Под парусами через два океана

«ВОРОТА ОКЕАНА»

Начинает светать. Бледнеют красные огни на радарных мачтах и судах, стоящих в аванпорту. Резче проступают очертания гор на берегу и силуэты кораблей. К своему удивлению, в нашем соседе, который ночью не имел ни одного огня, узнаю английский гидроавианосец «Альбатрос». его характерный корпус очень трудно спутать с каким-либо другим. Но в каком он виде! Он весь оборжавел, вооружение снято, на трубе глухая крышка из досок и брезента. Совершенно очевидно, что судьба судна решена и оно предназначено на слом.

Вот уже ясно вырисовываются американские корабли, которые так бесцеремонно рассматривали нас ночью. Их восемь: два крейсера, четыре эсминца и два громадных военных транспорта, а между ними и нами стоит большой танкер постройки прошедшей войны, что видно по его корпусу и сильному зенитному вооружению. Какова его национальная принадлежность, определить трудно, потому что флага на танкере нет.

Аванпорт очень велик. Его образуют три отдельных волнолома, преграждающих доступ океанской зыби в обширную естественную бухту, окаймленную невысокими горами и со всех сторон окруженную старинными фортами и цитаделями.

Эта обширная удобная бухта, на берегу которой стоит Плимут и дальше, в устье реки Теймар, — Девонпорт, издавна использовалась английскими судовладельцами и «рыцарями легкой наживы».

Алчные, неразборчивые в средствах представители английской колониальной системы и грубейшего насилия, стремившиеся к захвату новых земель и приобретению рынков сбыта для молодого английского капитализма, выходили в свои грабительские походы из портов южной Англии. У причалов Плимута начинали свои разбойничьи набеги английские пираты Френсис Дрейк и Томас Кавендиш, вначале просто морские разбойники-корсары, действовавшие с разрешения правительства и платившие ему определенный процент с награбленных ценностей и имущества, а впоследствии адмиралы английского королевского флота. Отсюда они ходили к берегам Индии, Мексики, Перу. Смерть и разорение несли они повсюду, и смена черного пиратского флага («Веселого Роджерса») на английский королевский штандарт («Юнион Джек») не изменила характера их деятельности. В руках судовладельцев Южной Англии сосредоточилась монополия «торговли» с заокеанскими странами и транспортировка грузов в Европе. Как и многие другие города, Плимут получил право доставлять негров — «черную кость» в Америку и на острова Антильского архипелага.

Основой своего благосостояния Плимут обязан работорговле. В трюмах английских кораблей побывали многие тысячи негров. Часть из них была продана в рабство, а часть нашла свою смерть в этих плавучих тюрьмах.

Огромные сокровища, добытые за пределами Англии путем порабощения туземцев и морского грабежа, доставлялись в Плимут и другие портовые города Англии и превращались в капитал. Причалы, молы, склады, форты и дворцы Плимута построены на крови негров и индейцев.

Один за другим гаснут огни в городе и на стоящих на якоре судах. Сквозь утренний туман все рельефнее проступают очертания окружающих рейд гор и городских построек в глубине бухты. Все серо здесь, как бы посыпано пеплом. Старые бастионы у подножия гор, городские здания, причалы, улицы — все подернуто серой вуалью. В течение нескольких столетий англичане использовали для строительства местный известняк, и его хмурый серый цвет стал господствующим в этом городе, названном «воротами океана». Когда смотришь на город с рейда, безотрадное, тоскливое чувство закрадывается в душу.

Как не похож он на города нашей Родины, в которых ключом бьет жизнь. Здесь все застыло в состоянии вековой давности, и кажется: еще пронесутся века над этим городом, и все так же будет стоять он нагромождением серых домов и бастионов, и так же медленно и тягуче будет протекать жизнь его обитателей. Капитализм Англии уже пережил эпоху своей молодости, эру своего рассвета и теперь дряхлеет, тщетно стараясь сохранить видимость прежнего величия в неприкосновенности внешнего вида и уклада жизни вековой давности.

Я стою на корме и смотрю на город.

— Скучный какой-то город, — замечает Мельников, стоящий около меня. — Серый сам и стоит на серых скалах, и все кругом, даже небо и то серое.

— Да, скучноватая картина, — соглашаюсь я. — В Девонпорте, там, дальше, должно быть, немного оживленнее. Большие заводы, первоклассный порт. А здесь — здесь Англия середины прошлого столетия, чопорная старая Англия.

— Чопорная-то она, конечно, чопорная, но что вы скажете на это? — замечает Мельников. — Это что же, тоже чопорность? — и он показывает в сторону выхода из Девонпорта.

Один за другим из-за старого бастиона в строю кильватера выходят новенькие сторожевые корабли. Хотя они довольно далеко от нас, но мы совершенно ясно видим, что все четыре появившиеся из-за бастиона корабля идут под красными флагами. Беру бинокль: нет никакого сомнения, это турецкие флаги.

— А суда-то новенькие и явно английского типа, — говорит Мельников.

— Верно, — говорю я. — А вот и пятый показался. Сколько же их будет?

— Да уж наверное не меньше десятка. Вооружают турок потихоньку.

Турецкие суда проходят через аванпорт, салютуя флагами американским кораблям, которые, кстати сказать, даже не считают нужным ответить им. Минуя волнолом, корабли выходят в море и скрываются в утренней дымке.

Первые лучи восходящего солнца золотят верхушку горы и установленные на ней высокие решетчатые мачты. Рейд еще в тени, и предутренний ветерок забирается за воротник и заставляет поеживаться.

Спускаюсь вниз и начинаю готовить документы. Сегодня нужно успеть оформить приход, сделать необходимые заявки, добиться получения компасного мастера и девиатора (чтобы установить компас в более удобном для работы месте — на крыше рулевой рубки), составить и отослать в наше консульство в Лондоне рейсовое донесение за проделанный переход. Словом, дел много.

Около девяти часов утра я слышу, как под бортом пыхтит катер. Затем раздается стук в дверь, и ко мне в каюту входят трое англичан: представитель портовых властей, таможенный чиновник и агент, обслуживающий наши суда в портах Плимут и Девонпорт. Оформление прихода занимает около часа. После этого предъявляю агенту заявки «Коралла» на топливо, воду и продовольствие и заказ на компасного мастера. Просмотрев заявки, он предлагает проехать с ним в контору. Насчет компасного мастера обещает «выяснить возможности».

Все вместе выходим на палубу. Отдаю приказания Мельникову о судовых работах на сегодня, и я готов. Спускаемся в катер. Рулевой и моторист с интересом разглядывают меня. У обоих в зубах наши советские папиросы «Казбек». Очевидно, пока мы сидели в каюте, они уже побывали на борту шхуны и познакомились с командой. Фыркая и чихая, мотор начинает работать. Отходим от борта и идем к городу. Поворачиваюсь к корме и придирчиво рассматриваю «Коралл» издали. Все как будто в порядке.

Еще пять минут, и, пройдя узкий вход во внутреннюю гавань, катер швартуется к обросшим водорослями ступенькам длинной каменной лестницы, ведущей на стенку. Сейчас отлив, кое-где обнажилось дно, и воздух насыщен нестерпимым запахом разлагающихся водорослей и гниющих отбросов. Поднимаемся наверх. Широкие ступеньки покрыты выбоинами, заполненными водой. Над лестницей в стенку вделана мемориальная доска. На ней написано, что в 1788 году отсюда отправлено первое судно с переселенцами в Австралию.

Что это были за «переселенцы», совершенно ясно. Долгое время Австралия служила местом пожизненной ссылки, и под переселенцами нужно понимать каторжан. В 1798 году, например, в Австралию было отправлено на каторжные работы большое количество ирландцев, участников восстания за независимость страны, против гнета английских поработителей. Свободные переселенцы начали отправляться в Австралию только в 83 году. По этим ступеням спускались, гремя кандалами, и вольнолюбивые ирландцы, и просто люди, которым было душно в затхлой атмосфере тогдашней Англии. В далекую, неведомую страну уходили они отсюда, без малейшей надежды вернуться когда-нибудь на родину. Воплями отчаяния провожали их родные. «Страшный памятник старины эта лестница», — думаю я, идя с агентом по стенке; но вскоре мое внимание привлекает вывеска на одном из домов — «Бординг-хауз Золотая корона» значится на ней.

Бординг-хауз — гостиница с пансионом для моряков, закончивших рейс, получивших расчет и ожидающих найма на другое судно. В былые времена около бординг-хаузов всегда царило оживление. Здесь можно было увидеть и подвыпивших моряков, и ловких, пронырливых вербовщиков, рассказывающих о райских условиях службы на какой-нибудь утлой посудине, и просто любителей покутить на чужой счет.

Обычно по утрам отсюда тянулись унылые вереницы моряков, завербованных накануне. Без единого пенса в кармане, с тяжелой после попойки головой, неся за плечами «ослиный завтрак»,[5] чтобы начать новое плавание на старом, полуразвалившемся судне, брели они в порт. А после тяжелого плавания их снова ждал бординг-хауз в каком-нибудь порту, снова короткий разгул, вербовщики и новое плавание.

Сейчас около бординг-хауза пустынно и тихо. Только у входа в полном одиночестве сидит на раскладной скамеечке старый, дряхлый моряк с короткой трубкой в зубах и невидящими глазами смотрит перед собой. Кто он? Привратник ли, взятый хозяином из отплававших свой век моряков; последний ли жилец этого заведения, который за долгую трудовую жизнь только и скопил на старость в бординг-хаузе? Его худую шею прикрывает потертый старенький шарфик, а куртка морского образца усеяна бесчисленным количеством хитроумных заплат. Брюки под стать куртке, ботинки на толстенной подошве тоже латаны, а на голове совсем ветхая фуражка, надвинутая на самые брови.

Проходим еще немного, и вот мы в конторе агента. Небольшое скромное помещение с несколькими клерками и пышная вывеска на фронтоне дома. Агент, принимая заказ, то и дело жалуется на застой в делах. На заявке на продовольствие он делает отметку о том, что русский капитан должен подробно написать, для чего ему нужно иметь именно такое количество. Вспоминаю, что в Англии до сих пор карточки на все виды продовольствия и на подавляющее большинство промышленных товаров. Правда, на «черном рынке» можно достать все что угодно, и этот же самый агент по другим расценкам доставит все заказанное без всяких разрешений. Оформив все бумаги, по указанному агентом адресу направляюсь в магазин морских пособий, где, возможно, удастся получить и компасного мастера.

В минувшую войну город довольно сильно пострадал от воздушных налетов. Целые кварталы сметены с лица земли. Сейчас руины убраны, и остались громадные пустыри, усыпанные серым щебнем. Зелени очень мало. В городе только один парк на горе, возвышающейся напротив входа в бухту. Среди уцелевших зданий преобладает старинный стиль архитектуры. Улицы узкие и кривые. Костюмы встречных скромны, лица усталые. Пять с половиной лет войны и воздушных бомбежек не прошли бесследно.

Вполне уверенный вид имеют только многочисленные американские моряки, в полной форме прогуливающиеся по улицам. Их много. Вот навстречу мне идет целая ватага матросов. Они громко смеются, в зубах у них сигареты, карманы набиты шоколадом и жевательной резинкой. Подходя к указанному мне агентом магазину, вижу пьяного американского матроса, шагающего по середине мостовой в обнимку с девушкой. Да, до войны в Англии так не ходили...

Небольшая витрина нужного мне магазина завалена всевозможными морскими принадлежностями. Тускло поблескивают какие-то старинные компасы, секстанты, термометры, астролябии, здесь же выставлены морские непромокаемые штормовые куртки, зюйдвестки, сапоги. На синем свитере лежит трубка и особый непромокаемый кисет. Около — несколько морских лоций.

Толкаю дверь, над головой дребезжит звонок, делаю два шага вниз по ступенькам и оглядываюсь. Маленькое помещение, так же как и витрина, завалено всем, что только может потребоваться моряку. Небольшой полированный прилавок разделяет комнату пополам.

На звук дверного звонка открывается дверь, ведущая, очевидно, в жилые комнаты, и из нее выходит маленький худенький старичок, чрезвычайно опрятно, но бедно одетый. Его розовое дряблое личико подпирает твердый высокий крахмальный воротничок. На покатых плечах потертая визитка красно-коричневого цвета, узкие брюки, несмотря на аккуратно заглаженную складку, мешочками свисают около колен и сзади, ботинки на толстой подошве, какие носят в Англии малосостоятельные люди. На голове черный старенький котелок, немного великоватый и надвинутый на уши.

Быстрой, семенящей походкой старичок выходит из-за прилавка и идет навстречу. Комната мала — и, сделав два-три шага, он уже около меня. Приветливо улыбаясь, обнажая аккуратные фарфоровые зубы, он представляется: мистер Симпсон.

Мой ответ — капитан советской шхуны «Коралл» — вызывает целый поток приветливых выражений, вопросов и пожеланий. Старичок говорит очень быстро, суетливо двигая руками, все время улыбаясь и заглядывая в глаза. У него резко выраженный акцент кокни[6], жителя населенного беднотой Ист-Энда, и я с трудом понимаю его быструю речь. Разбираю только, что он очень рад видеть капитана русского парусника, что русские замечательные, сильные люди, что в течение всей прошедшей войны он был твердо уверен в победе русских, которых еще никто и никогда не побеждал, что в молодости он также много плавал на «чайных клиперах»[7] и что сегодня в утренних газетах уже сообщалось о приходе в порт первых советских парусных кораблей, ранее никогда не заходивших в Плимут. Он еще много говорит, суетясь и шаркая ножками, но я окончательно перестаю понимать его. Воспользовавшись небольшой паузой, прошу порекомендовать мне компасного мастера и девиатора для перестановки компаса на шхуне и уничтожения девиации.

Мистер Симпсон все так же суетливо рекомендуется компасным мастером и девиатором и выражает желание завтра же утром приступить к работе. Быстро договариваемся о сроках и стоимости работ, после чего я, попрощавшись со словоохотливым хозяином, направляюсь к себе на шхуну.

Возвращаюсь я другой дорогой. Но и здесь на моем пути все те же узкие, кривые улочки со старинными домами и усыпанными серым щебнем пустырями, все те же американские матросы. Но вот на одном углу совсем необычное зрелище: два американских полицейских в полной форме. Они стоят, заложив руки за спину, в руках у них клобы[8]. Их белые шапочки лихо заломлены набекрень, и глаза с профессиональной зоркостью следят за фигурой удаляющегося молодого англичанина в морской куртке. «Что же это такое, — думаю я, — английский город или один из городов Нового света?»

А давно ли английская полиция чувствовала себя полновластным хозяином на улицах чужих городов, в том числе и на улицах городов Нового света, который был английской колонией?! Роли явно переменились. Теперь даже в старейшей военно-морской базе Англии по улицам, наблюдая «за порядком», разгуливает чужая морская полиция...

Но вот передо мной открывается рейд, и я выхожу на набережную. Недалеко от стоящего на приколе гидроавианосца «Альбатрос» — танкер и несколько американских кораблей.

Как похожа нынешняя Англия на этот поставленный на прикол гидроавианосец. Он запущен и стар и не смеет уже претендовать на роль хозяина этого искони английского рейда. Хозяева рейда и страны — рядом на судах, зажигающих ночью на мачтах красные огни и посылающих свою полицию на улицы чужого города.

Катер уже ждет меня, и я испытываю огромное облегчение, ощутив под ногами палубу «Коралла».

По окончании рабочего дня несколько человек команды во главе с Буйвалом уволились на берег: К моему удивлению, еще засветло все вернулись на судно. На вопрос, почему они так рано вернулись, Григорий Федорович с усмешкой отвечает:

— Делать-то на берегу нечего. Прошлись, посмотрели немного, заглянули в магазины — там все по карточкам, зашли в кино, но с середины картины ушли. Мы смотрели какой-то американский боевик, Шарыгин насчитал около двадцати таких ударов, которыми награждали друг друга «герои» картины, что после каждого из них человек должен был бы стать в лучшем случае инвалидом второй группы, а у них даже волосы не растрепались. Как только можно показывать такую чепуху, просто не понимаю...

Через некоторое время выхожу на полуют. Густая темнота обволакивает рейд, и только на американских кораблях светятся красные огни на мачтах. Воздух насыщен влагой, и как сквозь густую вуаль, на небе проглядывают яркие звезды. Около второго трюма сидят матросы и слушают Шарыгина.

— Вот так и получилось, — подводит он мтог, — шли в Англию, а попали вроде в Америку. На улицах американская полиция, американские матросы. В лавках — американские сигареты. Товары тоже почти все американские. Автомобили — старых марок. Все по карточкам, дороговизна. В кинотеатрах — американские фильмы. Мордобой и стрельба, стрельба и мордобой. Кто кого бьет и за что — совершенно непонятно.

— Ну что ж, посмотрели Англию, а теперь можно и отдохнуть, — говорит Каримов, и все расходятся.

Мимо быстро несущегося автомобиля мелькают дома, прохожие, встречные автомобили, старомодные леди с холеными, величественно шагающими на цепочках кошками, американские моряки, витрины магазинов, пустыри, полицейские в белых, лихо заломленных шапочках с клобами в руках. На машине агента едем с Мельдером в Девонпорт, где уже два дня стоит под погрузкой угля «Барнаул». Нужно побывать у Зенькова и зайти в контору топливной фирмы, уточнить заказ на топливо для «Коралла» и «Кальмара».

Машина вылетает из узких улочек города на шоссе «Си-Фронт», огибающее по берегу гору с парком. Это — излюбленное место отдыха местных богачей. Слева расстилается бухта, справа тенистые аллеи и газоны парка. Под обрывом, по краю которого идет шоссе, купальни, курзалы, вышки для прыжков в воду. Но сегодня будний день, и здесь довольно пустынно. Вот кто-то плывет к мосткам купальни. На сине-зеленом фоне воды резко выделяется красная шапочка пловца. С высоты в прозрачной воде видно каждое его движение.

Справа в аллеях виднеются фигуры людей, спящих на скамейках. Это безработные, для которых ночлег под крышей не по карману. Аллеи внезапно кончаются. На невысоком холме, возвышающемся среди луга, покрытого яркой зеленью, на гранитном пьедестале стоит позеленевший от времени памятник английскому мореплавателю и пирату времен королевы Елизаветы адмиралу Френсису Дрейку. Облаченный в средневековые доспехи и шлем, он держит левую руку на эфесе меча, а правой опирается на земной шар. У подножия памятника, на скамейках, пригревшись на солнцепеке, спят безработные да несколько детей играют в песке под присмотром нянек. Луг кончается, еще несколько аллей, крутой спуск — и мы въезжаем в район доков Девонпорта. Несколько крутых поворотов по узким, вымощенным камнями улицам — проходам между складами, и вот мы у цели путешествия. Машина останавливается, и шофер показывает, куда надо пройти, объясняя, что дальше ехать нельзя.

Идем между зданиями складов и контор. У одного из складов толпятся молчаливые, хмурые докеры. Их больше полсотни. Это люди, ожидающие работы. Некоторые из них перебрасываются между собой отдельными фразами, другие ждут молча и терпеливо, держа в зубах давно пустые трубки. Когда мы равняемся с ними, из склада выходит плотный стивидор[9] с огрызком сигары в зубах и пальцем манит к себе ближайших докеров. Несколько человек направляются к нему и, остановившись, вопросительно смотрят на того, в чьих руках обед для семьи, плата за квартиру и, что греха таить, — щепотка доброго табака для изгрызенной пустой трубки.

Стивидор подходит и осматривает каждого с ног до головы, как барышник, покупающий лошадь. Наконец он выбирает одного и через плечо большим пальцем показывает в сторону склада, бесцеремонно отталкивает другого, который кажется ему недостаточно сильным и ловким, покровительственно хлопает по плечу третьего и, повернувшись на каблуках, направляется в склад. За ним идут двое счастливцев. Остальные докеры безмолвно и разочарованно смотрят им вслед.

Один из докеров, пожилой худощавый человек в сильно потрепанном костюме, вынимает изо рта трубку, длинно сплевывает и безнадежно опускается на пустой ящик около склада. Его худые жилистые руки, покрытые сетью вен, дрожат, когда он снова вставляет пустую трубку в зубы, запавшие глаза выражают отчаяние. Сегодня на работу берут очень мало и выбирают молодых и сильных, для него надежды нет. Но и идти домой к голодной семье нельзя, и, надеясь на чудо, он продолжает ждать, хотя у него давно уже от голода дрожат колени и стоять тяжело. Сидеть же нельзя: выйдет стивидор, увидит сидящим и ни за что не возьмет на работу. Рабочий, который устал и сел еще до того, как он начал работу, — плохой рабочий, и ни один хозяин не возьмет такого. Это знают все, и с раннего утра до позднего вечера люди стоят на ногах, при выходе стивидора принимая бравый и лихой вид сытых и сильных людей, хотя с утра, а кое у кого и со вчерашнего вечера во рту не было ничего, кроме пустой трубки. Пожилой докер встает с ящика и продолжает стоять, тупо уставившись в камни мостовой.

Проходим склады и выходим на набережную. Несколько пароходов стоят под погрузкой, большая же часть причальных стенок пуста, и здесь, как и в районе складов, безысходная тоска. Крепкие парни в морских куртках с неизменными короткими трубками в зубах уныло сидят на причальных тумбах и пустых ящиках. Их большие мозолистые, тоскующие по работе руки глубоко засунуты в карманы. Не уйдет корабль в океан, и ветер дальних широт не ударит влажным крылом в обострившиеся от голода скулы.

«Барнаул» стоит под угольным краном. Кран ковшом захватывает уголь из большого штабеля на берегу и с грохотом высыпает его в открытый люк бункера.

Мельдер смотрит на часы.

— Сейчас начнется обед, — говорит он.

Мы останавливаемся и ждем, когда кран перестанет работать, чтобы не лезть в угольную пыль.

На стенке набережной недалеко от нас лежит большой старый якорь, на нем сидит парень в морской куртке. Мельдер показывает на якорь рукой, поворачивается и идет, я иду следом за ним. Язык жестов Александра Александровича мне понятен. За всю дорогу он не проронил ни слова и после предложения обождать обеденного перерыва, кажется, больше не собирается нарушать молчание. Подходим к якорю и садимся на его гигантскую лапу. Достаю портсигар, протягиваю его Мельдеру и встречаюсь взглядом с нашим соседом, сидящим на веретене якоря. Протягиваю портсигар и ему. Он встает, берет папиросу, благодарит и, нюхая табак, с любопытством разглядывает мундштук.

В Англии не курят папирос. Большинство курит трубку, меньшинство — сигареты. Запах английского табака, приготовленного не таким, как у нас, способом, не похож на запах нашего.

Одет парень в обычный костюм английских моряков и докеров: грубая морская куртка с большими карманами, такие же брюки, крепкие поношенные ботинки и приплюснутая фуражка с большим, нависшим над глазами, потрескавшимся козырьком. Шея обернута грубым шерстяным шарфом. Лицо сильное, с широко расставленными серыми глазами. На шее, под подбородком, золотисто-рыжеватые колечки норвежской бородки. На вид ему лет двадцать пять. Загар дальних плаваний уже почти сошел с его щек.

Закуриваю и протягиваю ему спички. Он зажигает папиросу и рассматривает коробку спичек, затем спрашивает:

— Вы русские? Моряки?

— Да, — отвечаю я. — А как вы узнали?

— На спичках написано. Да и никто больше не даст безработному матросу закурить.

— Давно без работы?

— Шестой месяц. Раньше были сбережения, теперь плохо. — Помолчав, качает головой: — Очень плохо.

— Почему ушли с судна?

Он усмехается:

— Почему уходят с судов моряки? Потому, что суда перестают плавать. На этом месте перестал плавать и мой пароход. Вон он стоит. — Моряк показывает рукой в сторону.

Оборачиваюсь. Сзади нас, за большим пакгаузом, находится небольшая квадратная гавань, в которой тесно, борт к борту, сплошь занимая все пространство между причальными стенками, стоят десятка три судов раз личной величины. Их трубы наглухо завязаны брезентом. Палубы пусты. Это корабли, поставленные на прикол из-за отсутствия работы для них. Такие «кладбища» вполне пригодных к работе кораблей имеются во всех английских портах. Сотни пароходов стоят без движения, и тысячи моряков остались без работы, а их семейства оказались обреченными на нищету.

Безработные моряки, докеры, рабочие, спящие на скамейках в парках и скверах, — так отражается на английском населении пресловутый американский «план Маршалла».

— Который ваш? — спрашиваю я.

— Шестой с краю. Вон тот с красной трубой, «Готфорд».

Пытаюсь разглядеть пароход, но с красными трубами их несколько, да и не все ли равно который...

— Хороший корабль, — говорю я, чтобы сделать приятное своему собеседнику, ибо нет ничего приятнее для моряка, чем похвала кораблю, на котором он плавал или плавает.

— О, да, — оживляется моряк. — Он делал по десять с половиной миль. Мы ходили в Южную Африку: Кейптаун — Саутгемптон. Всю войну. Последний раз мы пришли из Кейптауна в декабре прошлого года, и больше «Готфорд» никуда не ходил. Даже отсюда туда, — он машет рукой в сторону морского кладбища, — его перетащили буксиром.

Он замолкает и задумывается.

— У нас был хороший капитан. Очень хороший человек, не такой, какие бывают капитаны обычно. Он был старый человек. На этом корабле он плавал с его постройки — двенадцать лет. Он плакал, когда уходил с мостика, я сам видел, я тогда надевал чехлы наверху. У него большая семья где-то на севере. Сейчас очень много безработных капитанов. А какой у вас капитан? Хороший или нет? Так редко попадаются хорошие капитаны. У вас тоже, да?

Я отвечаю, что капитан у нас хороший, что плохих у нас почти не бывает.

— Я знаю, — говорит он, — мне говорили те из моих друзей, кто ходил во время войны в порт Мурманск. Но люди все-таки остаются людьми и хороших капитанов мало. Они все держат руку хозяев.

Я объясняю ему, что у нас хозяев нет. Он кивает головой без особой уверенности.

В это время Мельдер, не принимавший, как обычно, участия в разговоре, говорит:

— Пошли, — и показывает рукой в сторону «Барнаула», на котором уже тихо и облако угольной пыли рассеялось.

Мы встаем и прощаемся с нашим собеседником. Он крепко жмет руку и, печально улыбаясь, говорит:

— Удачи и попутного ветра.

Мы благодарим и идем к трапу «Барнаула».

Мельдер вновь нарушает молчание:

— Хороший парень!

— Да, хороший, — соглашаюсь я.

И мы поднимаемся на палубу «Барнаула», стараясь не касаться руками покрытых густым слоем угольной пыли перил.

Сегодня воскресенье. С раннего утра в аванпорту показываются небольшие яхточки и шверботы. Редкие облачка скользят по небу, гонимые свежим четырехбалльным северо-восточным ветром. На закрытом со всех сторон рейде зыби нет, и десятки суденышек, красиво накренившись, бороздят его по всем направлениям. Некоторые из них проносятся очень близко от нас, и яхтсмены, что-то крича, приветливо машут нам руками. Среди яхтсменов много девушек. Красные, белые, голубые и даже черные паруса мелькают по всему рейду.

У нас на борту нет парусной шлюпки, и матросы с завистью наблюдают за яхтами. Днем матросы и мотористы занимаются судовыми работами, по вечерам читают, играют в домино, в шахматы или, собравшись на палубе, поют под аккомпанемент мандолины и гитары. Сегодняшнее развлечение очень кстати, тем более что по случаю воскресного дня судовые работы не производятся и команда не занята.

На американских кораблях тоже спускают несколько шлюпок и пытаются ходить под парусами. Но очевидно, что этому виду спорта большого значения американцы не придают. Из четырех шлюпок удовлетворительно пошла только одна, остальные вернулись к борту кораблей. Зато непрерывным потоком везут моторные катера американских матросов на берег.

— Ну, сегодня хоть не увольняйся на берег, совсем забудешь, что находишься в Англии, — говорит Решетько, смотря на катер, переполненный американскими матросами и направляющийся к берегу.

— Сейчас бы на шлюпке походить, — мечтательно говорит Гаврилов. — Ты вот не понимаешь этого, а до чего здорово, когда свежий ветерок да хороший рулевой! Как на автомашине — вода так и мелькает.

— Качает на ней сильно, — сконфуженно произносит Решетько.

— Качает... — насмешливо тянет Гаврилов. — Эх ты, моряк!

— Ну чего пристал к человеку? — вступается Сергеев. — Не все рождаются моряками, а из Димитрия хороший моряк со временем выйдет, если он только будет плавать. Будешь, Дмитро?

— Нет, я, пожалуй, после этого рейса домой на Черниговщину. Там дела богато. Да и скучаю я по своим местам.

В 9 часов 30 минут 27 мая к «Кораллу», бодро пофыркивая, подбегает небольшой катер. Развернувшись и отработав задним ходом, он швартуется к нашему борту. На корме катера все в том же черном котелке и поношенной визитке стоит мистер Симпсон. Заботливо поддерживаемый Ильиновым и Решетько, он тяжело поднимается по штормтрапу на палубу «Коралла». Отдышавшись и поздоровавшись со мной, он вместе с Каримовым приступает к работе. Часа через полтора Александр Иванович докладывает, что установка компаса закончена. Снимаемся с якоря и идем на середину аванпорта для определения и уничтожения девиации.

Весеннее солнце ослепительно блестит, отражаясь тысячами ярких бликов в ряби на воде. С берега налетают порывы ветра, играя нашим кормовым флагом. Мы на середине аванпорта, маневрируем, определяя и уничтожая девиацию. Словоохотливый мистер Симпсон устал, его маленькая сухонькая фигурка выглядит еще меньше, но он усиленно бодрится и все время старается показать, что он еще совсем лихой моряк и палуба — вполне привычное и удобное для него место.

Работая, он непрерывно рассказывает Каримову о разных плаваниях, всяких происшествиях на судах времен парусного флота, известных капитанах и так далее. Он часто перебивает самого себя и совершенно не смущается тем, что большую часть его рассказов Каримов не понимает.

На одном из маневров «Коралл» сближается со стоящим на якоре американским крейсером. Керимов кивает в сторону корабля и говорит, обращаясь к Симпсону:

— Вот они, хозяева современной Англии! Что вы скажете об этом, мистер?

Тот сначала не понимает, но когда Каримов повторяет свою фразу, лицо его принимает несколько растерянный и несчастный вид. Он смотрит на Каримова, и в его глазах глубокая печаль. Теперь, когда его лицо теряет оживление, видно, что он очень стар, очень устал и жизнь, заставляющая его в преклонных летах вертеться на кораблях по рейду, не балует его, и вряд ли он так счастлив, как старается показать все время. Скорее это такая же маска, как и напускная бодрость и желание казаться лихим моряком, чувствующим себя на палубе вполне «в своей тарелке». Потом он опускает глаза и говорит каким-то другим, новым для него тоном, тихо и медленно. Его голос полон испуга и горечи.

— О, пожалуйста, не нужно об этом. Я далек от политики, очень, очень далек. — И вдруг, вновь оживляясь: — Хотите, я расскажу вам о плавании «чайных клиперов» и клиперов, возивших шерсть из Австралии? Вы знаете, какие премии платили фирмы капитану, приведшему первое судно в сезоне? — И он начинает быстро и оживленно рассказывать, одновременно посматривая на компас, передвигая магниты и командуя рулевому.

Когда работы закончены, мы направляемся мимо места своей прежней якорной стоянки во внутреннюю гавань Плимута для приемки топлива, пресной воды и продовольствия. Завтра мы должны выйти в океан и идти на остров Мадейра. Завтра начнется первый океанский переход.

Около входа в гавань нас поджидает лоцманский катер. Принимаем лоцмана и пересаживаем совершенно усталого мистера Симпсона на катер. На прощанье он крепко жмет мне руку, улыбается, обнажая фарфоровые зубы, оживленно говорит, желая счастливого плавания и всяких удач, но его маленькие выцветшие глазки смотрят печально и серьезно.

Потом он обращается к Каримову:

— Счастливых плаваний, парень! — и тихо добавляет: — Политика — скверная вещь, лучше о ней не думать.

Проходим узкие ворота и по каналу идем к месту приемки топлива. Нас уже ожидают. На берегу суетятся рабочие, налаживая длинный гибкий шланг для подачи топлива. Рядом стоит большая автомашина — цистерна с пресной водой, около нее тоже приготовлен длинный шланг. Немного дальше — крытая грузовая машина с продовольствием для нас.

Через два часа все готово, мы выходим в аванпорт и становимся на якорь на прежнем месте, недалеко от «Альбатроса».

Наступает вечер. На судне кипит работа. Команда под руководством Мельникова готовит корабль к выходу в море. Все крепится по-походному, разбираются и проверяются снасти, туго зашнуровываются чехлы на спасательном вельботе и рабочей шлюпке, укладывается поудобнее и сортируется полученное продовольствие. В машине тоже возятся механики, проверяя и подготавливая двигатель. До ближайшего порта Фуншал на острове Maдейра более 1200 миль, а какие погоды ждут «Коралл» впереди, никому не известно.

Внимательно перечитываю еще раз лоцию Бискайского залива. Чем встретит нас этот грозный залив, известный морякам всех стран мира? Вдаваясь в берега Европы глубокой подковой, открытой в сторону северной части Атлантического океана, этот залив пользуется дурной славой гнезда штормов.

Океанская зыбь, гонимая ветрами, заходя в залив, образует неправильные высокие и крутые волны — «толчею», как говорят моряки, представляющую опасность не только для малых, но и для крупных кораблей. Даже при высоком давлении и хорошей погоде может неожиданно налететь «галерна»[10] и наделать нам много хлопот. Завтра перед выходом проверим еще раз все судно. Лишняя проверка не мешает.