По страницам "Войны и мира"

Н. Долинина

По страницам «Войны и мира»

I

«— Навсегда? — сказала девочка. — До

самой смерти? — И, взяв его под руку, она с

счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в

диванную».

1. ПЕРВЫЕ СТРАНИЦЫ

В «Анне Карениной» увлекательное начинается сразу, с первых строк:

«Все счастливые семьи похожи друг на друга. Каждая несчастливая семья несчастлива по-свое-

му.

Все смешалось в доме Облонских».

Мы погружаемся в чужую сложную жизнь, едва успев открыть книгу. Мы сочувствуем и бедной

Долли, и ее растерявшемуся грешному мужу; мы ждем главной героини — той, чьим именем названа

книга, и она появляется, сияя победным очарованием; мы влюбляемся в нее вместе с Вронским, уже

не в силах оторваться от книги, движимые самым естественным из читательских вопросов: что будет

дальше?

К «Войне и миру» надо пробиться через непонятность первых фраз и страниц, может быть,

даже глав.

Почему я должна интересоваться тем, что сказала (да еще по-французски!) какая-то извест-

ная ( к о м у она известна?) Анна Павловна Шерер, «встречая важного и чиновного князя Василия» в

июле 1805 года! Какое мне сегодня дело до Генуи и Лукки, превращенных Наполеоном в свои «по-

местья»! Нисколько мне не нужны и только зевоту вызывают все эти виконты и аббаты, собравшиеся

у фрейлины Шерер (кто такая фрейлина, я не знаю и знать не хочу).

Так или примерно так рассуждают почти все молодые люди, начинающие читать «Войну и

мир». Так думала когда-то и я, продираясь сквозь непонятный мне разговор двух немолодых светских

людей.

Но что-то застряло в моем мозгу, пока я раздраженно читала первую страницу, — может

быть, именно слово известная в применении к Анне Павловне Шерер или то, что князь Василий во-

шел в гостиную «с светлым выражением плоского лица». Что значит — плоское лицо? Круглое, как

блин? Или — с невыразительными чертами, маленьким носом, стертое, незначительное? Или сло-

во «плоское» определяет вовсе не форму лица, а его выражение — говорят же: плоская шутка, плос-

кая острота. Но почему тогда это выражение светлое?

Французский текст разговоров остался пока за пределами моего сознания, а вот в русском воз-

никло что-то, не позволяющее отложить книгу. Может быть, светлое — то выражение, какое князь Ва-

силий хотел придать своему лицу, а плоское — то, которое сохранялось на лице против воли князя

Василия?

Естественный читательский вопрос: что будет дальше? — возник у меня с первой же страницы,

но не в обычном своем смысле: что случится с героями, а в другом — чем еще, каким словом, же-

стом, деталью остановит меня Толстой и, не позволяя читать дальше, прикажет задуматься...

Толстой, как и Пушкин, у каждого свой. И не один — он меняется с годами, он разный у одного и

того же человека в молодости и позже, он меняется несколько раз за нашу жизнь, как меняемся мы

сами.

Мой Толстой недобрый, но всезнающий, как бог. Он может заблуждаться в своих идеях, и

эти идеи бывают чужды и непонятны мне; но никогда он не ошибается в понимании души человече-

ской; хитрыми маленькими глазками он видит людей насквозь; его сильные крестьянские руки бы-

стро раскладывают на столе пасьянс, и домашние знают: что-то не ладится в работе, раз он долго си-

дит за картами, а он в это время слышит пронзительный крик старого князя Болконского, видит то

быстрое движение, которым Наташа стала на колени у постели раненого Андрея, чувствует безумный

стыд Пьера: зачем, зачем он сказал Элен три французских слова: «Je vous aime...»

В первых главах Толстой, казалось бы, спокойно и неторопливо описывает светский вечер, не име-

ющий прямого отношения ко всему, что будет дальше. Но здесь — незаметно для нас — завязывают-

ся все нити. Здесь Пьер впервые «почти испуганными, восторженными глазами» смотрит на красави-

цу Элен; здесь решают женить Анатоля на княжне Марье; сюда приезжает Анна Михайловна Друбец-

1

кая, чтобы пристроить своего сына на теплое местечко в гвардии; здесь Пьер делает одну неучтивость

за другой и, уходя, собирается надеть, вместо своей шляпы, треуголку генерала... Здесь становится

ясно, что князь Андрей не любит свою жену и не знал еще настоящей любви, — она может прийти

к нему в свой час; много позже, когда он найдет и оценит Наташу, «с ее удивлением, радостью, и робо-

стью, и даже ошибками во французском языке», — Наташу, на которой не было светского отпечатка, —

тогда нам вспомнится вечер у Шерер и жена Андрея, маленькая княгиня, с ее неестественной пре-

лестью.

Все нити будущего романа завязываются здесь, на вечере у Шерер. И за всем этим стоит недо-

брый старик с острыми глазами, выглядывающими из-под низких бровей. Я знаю, что Толстому,

когда он писал «Войну и мир», не было сорока лет, — в моем восприятии он все равно старик с на-

супленными бровями, с раздваивающейся бородой, мудрый и всезнающий.

Его молодые портреты — тот, например, где он, начинающий литератор в офицерском мундире,

стоит среди великих: Тургенева, Островского, Гончарова — его молодые портреты связаны для меня с

«Севастопольскими рассказами», с «Детством», «Отрочеством» и «Юностью», а вот «Войну и мир»

— не знаю, не понимаю, как мог написать человек еще не старый, и невольно приписываю, прибав-

ляю ему лет двадцать, если не тридцать.

Уже на этих первых страницах есть вещи непостижимые. Вот, например: «Как хозяин прядиль-

ной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвиж-

ность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает

или пускает его в надлежащий ход, — так и Анна Павловна, прохажива ясь по своей гостиной, под-

ходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением

опять заводила равномерную, приличную разговорную машину». (Курсив мой. — Н. Д.) И дальше:

Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена со всех сторон равномерно и не умолкая шумели».

(Курсив мой. — Н. Д.)

Каждый раз, когда я это читаю, хочется посмотреть страницу на свет — как это написано я

нет ли еще чего-нибудь за строчкой. Но дальше обнаруживается, что Анна Павловна угощала своих

гостей виконтом, «как хороший метрдотель подает как нечто сверхъестественно-прекрасное тот кусок

говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне», и что «виконт был подан

обществу в самом изящном и выгодном для него свете, как ростбиф на горячем блюде, посыпанный

зеленью». (Курсив мой. — Н. Д.)

Когда я все это читаю, мне кажется невозможным, что земной человек мог найти все эти слова

про веретена и кусок мяса; не верится, что Толстой, как все люди, ел, спал, любил своих детей, огор-

чался их болезнями, раздражался, обижался, ссорился из-за мелочей с женой...

В том-то и есть, наверное, величие гения, что он такой, как все, и не такой, как все; что в каж-

дой его строчке скрыта еще одна глубина — а как найдешь ее, за ней встает еще одна, и следующая,

и новая — исчерпать все невозможно, можно только перечитывать и перечитывать, каждый раз нахо-

дя новое и новое даже в раздражавших некогда первых страницах с их французским языком, ви-

контами и фрейлинами.

2. КНЯЗЬ И КНЯГИНЯ

С той минуты, как князь Андрей Болконский вошел в гостиную Анны Павловны Шерер, он при-

влек мое внимание — чем? Своей непохожестью на остальных. «Ему, видимо, все бывшие в гости-

ной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них, и слушать их ему было

очень скучно». Всем остальным интересно в этой гостиной, потому что здесь, в этих разговорах,

сплетнях, восклицаниях, вся их жизнь. И для жены князя Андрея, прелестной маленькой

женщины, здесь — вся жизнь. А для князя Андрея?

«Из всех же прискучивших ему лиц лицо его хорошенькой жены, казалось, больше всех ему

надоело. С гримасой, портившею его красивое лицо, он отвернулся от нее». И — через несколько ми-

нут, когда она обратилась к нему кокетливым тоном, — снова «зажмурился и отвернулся».

Сухой, надменный, неприятный человек — таким знают его гости Шерер. Таким впервые ви-

дим его и мы. Но что-то уже привлекло нас к нему — и хочется понять: неужели князь Болконский все-

гда, со всеми так сух и неприветлив?

После вечера у Шерер Болконские вернутся в свою богато отделанную квартиру, где все «но-

сило на себе тот особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых супругов». Но и

дома князь Андрей не станет ласковее с женой.

«— Твой доктор велит тебе раньше ложиться, — сказал князь Андрей. — Ты бы шла спать».

2

Когда она вошла в его кабинет, он учтиво подвинул ей кресло. Потом, выслушав несколько ее

фраз, «с холодною учтивостью... обратился к жене». И, наконец, добившись, чтобы она ушла, встал и

«учтиво, как у посторонней», поцеловал руку. (Курсив мой. — Н. Д.)

За что? Почему он так холоден, так внутренне груб с женой — при всей внешней учтивости,

трижды замеченной Толстым?

Мы ничего не знаем об истории этого брака, но легко можем представить себе, как все было.

Вечера в светских гостиных и балы в блестящих залах — князь Андрей ездил на них, потому что

надо же куда-то ездить и, кроме того, вся жизнь знатного Петербурга проходит здесь; он танцевал с

женщинами, потому что на бале нужно танцевать (так он сам скажет позднее), и женился потому,

что нужно же когда-нибудь жениться, а девушка была хорошенькая и веселая, ее приподнятая верхняя

губка казалась «ее особенною, собственно ее красотой...» Он женился на прелестной девушке — и

она вышла замуж за красивого, блестящего, богатого и знатного человека; кого винить в том, что этот

брак обернулся горечью и страданиями для обоих?

В гостиной Шерер «всем было весело смотреть на эту полную здоровья и живости хоро-

шенькую будущую мать, так легко переносившую свое положение», и мы не сразу понимаем, что раз-

дражает князя Андрея. Но дома, войдя в кабинет мужа, княгиня продолжает «тем же кокетливым то-

ном, каким она обращалась и к посторонним»:

«— Отчего, я часто думаю... отчего Анет не вышла замуж? Как вы все глупы, messieurs, что на

ней не женились...»

Она говорит это своему мужу и двадцатилетнему Пьеру — о сорокалетней Анне Павловне Ше-

рер. Кто из них должен был жениться на Анне Павловне?!

Князю Андрею опостылел этот кокетливый тон, эта легкая болтовня, это нежелание задумы-

ваться над своими словами — но ведь раньше, совсем недавно ему все это нравилось!

Как и всякая женщина, маленькая княгиня не может понять, что ее очарование уже не произво-

дит впечатления. Она ведь не изменилась, она всегда была такой. Почему же Андрей больше

не восхищается ею?

Она по-своему заботится о муже: «Я ему все говорю: здесь он адъютант у дяди, самое бле-

стящее положение... Он так везде принят. Он очень легко может быть и флигель-адъютантом... Мы с

Анет говорили, это очень легко было бы устроить...»

Удивительно: мы, едва знакомые с князем Андреем, видевшие его совсем недолго в гостиной

Шерер, уже поняли: этот тон и этот разговор невыносимы для него, глубоко ему отвратительны — а она,

его жена, не понимает этого. Но ведь искренне не понимает и страдает от своего непонимания:

«Вдруг сердитое беличье выражение красивого личика княгини заменилось привлекательным и возбу-

ждающим сострадание выражением страха; она исподлобья взглянула своими прекрасными глазками

на мужа, и на лице ее показалось то робкое и признающееся выражение, какое бывает у собаки, бы-

стро, но слабо помахивающей опущенным хвостом».

Легче легкого осудить, княгиню: глупа, легкомысленна, труслива... Но как случилось, что ум-

ный взрослый человек — не мальчик! — женился на ней? Что привлекло его раньше и почему теперь

каждый шаг жены раздражает его? Что же ему теперь делать, раз она стала его женой и ждет ребен-

ка? Разве это благородно — ежеминутно унижать ее учтивой холодностью, нескрываемым раздраже-

нием? Вовсе непросто решить все эти вопросы. Толстой знает: никто не виноват в том, как сложилась

жизнь молодой семьи Болконских, — и оба виноваты, и никто не может изменить того, что случилось,

потому что отношения двух людей легко разрешимы только со стороны, а изнутри все сложно.

«Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь — не по мне!»

Так ответил князь Андрей на вопрос, зачем он идет на войну. «Гостиные, сплетни, балы, тще-

славие, ничтожество — вот заколдованный круг, из которого я не могу выйти. Я теперь отправляюсь

на войну, на величайшую войну, какая только бывала, а я ничего не знаю и никуда не гожусь».

Вот почему мы прощаем князю Андрею его обращение с женой — потому что видим: он му-

чается, несчастлив, страдает, судит себя, потому что жизнь, которую он ведет, не по нему!

Через несколько недель князь Андрей привезет жену туда, где он вырос, в тот воздух, кото-

рый сформировал его. В старом доме Болконских в Лысых Горах столкнутся два мира: в одном из

них будут жена князя Андрея и лживая француженка мамзель Бурьен; в другом — старик Бол-

конский и князь Андрей. Сестра его, княжна Марья, попытается примирить эти два мира, но

они непримиримы — и душой княжна Марья все равно останется с отцом и братом.

Вот молодые Болконские входят в дом отца. Маленькая княгиня поспешно идет к княжне Ма-

рье. Андрей с «учтивым и грустным выражением» следует за ней. У самой двери он «остановился и по-

3

морщился, как будто ожидая чего-то неприятного». Он знает наперед, что сейчас будет сцена радостной

встречи, хотя его жена и сестра виделись только один раз, во время его свадьбы; знает, что для се-

стры эта встреча и правда радость в ее одинокой, замкнутой жизни, а жена будет так же искус-

ственно весела, как в светских гостиных и его кабинете, потому что естественной он ее не видел

И действительно, после поцелуев и объятий княгиня весело и оживленно заговорила о петер-

бургских сплетнях, о своих платьях и между всем этим — о том, что Андрей переменился, покидает

ее, идет на войну. .

Конечно, она страдает, конечно', боится за Андрея — и еще больше за себя: пустой и тем-

ной представляется ей жизнь в деревне. Но и страдание ее выражается в привычной неестественной

и даже кокетливой форме. Виновата ли она, 410 так незначительна по своей человеческой сущности?

Вероятно, все-таки виновата: ведь рядом с ней — князь Андрей, как же ничему, совсем уж ничему у

него не научиться? Не хочет она учиться, потому что довольна собой, ослеплена собой, и мысли у

нее не может возникнуть, что князь Андрей искал в ней не того, чем восхищаются Ипполит Кура -

гин и Анна Павловна Шерер...

За обедом, в присутствии старого князя, она опять привычно, естественно неестественна: бед-

няжка привыкла, что ее болтовня очаровывает слушателей, где ей понять, какое впечатление она произ-

ведет на старого Болконского, если она и Андрея-то не понимает! Маленький светский ум ее не в силах

постичь двух крупных людей, с которыми свела ее судьба; в этом доме ей кажется родной только

насквозь фальшивая мамзель Бурьен.

В том мире, где живет маленькая княгиня, нужно приходить в восторг от встречи с полузна-

комыми людьми и можно жаловаться им на самого близкого человека — мужа. В мире князя Ан-

дрея этого не л ь з я.

Встреча молодых Болконских с отцом в сестрой князя Андрея происходила почти сто семьде-

сят лет назад, но и сегодня нам важно знать, как быть честным в отношениях с близкими, как сохра-

нять свое достоинство. Правила, по которым живет князь Андрей, возвышенны и благородны:

человек не имеет права опускаться до жалоб на того, кого сам избрал спутником своей жиз-

ни. Мир маленькой княгини — узкий и пошлый — не знает этих правил чести.

Князь Андрей откровенен с сестрой, но ей он не откроет горькой правды:

«— Знай одно, Маша, я ни в чем не могу упрекнуть, не упрекал и никогда не упрекну мою

жену... (Курсив Толстого.) Но если ты хочешь знать правду... хочешь знать, счастлив ли я? Нет.

Счастлива ли она? Нет. Отчего это? Не знаю...»

Мне не жалко маленькую княгиню — ничего не могу с собой поделать. Меня, как и князя

Андрея, раздражает ее болтовня, ее хорошенькое личико с животным выражением — то беличьим, то

собачьим; мне не жалко, когда муж почти выгоняет ее из своего кабинета и когда оставляет в Лысых

Горах, и позже, когда она умрет, я больше пожалею его, чем ее. Потому не жалко, что очень уж

она довольна собой. Всегда, везде довольна собой. Он мучается, казнит себя, думает, ищет — у нее

все решено, все ясно.

Так с первых глав «Войны и мира» я, читатель, заражаюсь отношением Толстого к его геро-

ям. Вместе с ним я презираю людей, которые не ищут, не мучаются, вместе с ним сочувствую тем, кого

понимает и любит он.

«Война и мир» начинается для меня с того, как два человека нашли друг друга в толпе гостей

Шерер и остались вдвоем в кабинете князя Андрея, и заговорили о своем...

3. МСЬЕ ПЬЕР

Он вошел в гостиную Анны Павловны Шерер, «массивный, толстый молодой человек с стриже-

ною головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фра-

ке». И снова: «Этот толстый молодой человек был незаконный сын знаменитого екатерининского

вельможи, графа Безухова...» (Курсив мой. — Н. Д.)

Толстой бесконечно подчеркивает: «Пьер был несколько больше других мужчин», «большие

ноги», «неуклюж», «толстый, выше обыкновенного роста, широкий, с огромными красными руками...»

В лице хозяйки дома при виде Пьера «изобразилось беспокойство и страх, подобный тому, который вы-

ражается при виде чего-нибудь слишком огромного и несвойственного месту».

Но вот что интересно: «этот страх мог относиться только к тому умному и вместе робкому, на-

блюдательному и естественному взгляду, отличавшему его от всех в этой гостиной».

4

Пьеру, воспитанному за границей и впервые попавшему на вечер, где, он знал, «собрана вся

интеллигенция Петербурга», — Пьеру не скучно: он ждет умных разговоров, «у него, как у ребенка в

игрушечной лавке», разбегаются глаза. Пьеру все внове.

Может быть, семь лет назад в той же гостиной двадцатилетний князь Андрей Болконский таким

же робким, наблюдательным и естественным взглядом смотрел на гостей Шерер. Теперь он знает

им цену. Ему двадцать семь, и один Пьер может вызвать дружеские и нежные ноты в его голосе.

«— Вот как!.. И ты в большом свете?» — спросил князь Андрей.

«— Я знал, что вы будете, — отвечал Пьер».

Конечно, он сказал правду — но не всю правду. Не только из-за князя Андрея Пьер приехал к

Шерер. Ему интересно — вот что привлекает к нему Андрея и пугает Анну Павловну; ему интересны

люди, их разговоры, он д у м а е т — не о том, о чем все посетители этой гостиной, — не о своей карье-

ре. Ему интересно.

«— А обо мне что говорить?» — в тот же вечер скажет Пьер князю Андрею. — «Что я такое?

Je suis un batard. Я незаконный сын!»

Унизительное и неопределенное положение в свете угнетает Пьера. Кто он: граф Безухов или

просто мсье Пьер, даже без фамилии? «Анна Павловна приветствовала его поклоном, относящимся к

людям самой низшей иерархии в ее салоне». Красавица Элен не замечает его, хотя живет с ним в од-

ном доме, — Пьер поселился в Петербурге у князя Василия, родственника своего отца. И князь Василий

отзывается о нем небрежно: «Образуйте мне этого медведя...» Один Андрей не заботится о том, граф ли

Безухов перед ним или кто другой. Один Андрей любит Пьера такого, какой он есть...

Поначалу эта дружба удивляет: они же такие разные! И семь лет разницы — много, когда одно-

му из друзей двадцать. Эти семь лет отразились в том «вы», которое говорит Пьер Андрею, и в «ты»

Андрея, странном в устах этого сдержанного человека. Где и когда они успели так близко позна-

комиться?

Скоро мы прочтем в письме сестры князя Андрея, что она знает Пьера с детства. Их отцы —

старики Болконский и Безухов — екатерининские вельможи; нет ничего удивительного, что дети могли

быть знакомы. Но теперь, когда они стали взрослыми, что объединяет их?

В гостиной Пьер все время ждет случая, чтобы ворв а т ь с я в разговор. Анна Павловна, «ка-

раулившая» его, несколько раз успевает е…