Почему мужчина должен быть хорошо одет

Белье

Недавно я поссорился с одним знакомым. Он одобряет то, что я пишу о прикладном искусстве. Но его возмущают мои высказывания насчет моды и умения одеваться. Дескать, я собираюсь обрядить в униформу весь свет. И что тогда будет с нашими великолепными национальными костюмами!

Тут его обуял поэтический восторг. Он вспомнил свое детство, вспомнил чудесные воскресные дни в Линце, вспомнил, как селяне в праздничных нарядах и уборах шествуют в церковь. Как это великолепно, как прекрасно, как живописно! А нынче? До чего мы дожили! Только старики еще держатся за старинный наряд! А молодые, обезьяны этакие, уже подражают горожанам. Нужно вновь привить народу любовь к старинному народному костюму. В этом, дескать, и состоит миссия журналиста, пишущего о культуре.

– Значит, вам нравится старинный наряд? – перебил его я.

– Конечно.

– И поэтому вы желаете, чтобы он сохранился на вечные времена?

– Желаю всей душой!

Тут я его и подловил.

– Вот видите, – сказал я ему, – какой вы дурной, эгоистичный человек. Целое сословие, большое великолепное сословие, сословие наших крестьян, должно, по-вашему, лишиться всех культурных благ. И ради чего? Ради того, чтобы вы, приехав в деревню, могли усладить свой взор их живописным убором. Почему же вы сами не разгуливаете в таком виде? Что, благодарите покорно? А от других людей требуете, чтобы они в угоду вам изображали пейзан на лоне природы, дабы не оскорблять ваш хмельной взор литератора. Да вы хоть раз поставьте себя на их место. Изобразите Ганса-дурачка для господина коммерции советника, желающего полюбоваться первозданными Альпами. У крестьянина есть более высокая миссия, чем изображать для дачников живописную массовку на фоне гор. Крестьянин не игрушка. И поговорке этой больше ста лет.

Мне тоже очень нравятся старинные наряды. Но это отнюдь не дает мне права требовать, чтобы мой соплеменник надевал их для моего удовольствия. Национальный наряд – одеяние, застывшее в определенной форме, оно более не развивается и всегда означает, что его носитель перестал изменять свое состояние. Национальный наряд – воплощение резиньяции. Он говорит: я сдаюсь, я больше не пытаюсь занять лучшую позицию в борьбе за существование, я отказываюсь развиваться. Когда крестьянин еще смело и весело боролся, когда был полон самых радужных надежд, он вовсе не жаждал носить тот самый наряд, в каком щеголял его дед. Средние века, эпоха крестьянских войн, Возрождение не знали упрямой приверженности к формам одежды. Различие в одежде между горожанином и крестьянином было обусловлено только различным образом жизни. Тогда горожане и крестьяне относились друг к другу так же, как нынче горожане и фермеры.

Но потом крестьянин утратил самостоятельность. Стал крепостным. И был обречен оставаться крепостным, и он, и его дети, внуки и правнуки. Чего ради он стал бы вносить изменения в свою одежду? Чтобы выделиться одеждой, подняться над своим окружением? Это было невозможно. Крестьянское сословие превратилось в касту, а крестьянина лишили всякой надежды ее покинуть. Все народы, разделенные на касты, имеют эту общую черту – упрямую, тысячелетнюю приверженность к национальному костюму.

Потом крестьянин обрел свободу. Но только внешнюю. В глубине души он всё еще ставит себя ниже горожанина. Для него горожане – это господа. Вековое крепостное рабство по-прежнему у него в крови.

Но вот приходит новое поколение. Оно объявляет войну национальному костюму. И в этой войне у него есть хорошая союзница – молотилка. Там, куда вторгается молотилка, приходит конец живописному старью. Оно отправляется туда, где ему место: в прокат маскарадных костюмов.

Бессердечные слова. Но их необходимо произнести, так как в Австрии из-за фальшивой сентиментальности даже учреждаются союзы с целью сохранить за крестьянином клеймо холопства. А нам куда нужнее союзы, действующие в обратном направлении. Ведь и мы, горожане, весьма далеки от одежды, которую носят великие культурные нации. Внешне мы выглядим вполне сносно, даже можем потягаться с другими народами. Если одеваться у лучшего венского портного, можно сойти за цивилизованного европейца на лондонской, нью-йоркской или пекинской улице. Но если сбросить верхнюю одежду и, не дай бог, остаться в нижнем белье, тут же выяснится, что европейское платье мы надеваем всего лишь как маскарадный костюм, а под ним всё еще носим национальный наряд.

Но или – или. Мы должны решиться. Или мы будем геройски отличаться от прочего человечества и носить национальный костюм. Или присоединимся к прочему человечеству и будем одеваться соответственно. А мы что делаем? Используя элементы одежды, доступные чужому взгляду, изображаем современного культурного человека. То есть втираем окружающим очки. Благородные люди так не поступают.

В том, что касается верхней одежды, нас отделяет от селянина целая пропасть, но наша нижняя одежда, наше белье ничем не отличается от того, что надевают в деревне. В Венгрии и сегодня носят такие же подштанники, какие испокон веку носил чикош, конный пастух в пуште; в Вене – точно такие, какие носит крестьянин в Нижней Австрии. Так что же в нашем белье так сильно отделяет нас от остальных культурных наций?

На самом деле мы минимум на полвека отстаем от Англии, где трикотажное белье одержало полную победу над полотняным. В верхней одежде в наш век не наблюдается великих преобразований. Тем заметнее они в нижней одежде. Сто лет назад всё еще были закутаны в полотно. Однако за последние сто лет англичане шаг за шагом отвоевывали для вязаного изделия его прежнюю территорию. Они продвигались вперед шаг за шагом, то есть от одной части тела к другой. Начиная с ног и поднимаясь всё выше. Сейчас нижняя половина тела целиком принадлежит трикотажу, но верхняя половина еще терпит неудобную полотняную рубашку, маскирующую трикотажную майку.

Англичане начали с ног. И мы сейчас стоим на этой позиции. Мы уже не носим портянки, уже надели чулки. Но по-прежнему носим холщовые подштанники, артикул, давно вымерший в Англии и Америке.

Когда человек с Балкан, из какого-нибудь Филиппополя[1], приезжает в Вену и приходит в магазин за привычными для него портянками, он слышит непостижимое сообщение:

– Портянок в продаже нет. Но их, наверное, можно сшить на заказ.

– И что же здесь носят?

– Носки.

– Носки? Но они же очень неудобны. И летом в них слишком жарко. А портянок, значит, уже не носят?

– Носят, глубокие старики. А молодые считают неудобными портянки.

И тогда добрый человек с Балкан скрепя сердце решает произвести опыт с носками. Тем самым поднимаясь на новую ступень человеческой культуры.

Филиппополь для Вены – всё равно что Вена для Нью-Йорка. Поэтому я попробовал купить в Нью-Йорке не портянки (меня бы просто не поняли), а холщовые подштанники. Пусть читатель еще раз прочтет приведенный выше диалог, заменяя «человека с Балкан» на «жителя Вены», а «портянки» на «холщовые подштанники». Именно так развивалась моя беседа с продавцом в Нью-Йорке. Я делюсь личным опытом. Историю с портянками я сочинил для того, чтобы меня правильно поняли в Вене.

Тот, кто находит, что изделия из ткани удобнее, чем трикотаж, пусть их и носит. Глупо навязывать человеку культурную форму, если она не соответствует его глубинной сути. Факт остается фактом: на высотах культуры полотно становится неудобным. Значит, нужно подождать, пока мы, австрийцы, тоже ощутим его неудобство. Занятие физическими упражнениями (мода на спорт также пришла из Англии) повлечет за собой неприязнь к полотняному белью. Крахмальная манишка, воротничок и манжеты мешают спорту. Мягкая манишка – предшественница отложного воротника. И обе детали имеют лишь одну цель – проложить дорогу трикотажной и фланелевой рубашке.

Впрочем, трикотажное белье таит в себе большую опасность. В сущности, оно предназначено только для тех, кто моется по собственной воле. А многие немцы рассматривают ношение трикотажного белья как охранную грамоту, освобождающую их от обязанности мыться. Ведь все изобретения, которые должны исключить стирку, идут из Германии. Из Германии пришло целлулоидное белье, фальшивый пластрон, галстук с пришивной манишкой из того же целлулоида. Из Германии происходит учение, согласно которому мытье не слишком полезно для здоровья и одну трикотажную рубашку можно носить годами – пока окружение не наложит на нее строгий запрет. Американец не представляет себе немца без ослепительно-белого, но фальшивого пластрона, доказательством чему служит карикатура на немца, растиражированная американскими комиксами. Немца узнают по краешку пластрона, выглядывающему из-под жилетки. Если верить американской карикатуре, фальшивый пластрон носит только человек второго сорта, бродяга с большой дороги, tramp.