Под луною Аркхэма

Джессика Аманда Сальмонсон и Уилум Хопфрог Пагмаир Под луною Аркхэма

(Памяти Роберта Блоха)

— Молю тебя, — насмешливо произнёс Эмброуз. — Позволь мне коснуться Мехмех.

— Нет. Она спит.

— Я вправе! — нетерпеливо настаивал он. — Я же её кузен!

— Оставь её в покое, — отрезаю я и потуже затягиваю у горла воротник накидки. Учтите, что выглядит Эмброуз просто прелестно; в профиль он смахивает на прерафаэлитскую девицу, хотя шёлк длинных чёрных волос чересчур тонкий и жидкий.

Мы сидели, окружённые тускнеющими сентябрьскими сумерками. Под царственными деревьями дремали усыпальницы семнадцатого века. Невысокий склеп, к которому мы привалились, оказался вполне удобен. Не было ни ветерка, однако тонкие ветви огромной ивы чуть-чуть покачивались в сгущающемся мраке, а длинные листья нашёптывали множество тайн того, что укрыто под землёй.

Это дерево высилось посредине кладбища. Древний ствол обволакивал выветрившуюся плиту с неразличимой надписью. Этот камень издавна носил символ культа — округлый, словно луна с единственным глазом-кратером. Склоняюсь к Эмброузу и толкаю его локтем, на ходу сочиняя вымышленное примечание о призрачной подкормке, которую эти корявые корни высасывают из могильной земли, что вызывает смех у моего босоногого компаньона.

— Поэтому-то я сюда и пришёл, — вздыхает Эмброуз, что-то царапая на земле средним пальцем правой ноги и одновременно удерживая на левом колене некий зловещий том. Он смотрится этаким денди-аристократом и, вырядившись получше, снискал бы успех в любом уголке мира, не мешай этому его плечи, куда более узкие, чем объясняется простым отсутствием рук. Рукава были Эмброузу без надобности и открытым остаётся лишь левое плечо, из которого торчат лишь два пальца, будто усики исполинского насекомого.

Эмброуз продолжает, словно декламируя стихотворение из своей книги:

— Из мозга усопших я выпиваю остатки грёз, питающих эту землю. Мозги эти истлели во прах, но грёзы не угаснут никогда. Они взывают к нашей колдовской крови. Они просачиваются вверх, через почву, в саму нашу мертвенно-бледную плоть, пробираясь в черепа. Им требуется лишь потаённое стремление тех из нас, кто способен уловить их присутствие и существование.

Окончив царапать на земле, он пояснил мне, указывая пальцем ноги:

— Видишь этот знак, который я скопировал из твоего подарка — той неоценимой книги «De Vermis Mysteriis»? Решишься преклонить колена и прижаться к этому символу — познаешь доселе неведомые тебе тайны червя.

По ощущениям, он повернулся и уставился на меня. Казалось, Эмброуз был в прекрасном расположении, но его настроение никогда не сохранялось надолго. Он рассерженно сплюнул.

— Но к чему всё это бесполезное красноречие, если ты столь упорно пропускаешь мимо ушей мои слова? Тебя так долго не было в Аркхэме. Я полагал, ты упиваешься этим духом разложения, вытяжкой минувших времён, подобно мне, его оракулу. Или мои рассуждения до сих пор кажутся тебе скорее забавными, нежели основательными? Не терплю безразличного отношения; лучше просто сказать, что, по-твоему, я глуп, чем молчать и отводить взор. Ах, я мог бы тебя убить, не будь ты первой моею любовью; даже у человека, подобного мне, имеется собственное эго. Куда ты, чёрт подери, смотришь?

Сказать по правде, по-моему, он был нелеп и, хуже того — предсказуем; но вместе с тем и безопасен, ибо под его позёрством «в порфире» таилась деликатная натура. Возвратившись в Аркхэм из «настоящего» мира, я могу похвалиться куда меньшим багажом достижений, чем ожидалось. Меня повергли в прах — меня, с моей благородной кровью, пусть и своеобразно благородной. Мне требовалось фамильярность Эмброуза, пусть даже эта его черта могла за единственный удар сердца из поэтичности преобразиться в язвительность.

Вспышка его ярости вызывает у меня улыбку. Перед ответом испускаю вздох.

— И правда, куда? — откликаюсь я и показываю. — На то неземное зрелище. Видишь, там, наверху, в чердачном окне ветхого старого дома через дорогу?

Зрачки Эмброуза расширяются чуть ли не во всю его бледную радужку. Это доставляет мне удовольствие и с языка слетают слова:

— Разве не наслаждение, что наше племя способно проницать взором ночной мрак? Мы укрыты бессветной завесой и всё-таки видим — отлично видим. Ах, следовало бы принимать это как должное, не отсутствуй я так долго. Это всего-навсего аркхэмские сумерки, а мы — аркхэмские демоны. За время отлучки из памяти моей стёрлось, как блистающая луна над этим ведьмовским городом наполняет нас редкостным безумством и пробуждает потаённые чувства.

Отворачиваюсь от Эмброуза и вновь перевожу взгляд на обветшалый дом.

— Взгляни, как луна отражается в том чердачном окне, — продолжаю я, — и ответь — разве это не редкостное зрелище? Никогда луна не принимала столь необычного облика, никогда не лучилась столь болезненным цветом. Когда ещё Mare Insularum настолько походило на плачущий глаз?

Я дотягиваюсь до чуть дёрнувшегося горба на спине. Мехмех никогда не разговаривает и большинство моих сородичей считают её наивной, словно дитя. Но она вовсе не наивна. Однако, даже редкостные чувства нашего племени не могут проникнуть в глубину её одинокого разума.

— Твоя близняшка начинает тревожится, — шепчет Эмброуз и мне понятно, что он жаждет прикоснуться к безобразию под моей накидкой, хотя подобное ему строго-настрого запрещалось. Она уже не спала, так что оправдываться мне было нечем. Эмброуз сдвинулся чуть подальше по могильной плите, дожидаясь, пока я справлюсь с застёжкой на горле. Накидка свалилась наземь, Эмброуз склонился вперёд и заворковал: — Миленькая Мехмех. Славненькая Мехмех, — будто разговаривая с ребёнком. Он повернулся к Мехмех своим двупалым плечом и нежно погладил её по щеке. Она откликалась единственным словом, которое умела произносить:

— Мех. Мех. Мех. Ах, мех, мех.

Такой умилительный звук, словно от домашнего питомца и мне было прекрасно известно, что Эмброуз любит её так же, как мог бы любить сестру или племянницу, если не кошку или змею с самоцветными чешуйками.

Наши с Мехмех позвоночники срослись воедино. В определённых местах мы делили один хребет на двоих. Ног у неё практически не было, ступни крохотные, будто у младенца, а вот руки — длинные, тонкие и весьма гибкие, так что, при желании, она смогла бы обнять меня со спины. Впрочем, мышечные спазмы препятствовали мирным объятиям, и Эмброуз ловко увернулся, когда она махнула в его сторону когтями.

— Любезная Мехмех, — произнёс он. — Любезная, любезная Мехмех.

Эмброуз вскинул голову и блеснул озорной ухмылкой. Затем он перевёл взгляд с меня и Мехмех, снова уставившись на древний дом, что трухлявел под миазмами лунного сияния.

— Если желаете, могу поведать занятные предания об этом проклятом доме, впрочем, не хотелось бы докучать вам ещё больше, — проговорил Эмброуз.

А, так значит, он до сих пор немного сердится на меня, хотя его гнев в основном сглаживается умиротворяющим воздействием Мехмех, как во времена нашего совместного детства. На моих глазах воздетая ступня Эмброуза, похожая на обезьянью, замерла близ меня, неуверенно застыла, а потом совершила необычное движение, обратив к луне некий экстравагантный знак. Такой поступок кузена смешит меня и я отодвигаюсь от урны с прахом, опускаюсь на колени у другой его ступни, беру её в руки и, склонившись пониже, целую.

Припав лицом к земле, я ощущаю мощь выцарапанного Эмброузом символа, который он скопировал из подаренного мной редкого тома. Внезапно меня осеняет, что, возможно, этот символ из книги, обнаруженной в Бостоне, повторяет почти стёршийся знак на усыпальнице, а, возможно, даже на эркерном окошке древнего и ветхого дома. Не выбери я эту книгу наугад, можно было бы предположить некий умысел. Разве с урождённым колдуном может приключиться такая случайность?

Отпустив ногу Эмброуза, я прижимаюсь лицом к начерченному символу и втягиваю запах почвы, невзирая на то, что частички земли пристают к губам и залетают в нос. Мне необходимо объять самое, что ни на есть, необъятное. Шёпотом проговариваю название этого мистического символа; пока я говорю, тонкие, как паучьи лапки, руки Мехмех впиваются ногтями мне в ягодицы и стискивают кровоточащую плоть. Я поднимаюсь и Эмброуз прижимается своим юным челом к моему, будто одаряя нечестивым благословением.

— Ты намеревался поведать легенду об этом доме, — напоминаю я, подняв глаза и изучая проклятый особняк.

— Помнишь, восемь лет тому назад, в «Шёпотах» вышел рассказ «Чердачное окно»? Ещё до того, как этот журнал начал издавать твои макабрические стихи.

— Да, это рассказ Картера, твоего приятеля, которого ты мне так и не представил. Он перешёл в романисты, верно? Припоминаю, что история та была довольно слабой, но написана на изумление убедительно, отчего и привлекла моё внимание. Нелепая и жестокая кульминация рассказа потрясла некоторых читателей и журнал убрали с полок… кажется, в Индиане? Здесь он сенсацию не вызвал.

Эмброуз поднял босую ногу и указал на дом по другую сторону улицы.

— Вот что навеяло Картеру его рассказ — тот дом с грозной славой. Десятки лет ходила молва — точнее, легенда — о твари с дурным глазом, свернувшейся под тем чердачным окошком, в котором, по-твоему, так занятно отражается луна. Шепчутся, что эта тварь больше, чем зверь, но меньше, чем человек. Поговаривают, что беспросветными ночами она выскальзывает из своего обиталища и пробирается в комнаты к уснувшим смертным, наваливается на грудь жертвы и, словно инкуб, сверлит её мрачным взглядом, постепенно разгорающимся всё ярче, пока спящий не пробудится с разверстыми кровавыми ранами на груди или спине. Картер слыхал россказни о подобных случаях — когда грудь была разорвана, а сердце исчезло; он вставил это в свой эпатажный рассказ. О чём он и подумать не мог, в чём эти убиения его обставили — в том, что выжившие казались лишёнными души, и если не впадали в кататонию, то, по меньшей мере, уже не выказывали ни доброты, ни радости.

На несколько мгновений Эмброуз затих, а во взгляде застыло странное выражение.

— Как-то раз я в одиночку отважился посетить это старинное место. Тебе же известно, что меня так просто не напугаешь. И всё-таки, атмосфера опасности чувствовалась в том доме столь осязаемо, что я сбежал оттуда прочь, ибо совершенно не желал, чтобы тамошняя сила или аура осквернили мои мечты. У меня так и осталось убеждение в чьём-то присутствии, но нет уверенности, что оно смогло хоть отчасти подчинить мой разум. Я почти чувствовал его привкус в спёртой атмосфере дома — гибельные грёзы некоей неведомой воли.

— С твоей стороны было весьма мудрым поступком покинуть те зловещие покои. Мы, аркхэмовские демоны, поистине осмотрительны. Хоть нам и по сердцу вызывать дремотные видения колдовского города, но умеем распознавать те кошмарные закоулки, которые лучше предоставить их собственному, мучительному и неспешному, разложению. Мы не отплясываем под луной на каком-нибудь кишащем гулями погосте Висельного Холма, хотя, минуя подобное место, можем насвистывать, очаровывая его скрытых обитателей.

— Значит, ты отказываешься? — поинтересовался Эмброуз, как видно, не поверив моему сдержанному высказыванию.

— Что ж, признаюсь, этой ночью мною равно владеют и скука, и отвага.

Поднимаюсь на ноги и обращаюсь лицом к дому.

— И никаких сомнений? — вопрошает кузен и я понимаю, что, будь у него руки, он бы удержал меня от такого порыва. В чердачном окне уже не видно болезненно-жёлтой луны. Воздеваю руки к старинному строению, пытаясь ощутить его угрюмый настрой дьяволического разложения. Чувствую останки былых времён: то, что давным-давно умерло и то, что умерло не до конца. Ощущаю это, будто дом источает некую психическую эманацию.

— Не намереваешься же ты проникнуть в это логовище сумасбродства и смертоубийства, — продолжает Эмброуз, хотя заранее знает ответ. — Совершенно не рекомендую!

— Тогда отчего ты предложил встретиться именно здесь?

— Но не собирался же соблазнять тебя именно этим! — возражает он.

Проигнорировав его беспокойство, иду на поводу у своих собственных чувств: выбираюсь с кладбища и перехожу через дорогу. Я понимаю, что ведёт меня мой эзотерический инстинкт, да и близняшка тоже прекрасно это понимает, поскольку ещё глубже вонзает ногти в мою плоть и принимается причитать без слов: «Мех, мех, мех, мех!» Она вскидывает длинные тонкие руки над головой, а потом охватывает меня. Из моих голых плеч течёт кровь, ибо накидка осталась на кладбище, а сестра пинается крошечными ножками и хлещет хилыми ручками, будто стараясь убедить меня не выпытывать дальше эту непостижимую загадку.

Я не замечаю терзающих прикосновений Мехмех. Куда больше меня занимает трепетание её маленького сердечка. Но впереди ощущается другая пульсация, будто от моего дерзкого наступления дрожит сам дом. И, хоть такое и странно, но чувствовалось, что дом этот, по некоей забытой и зловещей причине, символизирует дух нашего чародейского селения — угрюмого Аркхэма, края небывалых тайн. Он высится передо мной гнетущим эхом давно минувших времён, кладезем похищенных сердец, склепом пленённых душ. Пусть возведённый столетия назад и изрядно обветшалый, но не выглядящий ни дряхлым, ни хрупким. Дом этот был крепок, словно железо.

Начав восхождение по ступеням крыльца, я окунаюсь в занятное сочетание угрозы и радушия, будто утраченный и вновь обретённый родич. Вокруг меня густела тень особняка. Строение было столь же нечистым, как и моя колдовская кровь; ощущалось, как этот эликсир с необыкновенной живостью устремился по жилам.

Встав у двери, замечаю, что вандалы расколотили одно из оконных стёклышек. Маленькие осколки валяются у самых моих ног. Криво улыбаюсь — из целой уймы окон, которыми щедро одарено это обиталище, разрушили всего одно. Какой бы прилив куража ни нахлынул на посягателя, длилось это недолго.

Склоняюсь, подбираю стеклянный осколок и вонзаю его в вытянутый палец. Капельками крови пишу своё имя — Аллуна — на старинной деревянной двери. Когда я в последний раз нажимаю пальцем на выдержанную древесину, дверь отворяется, даруя мне право войти.

Стоит только ступить внутрь, передо мной заколыхались тени, пыль и паучьи тенёта. Светящийся грибок расползся по заплесневелым стенам, будто гнилостный младший родич огней Святого Эльма. Миниатюрная сестра-близнец уже не терзает мою плоть; перепуганная, она вцепляется мне в плечи и не издаёт ни звука. Чувствую, как её чахлое сердечко бьётся у самого моего — нашего — спинного хребта.

Я взбираюсь по внутренней лестнице, затем по другой, третьей, выше и выше, пока не добираюсь до чердака, где на петлях висят остатки выломанного засова, а приоткрытая на несколько дюймов дверь заклинена вспучившимися половицами.

Чердачный потолок оказался весьма низким; протискиваясь в дверь, приходится сгибаться в три погибели. Необъяснимо, но в этом маленьком помещении пахнет, будто в рассаднике какой-то невероятной заразы.

Меня овевает холодным сквозняком. Поворачиваюсь взглянуть на чердачное окно, прежде искажённо отражавшем болезнетворную луну. Осознаю, что виделось тут нечто совсем иное, поскольку стёкол в оконной раме нет и в затхлую комнатушку проникает холодный ночной ветер. По углам таятся всевозможные тени и одна из них каким-то неведомым образом распаляет мою фантазию. Оборачиваюсь, чтобы рассмотреть её получше.

Извращённый позыв так и тянет меня призвать тварь из предания, ибо, кажется, именно она обрисовывается смутной надвигающейся и растущей тенью. Верхняя часть размытой фигуры вызревает в шар болезненно-желтушного цвета; в тусклом свечении грибка я безмолвно взираю на деформированную голову, на щель в ней — осклизлый рот, на слезящийся глаз.

Чужакам наше кровосмешение кажется ужасным и презренным, но, если взглянуть глубже — чем меньше в нас человечности, тем больше божественности. Наши желания и сущность толкают нас к сакральной ночи, к затенённой брачной постели. Учуяв запах феромонов, я блаженно улыбаюсь, ибо узнаю в чахлом свечении этого создания истинную небесную искру ангела, пусть даже и падшего. Во мне восстаёт самовлюблённая гордая мания, что я могу стать Матерью Его — скрыто-божественного и трансцендентно нечеловеческого искупителя. Частью инстинктивно, частью по тайному знанию, меня влекло к существу на чердаке, а его влечёт ко мне.

В свою очередь возбудившись от моего запаха, чердачный обитатель светится сильнее. Он выступает из мрачных теней и я различаю его наготу: узловатые костлявые руки и ноги, обтянутые кожей кости вдавленной грудной клетки и торса, раздутую округлую голову, которая дрожит и сияет, источая сальную испарину.

Замечаю, что этот чудовищный соблазнитель возбудился. Хочется сбросить ради него одежду, но сверлящий распалённый взор удерживает меня в восхитительном плену. Живущий на чердаке подходит всё ближе, ближе, пока не дотягивается до меня длинными костлявыми руками. Мои собственные руки наливаются тяжестью, но я всё же поднимаю ладонь с вытянутым пальцем, тем, что с крошечной ранкой. Монстр наклоняет голову и мне кажется, что он станет сосать из пальца кровь — такие мысли вызывает его вид.

Но тут он бросается и когтистыми скрюченными пальцами рвёт на мне одежду. Я пытаюсь собраться с силами и заключить его в полные любви объятья, но он, почти яростно, поворачивает меня и грубо толкает лицом в кучу обломков крысиных, нетопыриных и птичьих костей. Он вожделеет Мехмех, а меня отвергает.

Мехмех уже давно притихла. Но теперь принимается хныкать. Она разводит в стороны неразвитые ножки. Тонкими ручонками обхватывает своего ухажёра. Мехмех — часть меня и я тоже ощущаю мучительные толчки перекрученного члена.

В лицо и грудь мне вонзаются и колют крохотные косточки, пока лунолицый монстр распахивает целину Мехмех. Я — всего лишь постель для них, предмет, а не возлюбленная и первый раз за всю жизнь ненавижу Мехмех, ненавижу, что это она вместо меня может стать Матерью Служителей Ночи.

Мстительное исступление заволакивает мою душу таким ядом, что рассудок не задерживается надолго. Меня охватывает оцепенение. Чувствую, как угасает моё существование, не в силах оставаться в разуме. Возня омерзительных любовников становится всё тише, глуше и отдалённее, апатичность заглушает всякую сознательность и я проваливаюсь в забвение.

Несколько недель или месяцев меня одолевала мрачная депрессия и, не возьмись Эмброуз обихаживать нас с Мехмех, пришлось бы мне зачахнуть и погибнуть. Он ласково обращался с нами, пытаясь не выказывать предпочтения к Мехмех. Поправляясь со временем,, мне уже удаётся садиться, когда Эмброуз читает вслух; есть, поднося ложку к губам без его помощи; а иногда и беседовать, не впадая в тяжёлую подавленность.

Как-то вечером, лёжа на боку лицом к стене, я слушала, как Эмброуз кормил Мехмех и сюсюкал с ней. Когда он обихаживал свою миниатюрную кузину, пальцы его ног не уступали ловкостью пальцам рук у иных. Живот у неё уже вздулся тугой выпуклостью. Эмброуз важно бормотал:

— Мехмех, Аллуна, я всегда позабочусь о вас. О вас троих. Чего я всегда желал, — это жуткое любимое семейство.

Душа моя умиротворилась и нас с Мехмех одолела дремота, а Эмброуз провозгласил:

— Ты есть Свет. Ты есть Тьма. Ибо что такое Мрак Ночи, как неявленный Свет? И если я войду в горнило зари, ты будешь моим щитом, моим тёмным отдохновением; ты есть прохлада, мой тройственный Стигийский Господь, Матерь Владыки Ночи и Кормилица Божественного Просветителя. Аминь.

Перевод — Sebastian