколько часов парили в бане. Только морщина на лбу, глубокая, напряженная, указывала на то, что Горюнов ему прибавляет головной боли своим присутствием и своими перпендикулярными решениями.

– С Зоровым мой приятель говорить не станет. Тем более выходить на него мне придется через еще одного моего, – Петр тут же поправился: – бывшего моего человека. А тот будет разговаривать только со мной.

– Погоди, я так понял, что Александров обеспечит тебе встречу с Тареком…

– Нереально. Это все пустые слова с его стороны. Он просто опасается кое-чего и пытается меня умаслить. Не будем нервировать Евгения Ивановича, нынешнего куратора моего иракского приятеля, и вообще… Незачем им знать в деталях о наших изыскания относительно Джанант. Скинули с барского плеча, потому что сами не знают с какого бока подступиться, так пускай потом волосенки на голове рвут. Нет у них сейчас хороших спецов, – ревниво заметил он.

– Ну конечно, с тех пор как ты к нам перешел, – почти серьезно согласился Уваров. – Ладно, обмозгуем, как лучше тебя заслать в Европу, а ты езжай пока домой. Иначе жена тебя уже со сковородкой встретит. Нельзя играть на нервах женщины, тем более законной супруги. Ты ведь утром сообщил ей о прилете?

– Зная свое начальство, не стал обременять Сашку лишней информацией. В боях на сковородках она не специализируется. Она мастер художественного слова. Виртуоз. Хотя не гнушается и силовых приемов, как то кидание полотенцами, носками и тому подобным домашним скарбом, – Горюнов помялся: – Анатолий Сергеевич, раз уж я сегодня оседлал ваш лимузин, может, ваш Юра меня и в дом-два подкинет?

– Валяй, я в ближайшие часа два и не планирую домой. Сегодня здесь до двадцати одного пробуду. А там как пойдет. Теперь еще твою парижскую гастроль надо обставить. Затягивать с этим не станем. Вопрос двух-трех дней. Ты мне в Сирии больше нужен.

– Что это у тебя за кактусы? – на широком подоконнике стояло пять горшков с одинаково корявыми растениями. Петр, наклонив голову, их рассматривал. Колючки отражались в оконном стекле, превратившимся почти в зеркало, поскольку верхний свет в кабинете включен, а за окном темень. Отражалось и узкое смуглое бородатое лицо Горюнова.

– Это алоэ, – рассеянно отмахнулся Ермилов. Горюнов свалился на него внезапно, как всегда не вовремя. Работы много. При Петре свои вопросы по отделу ДВКР он решать не мог. То и дело выходил из кабинета пошептаться с кем-то из сотрудников в коридоре.

– Зачем тебе столько? Водку, что ли, гонишь?

– Ты в своем репертуаре, – вздохнул Ермилов, погладив себя по лысеющей голове, правда он всегда утверждал, что это просто высокий лоб. Он смущенно взглянул на друга серыми чистыми глазами. – Как ты умеешь сваливаться на голову невпопад.

– Мне говорили, что ты все глазоньки проглядел, – продолжал ерничать Петр. Он уже прошелся по кабинету, как ураган, полистал книги со стеллажей, осмотрел четки, висевшие на гвоздике, привезенные Ермиловым когда-то с Кипра, укололся о кактус, ощетинившийся цербером около компьютерного монитора, накурил, обнаружил желтый мячик для тенниса и ловко подкидывал и ловил его.

Ермилов покряхтел, поулыбался, продемонстрировав ямочку на одной щеке, и решил:

– Ладно, нам тут все равно поговорить не дадут. Сейчас я заму кое-что перепоручу. Посиди. – На выходе из кабинета Ермилов уже который раз запнулся о сумку Горюнова. – А ты дома-то был? Или…

– Или.

– Ты в теннис играешь?

– Ха! Хочешь приобщить? – Петр покосился на ракетки в чехле, стоящие за диваном у стены.

– Да ты ведь хилый, курильщик, – подначил Ермилов. – Ракетку в руках не удержишь…

Ермилов затащил Горюнова в спортивный клуб на теннис, даже одолжил ему ракетку и запасной комплект спортивной формы, в которой худощавый Петр утонул. Стоило Ермилову объяснить как играть, и Петр стал обыгрывать друга.

– Собака, ну у тебя и реакция! – досадовал Ермилов.

– В арабском мире «собака» это одно из самых грязных ругательств, – напомнил Горюнов. – Хотя ты же любя… Эй! Не кидайся! – Петр легко поймал летящий в него мяч и пошел к пластиковой скамье, стоящей сбоку от сетки. Выпил воды, чувствуя легкую усталость. День, кажется, мог растягиваться до бесконечности. В спортивный клуб они попали уже к девяти вечера.

Ермилов повесил полотенце на шею и потоптался около Петра, постучал мячиком о корт.

– Предателей, шпионишек ловишь? – забавлялся Горюнов, закинув ногу на ногу и выставив костлявое колено, как у кузнечика. – Воруют наши секреты, воруют. Уморили они тебя…

– Смейся, смейся. Вот теперь сомневаюсь, стоит ли с таким паяцем делиться кое-чем?

– «Кое-чем»? – переспросил Петр, давясь смехом: – Кое-чем не надо, лучше чем-нибудь посущественнее.

– Ты понимаешь, – посерьезнел Ермилов, – у нас же в Сирии тоже сотрудники работают.

– Это звучит укоряюще. Ничего против военных контрразведчиков не имею, особенно в твоем обаятельном лице. Знаю, что работает ДВКР там лихо.

– Да погоди ты! У нас другие функции. Обеспечение безопасности военных, предотвращение нападений, недопущение утечек. Информацию же не будешь получать от агентуры от сих до сих. Попадает в сеть и не кондиция, что называется. Мы, скажем, ловим тунца, а попалась камбала. Плоская, глазом вращает ошалело. И вот загадка, стоит ли пустить ее на наживку для все того же тунца или лучше просто пожарить и съесть.

– Свежую лучше пожарить, – позабавился сравнением Горюнов и погладил себя по плоскому животу. – Твой теннис возбуждает аппетит. Сейчас бы селедочки…

– Два агента независимо друг от друга упоминали какую-то женщину. Их удивило, что она обладает большой властью. Ну что ты все улыбаешься? – не удержался наконец Ермилов. – Я тебе серьезно говорю.

– Извини. А женщину эту случайно не Джанант зовут?

Ермилов выглядел как человек, который долго готовил подарок, неумело запаковывал его в красивую бумагу, ленточками оборачивал в расчете на сюрприз, а когда подарил в предвкушении радости одаряемого, тот уже догадался, что сокрыто под оберткой и ничуть не обрадовался.

– Петр, тебя хоть чем-то можно удивить?

– Запросто! Вот если бы сейчас она вошла в этот зал, а еще лучше в такой юбочке, как у той девчонки, – Горюнов указал себе за спину на соседний корт и поцокал языком. – Так что еще про нее болтают?

– Она из Тикрита.

– Ого! А говоришь, нечем удивить. Это проверенная информация?

– В том-то и дело, – вздохнул Ермилов, пряча ракетку в чехол. – Проверять некому, да и не стояла перед нами такая задача. Пошли в раздевалку… Она вроде как сманивает опытных командиров в какую-то организацию. Все только слухи.

– А хоть кто-нибудь из ваших агентов видел ее лично? И все-таки, откуда узнали, что она из Тикрита?

– Слухи, – дернул плечом Ермилов, недовольный, что не может сказать более точно. – Поедем ко мне? Люська сулила борщ, если вернулась из суда вовремя.

Жена Ермилова, Людмила, работает адвокатом. Весьма успешная. Зарабатывает больше мужа-полковника, уязвляя тем самым коварно его самолюбие, но существенно пополняя семейный бюджет. Она даже купила красную дамскую машинку. Иногда Ермилову удается завладеть этим красным чудом автопрома, втиснув в него свою высокую фигуру, как сегодня.

Они на этой машине доехали до клуба, но теперь Горюнов заартачился:

– В ней можно ездить только в расчлененном виде. Я лучше тачку поймаю.

– Ты все еще живешь в прошлом веке, – Ермилов удивлялся порой, как друг отстал от российской жизни, пока работал то в Турции, то в Ираке. – Могу вызвать тебе такси. – Ермилов достал мобильный. Они стояли на автомобильной стоянке клуба, и Горюнов, воспользовавшись ожиданием такси, закурил к неудовольствию Ермилова.

– Стоило заниматься спортом, чтобы опять дышать табаком. Так ты уедешь в ближайшее время? Снова в Сирию?

Горюнов неопределенно дернул головой.

– У меня нередко такое ощущение, что каждый раз развитие событий предваряет, – Петр задумчиво выдохнул табачный дым, который под сердитым взглядом Ермилова растворился в вечернем воздухе, – предваряет такая картинка: сидит пацанчик на краю горы, а под ним долина, забросанная разнокалиберными шестеренками.

Ермилов не сдержал улыбки. Странно, что такой, в общем, угрюмый тип как Горюнов со своеобразным чувством юмора, включающий обаяние только когда того требует обстановка, вдруг начинает рассуждать, используя образы, а не плоские факты. А Горюнов, попыхивая своим ядовитым турецким табаком, продолжал:

– А шестеренки ржавые, лежат мертво, недвижимо. И вдруг мальчишка сбрасывает с горы камешек, который толкает самую маленькую шестеренку, – нарушается баланс, и шестеренка попадает в паз другой шестеренки. Раздается грохот, скрежет, и долина оживает, все приходит в движение. Так и у нас. Один камешек, лишь слово, неосмотрительно сказанное, и все начинает крутиться, дымиться, плавиться.

– Ты прям поэт, Петя, – начал было Ермилов, но, не увидев на бесстрастном лице друга реакции, заговорил почти серьезно: – Так это ж хорошо, когда все оживает. Для нашей работы этот грохот, скрежет – музыка, своего рода.

– Вот именно, что «своего рода»… Для меня это – зубовный скрежет. Неизбежно скрежет перерастает в тиканье. Тик-так, тик-так… Часовой механизм. И с каждой секундой изменившаяся из-за камешка ситуация грозит взорваться. После первого камня надо действовать как сапер, чтобы не взбудоражить террористическую общественность в связи с появлением новых игроков на поле или вброса информации. А то пойдут круги по воде и пиши пропало. Может, взрыв и не прозвучит, тогда шестеренки заклинит и придется начинать все сначала – искать мальчонку, щекотать его, чтобы он дернул ногой и скинул камень. А главное, придется подбирать камень нужной величины, класть его в то место, которое прежде необходимо вычислить. И все в таком духе.

– Я бы сказал, что ты просто ходишь по острым камням, босиком. В одной песне Высоцкого есть фраза: «Да по острым камням…» – Ермилов уважал Высоцкого.

Горюнов поковырялся ключом в замочной скважине, но дверь квартиры распахнулась. Тут же у него на шее повисла Сашка, загородив обзор своими пшеничными волосами, которые у нее отросли снова до лопаток, к тому же распушились и пахли яблочным шампунем. Снизу кто-то теребил за штанину и басом говорил:

– Дмитрич приехал!

Наконец продравшись через завесу волос Александры, он увидел улыбающегося Мансура, высокого, ставшего выше отца, такого же худощавого, смуглого, с не по-юношески строгими карими глазами, как у Дилар. Каждый раз, поглядев в глаза сына, Петр испытывал боль, почти физическую, и мучительное чувство вины. Но это до тех пор пока Мансур не открывал рот и не говорил что-нибудь едкое, дерзкое, за что хотелось прихлопнуть болтуна чем-нибудь тяжелым по макушке.

Басила дочка, которая то ли отрабатывала командный голос, то ли подражала какому-то мультяшному герою. Машке пять лет, она ходит в сад, так же, как и младший трехлетний сын.

– А где Димка? – не заметил в коридоре младшего Горюнов.

– Не дождался, уснул наш Дмитрий Петрович, – с обидой сказала Саша.

– «Не дождался»? – переспросил он. – А откуда ты узнала, что я приеду?

– Сорока на хвосте принесла, – жена смотрела на него взглядом собственницы, которой вернули книгу, взятую на прокат. Не порван ли корешок, ни загнуты ли уголки страниц, ни заляпали ли их борщем или компотом.

– Баво, – Мансур по-курдски обратился, но продолжил уже по-арабски, неприятно удивив Горюнова. До недавнего времени Петр был уверен, что Мансура готовят для работы среди курдов в Турции, а по всему выходило, что все-таки в Ираке. – Генерал позвонил. Саша стала сразу прическу сооружать.

– Давай-ка повежливее, – урезонил его Горюнов. – Что еще генерал говорил?

– Папа, а когда мы будем играть? – тоже по-арабски спросила Маша.

Александру аж передернуло.

– Почему когда нашу дочь спрашивают, как ее зовут, она представляется: Петровна? Чему ты ее учишь? Она то и дело разговаривает по-арабски. Вот как сейчас. А тебя папой не называет, говорит: Дмитрич.

Петр поспешил скрыться в ванной от толпы родственников, напоминающих цыганский табор. Но Сашка проникла следом и ее темно-синие глаза оказались напротив. Она привстала на цыпочки и полезла целоваться. Однако тут же начала отплевываться и смеяться.

– Ну тебя с твоей бородой! Знаешь, чего тебе сейчас не хватает? Дубинки и туши мамонта, перекинутой через плечо.

– Сейчас сбрею, тогда не отвертишься, – пригрозил Петр. – А тушу мамонта ты и сама в состоянии добыть. – Он подначивал ее со дня их знакомства, когда встретил Сашу, шедшую с рыбалки со спиннингом в чехле.

– Ты туда больше не поедешь? – обрадовалась Александра, по-своему восприняв бритье. – Что ты молчишь? – Она смотрела на него в зеркало. Горюнов уже намылил пеной щеки. Глаза не поднимал.

Саша обхватила его за пояс и прижалась щекой к спине.

– Тебя не было целый месяц, – забубнила она. Между лопаток стало горячо от ее дыхания. А у Петра побежали мурашки по спине, как от холода. – Ты словно нарочно напрашиваешься во все эти командировки. Что тебе дома не сидится? – Она провела пальцами по двум шрамам на его левом плече. Первый остался после ранения в Сирии. Второй он получил уже в Турции, но по иронии судьбы ранило его в то же плечо.

– Я тебя вижу только спящим. Ты как чужой, – продолжала просверливать отверстие в его мозжечке Саша, взывая к совести, хотя знала, что это с Горюновым не работает. Он вообще редко реагирует на любые упреки.

– Саня, разве с чужими спят в одной постели, кроме физиологических исключений?.. По башке то за что?! Как грубо! Муж не серьга, чтобы на ухо повесить, – вспомнил Горюнов курдскую мудрость и удостоился ледяного взгляда через отражение.

Она хотела выйти, но Петр схватил ее за руку, сам сел на край ванны, а Сашу поставил перед собой, как провинившегося ребенка.

– Что ты ворчишь? Я же как фейерверк! Красивый и шумный несколько минут, затем я скучный и нудный, когда долго без дела. Помнишь наш отпуск? – он усмехнулся.

– Зануда ты редкостный, – покивала Саша, проведя ладонью по его влажной после бритья щеке. – Сначала спишь два дня, потом начинаешь слоняться по квартире и на всех ругаться или утыкаешься в газеты. После того отпуска из газет, которые ты скупил во всех окрестных киосках, можно стены в квартире оклеить.

– Унылая квартирка получится. Так что, выходит, неудачная я партия для замужества?

Гладившая Сашина рука тут же слегка хлопнула его по щеке.

– Насилие над личностью! – показушно возмутился Горюнов, и пока Саша пыталась понять, всерьез он сердится или нет, Петр уже начал целоваться.

Она с трудом оторвалась от него и заметила:

– Ты и сейчас отсутствуешь. Витаешь в облаках. У меня все чаще возникает ощущение, что ты относишься ко мне, как бы это сказать, потребительски, что ли.

Петру надоели упреки, и он отмахнулся машинально, как сделал бы в Багдаде, когда на базаре назойливые мальчишки пытались всучить дешевую расческу или мыльницу.

Саша обиделась и ушла, хлопнув дверью. Да так шарахнула, что одна из зубных щеток выскочила и упала в корзину с грязным бельем. Петр принялся добриваться с совершенно спокойным лицом и даже что-то фальшиво напевал по-арабски. Когда вышел из ванны, нашел на кухонном столе одинокий ужин. Он хмыкнул и уселся есть, заметил на подоконнике вчерашнюю газету и тут же в нее уткнулся.

По привычке вымыл за собой посуду, зашел в спальню и, не обнаружив там Сашу, плюхнулся на кровать на живот и сразу же уснул. Александра появилась через пару минут и, поглядев на спину мужа, вздохнула и начала разбирать его сумку.

– Что это? Как приятно пахнет! – воскликнула она вдруг, достав из кармана спортивной сумки газетный влажный сверток. Развернула и в руке у нее оказалась подвявшая ветка цветущего олеандра, обернутая еще и во влажный носовой платок.

– Вот ты говоришь, я – сухарь, напрочь лишен романтики. Ан, нет! – не оборачиваясь, глухо в подушку напомнил о себе Горюнов.

– Ну надо же! – Саша прижала цветы к лицу. – На море хочется…

– Девчонки из медчасти нарвали, зная, что дома меня жена ждет, – соврал Горюнов, чтобы поддразнить ее сообщением о «девчонках».

На самом деле угрюмый полковник под смешки Зорова сам полез в заросли кустов рядом с территорией базы Хмеймим. И «девчонок» он там видел мельком, издалека, по приезде и отъезде. А все остальное время и на базе почти не бывал. А если приезжал, то поздно ночью и уезжал чуть свет.

Саша легла рядом, поглядела на зажмурившегося, как кот, Петра.

– Ну что, горюшко мое, Горюнов? Опять лыжи смазал? Куда помчишься в ближайшее время?

– Как ты прозорлива, однако! – Он приоткрыл один глаз. – Это военная тайна… Снисходительный тон тебе не идет. Ты молодая, я бы даже сказал, юная жена. А я уж слегка престарел. И ближайшее время проведу дома, у тебя под боком.

«Дня два-три, – уточнил он мысленно, – пока вопрос с поездкой в Париж будет решаться».

Утром Горюнов высунулся из-под одеяла, ошалело прислушиваясь к странным звукам за стеной, разбудившим его.

– Что это за бренчание?

– Мансурчик купил укулеле, – Саша сидела у трюмо и пристраивала подвявший олеандр к зеркалу, чтобы цветок не выглядел таким уныло поникшим.

– Ты ему купила, – поправил Петр и, когда до него дошел смысл фразы, переспросил: – Оху… что?

– Не паясничай! Наш сын хочет заниматься музыкой.

– Ах ты Боже мой! – Он всплеснул руками и потянулся к тумбочке, где лежала пачка сигарет.