Под флагом цвета крови и свободы

Пролог

Стоял тихий и ясный летний вечер, после неимоверно жаркого дня казавшийся подарком, по меньшей мере, самого Господа Всемогущего – редкое своей прохладой и оттого особенно ценное явление на раскаленном побережье Карибского моря. Даже бывалые моряки, не слишком расположенные к восторженному созерцанию красот природы, подолгу отрывались от своих дел, морщась и жмурясь, глядели на лишенное обычного зноя золотое небо и горевшее под ним на западе ослепительно яркое море. Затем мотали головами, произносили тоскливо и мечтательно: «Эх…» – и снова возвращались к своим обязанностям: напоследок проверяли снасти, вытаскивали на палубу тюки с товарами и продовольствием, жадно посматривая на уютно примостившиеся в трюме бочки с мутноватым обжигающим ромом. Пить на самом судне с давних пор пиратам строго запрещалось, а все эти люди были именно пиратами – сторонникам иных, более законных занятий в порту славного острова Тортуга места не находилось.

В царившей в этот предзакатный час запоздалой суматохе, наполненной попытками закончить дела, откладываемые изнуренными жарой людьми весь день, никому не было дела до двух мужчин, медленно спускавшихся по трапу на берег. Оба они то и дело оборачивались, с плохо скрытой досадой и невольным любованием глядя на остававшийся позади высокий, лаково поблескивавший борт новенькой шхуны. Изящная красавица в полном убранстве из кипенно-белых косых парусов, которые теперь золотило заходящее солнце, и впрямь была восхитительна: любой капитан почел бы за честь водить свою команду на ней по морю.

Ступив на прибрежный песок, мужчины некоторое время шли молча; то была странная пара даже для пестрой пиратской толпы, наводнявшей порт. Впереди, состредоточенно нахмуря брови и заложив руки в карманы, шагал щуплый, довольно опрятно одетый человечек лет тридцати в заломленной на ухо капитанской треуголке: смуглый, с мелкими чертами лица и бегающими черными глазками, очень близко и глубоко посаженными, он выглядел скорее испанцем или итальянцем, нежели англичанином. За ним широким, слегка неровным шагом отвыкшего от твердой земли под ногами моряка следовал рыжеволосый широкоплечий великан – по меньшей мере на два фута выше своего спутника; на простом, открытом и, общем-то, добродушном лице его застыло выражение крайнего недовольства.

– Ничего, Билл, – наконец заговорил тот, что шел впереди; похоже, он уже справился со своей досадой и готов был рассматривать иные возможности. – В конце концов, таких денег у нас все равно бы не нашлось. Я скажу мистеру Митчеллу, что мы согласны на его условия – может, еще поторгуюсь и скину процентов десять с добычи. Разве в прошлый раз мы не начинали с того же самого?

– Сколько еще, Ченси? – хмуро возразил великан, стискивая свои огромные кулаки. – Пять лет без малого ходим с тобой под чужим флагом! В тот раз проклятые англичане из-за него-то нас чуть и не повесили – капитана Скэлли и его белый крест все знают… Разве у тебя совсем нет гордости?

– Гордость тут ни при чем, Билл, – отрезал щуплый человечек, выуживая из кармана потрепанную буковую трубку и принимаясь на ходу набивать ее. – Вот что: ступай в трактир к мистеру Стивенсону и узнай, как обстоят дела с набором матросов.

Великан нахмурился еще больше и внезапно с решительным видом остановился.

– Нет уж, Ченси! Давай-ка по-другому поступим, – предложил он, сводя кустистые рыжие брови в одну линию – видно было, что Билл не привык в чем-либо перечить своему спутнику. – Погоди пока отвечать мистеру Митчеллу: дай сперва мне самому потолковать с капитаном Бейли! Я его уговорю сбить цену.

– Не уговоришь, – устало ответил тот, встряхивая набитой трубкой так, чтобы табак внутри лег ровно, – зря только время потеряешь. Думаешь, у него на эту красотку других покупателей не сыщется?

Рыжий великан промолчал: было заметно, что в словесных спорах он не слишком силен. Но щуплый человечек неожиданно махнул рукой, разрешая:

– Черт с тобой, иди! Вдвоем потом к мистеру Митчеллу сходим. Не понимаю только, на что ты рассчитываешь…

Какого бы толка надежды не питал тот, кого он называл Биллом, этот неуклюжий великан принялся на задуманное достаточно уверенно. Вернувшись на шхуну и узнав, что разминулся с капитаном Бейли – как объяснил оставшийся на судне за старшего боцман, тот сразу после визита незадачливых покупателей отправился в город, пожелав пропустить в честь окончания непростого дня стаканчик-другой – Билл не стал отчаиваться и невозмутимо направился на его поиски. Не так много было на Тортуге заведений, куда мог бы наведаться капитан Бейли, по старой пиратской привычке именовавший себя именно так – хотя, владея более чем двумя десятками различных кораблей, он имел куда больше оснований зваться командором.

Однако, разменяв уже шестой десяток, капитан Бейли давно не выходил сам в море: свои суда он либо передавал молодым капитанам за изрядный процент с добычи, либо сразу продавал – цену хорошего корабля он знал и лишнего не запрашивал, но и своей выгоды упускать не собирался. В одном более рассудительный товарищ Билла определенно был прав: на шхуну «Кобра», присмотренную ими, имелись и другие покупатели.

Не миновало и получаса, когда, обойдя несколько заведений, рыжеволосый великан набрел на один из многочисленных портовых трактиров – довольно чистый и просторный, по большей части посещаемый теми, кто имел возможность расплатиться деньгами, а не снятой с себя одеждой или оружием. Сам Билл в подобных бывал редко – у него, старшего помощника в кое-как сколоченной его лучшим другом Винченсо Алигьери команде, денег после рейдов оказывалось не столь много – но, подавив в себе неприятное неловкое чувство, какое всегда испытывает оказавшийся в непривычной для него обстановке человек, все же остановился в дверях и огляделся по сторонам.

Капитана Бейли он приметил не сразу: тот сидел в дальнем углу за низким столиком, уставленном тарелками со всяким дымящимся варевом – как и многие пираты, в молодости вдоволь наевшиеся черствых сухарей и крутой солонины, очевидно, тот имел особое пристрастие ко всяким похлебкам и прочей мягкой пище. Напротив него, как с недовольством отметил Билл, уже притулился какой-то неизвестный ему человек – средних лет, высокий и худой, как жердь, с пронырливыми блестящими глазами; словом, из той самой породы корабельных клерков и квартирмейстеров, получивших должность благодаря скрупулезному, мелочному подсчитыванию матросских голосов и сложнейшим интригам, которую Билл ненавидел от всей своей простой, чуждой всякого притворства души.

– Капитан, – начал он торопливо, – капитан, послушайте!..

– Если вы по поводу продажи судна – приходите завтра, – даже не взглянув на него, сухо отрезал Бейли и наклонился ближе к собеседнику: – Продолжайте, Джон.

– Капитан, я квартирмейстер команды Винченсо Алигьери, мы с вами уже встречались сегодня! – выпалил Катлер скороговоркой, без приглашения выдергивая из-за соседнего стола свободный табурет – в ответ послышалась возмущенная брань, но он не обратил на нее внимания – и усаживаясь на него перед Бейли. – Поймите, мы… Мы собрали новую команду, сэр. Почти пятьдесят человек, а если у нас будет свой корабль, то и все восемьдесят! Если вы уступите нам судно за шестьсот гиней, то мы сможем отдать остаток суммы в течение полугода, и даже… – он заколебался на секунду, но затем закончил решительно: – …даже с пятнадцатью процентами сверху за ваше ожидание.

– Юноша, – смерив презрительным взглядом его рослую, широкоплечую фигуру, усмехнулся Бейли, – как по-вашему, зачем мне ждать моих денег полгода, если у меня есть другие покупатели, готовые сразу заплатить полную цену? Я даже не говорю о том, что, скорее всего, предприятие этого неудачника Алигьери не окупится вовсе! Понимаю, что после того, как вы уже несколько раз попадались «охотникам» – помнится мне, однажды даже нарвались на английских, хотя их в этих водах днем с огнем не сыскать – словом, после этого вновь выходит под флагом Скэлли вы не можете, но у других капитанов процент с добычи будет существенно выше, и вам, с вашей-то удачливостью, он едва ли по карману…

– У нас есть предложение от мистера Митчелла, сэр, – возразил Билл; собеседник Бейли коротко хохотнул, а сам капитан поднял брови с приметно насмешливым видом:

– Ну и ступайте к мистеру Митчеллу! Чего вы от меня-то хотите? Чтобы я совершенно новое судно отдал вам по цене семилетнего люггера? Перекупите у кого-нибудь подержанное, в конце концов – этого добра в порту Тортуги навалом… Раз уж ваше предприятие такое выгодное, как вы говорите – через год-другой наберете денег на новую шхуну.

– Если прежде не пойдем ко дну на этом дырявом корыте, – пробормотал Билл себе под нос. Бейли пожал плечами:

– Это уж как море решит. Ничем не могу вам помочь.

– Не смеем больше задерживать вас, юноша, – решительно прибавил собеседник Бейли, придвигаясь ближе и плечом оттесняя Катлера назад – так, что вновь пробиться к капитану тот смог бы, лишь ощутимо толкнув того в спину.

Неожиданно за соседним, угловым столом возникло какое-то движение: Билл бессознательно повернулся в том направлении и заметил, как рослый матрос в рубашке с закатанными рукавами, открывавшими исчерченные иссиня-серыми татуировками предплечья, что-то втолковывал стоявшему у стены, одновременно пытаясь заставить его сесть рядом. На вид последний казался обыкновенным щуплым юношей лет шестнадцати, невесть что забывшим в достаточно уважаемом пиратами постарше заведении, тем более что видно было, что с деньгами у парня едва ли все в порядке: он был без камзола, в одном жилете, заметно ему великоватом – должно быть с отцовского плеча – и в ветхой шляпе с опущенными полями, закрывавшими почти все его лицо. За спиной у парня виднелась неприметная, но заметно оттягивавшая ему плечи сумка – очевидно, со всеми имевшимися у него пожитками.

– Капитан, подумайте, – глубоко вздохнув, заново начал Билл, в отчаянии наклоняясь вперед с намерением взять Бейли за руку – тот мгновенно отстранился, едва сдерав брезгливую гримасу. – Капитан, ведь и вы когда-то начинали с малого! Дайте нам шанс…

– Начинал, – гордо кивнул тот. – Начинал, однако – запомните, юноша! – даже в те годы я никогда и ни у кого не просил милостыни. Имейте гордость, раз уж выбрали себе такой путь…

– Капитан, да послушайте же… – начал было Билл, вновь с ожесточенным лицом оборачиваясь к соседнему столику: юношу с закрытым шляпой лицом все еще держал за плечо один из матросов, что-то невнятно втолковывая на ухо, причем вторая рука его уже бродила где-то в области поясницы мальчишки. Внезапно тот дернулся с места, словно желая вырваться – что-то блеснуло на секунду в его руке, и тотчас послышался крик боли. Бейли, наблюдавший за этой картиной, одобрительно присвистнул:

– Неплохо! Мальчишка-то не промах…

Матрос – тот самый, что начал первым распускать руки – зажимая ладонью окровавленный воротник у плеча и не переставая изрыгать ругательства, пятился назад от недавней жертвы его страстного порыва. Его товарищи, напротив, повскакивали с мест, причем один из них, растопырив длинные руки, бормотал нечто невнятно-угрожающее – однако юноша в шляпе, похоже, не собирался уступать: во всяком случае, в выставленной им вперед руке, как успел приметить Билл, зажат был нож.

– Ну идем же, идем, ну… Тихо, пташка, не трепыхайся, – бурчал меж тем все ближе подбиравшийся к ней матрос.

Катлер побагровел.

– Эй, вы, мерзавцы! Отвалили от него, слышите?! – неожиданно взревел он, поднимаясь с места и в два широченных шага оказываясь рядом с юношей – тот, не сообразив толком, что широкоплечий великан намерен помочь ему, моментально яростно ткнул в его сторону ножом. Билл без особых усилий отбил неловкий выпад, вырвал у него нож и наставил на незадачливых матросов. Юношу он на всякий случай перехватил за шкирку, как котенка, и отпихнул себе за спину. – Что-то не понятно? Валите, я сказал! Парня не трогать.

– Да какой это парень? – севшим голосом запойного пьяницы, выдернутого из привычной обстановки, взвизгнул один из них. – Ты погляди на нее!

– На… на кого? – не понял Билл, угрожающе двинувшись всем телом в его сторону. Юноша молчал, стреляя поочередно на каждого из них настороженными черными глазами; затем вдруг, поймав недоуменный взгляд своего спасителя, обращенный на него, опустил голову и резко, поднырнув под руку Катлера, попытался метнуться вон – тот едва успел снова ухватить его за шиворот и дернул поближе к себе с бесцеремонной, незлой силой.

– Ты… Ты девчонка, что ли? – выговорил он, поколебался и другой рукой стянул с чужой растрепанной головы шляпу. Матросы не ошибались: перед ним действительно была девушка, на вид казавшаяся совсем юной – лет пятнадцати-шестнадцати, с еще по-детски округлым лицом, неровно загоревшим так, что лоб, кончик носа и широковатый упрямый подбородок казались темнее остальной кожи. Пожалуй, она могла бы казаться еще младше, если бы не ее глаза – густо-карие, серьезные и настороженные, плохо вязавшиеся с остальным ее лицом. Впрочем, на Тортуге последнее было не в редкость – дети здесь переставали быть детьми, едва научившись говорить. Как только Билл немного ослабил хватку, растерявшись, она тотчас вывернулась из его рук и едва не угодила ему в нос крепко сжатым кулачком: сил ей явно не хватало, но удар поставлен было неплохо, так, что Катлер едва успел уклониться и выступить перед собой отнятый у девчонки нож – правда, не в ее сторону, а для снова подступивших слишком близко несостоявшихся насильников:

– Куда? – зло рявкнул он, отталкивая подальше от них растерявшуюся девушку и нахлобучивая ей обратно на голову шляпу; подумав, вдобавок сдернул с себя поношенный кафтан и набросил ей на плечи. Огляделся, с тоской посмотрев в сторону Бейли – тот сидел молча, с каким-то очень странным выражением лица: но продолжить прерванный разговор теперь не представлялось возможным – остальные посетители трактира уже начинали оглядываться на них – и снова надежно ухватил девушку за плечо: – Идем-ка со мной.

Улица, которая вела к заведению, была, в сущности, довольно широкой, но прямо за ним круто сворачивала направо и сужалась, заканчиваясь спустя квартал смердящим, будто стая издохших крыс, тупиком: работники трактира зачастую даже убирались здесь с утра, но к вечеру, словно насмехаясь над своими же трудами, скидывали тут в большую кучу кухонные отбросы и очистки. Ночью некоторые изрядно перебравшие посетители даже отправлялись сюда в целях облегчения пьяной «усталости»; однако теперь со стороны тупика не доносилось ни звука. Билл, не долго думая, увлек девушку за собой туда – та сперва подчинилась, но, пройдя немного, снова заартачилась:

– Не пойду! Не пойду! Пусти!.. – вырвав у него из-за пояса собственный неосмотрительно забытый им нож, зашлась она чуть ли не откровенным криком. Катлер увернулся от очередного неумелого выпада один раз, второй, на третий недовольно выругался – юркая мелюзга успела-таки порезать ему щеку – и наконец поймал ее за запястье, честно постаравшись сжать не слишком сильно: руки у девчушки оказались тонкие-тонкие, с узкими ладошками и аккуратными пальчиками, до которых ему страшновато было даже дотрагиваться.

– Дурочка ты, что ли? – скорее укоризненно, нежели со злостью спросил он. Та молчала, едва переводя дыхание; Билл, сообразив наконец, что в ее глазах едва ли отличается от давешних матросов, разжал пальцы и примирительным жестом выставил перед собой ладони: – Да не дергайся ты, не трону! Убери зубочистку свою… Давай потолкуем.

– Не о чем нам толковать! – хрипло рявкнула на него девчушка, почуяв слабину. Билл слабо усмехнулся:

– Погоди болтать! Мелкая ты еще для этаких речей. Чья будешь?

– Своя собственная! – в тон ответила та. Катлер потер лоб, уже даже не следя за ножом в ее руках, и вздохнул – лишь теперь он особо остро осознал, что уже три дня не спал нормально:

– Ладно. Ладно, ты – своя собственная… Но имя-то у тебя есть?

– Сеньорита Морено! Девочка, это ты? – к его изумлению, послышался со стороны, противоположной тупику, знакомый голос. Капитан Бейли, набросив на плечи камзол – в трактире до этого он сидел в одной рубашке – стоял в двух десятков шагов от них и близоруко щурился в сторону девушки. Та молчала, словно уличенная преступница; пожалуй, в чем-то Катлер мог ее понять. Он, конечно, слышал о капитане Морено – мало кто из пиратов Карибского побережья в минувшие пятнадцать лет мог бы прожить, не зная имени этого человека, прославленного как своим редким штурманским мастерством, так и превосходными деловыми качествами: никто не умел лучше него пристроить любой захваченный товар, организовать самый рискованный рейд и выйти из него с минимальными потерями. На Тортуге его уважали и боялись; и даже когда он, женившись, оставил прежние заработки и сперва стал капером, а затем перешел на службу в частную торговую кампанию, никто не посмел его упрекнуть. Но закон моря был суров: матросы Морено служили исключительно ему, а после его смерти три месяца назад – как Билл слышал, крайне нелепой для столь знаменитого человека: в результате взрыва порохового склада одного из небольших судов, на котором капитан производил разведку прибрежных вод для своего работодателя – после нее все они сразу же отправились наниматься в новые команды. Будь у капитана Антонио сын, и окажись он на десяток лет старше, тот мог бы попробовать продолжить дело отца – но у дочери на это не было ни единого шанса. Катлер обернулся, смерив взглядом тощую девчушку, яростно сверкавшую глазами и прижимавшую к груди нож со столь решительным и независимым видом, что в его разум невольно закралось сомнение: эта мелюзга явно считала иначе.

– Ты что же… Выходит, вы знакомы? – окидывая их по очереди подозрительным взглядом, спросил Бейли. Девушка встряхнулась всем телом, высвобождаясь из рук Билла, натянула на плечи сползший кафтан и осторожно кивнула:

– Как видите, да. А… – моментально насторожившись, она уже вопросительно воззрилась на своего случайного спасителя, – …а при чем тут знакомство? У вас с ним какие-то дела?

– Шхуну, вот, купить хотели, – не до конца сообразив еще происходящее, проворчал Катлер. Глаза девушки заблестели:

– Шхуну? Это он про ту красотку, что вы два года назад привели из Санта-Катарины? Ей надо было днище кренговать и киль выправить – и до семи узлов в галфвинд разбежалась бы, – воодушевленно пояснила она ошарашенному Биллу: похоже, для этой ершистой, недоверчивой девчонки не в новинку было ходить под парусом, и тема затронула ее за живое. Капитан Бейли недовольно хмыкнул:

– Нет, ту я давно уже сбыл. «Кобру» им, видишь ли, подавай… У меня на эту «Кобру» охотников уже, как собак нерезанных! Прав был отец твой, что до последнего не продавал «Бесконечную удачу» – уж я-то помню, сколько ему предлагали… – пробормотал он со скверно скрытым сочувствием; Билл, ощущая непривычную неловкость, протянул руку и похлопал девушку по спине.

– Будет вам, капитан, – пробурчал он неловко. – Что покойников вспоминать-то? У всякого сыщутся, если поспрашивать. Пойдем мы… Верно понимаю, тебе ведь теперь и деваться некуда? – сочувствие столь явно послышалось в его голосе, что девушка недовольно глянула в ответ и поплотнее запахнулась в его кафтан.

– Капитан, – неожиданно изменившимся, взрослым и хриплым голосом начала она, – вы помните, чем вы обязаны моему отцу? Разве не он помог вам раздобыть задним числом каперское свидетельство в то время, как в любом английском вас ожидала виселица за ваши дела – не говоря уже об испанских и французских?..

– Долг перед твоими родителями на тебя не распространяется, девочка. Ты знаешь законы, – твердо возразил Бейли. Эрнеста оскалила зубы, разом став похожей на дикого волчонка:

– Но в память о нем вы ведь можете оказать моему другу небольшую скидку?

– Ты чего же… ты… Да брось, не унижайся так перед ним! – опомнившись, рявкнул Билл, хотя сердце его тревожно и отчаянно зашлось в груди. Капитан Бейли смерил их обоих оценивающим взглядом, пожевал немного губами и наконец сухо обронил:

– Будь по-твоему. Юноша, – обратил он мрачное, как туча, лицо к Катлеру, – отведи меня туда, где расположился ваш… капитан Алигьери. Я подпишу необходимые бумаги – и на этом, надеюсь, мы с вами попрощаемся навсегда.

Судьба и впрямь благоволила в этот вечер команде Винченсо. Спустя всего полчаса, в основном ушедшие на пересчитывание капитаном Бейли платы за судно, с формальностями было покончено: Винченсо Алигьери и Билл Катлер стали полноправными владельцами двухмачтовой шхуны «Кобра». Девушка, свернувшись клубком на скамье и чуть ли не с носом закутавшись в кафтан Катлера, молча наблюдала за тем, как все трое ставили подписи под текстом составленного в двух экземплярах в присутствии положенного числа свидетелей договора – по этой части капитан Бейли всегда был крайне предусмотрителен. К удивлению остальных, Билл неожиданно косо сорвался с табурета и хлопнул ее по плечу:

– Ну-ка, тоже подпиши. Нечего тут, – проворчал он дернувшему его за рукав Винченсо. – Кабы не она – сроду мы это дело не устроили бы…

Алигери нахмурился; бросив на девушку оценивающий взгляд, нахмурился еще больше:

– Простите, капитан, мы отойдем на пару минут, – сдержав себя, прохладно вымолвил он и покрепче сжал локоть приятеля. Эрнеста равнодушно пожала плечами, всматриваясь в чернильные строчки, написанные убористым, резковатым почерком: со стороны не казалось, чтобы она торопилась подписывать делавший ее несомненным членом команды договор.

– Сомневаешься, девочка? – с усмешкой спросил Бейли, указывая на неплотно закрытую дверь в коридор, куда вышли двое ее новых знакомых: Алигьери что-то тихо и яростно доказывал приятелю, ожесточенно жестикулируя, а Билл морщился, но лишь неуступчиво наклонял голову в ответ. – Еще не поздно передумать… Надо оно тебе? Полагаю, твой отец оставил тебе достаточное наследство: как знать, может, сыщется и приличная партия…

– Капитан, никак не могу запомнить, – на секунду девушка вскинула на него свои темные, настороженно блеснувшие глаза, – ведь ваш старший внук Уильям младше меня всего на год?

– Упаси Боже! Этому шалопаю едва ли придет в голову мысль о браке в ближайшие семь-восемь лет, – беззлобно хохотнул Бейли, хотя лицо его на миг стало словно каменным. – Однако я мог бы подыскать кого-нибудь. Подумай как следует!

– Спасибо, что согласились уступить нам судно за полцены, капитан, – коротко мотнула головой девушка, берясь за перо. Подпись получилась кривоватой: пальцы ее, еще по-детски тонкие, с мягкой кожей и неровно остриженными ноготками, чуть заметно дрожали. – Но мой отец говорил, чтобы пират всегда должен быть сам по себе.

– Ты вообще соображаешь, что творишь? Хочешь, чтобы мы взяли в команду эту девчонку? – разорялся меж тем за дверью Винченсо Алигьери, уже почти не снижая голоса. – Даже если она и впрямь дочь самого капитана Морено… Никто не смирится с присутствием женщины на корабле! Предлагаешь прятать ее, нарушая закон?

– Если бы не эта девчушка, никакого корабля у нас бы и не было, – пробурчал Билл, отворачиваясь от него. – Так и скажешь остальным… Ей некуда больше идти, я спрашивал. Подписала? – оживившись, вдруг спросил он – взгляд его уперся куда-то за спину Винченсо.

Девушка стояла в дверях, снова нахлобучив на голову свою ветхую шляпу, но уже в одном своем жилете – кафтан Билла она держала в руках – и протягивала им один из двух экземпляров договора:

– Капитан Бейли сказал, чтобы мы больше не задерживались на острове. Видимо, не желает огласки своей щедрости – все-таки эта шхуна действительно стоит на порядок больше, – бросив быстрый взгляд на Алигьери, негромко проговорила она. Тот нахмурился:

– Полагаю, вы тоже считаете, что этой покупкой мы обязаны исключительно вам, синьорина Эрнеста....

– А это не так, что ли? – снова вмешался Билл, обхватывая плечи девушки своей здоровенной лапищей – к удивлению Винченсо, юная Морено не спешила отстраниться, хотя и не выглядела привычной к столь бесцеремонному обращению. – Так что, Нэнси, полезешь вместе с нами в акулью пасть?

– Что, акула обещает быть настолько большой? – неожиданно чуть заметно усмехнулась девушка; черные глаза ее впервые блеснули каким-то веселым выражением. Билл хохотнул:

– Еще как! Но ты не волнуйся: мы с тобой еще залезем к ней в пасть и пересчитаем все зубы… Ну, а теперь, раз этот вопрос мы уладили, – он бросил угрожающий взгляд на Винченсо, но тот благоразумно промолчал, и Катлер тотчас расплылся в широченной ухмылке, – стало быть, ты точно в нашей команде, и надо найти тебе какое-то занятие. Рассказывай, что умеешь? – продолжал он, увлекая девушку за собой по коридору.

– Куда вы идете? – подавив раздражение, сухо осведомился Винченсо. Билл оглянулся на него с неподдельным недоумением:

– Как это куда? Искать Нэнси комнату, разумеется. Ты же не думаешь, что она будет жить вместе со всеми остальными?

– Вообще-то я не возражала… – начала было девушка, но Катлер перебил ее:

– Разговорчики на клотике! Тебе что, давешних недоумков не хватило? На «Кобре» первым делом найду тебе свободный уголок и прикреплю на дверь изнутри засов покрепче… Не сочти за оскорбление, – насупясь, пробормотал он почти шепотом, – но на борту тебе точно придется, хм… ни с кем особенно не сближаться и никого не выделять. Если начнут что-то… предлагать тебе – не стесняйся, сразу ступай ко мне: со всем разберусь. Не молчи только!

– Почему? – растерянно спросила вдруг девушка. Катлер оскалился:

– Потому что придется пресекать все это сразу! Тут Ченси прав: еще только из-за женщин нам ссор в команде не хватало…

– Я не об этом, – тоже понизив голос, покачала головой девушка. – Почему ты так добр ко мне? Ты тоже… У тебя кто-то умер?

Катлер промолчал; тень непривычной сосредоточенности тронула его простое, грубое лицо, на миг показавшееся почти красивым. Резко остановившись, он ткнул пальцем в одинокую дверь прямо по коридору:

– Вот эта вроде свободна. Устраивайся пока, а я схожу за ключами и договось с хозяйкой.

Когда он вернулся, девушка уже успела снять верхнюю одежду, распахнуть окно – в комнате было чудовищно душно и вдобавок воняло какой-то мерзостью, которой, насколько Билл помнил, в гостинице травили клопов – и, сосредоточенно пыхтя, пыталась передвинуть кровать в дальний, темный угол.

– Ну-ка, брось надрываться! Сам сделаю, отойди, – велел Билл, потер ладони, взялся за изголовье кровати – сам он такие не любил, предпочитая спать в гамаке, но в команде многим нравилось на суше ложиться там, где помягче и можно вытянуться во весь рост – и легко оттянул ее в указанное место. Девчушка метнулась было снова помочь, и он махнул рукой: – Не надо! Воды, вон, налей, если не сложно… – на окне как раз обнаружился полупустой кувшин, засиженный мухами. Эрнеста взяла его, с сомнением заглянула внутрь, поморщившись, и Катлер все-таки вытащил из-за пояса фляжку: – На, разбавь ромом. Как-никак, а почище будет…

Пили они прямо так, из кувшина – стаканов в комнате не было, а ходить за ними вниз желанием не горел никто. Девушка поднялась с места, с удовольствием глотнула посвежевшего воздуху и пошла к окну задернуть хлипкие занавески – на улице уже была полноценная ночь. Билл возился с дверной щеколдой при тусклом свете единственного огарка, вполголоса ругаясь – замок, конечно, держался, но при должном усилии сбить его можно было одним ударом ноги, и Катлеру это совсем не нравилось.

– Отец говорил, что я довольно неплохой навигатор, – вполголоса, задумчиво принялась рассказывать девушка, наблюдая за его работой. Билл усмехнулся, ковырнув внутри скважины лезвием складного ножа:

– Это хорошо – штурмана у нас в команде еще нет. Дороги они нынче, что сказать… Ченси немного смыслит в этом сам, на первое время должно хватить… – он осекся и замолчал, потому что девушка, пошарив за изголовьем кровати, извлекла оттуда свою сумку и принялась доставать из нее кипу бумаг, при ближайшем рассмотрении оказавшихся чертежами самых различным маршрутов и просто навигационными картами. Рассматривая их, Билл с трудом удерживался от восторженных комментариев: даже ему, полнейшему профану в сложной штурманской науке, очевидно было, что чертежи были составлены безусловно умелой рукой.

– От отца твоего достались? – спросил он понимающе. Эрнеста усмехнулась, разделив кипу надвое:

– Эти – да, – указала она на карты. – А маршруты все мои.

– Да брось, – помотал головой в сомнении Билл: на его сугубо обывательский взгляд все документы казались одинаковыми по части мастерства их составителя. Морено усмехнулась:

– Что, не веришь? Смотри, – вытянув из общей массы одну из карт, она потянулас за кусочком угля и циркулем, лежавшими у нее в той же сумке. К удивлению Билла, спустя всего пару минут на чертеже появилась тонкая извилистая линия, снабженная многочисленными пометками и уточнениями относительно времени года и военных событий.

– Отец учил меня с восьми лет, – заканчивая чертеж, объяснила девушка и, пошарив, достала из кипы еще один чертеж и положила рядом с только что изготовленным. – Как говорится, попробуй найти три отличия… Веришь теперь?

Катлер подумал, так и сяк повертев обе бумаги, затем осторожно сложил их вдвое и убрал за пазуху.

– Не взыщи, я скверно понимаю в этом… Ты не против, если я их все-таки Винченсо покажу? – спросил он слегка виновато. Девушка хлопнула его по плечу:

– Да ради Бога! Если захочет, я могу составить еще с десяток таких же. – Какое-то время они сидели в молчании, прежде чем Эрнеста снова заговорила первая: – Так что же? Теперь скажешь, почему ты решил мне помочь?

Катлер отвернулся, взъерошив мощными пальцами свою буйную рыжую шевелюру; брови его сошлись на переносице, а в глазах отчетливо появилось сомнение – несколько раз он открывал рот, будто готовясь начать, но тотчас обрывал сам себя.

– У меня в деревне младшую сестру такие же ублюдки на покосе подкараулили, как тебя – сегодня в трактире, – проворчал он после продолжительного молчания, опустив голову. – Я в городе на заработках был, вернулся, конечно, как узнал, только поздно уже было. Отец всех троих запер в сарае и сжег заживо – а его, стало быть, повесили. Как я приехал и прослышал по это – так и ушел оттуда, не оборачиваясь… Дома-то уже ничего нашего не осталось, там другую семью сразу же поселили, вещи соседи разделили; матушка моя, видишь ли, за четыре года до того умерла, а меня, похоже, никто в деревне уж и не ждал после этакого… Вот так я в пиратах и оказался семнадцати лет отроду, мелкая, – прибавил он невесело, потрепав девушку по черноволосой макушке. – И ты запомни: сестренку свою я, может, и не защитил, но тебя… тебя – точно сумею. Не веришь мне?

– Верю, – подтянув колени к груди, просто ответила Эрнеста; похоже, она больше и не пыталась казаться взрослой и независимой. – А как… как ее звали?

– Тезки вы с ней были, если по-нашему, – усмехнулся Билл в бороду. – Она тоже была Нэнси, Энн, то есть… Ее все считали дурочкой, даже наши родители: просто потому, что моя сестренка никогда не говорила и постоянно улыбалась – не так, как другие люди, а светло-светло, по-хорошему… Никому в жизни не сделала ничего плохого, плакала и прибегала ко мне, когда отец на заднем дворе колол свиней или гусям рубил головы к празднику – а что в итоге? Разве она заслужила, чтобы те выродки… – он стиснул огромные кулаки.– Если бы отец не успел раньше, я все равно поубивал их всех. Моя Нэнси заслуживала справедливости!

– Справедливости нет, – низко наклонив голову, возразила Морено. – По крайней мере, не здесь, не для нас… Мои родители всю жизнь старались вести жизнь, которой могли бы не стыдиться: они хотели семью, детей, свой дом и возможность оставаться в нем без страха столько, сколько захотят. Простые мечты, ничего необычного – многие имеют все это с самого рождения – но у них ушло почти двадцать лет на то, чтобы получить хоть что-то из этого… И все равно потерять из-за чертового взрыва крюйт-камеры! – сорвавшись на вскрик, она закрыла лицо руками; в наступившей тишине отчетливо слышно было ее тяжелое дыхание и почти беззвучные, задушенные всхлипы. Билл помялся, помолчал и осторожно обнял ее за плечи.

– Мы сами дадим этому миру такую справедливость, какую он заслуживает, – пробормотал он, неловко похлопывая ее по худеньким лопаткам своей широкой, грубой ладонью. – Теперь ты не одна, Нэнси Морено: команда будет твоей новой семьей… И не пытайся больше притворяться парнем. Пусть все знают: ты девчонка, тебя зовут Эрнеста, ты дочь великого капитана Морено, и ты – одна из нас, наша и своя собственная. И больше ничья!

– Звучит здорово, – сквозь слезы улыбнулась девушка, со сдержанным доверием глядя в его открытое, некрасивое, честное лицо. – Так когда в море?

– Скоро, – махнул рукой Билл. – Быстрее, чем ты думаешь. Команду мы уже почти закончили собирать, шхуна теперь наша – дело за тем, чтобы загрузить все припасы да даждаться отлива… Через неделю-полторы, стало быть, выйдем на первое дело.

Часть первая

Глава

I

. Вынужденное спасение

Полуденное солнце палило чуть сильнее обыкновенного, однако в остальном – и в попутном ветре, позволившем разогнать скорость до шести с половиной узлов, и в отсутствии встречного течения, и даже в поведении заметно приободрившейся после выхода из недавнего мертвого штиля команды – все было настолько идеально, что капитан Джек Рэдфорд не мог стереть с лица довольной усмешки и лишь надеялся, что за отпущенными им в последний год усами та будет не столь заметна. С самого утра он сам, отпустив рулевого, стоял за штурвалом и с гордостью любовался своим судном.

К пиратскому делу, которым он и его люди зарабатывали себе на жизнь, к своим тридцати годам Джек привык более чем полностью и совершенно его не стыдился: работать по найму за гроши на каком-нибудь неуклюжем и забитом всяким хламом торговом судне представлялось ему значительно более унизительным занятием. Вообще его удивляла жадность купцов, готовых ради того, чтобы взять с собой побольше товаров, пренебречь безопасностью как собственной, так и команды, выгрузив с корабля все пушки, и заставить своих матросов жить, словно скот, в единственном крохотном трюмном отсеке. О, Джек ни разу за свое более чем десятилетнее пребывание капитаном не допускал подобного: «Попутный ветер», его горячо любимый трехмачтовый бриг, необыкновенно стремительный и легкий даже для английского судна, всегда был полностью вооружен, вымыт и вычищен едва ли не до блеска, красуясь исправно менявшимися раз в полгода оснасткой и парусами. За отсутствием на нем плотника Джек ежедневно сам обходил свое сокровище и давал боцману Макферсону указания относительно того, где следует заново просмолить днище или укрепить начинающие расходиться доски во избежание течи. Заходил он и в кубрик, где жили матросы, всегда первым замечая, что кому-то следует поменять гамак, а кому-то – выдавать в ближайшие дни дополнительную порцию лимонного сока. Изо всех сил капитан Рэдфорд заботился о благополучии своих людей, зная, что их преданность может помочь ему там, где не помогут ни угрозы, ни сладкие посулы, ни самая суровая необходимость в беспрекословном подчинении капитану. Однако он был всего лишь человек, не лишенный своих слабостей, и относиться одинаково ко всем членам его команды было выше его сил.

– Господин подполковник! По-вашему, свернутый таким образом угол паруса можно считать убранным? – смакуя каждое слово, почти ласково спросил он. Выражение глухой, бессильной ярости в чужих глазах приносило просто неимоверное удовольствие – почти такое же, как от захвата какой-нибудь торговой шхуны, до самых бортов набитой ждущими перепродажи на теневых рынках Тортуги товарами. – Если даже такая работа вам не под силу, то сегодня вместо обеда извольте вымыть полы на камбузе – мистер Хоу давно жалуется, что не успевает и готовить, и убираться один. Верно, мистер Макферсон? – прибавил он; старый боцман, хорошо усвоивший правила этой игры, воодушевленно закивал.

Подполковник Эдвард Дойли – бывший подполковник, удовлетворенно поправил себя Джек – находился на «Попутном ветре» уже больше четырех месяцев, и то, что он до сих пор не попытался сбежать или покончить с собой, одновременно злило и раззадоривало пирата. Злило – потому что он подозревал, что причиной такого смирения было вовсе не упрямство и гордость, а простое равнодушие ко всему, кроме ежедневной порции грога. Раззадоривало же – потому что капитан слишком хорошо запомнил высокомерие и холодную ненависть ко всему, выходящему за рамки закона, руководствуясь которыми, тогда еще подполковник Дойли едва не повесил его прошлым летом. Те события он запомнил надолго и потому был несказанно удивлен, спустя всего полгода узнав того же офицера в одетом чуть ли не в лохмотья пьянице-забулдыге, желавшем наняться к нему на судно. В матросской работе он кое-что смыслил – как Джек слышал, даже в молодости был юнгой на одном из военных кораблей британского флота – но явно многое забыл, а восстанавливать былые навыки совершенно не собирался. Впрочем, помогать ему в этом тоже желающих не было – все отлично видели отношение капитана к новому члену их команды.

– Смотри, куда идешь, Неудачник! – раздался резкий окрик одного из матросов: кажется, Эдвард случайно выплеснул воду из тяжелого ведра на его рубашку и жилет. Дойли, негромко пробормотав что-то, попытался пройти мимо, но оскорбленный схватил его за грудки:

– Эй, я с тобой говорю!

– Сэр, пожалуйста, не надо! – поспешно прозвучал приятный юношеский голос, заставивший Джека вздрогнуть: слишком хорошо он знал его обладателя. – Мистер Уайт, просто снимите мокрые вещи – сейчас повесим вон на ту веревку, и через час уже высохнет. А пока, если хотите, я дам вам свою рубашку…

То был Генри Фокс, славный и добрый парень – из сухопутных ребят, попавший на его судно после порядочной передряги, о которой даже сам капитан по возможности старался не вспоминать. Неумелый и старательный, совсем еще мальчишка: неполных семнадцати лет – за проведенные на его корабле полгода он стал любимцем команды за легкий характер и умение ладить с кем угодно. Порой он смешно путал названия парусов и снастей, с трудом понимал ту смесь морских терминов и фраз на самых разных языках, которой пользовались в разговоре его товарищи – и Рэдфорд знал, что порой слишком многое позволяет ему, но не мог остановиться. Из всех членов команды лишь Генри не боялся его гнева и совершенно искренне заступался за презираемого остальными Эдди-Неудачника, получая в ответ лишь полные плохо скрытой злости взгляды от самого Дойли и мягкие выговоры со стороны капитана.

На сей раз Эдвард, похоже, даже не обратил внимания на своего заступника: как только Уайт отпустил его и начал раздеваться, он прижал к груди ведро и двинулся дальше – перемывать злосчастный участок палубы. Нисколько не обидевшийся Генри перехватил промокшие вещи и отправился в противоположную сторону, будто ничего и не случилось. Джек, почувствовав закипающую в его душе жгучую злость, поспешил отвернуться.

Даже удивительно сытный и вкусный для привыкших к самой грубой пище матросов обед: свежие сухари из ржаного хлеба, горячее варево из картофеля, брюквы и свежего черепашьего мяса – Джек, как ни старался, не мог отучить матросов во время рейдов воздерживаться от добычи столь любимых ими «зеленых консервов» – подкрепленный хорошей кружкой разбавленного водой, сахаром и лимонным соком рома, не избавил капитана от его тягостных раздумий. Дело, конечно, было не в чрезмерной доброте Генри или в присутствии на корабле Дойли, наконец признался себе Рэдфорд, после трапезы в очередной раз заперевшись в своей каюте и обреченно взглянув на расстеленную на столе с самого утра ненавистную карту.

Сам Джек навигатором был весьма посредственным, лишь немного разбираясь в астрономии и в многочисленных таблицах, с помощью которых можно было после долгих и муторных манипуляций примерно вычислить расположение корабля в данный момент – но и эти знания он приобрел скорее от нерегулярной периодической практики, нежел вследствие серьезного обучения. Хороших штурманов среди пиратов всегда было немного – еще бы, такие и честным путем могут жить припеваючи!

На «Попутном ветре» штурманы обычно не задерживались: кого-то не удовлетворяла доля, кто-то не сходился характерами с самим капитаном. Надежда появилась после прихода Томаса Эрроу, толкового и покладистого здоровяка, подходившего во всех отношениях, но месяц назад сгинул и он, во время абордажа зачем-то бросившись на выручку товарищам и получив заряд картечи в спину. Конечно, он должен был знать, что главная его обязанность во время боя – отсиживаться в трюме и по возможности помогать судовому врачу; поэтому Рэдфорд не слишком жалел бы о его потере, не будь она связана с еще одним серьезным затруднением: им снова требовался штурман, а до тех пор, пока он не появится, приходилось обходиться более чем скромными знаниями и умениями капитана в сфере навигации.

Без малейшего намека на стук дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась темноволосая кудрявая голова Генри:

– Можно?

– Можно, можно, – усмехнулся Джек, сворачивая ненавистную карту, всю испещренную разнообразными карандашными росчерками и пометками, сделанными в процессе вычислений. Вслед за юношей в дверь протиснулся Макферсон, которому он приветливо улыбнулся и снова посмотрел на Генри с веселыми искрами в глазах:

– В чем на сей раз ты провинился?

– В невыполнении вашего приказа, капитан, – в темных глазах юноши сверкнуло довольно редкое при его покладистом характере упрямое выражение. Джек поднял бровь:

– Даже так? Интересно, и каким же образом?

– Отдав половину своего обеда нашему… кхм, господину бывшему подполковнику, – проворчал Макферсон, недовольно поглядывая на них обоих: ему и самому не слишком нравилась навязанная Рэдфордом игра, но, в отличие от Генри, он привык в точности выполнять указания начальства. – Капитан, вы ведь сами распорядились, чтобы…

– Совершенно верно, мистер Макферсон, – с трудом сохраняя невозмутимый вид, кивнул Джек. – Я с ним серьезно поговорю. Что-нибудь еще?

Слава Богу, ничего более значительного у слишком серьезно относившегося к своим обязанностям старого боцмана не произошло, и Джек с облегчением собственноручно захлопнул за ним дверь, после чего на пару секунд прижался к ней лбом в приступе беззвучного смеха и, приняв строгий вид, обернулся к Генри.

– Это несправедливо, – тихо и необыкновенно серьезно проговорил тот. Веселье как рукой сняло – Джек шагнул к нему и привычно обнял за плечи:

– Я же уже говорил тебе, что твоя доброта ничем не поможет. Знаешь, что этот Дойли сейчас думает о тебе? То, что ты унизил его своей помощью, и только. – Юноша упрямо молчал, не поднимая на него глаз. – Чего ты добиваешься? Я очень рад, что ты смог найти общий язык с командой, но ты ведь не думаешь, будто этого достаточно, чтобы стать пиратом?

– Не думаю. Просто мне казалось, что надо помогать своим товарищам, как ты сам и говорил, – парировал Генри. Рэдфорд закатил глаза, но тотчас припомнил, что действительно сказал это пару недель назад в приступе чрезмерной разговорчивости, уже не раз подводившей его в жизни. Мысленно ругнувшись, он попытался придумать какое-нибудь достойное объяснение своим словам, но, не найдя его, честно сказал именно то, что думал:

– Так если бы товарищам. А то – этому Дойли, будь он неладен…

***

То, что матросы пиратского корабля никогда не примут его как своего товарища, Эдвард понимал с самого начала. Понимал – но сперва ему это было просто все равно, а потом… впрочем, потом тоже. Безразличие ко всему вообще было необыкновенно полезно: стало легко и просто выполнять самую черную работу, вне очереди выстаивать полную ночную вахту по четыре и пять раз за неделю, а потом, пошатываясь от усталости, заваливаться спать в засаленный, пропахший солью и потом гамак, не слушая насмешливых или оскорбительных окриков. Эдди-Неудачник – обидное, но верное прозвище на редкость быстро приклеилось к нему, и спустя месяц он начал отзываться на него, будто на родное имя.

Пол камбуза, набранный из кое-как обструганных досок – видимо, первоначально здесь был один из трюмовых отсеков, пока пираты, по своему обычаю, не перекроили весь корабль по своему вкусу – был неимоверно грязным и жирным, и Эдвард с отвращением думал, что после едва ли получится дочиста отмыть руки. Мерзкое сало забивалось под ногти, пальцы щедро усеивали крупные и мелкие занозы – о, теперь он прекрасно понимал то злорадство, с которым Джек отправил его сюда… Отвратительнее всего было громкое чавканье кока, хлопотавшего возле громадного котла с побулькивающей похлебкой – Макферсон в своем рвении заявил, что и ужина сегодня «господин подполковник» может не дожидаться. Оставались лишь поспешно сунутые ему Генри и теперь припрятанные за пазухой два сухаря – остальное, то, что Дойли не успел сразу убрать туда же, заметивший все боцман поспешил забрать. Сперва Эдварду и самому неимоверно хотелось швырнуть эту подачку в лицо наглому юнцу, но желание есть пересилило гордость, а теперь, отчаянно презирая себя, он не мог дождаться момента, когда удастся спуститься в темный трюм и там уничтожить, наконец, заветные сухари.

– Эй, ты долго там собрался возиться? Заканчивай, мне еще ужин на всю вашу братию готовить, – недовольно окрикнул его кок. Эдвард стиснул мокрую тряпку и хрипло ответил:

– Одну минуту, мистер Хоу.

– То-то же. Добро бы хоть мыл как следует, а то… – проворчал тот, гремя посудой. Смягчившись, порылся в одном из ящиков, стоявших у стены, и протянул Эдварду кусок вяленого черепашьего мяса: – На вот, держи. Опять, небось, без ужина останешься ведь…

– Благодарю, – с отвращением к самому себе принимая новую подачку, кивнул Дойли. Ее он, завернув в вытертый и потерявший всякий вид носовой платок, сразу же отправил за пазуху, к сухарям: во второй раз Макферсон вполне мог и отправить его в карцер, куда уже пару раз побывавшему там человеку совершенно точно не захотелось бы.

Слава Богу, на этот раз боцман ничего не заметил – или просто сделал вид, что не заметил: в сущности, он вовсе не ненавидел Эдварда и никогда не стремился как-то намеренно ухудшить его положение – разве что по прямому приказу капитана. Стоило бывшему офицеру опрокинуть за борт ведро с грязной водой и зачерпнуть свежей, как Макферсон без долгих речей отправил его в помощь Дэнни, Питеру и Эйбу – матросам, проверявшим припасы, вынесенные из нижнего грузового отсека, где разглядеть их качество при слабом свете фонаря не представлялось возможным. Эдварду, разумеется, досталась самая тяжелая и неприятная работа – таскать мешки с уже осмотренными продуктами обратно – но он уже не только свыкся с таким положением вещей, но и втайне радовался ему. В трюме он оставался хотя бы ненадолго один и получал возможность сделать то, о чем в последние месяцы думал практически все время, пока был трезв. В одной из бочек с крепким, ничем не разбавленным ромом Дойли заранее просверлил отверстие, которое заткнул куском пробки, получив возможность почти незаметно наслаждаться заветным напитком в любой удобный момент.

Огненная жидкость восхитительно обожгла язык и небо, знакомой терпкой горечью коснулась горла, но Эдвард, всхлипнув, заставил себя отстраниться: нельзя, чтобы матросы почувствовали запах рома. Сперва… сперва отнести все мешки. Или нет, просто отпивать каждый раз по глотку… сегодня у него снова ночная подвахта, там можно будет и поесть, а сейчас – ром!

– Эй, Неудачник, где пропадал? Держи, не растряси – мешок больно хлипкий! – предупредил его Питер, наиболее дружелюбно к нему настроенный матрос из той самой троицы, стоило Эдварду, слегка пошатывавшемуся от усталости и выпитого на голодный желудок, подняться по скрипучей лестнице. Кажется, тайком от этих людей урвать немного рома будет несложно; и обрадованный этой мыслью Дойли почти бегом вновь отправился вниз.

Относя последние мешки, он уже был уверен, что его никто не хватится, так что удастся попировать вволю: те трое, сходу направившись в кубрик отдыхать, даже не заметили его отсутствия. Теперь, рассмотрев забракованные припасы, которые следовало уничтожить в первую очередь, начиная с сегодняшнего ужина: отвратительно пахнувшую солонину, кишевший личинками горох, бочку рома, имевшего странный и неприятный вкус – Эдвард был даже рад своему наказанию, избавившему его от необходимости их поедания.

Пить тайком из общей бочки было для него неимоверно сладостно вовсе не из-за блаженного состояния опьянения: ром сильно горчил и обжигал горло, хотя и снимал уже с месяц привязавшееся на трезвую голову ощущение тупой тяжести в затылке. Впервые почувствовав такое, Эдвард испугался и сгоряча зарекся пить, но страх почти сразу прошел, а отвратительный вонючий корабль – то, с чего он когда-то начинал и к чему в итоге вернулся – никуда не делся, и казалось бессмысленным пытаться стать лучше, когда вокруг все равно ничего от этого не изменится… И он начал пить снова – в глубине души радуясь мелкой и подлой радостью оттого, что может хоть как-то отомстить остальным: издевавшимся над ним матросам, Джеку, даже не пытавшемуся скрыть свою ненависть к нему, когда-то отчаянно завидовавшим ему другим офицерам – богатые и знатные, знали ли те, что, получив когда-то назначение, он вовсе не радовался ему, а лихорадочно размышлял о том, где взять денег на офицерский патент? Тогда все обошлось, необходимую сумму он смог собрать, заняв денег у всех старых знакомых – и после еще полтора года, соблюдая строжайшую экономию, по частям отдавал их – и работал, трудился что есть силы, стремясь стать лучшим и незаменимым офицером в своем гарнизоне. Скука, а затем и равнодушие ко всему – страшная сила: именно они становились злейшими врагами мелкого колониального офицерства, и Эдварду не раз доводилось видеть, как достойнейшие люди в пять-шесть лет превращались в жалких пьяниц, забияк или откровенных садистов, с превеликим удовольствием издевавшихся над солдатами за малейшую провинность, попадавших в нелепейшие и нередко заканчивавшиеся чей-либо смертью истории – лишь ради того, чтобы вдали от непосредственно военных действий, в глуши и серой рутине дней вновь ощутить себя живыми. Он клялся себе, что никогда не станет им подобным; но и самого Дойли потихоньку начинало затягивать в эту трясину – на исходе второго года своей службы в Нью-Лондоне, неполных двадцати трех лет он уже начал позволять себе по вечерам обязательных два-три стакана бренди и как минимум один – с утра, чтобы избавиться от неприятной ноющей боли в затылке. Конечно, он мог обойтись и без этого – по крайней мере, уверен был в этом – но тогда настроение его на весь последующий день становилось на редкость отвратительным, и Эдвард, приметив такую закономерность, решил все-таки не отказывать себе в этой маленькой слабости. Армейская жизнь не слишком баловала его, а все свои обязанности он выполнял исправно – так почему бы и нет? Тем более что спустя всего несколько жалких месяцев всей его жизни оказалось суждено перевернуться с ног на голову, и Дойли наконец-то стало действительно не до мыслей о вине…

Мэри Фостер была дочерью одного из влиятельнейших людей на Бермудских островах, несколько раз назначавшегося временным губернатором сэра Джосиаса Фостера – но даже будь ее отец одним из сотен переселенцев из Старой Англии, отправившихся в Новый Свет в поисках лучшей жизни, Эдвард все равно никогда не смог бы выбросить из памяти ее светлый образ. Было в этой девушке то, что сразу отличало ее от всех прочих женщин, куда более важное, чем яркие голубые глаза, золотистые волосы и не тронутая солнцем фарфоровая кожа: уверенность и удивительное спокойствие, с которыми она шла по жизни, ее бесстрашие и необыкновенная душевная сила, щедро даримая всем окружающим. Тогда еще капитан Дойли, конечно, понимал, что ему ни за что не стать мужем подобной девушки – да он и сам не посмел бы о таком задумываться, не имея возможности дать ей все блага этого мира.

Он был уверен, что пройдет три, четыре месяца – и Мэри непременно выйдет замуж; но спустя год Эдвард получил звание майора, а мистер Фостер даже не заговаривал о свадьбе дочери. Конечно, ему некуда было торопиться: Мэри едва минуло шестнадцать, она вполне могла радовать дом отца своим присутствием еще несколько лет – но Эдвард отчаянно спешил, боясь, что кто-нибудь опередит его. И раньше крайне ревностно относившийся к своим обязанностям – как все люди, многого добившиеся лишь своим трудом, он был честолюбив и в глубине души всегда мечтал о карьере в Лондоне – он вовсе с головой ушел в решение воинских вопросов и всеми правдами и неправдами добился-таки спустя еще четыре года звания подполковника и значительной прибавки к жалованью.

Весь мир, казалось, лежал у его ног, когда он, не веря своему счастью, летел в дом теперь уже претендовавшего на должность постоянного губернатора Фостера – и сперва подумал, что попросту сошел с ума, услышав тихий, но решительный ответ девушки:

– Благодарю вас, мистер Дойли. Поверьте, я очень ценю ваши чувства и навсегда останусь вашим преданным другом, но я… Я уже обещана другому.

– Кому?!.. – тогда с трудом выговорил он, слепым безумным взглядом впиваясь в ее прекрасное лицо. Любая другая девушка испугалась бы его в такую минуту, но Мэри лишь мягко отстранилась, без слов прося его уйти – и Эдвард знал, что ни за что она не открыла бы ему имени его счастливого соперника. В тот вечер он впервые в жизни напился по-настоящему.

На памяти Эдварда хоть раз подобным образом срывался каждый офицер в их гарнизоне, офицеры, и практически всем это сходило с рук – полковник Ричардсон был человеком понимающим и хорошо знавшим слабости своих подчиненных. Но именно на следующий день – когда Дойли, силой одной лишь многолетней выдержки вынудил себя подняться с постели с чудовищной головной болью и мучительным чувством ненависти ко всему, что его окружало – в расположение части прибыл генерал Эффорд, старый почтенный ветеран многочисленных войн, известный своим суровым нравом, неукоснительным следованием воинскому уставу и ненавистью к пьяницам всякого рода. Не удивительно, словом, было то, что именно Эдвард попался ему на глаза – при всем желании он не смог бы скрыть полностью последствий бурных ночных возлияний. Он и сам сознавал, что виновен полностью, а потому не стал бы оправдываться; но, глядя в побелевшие глаза генерала, честившего вытянувшегося перед ним во фрунт старика Ричардсона, Дойли совершил то, чего никогда, ни при каких обстоятельствах не позволил бы себе прежде – сделал два шага вперед и очутился прямо перед разъяренным Эффордом.

– Р-распустили полк! Безобр-разие! Как были бесхребетным слюнтяем всю жизнь… – успел еще прокричать тот в совершенно закаменевшее, судорогой сведенное морщинистое лицо Ричардсона, и тут Дойли поднял руку. Послышался негромкий, но в мертвой тишине даже до неприличия отчетливый звук пощечины; и в ту же секунду Эдварда схватили с обеих сторон сзади, швырнув грудью о землю так, что в голове у него все смешалось. Как ни странно, стыда за содеянное он не почувствовал – лишь веселое и озлобленное удовлетворение.

Последующие пять или шесть часов на гаупвахте Дойли помнил смутно. Конечно, он знал, что безнаказанным его поступок не останется; той частью себя, которая еще могла что-то чувствовать, он остро и мучительно ощущал вину за позор, которым покрыл полк и своего командира – но все больше и больше изнутри него поднималась при мысли об этом каждый раз какая-то пустота, полная тошнотворного равнодушия. Его выпустили ближе к вечеру – по-видимому, сразу же, едва генерал Эффорд уехал – и к тому моменту Эдварду было уже совершенно все равно, что ждет его после утренней выходки.

Старый полковник Ричардсон, годившийся ему в отцы и всегда искренне радовавшийся его успехам – по слухам, он очень хотел иметь сына, но в его доме росли и хорошели только шесть дочерей-погодок – долго мялся, не зная, как начать. Он был одним из тех, у кого Эдвард когда-то брал в долг, чтобы получить офицерский патент, и очень хорошо знал, что тот живет на одно лишь жалованье; но случившееся, конечно, невозможно было игнорировать. Наконец Дойли поднял на него сумрачный взгляд, глухо произнес:

– Я подам в отставку, сэр. Не утруждайте себя, – и вышел, забыв на столе шляпу.

…От выпитого рома уже изрядно кружилась голова, съеденные сухари и мясо оставили после себя приятное ощущение сытости, а сам Эдвард растянулся прямо на составленных в углу бочках, решив немного подремать перед своей вахтой, когда откуда-то сверху сквозь все перегородки послышался негромкий звук, скорее похожий на хлопок – но то в глубине корабля, а наверху он должен был быть значительно отчетливее…

Так и оказалось: с верхней палубы сразу же раздалось несколько возбужденных, говоривших наперебой голосов, и число их тотчас начало увеличиваться. Дойли, ухватившись за тяжелую голову, словно вознамерившуюся отделиться от тела и пуститься в пляс, со стоном поднялся на ноги и похолодел: неужели нападение? Теперь, когда они захвачены врасплох каким-нибудь испанским галеоном-охотником, предназначенным именно для борьбы с пиратами, знающим все их уловки… А он сам еще и пьян настолько, что едва может удержать в руке саблю! Прежде Эдвард не боялся смерти и был уверен, что сможет дать отпор любому противнику, но именно в этот момент он впервые ощутил мерзкий, липкий, лишающий способности ясно мыслить страх лишиться бесценной, несмотря на все ее изъяны, жизни.

На палубе и впрямь творилось что-то странное: стоило Эдварду выбраться из трюма, как он сразу наткнулся в толпе сперва на Джека, с крайне озабоченным видом втолковывавшего что-то Макферсону, затем на Питера, мгновенно отвесившего ему затрещину и возмущенно поинтересовавшегося, где его, Эдварда, носит, но ответить ничего толком не успел. Рулевой Фрэнк Морган, дюжий широкоплечий человек лет сорока пяти, вечно хмурый и имевший привычку брать на себя боцманские обязанности по так называемым «обучению» и «воспитанию» молодых матросов, бесцеремонно сгреб его за шиворот и велел:

– Поплывешь с ними: жаль добрых ребят пускать на такое.

– Значит, все-таки… – не то возмущенно, не то испуганно начал было Питер, но Морган, даже не взглянув на него, отрезал:

– Приказ капитана. Бери тех двоих и поторопись, долго вас ждать никто не будет.

В том, что именно произошло, Эдвард с грехом пополам разобрался лишь после того, как они четверо, спустив шлюпку на воду, взялись за весла, и хмурый, крайне встревоженный Питер снизошел до скупых объяснений:

– Вон тот островок впереди видишь? С него, значит, выстрел и раздался. Может, кто-то помощи просит, а может, там засада. Капитан наш не захотел рисковать, поэтому…

– Поэтому послали тех, кого не жалко, – усмехнулся Эдвард. От жары и духоты у него так раскалывалась голова, что ощущение опасности даже отошло на второй план.

– За себя говори, Неудачник! – задетый за живое, крикнул сидевший на носу Дэнни – самый молодой из них четверых. – Тебе-то, может, уже нечего терять, а я сегодня умирать не собираюсь!

– Притихните оба! Раз уж нас приговорили, придется выкручиваться самим, – проворчал Эйб, уже пожилой и самый опытный среди них, запойный пьяница и картежник, благодаря чему и оставался в свои сорок лет простым матросом и имел нелестную репутацию человека, которому нельзя верить. Однако теперь Питер с нескрываемой надеждой смотрел на него:

– И как мы будем это делать?

– Будто ты сам не понимаешь, – буркнул Эйб, прищуренными красноватыми глазами разглядывая голубоватый силуэт крошечного островка впереди. – Причаливать не станем, пройдем так в пятидесяти ярдах от берега, покричим для виду и вернемся. Я прихватил три мушкета – держите наготове, – велел он, заранее передавая оружие Питеру и Дэнни и беря последний сам. Эдвард стиснул зубы: у него имелся с собой кремниевый пистолет с запасом в десяток пуль, но ставить остальных в известность об этом теперь было глупо и бессмысленно. Оставалось лишь молча проглотить обиду и продолжать грести.

– Тебе, Неудачник, не даю, а то вдруг спьяну ногу себе прострелишь, – хрипло рассмеялся Эйб, вновь берясь за весло. Питер и Дэнни поддержали его дружным хохотом.

Дойли молчал, гребя все сильнее и ожесточеннее, так, что шлюпку, несмотря на течение, все равно постоянно заворачивало на правый, противоположный борт. Солнце слепило глаза, мучительно хотелось выпить – уже не рома или вина, а простой пресной воды, которая на корабле была куда ценнее любого алкоголя – к тому же голова с каждой минутой принималась болеть все сильнее, раскаленным обручем обнимая лоб и впиваясь в виски, добираясь, казалось, до самого черепа. Эдварду было уже совершенно все равно, куда они гребут и что их ждет; он даже не поднимал слезящихся глаз на издевательски сверкающую морскую гладь, надеясь лишь, что через какое-то время его товарищи скажут, что можно разворачивать шлюпку и отправляться обратно на корабль.

На корабль, где снова будет грязная, тяжелая работа, любопытные взгляды остальных: и сколько ты еще продержишься, гордый Эдвард Дойли, бывший офицер бывшего короля и нынешнего правительства? Недостойный даже того, чтобы просто зваться хорошим матросом, знающим свое дело – в какую ночь вместо ночной вахты, самими пиратами названной «собачьей», ты проберешься в трюм и там потихоньку удавишься, перед тем напоследок еще раз приложившись к краденому рому? Ибо даже им, пиратам, отлично известно, что трезвым ты ни за что не осмелишься свести счеты с жизнью, потерявшей цену даже для тебя самого…

– Эй, ты оглох, что ли? Влево заворачивай, говорю! – пихнув его в спину, зло прикрикнул Дэнни. Эдвард вскинул на него пустой, отрешенный взгляд:

– Я слышу. Вдоль берега пойдем?

– Даже подзорной трубы для нас пожалели… Не видно ни черта, не здесь будь он помянут, – пожаловался Эйб Питеру, словно не заметив ни оплошности Эдварда, ни выходки Дэнни.

– Вот уж действительно… И ближе не подобраться, тут уж они сами нас достать могут, – отозвался тот, щурясь на потемневшую полосу берега и приобретшие очертания макушки пальм, возвышавшихся на высоте добрых двадцати футов над песком.

– Едва ли. Для выстрела из ружья или мушкета расстояние слишком велико, устанавливать пушки на этом острове – нецелесообразно, а корабль мы бы уже заметили, – глухо прошептал Эдвард, без особого интереса разглядывая бившиеся о борт шлюпки гребни волн.

– Тебя забыть спросили, – недовольно хмыкнул Питер, вновь пересаживаясь на корму. – Дэнни, у тебя глаза молодые, всяко лучше наших с Эйбом – глянь, есть там кто?

– Глядел уже, – отозвался юноша, запустив пальцы в свои длинные светлые волосы, свившиеся в такой узел, что без помощи ножниц распутать его было бы невозможно при всем желании. – Нету там никого! Подозрительно это. Лучше бы уйти подобру-поздорову, пока…

– Что ты заладил: «нету» да «нету»? Сигнал-то ведь кто-то подал? – возмутился Питер. – Гляди еще раз, я говорю!

– А может, это и не сигнал вовсе был? Может, это у нас самих в трюме что-нибудь взорвалось? Вон, Неудачник там лазил, он, небось, и…

– Ну, ты ври, да не завирайся! Что же, капитан с боцманом не сообразили бы, откуда звук идет? – вмешался старый Эйб. – У меня, брат, и у самого на такие вещи слух наметанный. С острова стреляли, как пить дать.

Дэнни со злостью взглянул на него и предположил:

– Может, сигнал был и с острова, но кто его подал? Я слышал, в этих водах и вовсе, – голос его упал до низкого шепота, – людям оттого мерещатся всякие странности, что тут нечистая сила водится. Подманивает любопытных, а потом и утаскивает к себе на дно…

– Ты еще про «Летучий Голландец» скажи! Ишь, знаток какой выискался, – с досадой оборвал его Питер, снова поворачиваясь лицом к островку. Но тотчас его загорелое лицо смертельно побледнело, на губах замерли не успевшие сорваться слова – с неприкрытым ужасом он протянул руку, указывая пальцем на что-то впереди. Дэнни, тоже взглянув туда, отшатнулся, едва не перевернув шлюпку, рухнул на Эдварда, вырвал у того из рук весло и выставил его перед собой, как пику.

– Святая матерь Божья, – с не меньшим ужасом прохрипел скорчившийся за спиной Питера Эйб. Дойли, сидевший позади них и потому видевший меньше остальных, в растерянности пытаясь понять, что же столь страшного те увидели. За прошедшие месяцы он успел неплохо разобраться в пиратских обычаях, суевериях и легендах, но все равно не встречал в них образа или персонажа, способного до полусмерти напугать троих взрослых мужчин – и поэтому неизвестная опасность страшила и его тоже.

Сперва он увидел лишь точку, похожую на булавочную головку, то поднимавшуюся на гребне волны, то полностью исчезавшую под водой. Она медленно, но верно приближалась, и вскоре Эдвард разглядел уже темную тень, причудливо изгибавшуюся и короткими, судорожными рывками подбиравшуюся все ближе к шлюпке.

– Да ведь это же человек! – осененный внезапной догадкой, воскликнул он. Остальные со смесью возмущения и удивления оглянулись на него.

– Какой еще человек?! У тебя последние мозги ромом вымыло? – охрипшим голосом выдохнул Дэнни. – Посмотри, разве это похоже на…

– Это он подал сигнал, – убежденно возразил Дойли. Питер переглянулся с товарищами.

– Вполне возможно, что и так, – с заметным облегчением сказал он в итоге, опять беря в руки весло. – Но тогда нам тем более надо убираться отсюда.

– Зачем? – растерялся Эдвард.

– Ты что, совсем не соображаешь? – снова встрял Дэнни. – Это ж явно засада! А тот человек – просто приманка!

– Или он потерпел крушение либо был оставлен на острове умирать, и ему требуется помощь, – скороговоркой выпалил Дойли, стиснув зубы – сама необходимость с кем-то спорить угнетала его, и больше всего Эдварду хотелось замолчать, сесть за весла и отправиться обратно на корабль. Но резкие, совершаемые с явным напряжением последних сил, больше похожие на конвульсии движения незнакомца вызывали у него невольную жалость и смутное желание помочь.

– Брось, парень. Не знаешь, так не говори, – по привычке ворчливо, но несколько мягче пробурчал старый Эйб, протягивая ему весло. – Было б так, сроду он в воду не сунулся, сил не хватило бы: в этакую жару люди без питья и двух дней на ногах не держатся.

Эдвард покорно принял весло, сделал несколько пробных гребков – неизвестный задергался в воде отчаяннее, пытаясь нагнать начавшую удаляться от него шлюпку. Ему явно не хватало сил на то, чтобы одновременно держаться на плаву и бороться со встречным течением, сносившим его назад. Быть может, это и впрямь было мастерски разыгрываемым спектаклем, рассчитанным на то, что люди в лодке сжалятся и решат подойти поближе… В конце концов, пиратам, много лет плававшим в этих водах, лучше известны подобные уловки!

Эдвард снова оглянулся через плечо на темную тень, подумал и с силой швырнул весло на дно шлюпки, под ноги оторопевшим товарищам:

– К черту! Я сам поплыву туда.

Плавал он, благодаря прошлому юнги и последним месяцам службы на судне, вполне сносно. Эдварду хватило всего пяти или шести минут, чтобы подплыть к неизвестному на расстояние десятка ярдов. Темная фигура хрипела и булькала что-то невнятное: держаться на воде несчастному, похоже, становилось все труднее. Дойли заколебался: еще, чего доброго, решит утащить его за собой на дно, спятив от жары и обезвоживания – но, устыдившись таких мыслей, подплыл ближе. Худая смуглая рука тотчас уцепилась за его плечо.

– В… В-вы… – Голос оказался женский, хотя и страшно сорванный и сиплый. Эдвард, подавив желание отшатнуться, правой рукой торопливо принялся загребать, чтобы удержаться на плаву, а левой поймал незнакомку за подбородок. Все возможные мысли мгновенно вылетели из его головы, когда он разглядел ее лицо. С запавшими щеками, отчетливо выступающими под сухой кожей скулами и дугами бровей, ярко и жутко блестящими глазами – на него было сложно и неприятно смотреть, не выдавая внутреннего содрогания. Охваченный жалостью и отвращением, Эдвард поспешно отвернулся обратно к шлюпке:

– Сюда! Сюда, скорее! Нам нужна помощь! – Собственный голос вдруг показался ему слабым и жалким.

– По… мощь, – хрипло повторила за ним девушка – трудно было в таком состоянии определить ее возраст, но Эдварду показалось, что она лет на пять или шесть моложе его – и вновь с дикой, обреченной силой впилась ногтями в его плечо. – Е… ему.

– Кому? – не понял Дойли. Незнакомка не отвечала, переводя дыхание – воздух со свистом выходил из ее сухого горла и направлялся обратно. – На острове остался кто-то еще?

Шлюпка была уже совсем близко. Эдвард почти без усилия – тело девушки, казалось, не весило совсем ничего – перетащил незнакомку через борт и сам тяжело плюхнулся рядом:

– Воды, воды дайте скорее, она умирает!

Питер, с сомнением посмотрев на него, отстегнул от пояса объемную флягу. Дойли, позабыв о головной боли и намокшей одежде, мерзко облепившей тело, выхватил ее, подполз к девушке, приподнял ее горячую голову и поднес флягу к судорожно шевелившимся губам. Вниз он старался не смотреть: одного звука жадно втягиваемой сухим горлом воды было достаточно, чтобы его начало мутить.

– Хватит, хватит, – спохватившись, вмешался Эйб. – Нельзя сразу много пить. Бедняжка, сколько же она пробыла на том острове?

– Во… восемь… дней, – глухо проговорила девушка. Лежа на спине, она жадно слизала с губ остатки воды, и в ее остановившемся взгляде вдруг появился ужас: – Б… Б-Билл…

– Это ваш товарищ? – сжимая ее слабую горячую руку, спросил Эдвард. Страшные, черные, будто у какого-то огромного насекомого, глаза девушки засверкали:

– Он там, на ост… ро… ве. Я… По… пожалуйста, я… в поряд… ке. Помогите ему!.. – вдруг захрипела она совершенно разборчиво, с явным усилием приподнимаясь на локтях и хватаясь за рукав Эдварда. – По… могите!..

– Хорошо, хорошо, мы поможем! Я обещаю, – поспешно прибавил тот, догадавшись, чего от него ждут. Девушка снова откинулась на спину, что-то невнятно бормоча.

– Плохо дело. На остров ее тащить нельзя, того и гляди концы отдаст, – через плечо озираясь на нее, негромко проговорил Питер.

– Так что же, бросаем того, второго? – с надеждой спросил Дэнни.

– Не бросаем, а отвозим его подружку на корабль, все объясняем капитану и возвращаемся. Или лучше с ней же…

– Не лучше, – внезапно перебил его Эдвард. В последние месяцы он уже отвык от единоличного принятия решений, но на сей раз молчать у него почему-то не получалось. Не сводя глаз с лежащей девушки, он глухо потребовал: – Везите ее на корабль прямо сейчас. Объясните все капитану и попросите выслать подмогу. Если не даст, просто отправляйтесь на остров еще раз и…

– А ты сам? – нахмурился Дэнни.

– Я поплыву на остров и посмотрю, что там. Второму, может, уже не помочь, а ей еще можно, – отрезал Дойли. Он поднялся на ноги, поежился, еще раз взглянул на девушку и спрыгнул в воду.

Течение быстро вынесло его на пологий песчаный берег. Островок был не слишком велик: с десяток кокосовых пальм, густо разросшаяся у их подножий трава и торчавшие кое-где возле выбившихся из песка узловатых корней редкие кустарники. С трудом верилось, что в этом месте в самой середине нестерпимо жаркого карибского лета люди смогли больше недели выживать без запасов еды и воды.

Впрочем, наиболее вероятную тому причину Эдвард увидел, только-только выбравшись на берег. В десятке шагов от него на песке стояла непонятная конструкция, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся обернутой пальмовыми листьями скорлупой кокоса, в которой находилась другая, поменьше, наполовину заполненная пресной водой. Дойли усмехнулся: он слышал во время обучения в офицерской школе о таком нехитром способе преобразования непригодной для питья морской воды с помощью ее испарения и сбора затем в другую емкость, но не преполагал, что ему доведется увидеть его в действии. Неужели та девушка додумалась до такого? В том, что никакой засады на острове не было, а его невольным обитателям и впрямь требовалась помощь, он уже не сомневался.

– Эй! Здесь есть кто-нибудь? – громко позвал Эдвард. Заметив на песке ведущую к пальмовой роще цепочку свежих следов – должно быть, оставленных спасенной девушкой – он направился туда, не переставая повторять: – Я хочу помочь вам! Я знаю, что вы здесь. Пожалуйста, отзовитесь!

Следы закончились на границе песка и травы, но примятые кое-где высокие стебли, кусочки рыбьей чешуи и скорлупы кокосовых орехов указывали дорогу не хуже них. Подозрительно полная, звенящая тишина вокруг настораживала, и Эдвард, несмотря на свою недавнюю уверенность в отсутствии опасности, потянулся за пистолетом. Бог весть, что случилось с той девушкой… может, она попросту сошла с ума и вообразила, что все эти дни была тут не одна? Эдвард с досадой оглянулся на далекий корабль, едва видимый из-за плотной занавеси пальмовых листьев. Вернутся ли за ним? Быть может, ненавидящий его Джек воспользуется этим шансом, чтобы навсегда избавиться от него… Дойли помнил, что не в пиратских обычаях бросать своих товарищей на произвол судьбы иначе, кроме как по решению всей команды – но едва ли это правило распространялось на него самого.

Разозленный и испуганный этой мыслью, он повысил голос:

– Меня зовут Эдвард Дойли! Ваша… спутница прислала меня, чтобы помочь вам. Пожалуйста, отзовитесь, у нас не так много времени!

За его спиной еле слышно зашелестела на ветру трава. Эдвард мгновенно обернулся, вскинув перед собой пистолет – и наконец увидел лежащее в густых зарослях и наполовину ими скрытое неподвижное темное тело. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что помощь здесь уже не требуется: мужчина был давно и окончательно мертв. Правая рука его все еще зажимала глубокую рану на левом плече, неумело перевязанную пальмовыми листьями и обрывком уже начинавшей подсыхать лианы. Запекшаяся кровь была отталкивающего густо-коричневого цвета, и над ней, негромко и монотонно жужжа, кружились крупные черные мухи. Одна из них, особенно настырная, крутилась прямо у лица мужчины, и Эдвард, через пару секунд справившийся с первым, инстинктивным позывом тошноты, заметил, что губы умершего были влажные, словно кто-то лил в них воду, и по ним были растерты белые кокосовые волокна.

– Да ведь она сумасшедшая! – с отвращением отвернувшись, прошептал Дойли. Одной рукой он уперся в холодную, сразу показавшуюся скользкой и липкой траву, а другой зажал рот и нос: его все еще мутило, а труп, будучи как минимум двухдневным, уже начинал издавать тот особый, душно-сладковатый смрад, хорошо знакомый любому, кто хоть раз имел с ним дело. – Он, должно быть, умер от раны, а она все его кормила и считала еще живым! Господи, Господи!

Он не помнил, как добежал до берега, рухнул на колени в воду и долго умывался ею. Соль мерзко щипала глаза, и это, в конце концов, отрезвило Эдварда. Первая волна естественного отвращения схлынула, и теперь в его памяти снова возник образ спасенной девушки: ее горящие безумной, но оттого не менее искренней мольбой о помощи глаза, ее хриплый, сорванный голос, худые руки, бессильно цеплявшиеся за его одежду… Кем приходился ей умерший? Муж, любовник, старший брат, быть может, очень близкий друг – кого еще она могла столь отчаянно желать спасти? Эдвард знал, что голод и жажда делают с людьми, как они заставляют идти на самые жестокие поступки ради собственного выживания – и добровольно терпеть их, отдавая другому, заведомо обреченному, скудные крохи еды и питья… Жалость к выжившей девушке все сильнее закипала в его сердце.

По крайней мере, оставалось еще одно, что он должен был сделать для нее, прежде чем покинуть этот зловещий остров.

Песок легко поддавался ножу: всего через полчаса была готова глубокая, просторная яма, и Эдвард, отвернувшись, чтобы не вдыхать, за ноги дотащил и уложил в нее труп. Подумав, закрыл ему лицо своим платком, с трудом уложил непослушные окоченевшие руки на груди крестом и принялся закапывать. Подумалось, что нельзя вот так просто, без молитвы; Эдвард, напрягая заметно ослабшую в последние месяцы память, начал вполголоса читать «Pater noster»¹, не выпуская из рук ножа. Закончив, он еще какое-то время простоял на коленях, перекрестился и с трудом поднялся на ноги. Кружилась голова, очень хотелось пить, но уже как-то отвлеченно, словно жажда отошла на второй план. Медленно, устало, с давно забытым чувством исполненного долга Дойли поплелся обратно на берег. У него не было ни капли сомнения в том, что корабля на горизонте он уже не увидит, но и это стало почти безразлично.

Эдвард усмехнулся: значит, вот как все происходит на этом острове. Сперва жажда, голод и страх, затем все возрастающее равнодушие, а потом – смерть. И тишина, звенящим пологом окутывающая все вокруг… Ну так что ж – разве гибель в бою чем-то лучше подобной участи?

Добравшись до воды, он ладонью зачерпнул ее и умылся, привычно зажмурившись. Уселся на горячий песок, спокойно наблюдая за лизавшими его босые ступни теплыми волнами, поднял голову и вдруг громко, во весь голос рассмеялся: от «Попутного ветра», все еще видневшегося вдали, к острову медленно и словно бы неохотно направлялась шлюпка.

Глава II. Остров смерти

Сознание возвращалось к спасенной девушке медленно, вспышками, перемежавшимися долгими часами полуобморочного сна. Тогда она изредка поднимала голову, с усилием глядя на окружающих – доктор Халуэлл, осматривавший ее, начинал спрашивать, как та себя чувствует, но добиться от нее ответа было равносильно тому, чтобы Генри внезапно выучил уже месяц не желавшие запоминаться названия всех парусов, а боцман Макферсон перестал каждый вечер чистить свой любимый мушкетон. Раньше всех понявший это Джек давно оставил попытки разговорить девушку и просто старался накормить бульоном с размоченными в нем сухарями, умыть и переодеть в чистое, пока та была в сознании. Эрнеста покорно принимала из его рук еду, вероятно, не вполне понимая, что делает, бессильно отворачивала лицо к стене и снова засыпала. Сны были для нее и спасением от того, что она не могла еще услышать, и лекарством для измученного тела, и бесконечной пыткой для не менее истерзанного разума. Во снах приходилось заново вспоминать события последних лет и тот проклятый остров, навсегда изменивший всю ее жизнь…

…Так легко, так просто все казалось ей семь лет назад, когда они вместе с Винченсо и Биллом впервые вышли в море на их общей шхуне «Кобра» – даже спустя годы та все еще оставалась флагманским судном в их флотилии, разросшейся до пяти кораблей. Винченсо команда практически единодушно выбрала капитаном, Билл удовлетворился ролью старшего помощника и боцмана «Кобры» – должность квартирмейстера спустя два года перешла к матросу Стивенсону, толковому и пользовавшемуся всеобщем уважением человеку средних лет, не раз своими советами выручавшему их троих – а сама Эрнеста стала их неизменным штурманом и главным источником идей по сбыту награбленных товаров. Даже когда денег едва хватало на то, чтобы выдать положенную команде долю и подготовиться к следующему рейду, втроем они всегда что-то придумывали и потом сообща праздновали очередную победу над смертью, не заполучившей их в свои холодные жадные лапы.

Но то было семь лет назад, а теперь Эрнеста все чаще замечала, что все важные решения Винченсо начал принимать самостоятельно или советуясь с кем-то в обход нее и Билла. И то это он делал явно неохотно, лишь тогда, когда не хватало даже его редкой изобретательности – своей властью Алигьери совершенно точно ни с кем делиться не желал. Возможно, ее саму какое-то время он бы согласился потерпеть – ее связи и умение заводить знакомства еще были нужны ему. Возможно, смирись она полностью с его властью и демонстрируй это команде при каждом удобном случае, Винченсо даже не стал бы ничего предпринимать. Возможно…

Но Билл Катлер, их старина Билл, сильный, добродушный, вспыльчивый, отходчивый и беззаветно преданный как друзьям, так и их общему делу, при всем желании не смог бы понять таких тонкостей. За него следовало опасаться прежде всего, но после двухдневного бегства от не первый месяц гонявшихся за ними унизанных рядами пушек испанских «охотников» Эрнеста настолько устала, что легла спать прямо на заваленный картами и листами с расчетами стол. Когда с верхней палубы послышались крики, а затем звук выстрела, она сперва даже ничего не поняла. Но на столе было жестко и неудобно, поэтому сразу же снова заснуть у нее не получилось. А потом сквозь никак не утихающий гул человеческих голосов сверху она различила голос Билла – громкий, яростный, полный боли и гнева…

…На палубе было полно народу – собрался, казалось, весь экипаж «Кобры» и не меньше десятка человек с каждого из остальных кораблей – но Эрнеста почему-то сразу же увидела именно Винченсо. Раскрасневшийся, возбужденный, в расстегнутом жилете, он стоял на капитанском мостике и размахивал какой-то бутылкой, в которую, как она успела разглядеть, вложен был клочок белой бумаги.

– Смотрите, братья! Вот оно, сообщение со сведениями о нашем маршруте, адресованное неприятелю! Подписанное…

– Это ты мне подбросил, – глухо, хрипло перебил его Билл. Двое дюжих матросов за плечи удерживали его на коленях, и при виде этой унизительной позы у Эрнесты потемнело в глазах.

– Пропустите, пропустите меня! – изменившимся голосом потребовала она, проталкиваясь к другу и сразу же беря его за руку. – Вставай, Билл, вставай, все в порядке… Отпустите! Что случилось, в чем они тебя обвиняют?

– Нэнси, – с какой-то исступленной мольбой глядя на нее, торопливо заговорил мужчина, – Нэнси, Богом клянусь, я никогда в жизни…

– Уильяма поймали, когда он отправлял это сообщение нашим врагам, – поспешно перебил Винченсо, спускаясь с капитанского мостика и подходя к ним. Злополучную бутылку он все еще держал в руках. – Вот, можешь взглянуть и убедиться, это его почерк.

– Да я и так скажу вам, что это подделка! – в запале крикнула девушка, но, спохватившись, выхватила бумагу: – Нет, нет, лучше я все-таки взгляну… Вот, капитан, посмотрите! Билл всегда делает большие отступы, когда начинает писать с новой строки – мистер Стэнли, помните, вы жаловались, что на него бумаги не напасешься? Вот, вот, еще взгляните: буква «а» написана по правилам, хотя Билл всегда ставит крючок вместо перекладины, и здесь…

– Мисс Морено, – Винченсо, зная ее нелюбовь к этому обращению на английский лад, крайне редко называл ее так, но теперь Эрнеста даже забыла его поправить, ее потряс его тон: официально-холодный, враждебный, словно у совершенно постороннего человека. – Мисс Морено, некоторые искажения почерка – возможно, кстати, сделанные намеренно – не снимают подозрений с человека, чьему преступлению есть свидетели и очевидное объяснение. В него, смею заметить, входят и ваши попытки…

– Какие еще свидетели? Да ты спятил, Винченсо! – в отчаянии закричала она, позабыв, что, теряя спокойствие, играет по его правилам: вся команда настороженно наблюдала за ними, слушая каждое слово. – Ребята! Разве вы забыли, о ком речь? Помните, как мы попали в мертвый штиль возле Сен-Симонса и стояли там три недели, не зная, случится ли вовсе попутный ветер? Не Билл ли тогда поддерживал всех и каждого, когда и у капитана, и, если честно, у меня опустились руки? Помните, как в схватке с «Грозой пиратов» Билл первым ворвался на вражескую палубу и зарубил их капитана? Помните ли, как он застрелил рулевого «Морской Удачи», благодаря чему мы смогли тогда не только одержать победу, но и забрать себе судно почти без потерь? Помните…

– Что толку говорить о прошлом? Каждому из нас найдется, что сказать о себе! – проревел под одобрительный гул своих товарищей плотник Марти – широкоплечий здоровяк полных шести футов росту, славившийся своей безусловной верностью Винченсо.

– Но не каждого из нас ведь обвиняют в предательстве!

– Быть может, – глаза капитана опасно сверкнули, – быть может, мисс Морено так защищает предателя, потому что ей самой есть что скрывать?

– Что ты сказал? – Эрнеста стремительно, всем телом повернулась к нему. Мгновение – и ее тонкие сильные руки сомкнулись на вороте его рубахи, прежде чем Марти и остальные успели оттащить ее.

– Нэнси! Нэнси, не вздумай! – предостерегающе крикнул Билл, силясь подняться на ноги. Даже вчетвером вырвать капитана из рук Эрнесты никак не выходило: намертво вцепившись в разорванный воротник, она продолжала повторять, глядя в лицо Винченсо:

– Ты нас с ним убить решил, да? Мало власти тебе… Мало, пока мы живы. А кто из нас сколько во все это вложил, помнишь? Черта с два ты остался бы капитаном без Билла, черта с два продал бы добычу без меня! – Ей заламывали руки, оттаскивали за локти и плечи назад, а Эрнеста все не умолкала: – Кто тебе чертил все фарватеры, кто ночей не спал, чтобы только в шторм не попасть, кто каждый раз договаривался с командой, лишь бы тебя не сняли с должности капитана?! Забыл, да? Это не только твоя заслуга!..

Билл, кое-как высвободив одну руку, тотчас уложил двоих из четырех державших его матросов, пробился к ним, обхватил девушку за пояс и оттолкнул к себе за спину, загораживая от столпившихся вокруг членов команды. Винченсо, в разорванной рубахе, утиравший текшую из носа кровь, едва отдышавшись, проорал:

– Марти, сейчас же обыщи ее каюту! Найди, найди… что… – и без слов было понятно, что исполнительному боцману следует «найти», и Эрнеста, стиснув зубы, с отчаянием поняла, что этой ожидаемой выходкой погубила не только друга, но и себя. Однако Билл в очередной раз, далеко не первый со времени их знакомства, удивил ее.

– Погоди, капитан. Никуда не надо ходить, – неожиданно с удивительным достоинством и почти спокойно проговорил он, и привыкшие подчиняться ему матросы невольно остановились. Даже Марти, заколебавшись, еще раз искоса взглянул на капитана, ожидая подтверждения приказа. Но Алигьери молчал, лицо его было непроницаемо.

– Чего ты хочешь? – наконец спросил он.

– Я признаю свою вину. Да, я сговорился с испанцами! Мне предложили немалую сумму денег – достаточную, чтобы осесть на суше и зажить спокойно, – глухим, чужим голосом проговорил Билл, крепко сжимая локоть Эрнесты. Впрочем, особой нужды в этом не было: от изумления девушка все равно не могла произнести ни слова. – Я признаю, что заслуживаю наказания, но прошу снисхождения в память обо всем, что сделал для команды, для нашего общего дела и… – Глаза его чуть заметно сверкнули. – И для вас лично, капитан.

Винченсо помрачнел, но в глазах его мелькнуло едва скрываемое торжество:

– Никакого снисхождения для предателей не будет!

– Снисхождения не для меня, – слегка охрипшим от волнения голосом ответил Билл. – Я действовал в одиночку, Эрнеста тут ни при чем. Она заступилась за меня, потому что… потому что считала достойным своей дружбы. Я прошу простить ей эту ошибку, капитан!

– Не нужно мне его милосердие, Билл! Не вздумай играть по его правилам, – вмешалась Эрнеста, прожигая Винченсо яростным взглядом. – Мы ни в чем не виноваты, нам не в чем признаваться!

– Это ваше последнее слово, мисс Морено? – прищурившись, раздельно и тихо переспросил Алигьери, и на секунду она ощутила с особой ясностью, что сила на его стороне. Только сейчас она заметила, что вокруг – сплошь и рядом люди, завербованные и нанятые Винченсо не позже года назад, порой даже и служившие не на «Кобре», но в этот вечер почему-то оказавшиеся на ее борту. Разумеется, для них единственным источником власти был Винченсо, и они выполнили бы любой его приказ – даже, может быть…

– Запереть ее! И позовите мистера Стивенсона. Пусть примет решение, каким должен быть приговор, – с едва уловимым торжеством распорядился Винченсо.

– Сволочь! – более чем хладнокровно принявший собственную участь, теперь Билл рванулся к нему, готовый задушить голыми руками – что, скорее всего, и сделал бы, не удержи его бывшие товарищи и не оттащи к грот-мачте – плотник Марти сам принялся привязывать его к шпилю куском сурового каната. Эрнесту, стиснувшую зубы – она понимала, что сопротивление сейчас бессмысленно – держа за локти, провели в трюм. Она еще слышала, как плевавшийся кровью после чьего-то особо жестокого удара в лицо Билл проклинал Винченсо, звал ее и клялся, что не позволит причинить ей вред – но его голос доносился все слабее сквозь многочисленные переборки и вскоре затих полностью.

Карцер находился в одном из нижних грузовых отсеков и, по сути, представлял собой просто помещение с несколькими решетчатыми клетками в человеческий рост. Проводившие Эрнесту матросы не стали с ней разговаривать, да и она не рискнула настоять – эти двое были новичками, совсем плохо ей знакомыми, и переманить их на свою сторону едва ли удалось бы, а вот вызвать ненужные подозрения – вполне. Обыскать ее они, слава Богу, не догадались, и девушка, как только захлопнулась тяжелая дверь, вытянула из сапога припрятанный за голенищем кортик – не оставаться полностью безоружной никогда ее научил еще отец.

Нужно было спешить, лихорадочно думала она, просовывая кончик лезвия в скважину замка. Квартирмейстер Тобиас Стивенсон был уважаем всей командой за справедливость и беспристрастность, однако имел и еще одно качество, отмечаемое куда реже и немногими – в какой-либо рискованной ситуации он мгновенно определял приоритетную для себя позицию и сразу же занимал ее без колебаний. И если на сей раз он решит, что для него лучше принять сторону капитана, а не низложенных старшего помощника и штурмана…

Замок скрипел, но упорно не желал поддаваться. Эрнеста, изо всех сил сдерживавшая ругательства и дрожь в затекших руках, продолжала орудовать лезвием до тех пор, пока не услышала долгожданный щелчок замка. Засунув кортик обратно за голенище сапога, она выбралась из клетки и уже подбежала было к двери, когда та внезапно распахнулась.

– Так и знал, что нельзя надолго оставлять тебя одну, – с усмешкой заявил Винченсо, в сопровождении двух матросов вступив в карцер. Эрнеста невольно попятилась, но, овладев собой, скрестила руки на груди.

– Что это значит, Винченсо? – как можно более спокойно и твердо спросила она. – Правда, у нас с тобой были разногласия, но ведь не мог же ты посчитать меня и Билла предателями?

– Факты – вещь упрямая, мисс Морено, – с непроницаемым видом ответил Алигьери. Словно почувствовав в нем какую-то тщательно скрываемую слабость, Эрнеста мгновенно подалась вперед и положила руки ему на плечи:

– Какие еще факты, Ченси? Мы же втроем организовали это дело, помнишь? И мне, и Биллу наша команда дорога ничуть не меньше, чем тебе! Я признаю, что погорячилась – прости меня: очень уж мне было оскорбительно это обвинение. Но ведь ты и сам понимаешь, что мы в жизни не стали бы сотрудничать с врагами! Да и какой от этого прок? Для испанцев все мы – пираты, одинаково заслуживающие петли…

– Ты и сама испанка, – возразил Винченсо. – Неужели ты, с твоим умом и способностями, не сумела бы договориться с ними?

– Что?.. Ты серьезно?! Да я едва понимаю их язык, если хочешь знать! – сжав кулаки, с негодованием выдохнула Эрнеста. – Я никогда не была и не являюсь для них испанкой. Скорее уж ты, уроженец Сиены, смог бы договориться с ними!

– Что ты сказала?

– Что слышал! Думаешь, я и правда поверю, что Билл способен на такое? А вот ты вполне мог приказать кому-то из своих людей бросить за борт ту бутылку! Вот только ничего у тебя не выйдет, Ченси, – с нажимом продолжала она, не давая себя перебить. – В отличие от Билла, я-то тебе нужна. Если останешься в открытом море без штурмана – испанцы доберутся до тебя еще быстрее, чем до нас!

– Это вряд ли, – спокойно усмехнулся Винченсо и неожиданно извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги, в котором Эрнеста с ужасом узнала карту с собственноручно час назад вычерченным ею фарватером. – До Тортуги мы доберемся без особых проблем, а там я найду другого штурмана. Вероятно, он не будет столь талантлив, как ты, – Алигьери издевательски ухмыльнулся, – но как знать? Может, это и к лучшему…

– Не посмеешь, – сжав кулаки и гордо вздернув подбородок, прошипела она прямо в сузившиеся до точек зрачки капитана, полные нестерпимой, наглой уверенности в себе и своей правоте. – Не посмеешь меня, словно какую-то…

– Не посмею? Ты права. Я сделаю кое-что получше, Нэнси, – с издевкой выговорил он старое обращение, давно забытое всеми членами команды, даже теми, кто еще был жив с того момента, как они впервые вышли в море на этой самой «Кобре» – один лишь Билл все еще звал ее так. Только ему Эрнеста позволяла это, только на него не обижалась за излишнюю и бессмысленную опеку и глупые детские прозвища – на него, большого и не слишком умного, но отзывчивого, храброго и великодушного, ставшего ей старшим братом и единственным близким человеком за семь лет, проведенных бок о бок. И черта с два Винченсо мог рассчитывать, что угрозой смерти ухитрится мгновенно разорвать эту прочнейшую связь, куда крепче той, что была у каждого из них с ним самим или у него со множеством девушек в любом порту, в который они когда-лиибо заходили…

– Меня зовут Эрнеста Морено, – упрямо не опуская перед ним глаз, ответила она. – Мое имя уже знают и запомнят надолго, поверь! А капитана Винченсо Алигьери никто не вспомнит, даже если ему суждено ходить по морям еще сорок лет…

– Однако из нас двоих именно мне, а не тебе, доведется проверять справедливость твоих слов, – злорадно отрезал Винченсо, и она похолодела, поняв, что этот человек не отступится от своих слов. Холодная, жуткая злоба сверкала в его глазах, ставших на мгновение очень похожими на глаза хищной мурены, приготовившейся к атаке, когда Алигьери коротко приказал, обернувшись к ожидавшим за его спиной матросам: – Утопить. Немедленно.

– Что?.. Нет, нет! Отпустите меня! На помощь! – змеей извиваясь в чужой хватке, закричала Эрнеста – хотя ей и заломили за спину руки, заткнуть рот не догадались. – Ченси, не смей! Ты не можешь… – выворачивая шею, чтобы заглянуть в лицо то ему, то волокшим ее прочь из карцера матросам, все еще не веря в происходящее, повторяла она. – Алан, Питер, это же я привела вас на «Кобру»!.. Отпустите меня! Ради Бога, кто-нибудь, помогите! – Увидев над собой решетку трюмного люка, девушка забилась с новыми силами. Винченсо, шедший позади них, стянул с себя шейный платок, завязал посередине узел и, несмотря на яростное сопротивление, заткнул ей рот этим импровизированным кляпом.

– Ведите быстрее! – немного нервно потребовал он. Подумал, затем концами платка завязал отчаянно дергавшейся девушке и глаза. Теперь ей оставалось полагаться лишь на слух и осязание, но против троих сильных и вооруженных мужчин этого было явно недостаточно.

Свежий морской воздух, смешанный с неприятным запахом нечистот, ударил ей в лицо и, даже не слыша еще шума волн, Эрнеста поняла, что ее вытащили на гальюнную палубу – лишь с нее можно было столкнуть человека в воду, не привлекая лишнего внимания. Даже добивать не потребуется – острый киль корабля завершит дело не хуже пули в голову…

– Держи, держи ее! Я сейчас… – раздался голос одного из матросов, и она поняла, что момент настал. С силой откинувшись назад, затылком Эрнеста попала точно в лицо державшему ее со спины и ощутила, что сжимавшие ее запястья пальцы разжались.

– Держи ее!.. – проорал откуда-то сбоку Винченсо, но у Эрнесты не было времени думать: зная свой корабль до последней досочки, она метнулась к окну, подпрыгнула, обеими руками ухватившись за носовую фигуру, перебралась на бушприт и спустя несколько секунд уже оказалась на верхней палубе. Лишь теперь она сорвала с себя повязку – и застыла, похолодев.

Вся палуба была заполнена матросами, с веселым ревом особенно налегавшими на правый борт – там, где на узкой доске, ведущей прямо в море, виднелась одинокая фигура со стянутыми за спиной руками и так же, как у нее самой недавно, завязанными глазами.

– Держи ее! – раздался снизу голос Винченсо, как видно, бросившегося через трюм на палубу, и Эрнеста отмерла.

– Ребята! Мистер Стивенсон! – в последней, отчаянной надежде заговорила она. – Ни я, ни Билл ни в чем не виноваты! Капитан Алигьери только что пытался меня убить, потому что боялся, что я расскажу вам об этом!.. Вспомните, сколько всего мы с вами вместе прошли – я же ни разу не делала ничего, что бы могло вам навредить… Милостивым Богом клянусь вам, своей жизнью и памятью моих родителей – я не предатель!..

– Вот она! – выкрикнул показавшийся в отверстии трюмного люка Винченсо. Жар погони, похоже, пересилил в нем даже обычную осторожность: обернувшись ко всем матросам сразу, он выхватил из-за пояса пистолет и громко велел: – Хватайте предательницу!

Все остальное Эрнеста, застывшая в понимании, что на расстоянии десяти шагов уйти от пули ей не удастся, запомнила смутно: вот чья-то рука уже поднялась, другая – коснулась кожи выше локтя – а затем тяжелое сильное тело врезалось в нее сзади, сбив с ног и отшвырнув прочь с линии огня. Билл, как был, связанный и ничего не видящий, сумел невесть как в толпе по голосу узнать ее, и теперь ринулся вперед в последней, отчаянной и бессмысленной попытке найти Винченсо…

– В воду, Билл! Скорее в воду! – охваченная единственной мыслью, что ее друг обречен на смерть, крикнула Эрнеста, и Катлер, казалось, услышал: он круто повернулся и бросился к ней. Ему оставалось всего несколько секунд, когда грянул выстрел. Билл, уже добравшийся до фальшборта, пошатнулся, сделал два неверных шага и, перевернувшись по планширу, рухнул в воду. Эрнеста, ахнув, бросилась к тому месту, где он стоял всего мгновение назад: крик замер у нее на губах.

Холодное лезвие шпаги вкрадчиво царапнуло шею.

– Ну же, – выставив перед собой оружие, усмехнулся Винченсо. Глаза его указывали на воду. – Акулы ждут вас обоих.

Мгновение Эрнеста молча глядела на него, чувствуя, как борются, словно две огромные волны, ярость и гордость в ее душе. Затем она обернулась и посмотрела на изгибавшееся в воде среди расплывающегося кровавого пятна тело. Отец, отец! Что сказал бы он, увидев свою дочь в этом положении? И… что бы сделал сам на ее месте?

– Я не умру, – сдавленным шепотом выдохнула она и, подняв голову, повторила в лицо своему палачу: – Слышишь, ты – и пусть они тоже услышат: я не умру!..

Не раздумывая ни секунды более, она сразу бросилась прямо вниз, в окровавленные волны. Билл был хорошим пловцом, но простреленное плечо и связанные за спиной руки сделали свое дело: с огромным трудом Эрнесте удалось вытянуть его за собой на поверхность. Мгновенно с корабля раздался пистолетный выстрел, и пуля прошила воду в футе от них.

– Ныр… рять надо, – прохрипел Билл, отчаянно дергая связанными руками. Эрнеста обняла его за здоровое плечо, отчаянно ощупывая голенище своего сапога в поисках кортика, который обычно клала туда перед сном. Мокрая веревка резалась тяжело, но узел, слава Богу, оказался простым, и спустя несколько секунд ей удалось освободить запястья друга. Второй и третий выстрелы грянули практически одновременно.

– Вдохни поглубже, Билл! – только и успела проговорить она, увлекая его под воду. Когда они вынырнули, едва дыша, расстояние до корабля увеличилось до полусотни футов, но стрельба все еще не прекращалась.

– Даже шлюпку не дали, – со злобой проговорила Эрнеста, жадно хватая ртом воздух.

– Ост… ров, – отозвался Билл глухо, глядя куда-то ей за спину. Эрнеста обернулась и стиснула зубы:

– Значит, он и правда все подстроил!..

– Я знал, – тяжело наваливаясь на нее всем телом, продолжил Билл. – Знал, что Ченси… что он сделает что-то подобное. Зря ты… вмешалась. Он… давно уже…

– Тогда какого черта ты молчал?! – не сдержавшись, девушка впилась ногтями ему в здоровое плечо.

– Я не верил… Думал, мне кажется. Прости, это я… я во всем… – голос Билла слабел, он явно с трудом держался на плаву. Эрнеста отвернулась к едва заметной на горизонте темной полоске земли:

– Давай попробуем добраться туда. С твоей раной нельзя долго находиться в воде.

Огненное, нестерпимо яркое солнце, казалось, выжигало сам воздух вокруг. С огромным трудом Эрнеста дотащила Билла до небольшой пальмовой рощицы, перевязала, как умела – слава Богу, он, обмякший на ее руках сразу, стоило им добраться до берега, не пришел в себя в это время. Ковыряться в живом мясе, при помощи широкого неудобного кортика пытаясь достать пулю, было тяжелым и кровавым делом. Но долгие семь лет в пиратской команде, где штурман и судовой врач на время боя нережко становились коллегами, сыграли роль: Морено, все-таки подавляя приступы тошноты, сосредоточенно кромсала глубокую рану на плече друга, добираясь до пули, пока наконец не смогла нащупать ее пальцами и вытянуть наруже. Корабли их недавних товарищей уже скрылись за горизонтом, когда девушка, покончив с остановкой упорно не желавшей переставать течь крови, принялась осматриваться вокруг.

Островок оказался совсем маленький, песчаный, всю приметную растительность которого составляли пальмы и несколько мелких кустарников, торчавших в их тени. Никакой пресной воды на нем не оказалось, и Эрнеста, поблагодарив мысленно Небеса за то, что не сняла перед сном на корабле привязанный к бедру кортик, полезла на ближайшую пальму. Билл заворочался в тот момент, когда она, сбросив на землю крупный кокосовый орех и два больших листа, начала спускаться обратно.

– Какого… Что ты делаешь? – хрипло и раздраженно пробормотал мужчина. Эрнеста широко, через силу ухмыльнулась:

– Очнулся! Вот и славно. Сейчас поедим, а потом я добуду нам воду.

– При… береги лучше. Для себя. Я… не голоден.

– Не глупи. Мне нужны две половинки, чтобы собрать эту штуковину. Отец когда-то показывал что-то похожее – вот и пригодилось… – Эрнеста начала широкими движениями срезать верхушку кокоса. После продолжительного молчания она подняла голову, тяжело поглядела на Билла и заявила: – Даже не думай! Мы обязательно выберемся отсюда.

Всю жидкость она отдала другу, а сочную, ароматную мякоть поделила пополам. Затем в одну из опустевших половинок скорлупы – в ту, что была побольше – налила морской воды, опустила внутрь вторую половинку, туго обвязала пальмовыми листьями и выставила получившуюся конструкцию на солнце. Таким нехитрым способом можно было добыть до двух пинт спасительной пресной воды в день. Будь Эрнеста одна, этого количества ей с лихвой хватило бы, но терзаемому лихорадкой Биллу требовалось пить как можно больше, а расходовать сразу несколько кокосов девушка не решалась: Бог весть, сколько времени им еще предстоит провести на этом острове!

Первые сутки прошли все же сносно: сознавая, что от жары, голода и жажды ее разум скоро начнет путаться, Эрнеста заранее осмотрела берег, с особым сосущим чувством отметив отсутствие черепашьих кладок, на содержимое которых она очень надеялась, и кортиком обстругала плотный и твердый стержень пальмового листа для ловли рыбы. Стоя на мелководье, она долго и жадно всматривалась в синюю даль горизонта, но безуспешно. Ни единого намека на заветный белый парус, их единственную надежду на спасение!

Вечером, когда они поедали двух мелких рыбешек, выловленных ею после почти часа неловких ковыряний по пояс в воде, Билл сказал:

– Он знал, где нас высадить. В этих водах плавают разве что контрабандисты, да и то редко.

Эрнеста промолчала – она и сама прекрасно знала об этом, но надеялась, что редко интересовавшийся подобными тонкостями Билл не догадается. Шансов у них и впрямь было немного: когда-то в прошлом она сама рекомендовала островки в этих широтах как идеальное место для кренгования, удаленное от всех морских путей…

– Нэнси, – голос его звучал хрипло и до того безнадежно, что хотелось завыть, – Нэнси, нам обоим не выжить, ты же понимаешь? Я хочу, чтобы это была ты. Ты слышишь?

– Замолчи, – поднявшись на ноги, она принялась собирать рыбью кожу и кости. – Может, удастся приманить на них кого-нибудь покрупнее.

– Нэнси…

– Замолчи и ложись спать! Нечего зря тратить силы, – огрызнулась Эрнеста и побрела обратно на берег. Уже смеркалось, рыбы почти не было; завернув свою приманку в платок и придавив ко дну камнем, девушка уселась на песок и долго слепо глядела на лизавшие ее босые ноги серые волны.

…Второй день она помнила хуже, хотя он был самым радостным: удалось поймать одну, но довольно крупную, в полфута рыбину, долго бившуюся в ее руках – Эрнеста долго кромсала ножом нежно-розовую плоть, не веря своему счастью; и Биллу полегчало – вечером он даже пытался садиться, и девушка, кусая губы от счастья, придерживала его за плечи. Но на третьи сутки удача словно отвернулась от них. Биллу опять стало хуже, на мелководье крутились одни мальки – слишком юркие и настолько крошечные, что даже поймай девушка их с десяток, она не смогла бы утолить голод. Однако все это было еще терпимо: у них оставались спасительные кокосы, свежая зелень пальмовых листьев, возможность использовать в еду растертую кору, небольшой, но стабильный источник пресной воды, а вместе с ним и надежда на спасение…

…но Биллу, как она ни старалась, никак не удавалось понять это. Его рана стремительно воспалялась, сменяемые повязки сразу пропитывались отвратительно пахнувшим гноем; он часами метался в бреду, не узнавая хлопотавшую вокруг него девушку, а придя в себя, снова и снова уговаривал ее прикончить его, не тратя бесценные воду и еду на того, кто и так обречен. Эрнеста стискивала зубы, но упорно повторяла, что станет пить и есть и ляжет спать только после него: иного способа заставить не менее упрямого Катлера повиноваться не было. Ночью четвертого дня она проснулась от слабого всплеска на берегу и сперва обрадовалась, решив, что их обнаружили: хотя древесину требовалось беречь, но по вечерам, когда увидеть что-либо на горизонте становилось невозможным, девушка непременно разводила сигнальный костер подальше от пальмовой рощи. Однако, повернув голову и увидев на том месте, где раньше лежал ее товарищ, лишь примятую траву, кое-где запятнанную кровью, она сразу все поняла.

Слава Богу, рана помешала Биллу быстро осуществить задуманное: он успел зайти в воду лишь по плечи, когда Эрнеста, едва дыша от ужаса и бега, обхватила его поперек груди и поволокла обратно на берег. Была какая-то долгая, бессмысленная возня в холодной воде, заливавшей глаза и рот, были чужие яростные выкрики и собственные горько-отчаянные мольбы, в которых смешивалось все, что хотелось сказать, но никак не говорилось на этом проклятом острове – с которого, как ей казалось, им уже вовек не выбраться…

Потом они лежали рядом на мокром песке, с трудом переводя дух – Эрнеста захлебывалась злыми слезами, до боли впиваясь ногтями в чужие плечи, а Билл держал ее за руку и глухо, отрывисто говорил:

– Послушай, ну послушай же… Нэнси, какая же ты дурочка, ведь ты же могла бы… Если бы не я – давно уже сделала бы плот или еще что-нибудь… Бессмысленно тут сидеть, понимаешь? А там… за три-четыре дня… будь ты одна, уже была бы на каком-нибудь судне… Нэнси, посмотри на меня! Посмотри – я уже труп! Тебе бежать от меня нужно, Нэнси… Беги, говорю! Проваливай, безмозглая девчонка! Проваливай, спасай свою жизнь!..

Небо над головой казалось огромным пистолетным дулом – выстрелит или нет? Даже упорно подавляемое ею усилием воли чувство голода куда-то пропало. Вытирая жгучие слезы, она прижималась щекой ко лбу Билла и твердила сорванным шепотом:

– Заткнись, заткнись, ради Бога! Мы обязательно выберемся отсюда, разыщем Винченсо и устроим ему такую веселую жизнь, что он вообще пожалеет о том, что на свет родился… Совсем немного осталось, Билл, слышишь? Помнишь, через что мы прошли вместе? А тут – такая мелочь, что и говорить не стоит… Потом вместе над этим посмеемся!..

…Билл очнулся только поздним утром. Поднял голову, долго смотрел на сидевшую рядом Эрнесту, потом спросил:

– Ты что же, совсем ночью не спала?

– Я теперь вообще спать не смогу по твоей милости, – зло ответила девушка, протягивая ему наполненную водой половинку кокосовой скорлупы. – Пей первым.

К ее удивлению, Билл подчинился. Допивая остатки, она осторожно спросила:

– Как рана?

– Лучше не стало, – пожал здоровым плечом мужчина. Кое-как прикрытое пальмовым листом, сочащееся сукровицей и гноем кровавое пятно на его груди и впрямь выглядело страшно, но Эрнеста почему-то даже не испугалась. Странное равнодушие, охватившее ее, было уже не первым тревожным признаком голода: с самого утра девушку не покидала мысль об отвратительности любой еды и процесса насыщения ею. Но пока еще кое-как сквозь это чувство пробивался слабый голос истощенного разума, твердивший, что есть необходимо, чтобы оставаться на ногах. А это необходимо, чтобы кормить себя и Билла, чтобы в свою очередь оставаться на ногах, чтобы…

– Нэнси, – вдруг тихо позвал тот, большой трясущейся рукой беря ее за запястье. – Нэнси, прости. Я вел себя, как последняя скотина… Ложись спать, я не сбегу больше.

– Некогда… спать, – к горлу подступил ком, но Эрнеста привычно списала это на чувство голода. – Схожу на берег, может, поймаю что-нибудь. Все равно надо постоянно наблюдать, а то вдруг пропустим корабль…

– Тогда давай смотреть по очереди. Поможешь мне дойти?

Эрнеста с недоверием покосилась на него, ожидая подвоха, но сил спорить у нее уже не было: все забрала эта жуткая, одна из самых страшных в ее жизни ночь. Она обхватила друга за пояс, невольно сгибаясь под его тяжестью, помогла дойти до границы травы и песка, где начинался берег, уложила под ближайшей пальмой и отправилась ловить рыбу. Ставшая отчего-то очень легкой голова кружилась, мучительно хотелось лечь куда угодно – хоть на ту же водную гладь – и на пару минут прикрыть глаза, но Эрнеста понимала, что если сделает это, то уже ничто не заставит ее снова встать.

Поесть было необходимо. Кое-как ей удалось в тот день поймать трех рыбешек, которых они съели сырыми, даже не разжигая огня, а вечером девушка даже вытащила из воды невесть откуда взявшегося столь близко к берегу краба, клешни которого они честно поделили между собой. Теперь Билл ел и вообще послушно делал все, что она говорила, но эта покорность настораживала ее: Эрнеста знала, что стала думать медленнее и хуже, но даже в таком состоянии видела, что друг перестал спорить лишь потому, что у него не осталось на это сил.

…Седьмой день был ужаснее всего. Голода Эрнеста уже не чувствовала, но почему-то именно в то утро она ощутила, что не сможет подняться на ноги. С трудом перекатившись на бок, она поднесла к лицу руки, с холодным липким ужасом разглядывая отчетливо выступившие под кожей вены и кости.