Под самой крышей

Лин Картер Под самой крышей

Тот старинный дом полюбился нам с первого взгляда. Огромный и викторианский, весь в башенках и роскошно-кондитерской отделке, лестница освещена витражными окнами, изливающими на пол лужицы цветного света, — червлёного и смарагдового, винно-красного и золотого, — которые мы переходили вброд.

Тогда мы ещё были молодожёнами — я и Сента — и обожали всё старинное. Старинные книги, старинные манеры, старинные дома. Мы чувствовали, что обретём здесь счастье: в извилистых коридорах и сумрачных комнатах, запустение которых скрашивала послеполуденная прохлада и аромат жимолости. Вначале всё так и было, ведь обиды и недомолвки ещё не обременяли нас и много времени оставалось до того, как я обнаружил те ужасающие письма.

Память меня подводит. Она то появляется, то исчезает; периоды помрачения и прояснения чередуются. Никак не припомню, когда же в первый раз я заподозрил, что существует заброшенная комната. Пожалуй, это случилось, только лишь мы заселились сюда, ещё до начала раздоров, в те тихие долгие дни, когда наша любовь казалась столь же необычной и непривычной, как и этот необъятный старинный дом.

Кажется, всё началось с моих сновидений. В полузабытьи мне смутно вспоминалась одна комната, замеченная нами при первом осмотре этого старинного дома, — комната, о которой мы почему-то позабыли и упустили в сумятице новизны. Если вы когда-то жили в очень большом доме с целой уймой комнат, то, пожалуй, поймёте меня. Поначалу следует остановиться и поразмыслить: сориентироваться, набросать карту в уме. Библиотека рядом с большой гостевой комнатой, что, скорее всего, никогда нам не пригодится; так, а верхняя спальня, которую можно бы переделать в детскую… она слева или справа от швейной комнаты Сенты? Требуется какое-то время, чтобы привыкнуть к новым комнатам, новым местам; усвоить их цвета, структуры, запахи и атмосферу…

Нет, теперь я точно знаю — это чувство появилось уже после грозного момента раскола, после жуткого часа, когда зародилась неприкрытая и опасная ненависть, когда мою душу ударами бича терзали презрительные слова, исторгнутые устами Сенты — пронзающие, режущие, жалящие слова, — через некоторое время после её ухода мне впервые приснилась та заброшенная комната, позабытая комната, что стёрлась из памяти. Во снах я раз за разом заходил в неё, вспоминая снова и снова. Тесная и затхлая комнатушка под самой крышей, сквозь запылённые окна сочится тусклый и мерклый дневной свет, полным-полно обветшалых столов: жара, духота, беспрестанно жужжит муха, угодившая в тенёта в углу и обезумевшая... сухой и кислый запах давно оставленных вещей, упрятанных под замок, вычеркнутых из памяти…

Временами, наполовину в шутку, и отвлекаясь от дремотной тоски бессмысленных часов и дней, я принимался искать забытую комнату. Дело в том, что в доме было так много комнат — странно-угловатых, расположенных на стыках, а не по прямой; коридоров, что лениво изгибались и петляли в вальяжной старомодной манере, никогда не оканчиваясь — подобно размышлениям безумца, вечно твердящего одно и то же. Да, из такого множества комнат, которыми мы никогда не пользовались, а теперь уже и не воспользуемся, вполне возможно было пропустить и не заметить одну-единственную. Особенно верным это стало, когда Сента бросила меня и я остался в одиночестве, один как перст в громадном, пустом и тихом доме. Один-одинёшенек, не считая снов, воспоминаний, теней и отзвучавших полузабытых слов…

С самого нашего расставания так и не находилась причина посетить верхний этаж. Все эти затхлые, тесные, душные комнатушки, теснящиеся под самой крышей; полумрак, разбавленный мутным зеленоватым свечением, что вяло и блёкло сочится через листву старых дубов, высящихся рядом с домом и будто отгораживающих его от дневного света. Пока мы с Сентой были вместе, то обходились без верхнего этажа, — так зачем мне заглядывать туда теперь, оставшись одному?

Сон, это всё сон. Он терзал меня и возвращался даже в те бессонные часы, когда я вызывал в памяти последнюю нашу свару, в день, когда нашлись те письма. Рот сводило полузабытым вкусом бешенства, голова гудела от предательства, пока я медленно и с трудом взбирался по лестнице, минуя багряные лужицы света из цветных окон — в руке, словно ножи, те кошмарные письма, — выше и выше, один тяжкий шаг за другим, на самый верх — и где-то там, в одной из комнат нашлась Сента — она возилась с коробками, прикрыв светлые волосы от пыли тряпицей. Она была в пропавшей комнате, той комнате, о которой я позабыл.

Я лежал, закостеневший, словно мертвец. Вялая полудрёма резко прервалась, когда до меня дошло, где же расположена та комната. Я лежал недвижим, в туго натянутой гудящей тишине, напряжённой до боли. В груди барабанило сердце. В голове колотился пульс. И тогда, рывком сбросив полусон и пробудившись окончательно, я крепко схватился за ускользающее воспоминание, что прежде всегда скрывалось от меня. Мне стало ясно, где находится забытая комната.

Споро и тихо взобрался я по скрипучим ступеням, торопясь, прежде, чем воспоминание вновь ускользнёт от меня, — и тут — тут, в этом мрачном, запущенном уголке коридора на верхнем этаже, — здесь, где сходились три двери — на лестницу к заброшенному чердаку, в пустую кладовку, — и ещё одна дверь: забытая мною всё это время!

Сперва показалось, что дверь заперта или её заклинило. Затем я сумел справиться с ней и ступил внутрь. Воспоминания, воспоминания. Дневной свет из запылённых окон. Нагромождение облезлых и ветхих столов. Жужжание и запах. Запах!

Всё это возвратилось опять, до ужаса безжалостно и чётко, даже раньше, чем я заметил нечто измятое и скорченное, сморщенное и высохшее, что презренно валялось без движения в углу. Я почти слышал хлещущие наотмашь слова, почти видел побелевшее от небывалого презрения лицо и чувствовал вкус ненависти, вздымающейся из глубин моего, будто терзаемого ужасной жаждой, горла: сухой, раскалённый, муторный. А от вида иссохшего мертвеца в углу под крышей, всё вернулось ко мне единственной опаляюще-красочной волной нестерпимых воспоминаний. И мне стало ясно, отчего эту комнату, именно эту из всех прочих, я запер и вычеркнул из памяти. Ещё бы. Ещё бы!

В этой комнате Сента и убила меня.

Перевод — Sebastian