Под сенью Дома Блэк... (СИ)

Довольная улыбка блуждала по лицу журналистки, когда вперед ней появился домовой эльф. Старый, страшный, какой-то скрюченный с недобрым взором.

– Откуда ты взялся?!

Но эльф не ответил. Вместо этого Риту схватили за руку и... ровно через миг, она упала на пол, приземлившись нижней мягкой частью тела на старый ковер. В совершенно незнакомой комнате.

– Доброе утро, Рита... – поприветствовал ее знакомый голос, принадлежавший одной маленькой, мерзкой, грязнокровке.

Скитер прошипела что-то ругательное под нос, подымаясь и оборачиваясь.

– Оно было добрым! – сердито сказала Рита и, стоило ей увидеть Гермиону, испуганно икнула, отступила назад и, споткнувшись, плюхнулась на диван.

Было отчего испугаться. Рядышком с девчонкой стоял... сам Сириус Блэк! Самый опасный преступник Великобритании! Безжалостный убийца и Пожиратель Смерти! Рите стало не хорошо, когда тот насмешливо улыбнулся.

– Боитесь, мисс Скитер? Это очень хорошо...

Рита жалко ему улыбнулась, с ужасом сознавая, что палочки у нее нет. Душа ушла в пятки, а страшный человек меж тем подошел к ней, наклонился и промурлыкал над ухом:

– Вы же не хотите неприятностей от меня?

Нет, Рита не хотела. В данный момент у нее было только одно желание – аппарировать на Аляску. Но увы...

– Тогда вы сделаете то, что умеете лучше всего, – сказал Блэк и, сев в кресло, мрачно улыбнулся. – Вы опубликуете одну статью... Это же не трудно, верно?

Рита отчаянно закивала. Да хоть сотню и о чем угодно! И о ком угодно!

Паника и страх, овладели каждой клеточкой ее тела, но не смогли отрубить мозги. Ровно через три минуты мозг обработал ту информацию, которую ей сообщил Блэк. В голове щелкнуло, и Рита забыла про страх, впитывая как губка, каждое слово Сириуса Блэка.

– Это же... это же сенсация... – простонала она в восхищении. – Я потоплю Альбуса Дамблдора!!!

– Именно это от вас и требуется, – сказал ей Блэк.

... На следующий день в Пророке вышла статья, которая вызвала бурю среди магического общества. Тираж газеты разлетелся почти мгновенно. Редакция была вынуждена выпустить дополнительный тираж. И люди раскупили его, жадно вчитываясь в каждое слово. Министр Фадж подавился кофе, стоило ему увидеть газету.

"Произвол в зале Визенгамота!" – гласил заголовок на передовице.

"... при попустительсте Министра Магии", "...без суда и следствия", "...десятки узников", "... виновен ли Сириус Блэк?" – бедный министр выхватывал из текста фразы, которые ввинчивались в мозг, вопящий о грядущих проблемах. Такое нельзя оставить без внимания. Общественность потребует разобраться – правда ли в далеком 1981-1982 в Азкабан отправляли без всякого следствия?

Если это подтвердиться...

Какой удар по структуре власти!

Но... минуточку! Лично ему, Фаджу, чем это грозит? Довольная улыбка заблуждала по его лицу. Альбус Дамблдор лишиться доверия всей Британии, он, Фадж, избавиться от его постоянных вмешательств и... да Дамблдора можно отстранить от директорства на всех основаниях и подчинить своему личному контролю Хогвартс!

– Амбридж!!! – взвыл Фадж.

Быстрое цоканье каблучков и в кабинет министра вошла умнейшая по мнению министра женщина – Долорес Амбридж.

– Долорес, дорогая моя... У меня есть для тебя задание. Величайшей важности. Поднимите дело Сириуса Блэка. В конце этой недели он должен быть оправдан.

Глава 8

Луни как сквозь землю провалился.

Как только я пришел в себя после оглушающего, бросился на его поиски. Вы когда-нибудь пробовали найти бездомного оборотня? Дело обреченное на провал. Перво-наперво я попытался найти его по следам. Но этот умник почти сразу аппарировал. Следы обрывались, считай, у самого дома. Поэтому пришлось вспоминать все известные мне диспозиции мест пребывания этого ходячего недоразумения. Заодно пришлось настроиться на то, что придется – хоть одним глазом – заглянуть в притоны вервольфов. Ну, и нагрянуть в Визжащую Хижину.

Результат поиска – ноль. Правда, выяснил, что притоны вервольфов перекочевали в другие места. Ничего удивительного, если подумать мозгами. Что они, пятнадцать лет, пока я в Азкабане и бегах прохлаждался, будут на одном месте сидеть? Авроров дожидаться и неприятностей?

Засада...

Кретин, недоумок, мазохист ты, Луни!

Чем ты думаешь?! Хочешь Сивого своей тушкой порадовать? Да он тебя на один клык положит, пережует и выплюнет! Если уж я тебя легко скручиваю...

Меня начинало трусить от одних мыслей о Сивом и его "счастье" позабавиться с Ремом. Он мой, со всеми костями! Пусть Сивый только посмеет его когтем тронуть! Выть хотелось, а еще больше устроить трепку кое-кому. Сильную такую трепку, чтобы больше не смел выкидывать подобные фортеля. Но прежде засунуть в подвал Дома и посадить на цепь. Во избежание еще одного побега. Желание крепло с каждой минутой поиска...

Домой приполз, в фигуральном смысле, в десятом часу утра. Или дня? А, какая разница? Не принципиально.

Стоило вступить в милый Дом, как услышал голоса. И знаете, чьи это были голоса? Пресветлой Бороды и моей женушки. Сетовали и вздыхали, что меня нельзя от нашего правосудия отмазать. Вот верю, каждой клеточкой мозга, что Дамби искренне сожалеет... Так жалеет, что стукнуть хочется! Сильно стукнуть...

– Какой же вы лжец, профессор! – с чувством выдала девчонка, стоило Бороде исчезнуть из камина.

Ой, надо же, у кое-кого действительно есть разум? Великая Тьма, как мне повезло с женой-то! Понять, что действительно повезло, смог только после серьезного разговора с ней. Ее предложение об интервью Скитер не было лишено смысла. Министр у нас дурак, что всем известно. Вот уже месяц после турнира с газетной помощью пытается утопить в грязи Дамби, а тут такая возможность выставить его мерзавцем, который, пользуясь своим положением и репутацией, отправлял людей в Азкабан без следствия. Мерзавец, который довел Мальчика-Который-Выжил до зрительных галлюцинаций. Вон, бедняжка Гарри уверяет, что видел Того-Кого-Нельзя-Называть!

Нет, Фадж не упустит шанса утопить Дамби.

Он его и не упустил.

Только я даже не предполагал, что все закончится моим полным помилованием. Ровно через пять дней я был свободным человеком. В Пророке министр и теперешний глава Визенгамота, Амелия Боунс, принесли мне официальные извинения и заверения, что все обвинения сняты, и мне гарантируется полная безопасность возвращения на родную землю (а я уже здесь). А еще Боунс заверила журналистов и читателей Пророка, что было проведено тщательное расследование деятельности Альбуса Дамблдора на посту главы Визенгамота. То-то Борода все пять дней носа на Гриммо не показывало. Некогда господа, мосты горят, пятки жар чувствуют.

Что удивительно, меня в глаза не видали, ни о чем не спрашивали, а оправдали по всем статьям. Вот она, сила желания, сделать гадость великому и пресветлому! Которого, между прочим, практически отстранили от поста директора. В Хогвартс был назначен генеральный инспектор – некая Долорес Амбридж, должная следить за директором и преподавателями, а также обладающая обширными полномочиями. Фактически власть над школой Дамблдор потерял. А уж какая слава о нем пронеслась по всем островам, аж до материка долетела.

Все было хорошо, да только Рем покоя не давал.

До амнистии я опасался светиться. Поиски только ночами совершал, совершенно забыв о девчонке. Днем отсыпался и ел. Кстати, Кикимер меня так и не отравил. Зря я опасался. Нет ничего странного, что только в конце недели обнаружил, что девчонка, от моего пренебрежения ее особой, с Домом сотворила. Она, с истово влюбившемся в нее домовиком, кое-где переставила мебель, умудрившись еще ее и подлатать. Двери и ступени лестницы уже не скрипели. А еще она где-то раздобыла краски и расписала окно в своей спальне. Получился очень неплохой витраж. И два окна в кухне также заиграли красками.

Честно говоря, мне было не до нее. В конце концов я решил, что пусть лучше Домом занимается и не лезет ко мне, а после объявления амнистии сообщил, что мне нравится, как изменился Дом. Дал полный карт-бланш и всучил смутившейся девчонке ключ от родового сейфа. Пусть мебель новую купит-закажет, занавесочки-тряпочки всякие. Ну, и одежду кое-какую...

Должен же я теперь ее обеспечивать. Муж я или кто?

Вот только она решила, что, говоря об одежде, я имел в виду себя. Через три дня я чисто случайно обнаружил новые рубашки, штаны, мантии и жилеты, и ботинки. Слава Моргане, изменения в количестве нижнего белья обнаружено не было. Видно, постеснялась. Мерлин, вот же я влип!

Но, честно говоря, мне было глубоко безразлично, что происходит в доме и в общественной жизни. Голова была забита мыслями по одной пушистой проблеме, которая не желала высовывать свой нос! На восьмой день я уже почти озверел. Девчонка, завидев меня, опасливо шарахалась. Правильно делала, я мог сорваться. На девятый день ко мне пришла прекрасная мысль. Очень здравая по своей логике. Что я мучаюсь, в самом деле? Свободный я человек? Свободный. Может свободный человек, которому резко сочувствовала вся Британия, объявить, что разыскивает друга, который пал жертвой конфундуса опального директора? Что я очень за него переживаю и готов заплатить круглую сумму за помощь в его розыске?

Рита помогла без писка. Дамблдор даже не вякнул в ответ на конфундус. Видно, проблемы у него такой величины, что ему до меня и Ремуса дела нет. Вот и хорошо.

На десятый день, вечером, ко мне явились оборотни. Вместе с полубесчувственным Ремом. Хорошо его помяли, качественно, а еще с толком, тщательно связали, чтобы не рыпался. Вервольфы притащили Луни прямо на Гриммо. Да, я снял с особняка часть защиты, и теперь можно было спокойно пользоваться каминной сетью. Вот через камин они и притащили Рема:

– Вот, господин-хороший, ваша пропажа. Конфундусом пристукнутый. Мы ему немного добавили, чтобы не рыпался. Слегка, не извольте беспокоиться, – рассыпался передо мной вертлявый юнец-вервольф. – Он же свою цену в ваших глазах не потеряет? Ей-Мерлин, мы старались! Вы за помощь в поимке кругляшки обещали, а мы вам с доставкой! Может, накинете?

Наглость – второе счастье. Но я понимаю парня, а потому лишь усмехнулся в ответ:

– Кикимер!

– Чего желает хозяин? – с издевательским подобострастием вопросил этот ушастый дракл, и тут же в сторону: – Противный...

Я, наверное, наловчился. Пинок заставил эльфа ткнуться носом прямо в ботинки вертлявого. Тот с брезгливым любопытством рассмотрел эльфа.

– Мой кошелек сюда, живо.

– Как прикажет хозяин... – прошипел эльф и исчез.

Луни вервольфы уронили на ковер. Я присел перед ним на корточки и помог принять положение сидя. Осторожно подцепил его подбородок, заставил поднять голову. Он молча смотрел на меня и в его глазах я не прочел ни злости, ни страха, ни каких бы то ни было оттенков чувств. Ничего, скоро он их проявит. Напрасно он мне веселую жизнь устроил.

Багровый синяк на скуле, разбитые, запекшиеся кровью, губы. Не знаю, как с его ребрами, но дышать ему больно.

Эх, Луни-Луни...

Появившийся Кикимер протянул с поклоном кошелек. Я кинул его вертлявому, который ловко его словил и взвесил в руке.

– Эх, хорошо нынче наш брат стоит! – оскалился он. – На тысченку тянет, а?

– Больше. Привет Фенриру передать не забудьте, – намекнул я.

– Да уж он сам его возьмет, уж не извольте сомневаться, благородный сэр. Вы, ежели что, обращайтесь... Я, Струпьян, и брат мой, Дуб, завсегда готовы хорошим господам-то помочь!

– Я запомню, – пообещал я.

Неплохой парень. Дело иметь с ним можно.

– Ну так до встреченьки. Почапали, Дуб!

Я закрыл за ними камин и обернулся к Рему, не делавшему попытки встать. Он не смотрел на меня, предпочитая рассматривать узор на ковре. Грязный, оборванный, избитый, вот зачем он все это устроил?

– Развяжи, – глухо сказал он.

– Нет.

Луни поднял голову, обжег меня взглядом.

– Что. Тебе. От. Меня. Надо?

– Только одно, Луни. Только одно. Просто пообещай мне кое-что...

Рем закрыл глаза, выдохнул сквозь зубы.

– Что? Что ты хочешь?

Я помолчал. Просто не будет. Какой же безнадежностью, несмотря на все его видимое спокойствие, тянет! Голова кругом, а внутри начинает нетерпеливо ворочаться зверь. Спустить придется, но Грань переходить нельзя. Рем заслужил урок. Щадить его никак нельзя. Это для его же пользы.

Я взял стул, поставил его рядом с Луни, и, сев, схватив его за шиворот, подтянул к себе. Я заставил его встать на колени меж моих ног. В его глазах заплясала затаенная паника. О чем он только думает? Э, нет, братец, я знаю, что это сломает тебя. Поэтому этого тебе ждать не приходится. Я пока не так зол, а ты скоро заречешься злить меня и дальше.

В кармане моей мантии притаился ремешок. Обычный на вид, кожаный, собачий ошейник с небольшими шипами. Снаружи и внутри. Давненько он в нашей семье. Лет сто пятьдесят-двести. Зачарованный ошейничек для непослушных вервольфов. В далеком прошлом в нашей семейке держали ручных "волчат". В то время были в моде гладиаторские бои. Аристократия развлекалась во все времена, как могла. Рем не верил своим глазам. Смотрел на меня своими широко раскрытыми янтарными глазами.

– Сириус, что ты...

– Это для твоей безопасности. Не хочу больше рисковать.

– Сириус!

Нацепить, затянуть ошейник-удавку, которую не разорвать, не разрезать, не сжечь, на горле Рема – дело одной минуты. Ну, какое сопротивление он мог мне оказать?

– Сволочь...

Жалкий вид Рема, понимание его полной беспомощности – лихорадило все мое существо. Я напомнил себе, что не должен срываться окончательно. Только урок послушания.

– Ты меня напугал, Рем. И разозлил. Ты понимаешь, что тебя могли убить? А ведь мне не все равно. Это гарантия твоей безопасности, – я видел, что его начинает трясти, – Теперь, без моего разрешения, ты не сможешь уйти далеко. Ошейник начнет сжиматься. Чтобы ты не сделал потом глупости, ты в этом убедишься сейчас...

Я просто щелкнул пальцами, одновременно с этим сказав:

– Наказание.

Тонкая полоска впилась в шею Рема тонкими шипами. Он захрипел, дернулся, упал у моих ног, корчась от удушья. Одна минута... две минуты... Тело выгибается дугой... Три минуты... на четвертой он теряет сознание, а разорванный, грязный воротник рубашки красный от впитавшейся крови.

Все внутри меня горит, а зверь просит продолжения. Слишком мало! Я тоже считаю, что этого мало. Я отменяю наказание, просто коснувшись полоски ошейника. С силой бью по щеке Рема, пытаясь привести его в сознание. Можно и энервейтом, но это не то... совсем не то...

Он приходит в себя. Судорожно дергается острый кадык на тощей шее. Из горла вырывается стон-хрип.

– Плохо, Луни. Верно? Плохо. А ведь может быть еще хуже. Ты же этого не хочешь, верно? Знаешь, что будет, если я скажу "боль"?

Боль – еще одна команда для ошейника. Рем вытягивается на полу, его тело будто растянули на дыбе. Да это и есть чары-дыбы. Его лицо искажается от боли, а я слышу скрежет его зубов. Боль огромная, не хуже круцио или болезненной трансформации в полнолуние. Чтобы прочувствовать его боль, кладу руку на его лоб. Меня прошивает острейшая вспышка довольства.

Я прекращаю пытку, когда в уголках его глаз появляются слезы. Значит, достиг предела. Дальше идти не стоит.

Луни лежит передо мной, бледный, мокрый от пота после пытки, а по его телу пробегает неконтролируемая дрожь.

– Не хочу, чтобы тебе было больно. Не хочу тебя терять. Зачем ты рисковал собой? Ты очень меня напугал. Ты мой, только мой, слышишь?

– Я... я... не вещь... – выдавливает он еле слышно.

– Конечно, я знаю это. Я хочу только одного. Чтобы ты был рядом. Мы с Джеем всегда старались заботиться о тебе. Зачем ты сопротивляешься? У тебя будет все. Просто пообещай, дай клятву, что будешь послушным...

– Лучше убей, – выдает он.

Убить? Я готов на все ради него, а он говорит – лучше убей меня? Меня скручивает от злости. Прекрасно, Луни! Я не хотел доводить дело до унижения! Я наколдовываю кувшин с водой, разжимаю его губы и вливаю всю воду ему в горло. Он судорожно глотает, давится, вода течет по щекам. Но мне его нисколько не жаль.

– Кикимер! Перенеси его в подвал. Не развязывать. Пусть полежит там. Гермионе ни слова! И это приказ!

Гермиона в библиотеке. Вечером она любит засесть там за очередной книжкой с кружкой шоколада. Сейчас она тоже наверху, целиком погруженная в чтение. Так что она не узнает о наших с Ремом делах. Пока, по крайней мере...

Я выжидаю ночь и лишь после этого спускаюсь в подвал. Дом стар и стоит уже четвертый век. В его подвалах есть надежные камеры, повидавшие немало пленников. А еще именно здесь когда-то держали "волчат". Так что Рем не первый. Я нахожу его в одной из них, лежащего у стены, сжавшегося в комок. Я присаживаюсь рядом на корточки.

– Ну, как ты, Луни?

Он молчит. Только сжимается от моего прикосновения. Глупый! Переворачиваю его на спину. Он подтягивает к животу колени. Понятно, почему. Кувшин воды – это не мало.

– Скоро ты не сможешь терпеть. Ты же не хочешь опозориться, верно?

Молчит, отдергивает подбородок, когда я протягиваю пальцы. Смотрит в бок, в стену. Эх, Рем, неужели ты веришь, что это поможет? Я кладу руку на его пах и мягко провожу рукой. Ага, дергаемся? В глазах отчаянье? Сколько ты выдержишь? Пару прикосновений, а потом что? Мокрые штаны, какое унижение...

– Ты можешь это прекратить. Просто дай клятву, что будешь мне подчиняться. Я ведь все равно своего добьюсь. Забыл, что есть империо? Но это будет только после того, как ты не выдержишь. Зачем себя унижать? Всего пару слов, и все кончится. Скажи. Ну же!

– Отпусти-и-и...

– Дай клятву, Рем!

И он сдается.

– Я, Ремус Джон Люпин, клянусь Кровью и Даром, что буду подчиняться Сириусу Ориону Блэку...

Голос его срывается, но я доволен. Теперь я его не потеряю.

– Молодец, Луни. Вот теперь ошейник будет работать.

Один взмах палочкой, и он свободен от веревок. Он уже почти не может терпеть. Это видно по тому, как его крутит.

– Давай, не стесняйся. Мы оба мужчины.

Я вздергиваю его на ноги и подталкиваю к стене. Прекрасно видно, как трясутся его руки, когда он пытается расстегнуть штаны, но не помогать же, в самом деле? Я жесток? Пусть так, но когда я слышу звук струи, понимаю, что я своего добился. Теперь я его не потеряю.

Глава 9

"Сириус Блэк невиновен!"

"Двенадцать лет Азкабана – без суда и следствия!"

"Благородный аристократ – жертва Визенгамота?"

Рабастан смял газету и швырнул ее в урну. Невинный агнец! Нет, вы только подумайте! Благородный... рассказал бы Баст о его благородстве! Все внутри бурлило от еле сдерживаемой злости. Если бы хоть кто-то знал, КАК он ненавидит Сириуса Блэка...

Но никто в целом мире, не подозревал, насколько глубока его ненависть к Блэку.

Только Барти был в курсе, но он уже никому ничего не скажет.

Жаль, не свиделись...

С неба накрапывал дождь. Мать его, лето! И так кажется, что во век после Азкабана не согреешься, а тут за шиворот капает мерзопакостная ледяная дрянь. Шумно выдохнув, Баст поднял воротник старого плаща и зашагал дальше по Лютному. Можно было бы наложить чары, не пропускающие воду, но нельзя. Всем известно, что трое суток после полнолуния вервольф-маг практически не способен творить чары. Хорош же он будет, спалившись на такой мелочи, как сухая шкурка! Лучше перетерпеть...

Под ногами хлюпала грязь, с неба сочилась жидкая грязь, колкими осколками впиваясь в лицо, через дорогу юркими змеями шныряли крысы... как двуногие, так и четверолапые, что не добавляло настроения. Только повышая градус раздражения. И к пункту назначения Баст добрался уже злее некоторых Сивых. Дрянная хлипкая дверь с душераздирающим стоном-скрипом поддалась под рукой, открываясь внутрь. Спертый, жаркий воздух ударил в лицо тошнотворным ароматом. В запахах Баст не разбирался, не видел в них особой разницы. Как для человека, они делились на две категории – приятные и отвратные. Но гниль и он чувствовал.

А что он хотел от притона перевертышей?

С дюжины особей вяло повернули головы на явление очередного "собрата". Без интереса скользнули взглядом и уткнулись в свои стаканы с мутью. Маленькая победа. Полнолуние, чтоб его, не способствует активной жизнедеятельности в последующие трое суток. Все перевертыши забиваются по своим норам, отлеживаясь и зализывая раны, а в притоны приползают только самые стойкие. Да и те не в форме, а то раскусили бы его в один миг.

Какого хрена он здесь делает?

Покрутиться надо, разнюхать, что к чему, какие мыслишки бродят в головках пугал добропорядочного общества. И сообразить, чем бы привлечь их на свою сторону. Перевертышей, а не общество, само собой...

Столы в притоне, грубо сколоченные доски, – что приятно, – расположены у стен, в углах и нишах. Это дает иллюзию безопасности, прикрытой спины. К Басту, серой мышью, скользнул тощий мальчишка в лохмотьях. Приказав ему принести горячего пойла, Баст нахохлился в своем углу, надвинув на брови шляпу. Огляделся и понял – провал.

Дюжина перевертышей, как полудохлые мухи, сидели за столами молча, равнодушно поглощая муть из своих стаканов и кружек. Что он может узнать при таких делах? С людьми в подобных местах проще. Подсел к выпивохе, слово за слово, угостить нового "друга", а там раскрутить на информацию легче легкого.

А здесь?

Щедростью здесь никто не страдает. Слишком непросто достаются кругляшки. Плюс, вервольфы хорошо друг друга знают. Новички недолго живут неузнанными. Свои же министерству и сдают, стоит им учуять его. За денежку и с полного одобрения Сивого. Оно и понятно. Чем быстрее новообращенный прибьется к "стае", тем лучше. Лестрейндж справедливо полагал, что в другое время с ним уже бы "поздоровались". Просто всем сейчас действительно хреново.

Пацан притащил что-то в старой обколотой кружке. Горячее – да, а вот что за муть – загадка. Мало это похоже на кофе. Но всяко лучше, чем "водичка" в Азкабане, приправленная зельем-блокатором. Он поднес кружку к носу, сделал вид, что принюхивается, а сам незаметно следил за рубином в печатке, скрытой чарами от посторонних. Так-с, все же подлили... интересно, что?

С очевидным для всех недовольством отставил кружку. Из угла слева раздался хохоток и издевательский хлопок-аплодисмент.

– Право-право, – протянул голос и перед Рабастаном вырос вертлявый парень в клетчатых штанах, потертом плаще и с шелковым грязным шарфиком на шее. Франт, дракл его в з... – Почуял, надо же ты... а я тебя не знаю-ю-ю...

Вот так, резко и без обиняков. Ты кто и откуда? Небось, весь зал уши навострил.

– И?

– Какой ты неприветливый, – осуждающе покачал головой вертлявый, внаглую усевшись за стол Баста.

– О, извини, – оскалился Лестрейндж, и щедро подвинул вертлявому свое пойло. – Угощайся!

Тот заржал довольный шуткой "новичка".

– А ты мне нравишься! Может, и сойдемся. Тебя как звать?

– Рей.

– Просто Рей? Ах, да, смысл... А я Струпьяр.

– И что тебе надо, Струпьяр?

К сожалению, ответ он не получил.

Дверь притона под чьим-то сильным пинком с грохотом врезалась в стену.

– Аврорат! Всем ни с места!

Рабастан и Струпьяр синхронно выдали одно емкое, нецензурное слово, отшатываясь в тень и лихорадочно обдумывая пути отступления. В этот миг они были очень близки... по отношению к аврорату.

В помещении очень быстро материализовалось с десяток авроров во главе с чернокожим. Кингсли. Дело дрянь!

– Руки за голову! Не двигаться!

Взаимоисключающие приказы – логично. Если что, ты дернулся, и тебя приголубили не со зла...

План "Б" срочно заменяет план "А". Берем языка и до свиданья, амигос!

– Хватайся.

Струпьяру понадобился миг, чтобы осознать сказанное шепотом, а в следующий миг Рабастан активировал портал, и их двоих выдернуло из притона. Молодец Руквуд, его порты из-под завесы чар действуют. Но переместило их не так далеко, как хотелось. Из-за угла виднелась Косая аллея. Авроры среагируют быстро, сложив два и два. Ходить под чарами и аппарировать в Косом невозможно. Защита, чтоб ее...

Думай! Думай, Рабастан! Сейчас выходы перекроют!

– За мной! – выдохнул Струпьяр, не подозревая о своей участи "языка". – Я знаю дырку!

Размышлять над своеобразным жаргоном времени не оставалось. Выбора не было и оставалось лишь последовать за перевертышем.

Скользнули тенями за крытыми лотками, где торговали печенью драконов. Через минуту добрались до двери какой-то лавчонки. Быстро просочились внутрь в полумрак лавки. Над головой глухо звякнул колокольчик и из-под прилавка высунулась голова старика.

– Папаша! Нам уйти. Быстро!

Лавочник встал и мотнул головой на подсобку, закрытой занавеской.

– Туда. Пароль знаешь.

– Должняк! – радостно вякнул Струпьяр и метнулся за занавес. Басту ничего не оставалось, как последовать за ним. Сейчас главное – уйти.

Подсобка была завалена коробками и странными бутылками с не менее странным содержимым. Впрочем, Баст не приглядывался, а Струпьяр резво обнюхивал стенку, шаря по ней руками. На смех, впрочем, не тянуло. Звякнул колокольчик и Баст рефлекторно приготовился к драке, встав в классическую боевую стойку.

– Добрый день, юная леди... – послышалось за занавесью.

– Добрый день, мистер Локк. Я уверена, вы сможете помочь мне с этим...

Рабастан неслышно переместился ближе, выглянув в щель. Девушка, хорошенькая, в простой, но в изящной мантии, классического покроя. Стоит напротив старика, который читает что-то на клочке пергамента и задумчиво трет подбородок.

– Леди Блэк, я бы рад, но... эта вещь запрещена.

Рабастана будто оглушили. Леди Блэк? Эта пигалица? Дочь Сириуса? Нет, не может быть! Струпьяр дернул за рукав. Баст раздраженно отдернул руку. Сзади что-то прошипели.

– Минуту, – на грани шепота огрызнулся Лестрейндж.

–... ить! – прокомментировал Струпьяр.

– Но постойте! Я точно знаю, что вы продавали это... моей семье.

– Леди, видит Мерлин, я торговал этим до 1983 года, но после вышел закон об артефактах. Я не хочу в Азкабан! Я приличный человек, простой лавочник...

Струпьяр хмыкнул, полный сомнения, и вновь дернул за руку Рабастана.

– Это крайняя необходимость, мистер Локк. Вы знаете нас. Мы не выдаем.

Старик мялся. Вид у него был такой, будто он разрывался между жадностью и собственной безопасностью. Победила жадность.

– Блэк всегда держат слово, – наконец выдал он. – Я возьму в два раза больше. Риск мой, понимаете?

– Хорошо, я согласна.

Лавочник достал откуда-то из под прилавка небольшую шкатулку. Сдунул с нее пыль и осторожно поставил на прилавок.

– Последний, леди Блэк. Очень хорош. Тот, кто его заказывал, так за ним в 83-ем и не явился. Не знаю, что с их алтарем, но это не наша забота, верно?

– Верно, мистер Локк, – согласно склонила голову девушка, положив на прилавок кошелек, который был мгновенно взвешен и спрятан. – Мы с мужем благодарны, что вы, несмотря на риск, пошли нам навстречу.

Кулаки сжались сами. Муж! Женушка Блэка!

Рабастана бросило в жар. Почему этому мерзавцу так везет? Не успел отмыться перед светляками, а уже жена и детки, верно, на подходе!

А девушка улыбнулась старику, став в этот миг прехорошенькой. Рабастан аж задохнулся от ярости.

Почему скотам самое лучшее?!

Сдохнет, а у Блэка отымет!

Одно движение, два слова... и она падает безжизненной куклой. Эта картина так ярко встала перед глазами, что почти заслонила реальность, в которой Струпьяр уже шипел гадюкой на ультразвуке, оттягивая от занавеси.

– О, ну что вы... не стоит, леди! А я ведь вас помню! – раскланялся лавочник. – Ваша колдография в "Пророке" совсем недавно была! Гермиона... Грей.... вот, склероз проклятый, забыл! Вы еще там с мистером Краммом...

– Он не более чем знакомый, – тут же оборвала его женушка Блэка.

Нет, Гермиона.

Просто Гермиона.

– Конечно-конечно, – поспешил ее успокоить мистер Локк, – я и думать не смел...!

– Я ухожу! – выдохнул сзади перевертыш.

С усилием взяв себя в руки, Баст отвернулся от занавеси.

– Идем.

...Спустя полчаса в маггловской части Лондона появились двое мужчин. Один, совсем молодой, с модными красными прядками в волосах, с задорной усмешкой приковывал к себе взгляды особ женского пола. Особенно молодых, совсем еще девчонок. Возможно, кто-то из них и захотел бы послать ему хоть один кокетливый, призывный взгляд для близкого знакомства, но его спутник отпугивал всех своим мрачным видом.

– Нет, ну ты нашел время! – насмешливо сказал Струпьяр. – Чем тебя зацепила эта цыпа... х-хр-хе...

Рука на горле как-то не способствовала продолжению фразы.

– Все... х-х-хе... понял... пусти...

Маггл-полицейский подозрительно покосился на них. Рабастан раздраженно отпустил перевертыша. Не время светиться. Людная улица нервировала, рукоять палочки была мокрой в ладони, так судорожно он сжимал ее. Тихое место, чтобы взять этого и аппарировать... всего одно тихое место...

На глаза попалась подворотня, и Рабастан кивком указал на нее. Струпьяр не стал спорить. Стоило им вступить в полутьму подворотни, как сзади послышалось:

– Ступенфай!

Толчок перевертыша и спина Лестрейнджа разминулась с лучом проклятья. Разворот, Ступьяр ставит щит, прикрывая их, а Рабастан бросает невербальное ослепляющее. Гады, прикрыты! А так?

И сладко-пряный бой, и кровь бьется в висках, и ты будто танцуешь... уклониться, ударить, закрыться. Вот один из врагов, с окровавленным лицом сползает по стене.

– Дэн!!! – в один голос взвыли двое из пяти авроров. Похожие, как отец и сын.

Это хорошо. Сейчас отчаянье и страх за этого Дэна туманит их мозг. Давайте же, ну! Нападайте! Не думайте! Вылезете вперед, я вас быстро убью!

Он не заметил, как исчез за спиной перевертыш. Миг – и его нет, а он один против всех. Гадство! Сбежал! Бросила, тварь!

Зажимают в угол. Силы на исходе.

В какой-то миг он просто не успевает закрыться и пропускает удар...

Боль. Оглушающая, жидким огнем по венам, слепящая, и мир делает кульбит, а земля гранитной плитой устремляется к тебе.

Рабастан, оглушенный, ослепленный болью, на грани сознания чувствует, как его с силой бьют по ребрам.

– Ты ответишь, скотина! За Дэна! За всех!

Истеричные вопли, как сквозь бесконечность, а тело горит, а тело пронзает тысяча острых стилетов.

Это конец.

Азкабан...

Нет, лучше сдохнуть сейчас!

Не выйдет...

Не дадут!

Твари!

Короткий миг, когда боль отступила, он смог сделать последнее, на что оставался шанс. Провернуть на непослушной левой руке тонкий ободок кольца. Еще один порт, на крайний случай. Последний. Рывок порта разорвал сознание и он погрузился во тьму. Но прежде перед ним мелькнуло лицо хорошенькой жены Блэка. Жаль...

Гриммо?

Это последнее, что он помнил перед беспамятством.

... Хриплый стон срывается с губ. Нет сил открыть глаза. Кто-то невесомо-нежно проводит рукой по его волосам, заставляет чуть приподнять голову и подносит к губам что-то стеклянное.

– Выпейте, это лекарство... Всего один глоток!

Он с трудом глотает, и через миг уже легче дышать. Уже есть силы открыть глаза, и он смотрит на нее. Тепло-карие, медовые, такие взволнованные глаза, полные сочувствия. Каштан волос в свете свечи золотится огнем и он думает, что красивей девушки не видел.

– Так-так, кажется, он пришел в себя.

И за ее спиной вырастает Блэк...

Глава 10

– Итак, вы готовы к первому выходу в свет? – спросила Вальбурга.

Гермиона не была уверена. А уж пафос в голосе мадам Блэк еще больше вселял сомнения. Как сильно сказано – выход в свет! Ведь, право же, предполагался обычный поход на Косую аллею...

– Да, мэм, – пробормотала меж тем Гермиона.

– Не мямли. Неприлично. Ты урожденная Блэк...

– Но я... – хотела было возразить девушка, но вспомнила о своем дедушке и смолкла. То, что тот жил под псевдонимом, не означает, что он перестал быть Блэком. И то, что ее отец верил, что истинная его фамилия Грейнджер, также ничего не меняет.

– Не спорь и не перебивай старших, – холодно сказала Вальбурга. – Мне виднее.

И тут к Гермионе пришла поразительная мысль – откуда мать Сириуса знает, что она, Гермиона, урожденная Блэк? Конечно, она задала этот вопрос портрету...

– Моя дорогая, ты была в портретной? Зайди, взгляни и познакомься по возвращении. Тогда получишь ответ. А теперь довольно разговоров. Тебе предстоит посетить Гринготс, сделать покупки и с достоинством встретиться с теми, кто считал тебя обычной грязнокровкой. Ты должна показать себя. Заставить себя уважать. Возможно, тебе повстречаются дамы твоего круга. Ты должна завести знакомства.

Ох, сказанное не придавало уверенности. Должна и обязана! Внушить уважение...

Может, никуда не ходить?!

– Я верю, у тебя все получится. Расправь плечи, выше подбородок – и вперед!

Что же, отступать поздно...

Да и просто стыдно, что уж говорить...

И Гермиона покинула Гриммо, воспользовавшись камином. Спустя короткое время она очутилась в Дырявом Котле. Заведение было забито посетителями и никто не обратил внимание на новоявленную миссис Блэк. Впрочем, она и не хотела привлекать внимание кого бы то ни было. Хорошо было бы и вовсе избежать подобной "чести"!

Она быстро покинула заведение Горбатого Томаса. Косой переулок встретил ее громкими голосами, смехом детей, играющих в догонялки, что ловко огибали бодро шагающих по своим делам взрослых. Из лавки "Все для зелий" валил плотный розовый дым, а перед дверьми разгорелся скандал в лице хозяина лавки и смутно знакомой женщины в престранной шляпе. На шляпе была шкурка облезлого рыжего кота. Гермиону аж передернуло от отвращения.

Как можно носить ТАКОЕ?!

Фу!!!

Да, надо как можно быстрее забрать от Уизли Глотика...

Она поспешила удалиться подальше от скандалившей парочки, так и не узнав Августу Лонгботтом.

Вначале Гермиона посетила Гринготс. Деньги были нужны на многое. На очень многое, но прежде всего Гермиона решила купить одежду. Сириус сам сказал о ней. Оно-то и понятно. Мало приятного носить то, что носил еще твой отец многие годы назад. Гермиона была уверена, что с этим заданием справится. Ее отец частенько таскал ее с собой по магазинам за одеждой для себя любимого. Вкусам своей жены он почему-то не доверял, а Гермиона научилась разбираться в мужской одежде и размерах, ориентируясь на глаз. В этом не было ничего сложного...

Сейф Блэков производил впечатление. Мрачностью. Сундуки, обитые железом, стоящие вдоль стен. Треклятая паутина по углам с ее хозяевами. Две каменные полки на стене (так ей показалось), заставленные шкатулками и древними свитками. Последнии притягивали, как магнит. Гермиона с интересом развернула некоторые и с огорчением вернула на место. Свитки хоть и были на греческом и латинском языках, в которых она более-менее разбиралась, но... понять что-либо не смогла. Полная абракадабра. Скорее всего, текст был зашифрован, а в шифрах она ничего не понимала.

В одном из сундуков были книги, тщательно обернутые в куски кожи для сохранности. Тяжелые и древние, рукописные, и все по некромантии, нежити и прочей гадости. Как не любила Гермиона знания, а на такие его источники не тянуло от слова "совсем". Поэтому сундук был безжалостно закрыт.

В другом сундуке было аккуратно сложено оружие, также бережно упакованное в промасленные куски кожи. Остальные сундуки содержали в себе денежные запасы семьи Блэк. Один из них принадлежал попеременно всем хозяйкам Дома Блэк. Как объяснила Вальпурга, Гермиона может брать из него сколько угодно денег и не нести ответа, на что их потратила. И нет ничего в этом неудобного или стыдного. Чем Гермиона хуже остальных леди Блэк? На этот вопрос Гермиона так и не нашлась, что ей ответить.

Из этого сундука она и взяла две тысячи галеонов. По ее скромному мнению, это была просто огромная сумма. Обычная школьная мантия стоила 10 галеонов, а купленное красивое платье к баллу, проведенному в Хогвартсе в минувшей год, стоило 35 галеонов. Так что взятых денег хватит на все, думалось ей.

На выходе, в главном зале банка, Гермиона встретила... Малфоев. Лорд Малфой и его жена стояли рядом у одной из тумб, за которой восседал гоблин. Люциус что-то подписывал, негромко переговариваясь со служащим банка и довольно рассеяно кивнул головой Нарциссе, когда та о чем-то спросила его. Легкая, снисходительная улыбка скользнула по губам Нарциссы. Поймав ее взгляд, Гермиона нехотя остановилась, поджидая ее.

– Гермиона, рада видеть тебя, – приветливо сказала Нарцисса, подойдя.

– Я тоже рада видеть вас, – вежливо ответила Гермиона, чувствуя себя меж тем неудобно рядом с леди Малфой. – Вы прекрасно выглядите.

– О, спасибо, вы первая, кто сделал мне комплимент за последние две недели! – весело отозвалась Нарцисса, позабавившись столь банальному комплименту. – Хоть это и прерогатива мужчин, увы! Мои мужчины слишком поглощены своими серьезными думами, чтобы сказать приятное своей жене и матери. Мужчины, что с них взять? Но, оставим это! Как ты? Что с Сириусом? Все... благополучно?

Гермиона смешалась. Голос Нарциссы был искренен и наполнен участием, но... девушка не привыкла с кем-то делиться личным. Ни с подругами, которых и не было, ни с матерью... Задушевные разговоры остались в далеком прошлом, в раннем детстве, когда был жив дедушка Марк... вернее Мариус. Лишь ему Гермиона доверяла все свои проблемы и обиды, лишь от него ждала искреннего участия. Нарцисса ни коим образом не могла сравниться с ним. Поэтому последовал ответ сдержанный и довольно прохладный:

– Спасибо. Все хорошо.

Нарцисса чуть подняла брови. Оказывается, приручить эту девочку, будет не так легко, как ей казалось ранее...

– Рада этому, – ответила она прежним заботливым голосом.

За ее спиной раздался голос Люциуса.

– Дорогая? С кем ты разговариваешь?

Люциус демонстративно не смотрел на Гермиону. Он бывшую мисс Грейнджер узнал мгновенно и радости по поводу беседы дорогой (во всех смыслах) половинки с данной особой не испытал. Он не был, как говорится, в курсе...

Нарцисса немедленно сообразила, что это весьма большое упущение с ее стороны. Как бы он не испортил все дело по незнанию ситуации.

– О, Люциус, позволь тебе представить мою родственницу...

– Родственницу? – не сдержался Люциус, одарив Гермиону презрительно-ледяным взглядом.

Нарцисса чуть сместилась ближе к супругу и незаметно, но с силой опустила каблук на его ботинок. Лорду стоило большого труда не измениться в лице и не издать неподобающего возгласа, что привлекло бы неминуемый интерес посторонних.

– Именно, мой дорогой, – с нажимом сказала Нарцисса продолжая удерживать на лице улыбку. – Как выяснилось, миссис Блэк внучка моего деда – Мариуса Блэка.

Всего два предложения, но женщина смогла донести до мужа две важные вещи: а) Гермиона жена Сириуса; б) отношения с ней важны Нарциссе из-за родства. Пусть и весьма сомнительного с точки зрения общества. Впрочем, это они могут обсудить позже.

– Вот как? – нейтрально заметил он. – Рад нашему повторному знакомству, леди... Ваш брак с кузеном моей жены, большая неожиданность. Поспешно, с его стороны. Слышал, его оправдали? Он этому весьма рад, по всей видимости.

Гермионе хотелось избавиться от Малфоев. Люциус отталкивал всем своим существом, улыбки Нарциссы были откровенно искусственными. Грубить, язык не поворачивался, но резкие слова так и рвались наружу. Ничего особо предосудительного в речи Малфоя-старшего не было, но Гермиону словно в грязь окунули.

– Я также рада видеть вас, в добром здравии, – взяв себя в руки, ответила она. – Мы с мужем беспокоились. Беспокоит ли вас ваша рука, как было до первой войны? Ранее это сильно сковывало вашу свободу... Впрочем, вижу вы вполне ДОВОЛЬНЫ своей жизнью в подчинении обстоятельствам.

Люциус окаменел. Его глаза обожгли Гермиону сдерживаемой яростью, а Нарцисса осознала полный провал. Разойтись бы без скандала!

– Мое здоровье – не ваша забота, – тихо процедил он. – Беспокойтесь лучше о здоровье мужа. Азкабан ведь не курорт.

Гермиона твердо встретила его взгляд.

– Вы всегда можете убедиться в последнем.

Нарцисса всем существом чувствовала бешенство мужа. Ей было дурно от предполагаемого развития событий. Она знала мужа и боялась его несдержанности. Это очень может осложнить им жизнь.

– Нарцисса, нам пора, – тяжело уронил Люциус, сжав сильнее рукоять трости. Так, что изящно вырезанная рукоять в виде головы змеи больно впилась в кожу. – Уверен, вы все обсудили с... кузиной.

– Да, действительно, – с облегчением отозвалась Нарцисса, обрадованная тем, что они покинут это место. – До свидания, Гермиона.

– До свидания, – сухо обронила та в ответ.

Люциус резко кивнул и, предложив Нарциссе локоть, увлек жену прочь. Но женщина рано радовалась. Стоило им покинуть банк, как Люциус тихим и злым голосом произнес:

– По возвращении... я требую объяснений.

День окончательно престал быть добрым...

Столкновение с Малфоями сильно разозлило Гермиону. Успокоиться никак не удавалось. Поход по Косому переулку никоим образом не успокоил ее. Говорят, шопинг подымает женщинам настроение, но Малфой его уже поднял до верхней планки. Поднял слишком высоко, чтобы покупки в лавках могли что-то изменить. Чуть прийти в себя удалось только подбирая одежду Сириусу. Фигурой он напоминал ее отца и, выбирая вещь, она прежде представляла, как она бы сидела бы на отце. Воспоминания притушили огонь в крови. Как же ей не хватало родных! Ну за что убили ее родителей?! Какой в этом был смысл?! Выслужиться захотелось перед Темным Лордом?!

Как же это низко...

Беззащитных людей...

А может, и Малфой?

Ничего, он еще пожалеет! Обо всем пожалеет и ответит!

Мантии и жилеты, рубашки и брюки были куплены, упакованы и переправлены на Гриммо добрым Кикимером. Чтобы чуть успокоиться, чтобы отвлечься, Гермиона решила зайти в книжную лавку. Ее давно интересовала колдомедицина. Она прекрасно осознавала, насколько полезно уметь останавливать кровотечение одним взмахом палочки, сращивать раны и кости, снимать боль. В жизни это очень важно.

Но в книжный она не попала.

Идя по переулку девушка услышала веселые и знакомые голоса.

– Эй, Дред!

– Эй, Фордж!

Гермиона завертела головой и почти сразу увидела рыжие макушки. Уизли... Фред, Джордж, смеющаяся Джинни и Молли, что стояла у прилавка со специями, расплачиваясь с продавцом. Гермиона устремилась к ним. Господи, как же она рада им!

Но лучше было ей не подходить к ним...

– Миссис Уизли!

– Гермиона! О, милая! – Молли радостно взмахнула руками и крепко обняла Гермиону.

– Привет, Мио! – в голос приветствовали близнецы с шальными улыбками.

Джинн тоже подошла и Гермиона вначале не поняла, что за сережки у нее. Такие похожие... на мамины?!

– Миссис Уизли, с вас еще пять кнатов!

– Да-да, сейчас, – отвлеклась Молли, оставляя подростков.

– Джинн, какие у тебя сережки... – резко севшим голосом заметила Гермиона.

– Правда, красивые? Я их из маминой шкатулки стащила. Представляешь, наша тетя Мюриэль расщедрилась! Отдала маме целую шкатулку с драгоценностями. Такую деревянную, с резным узором, покрытым серебром... а внутри! Колечки, сережки, золотой и серебряный браслет... Ну, мама сказала, что мы не станем ничего продавать. И трогать запретила!

Фред и Джордж закатили глаза.

Гермиона слушала треп Джинни, как она стащила сережки и браслет, чтобы надеть их и покрасоваться в Косом переулке. А чтобы мать не поймала сразу, замаскировала уши волосами и браслет прикрыла рукавом. Молли все обнаружила уже в переулке, но скандалить было уже поздно...

Гермиона слушала сестру друга, чувствуя, как сжимается горло. Браслет на руке Джинн был мамин... как и золотые сережки с капельками рубина...

Как же... так?!

В памяти всплыл злой голос профессора Снейпа:

–... пусть отработает украденные у девчонки брюлики!

В голове зашумело и она, срывающимся голосом, прервала Джинни:

– Это моей мамы!

– Что? – хлопнула глазами Джинни. Близнецы вытаращили глаза.

– Гермиона, девочка моя, я все объясню... – пролепетала Молли, бледнея.

– Мама?! – троица в шоке уставилась на миссис Уизли.

Веселье Джинни сменилось ужасом.

– Ты... ты же сказала... я бы не стала...

– Гермиона, – чуть не плача, начала Молли, но Гермиона замотала головой, чуть не плача.

– Не хочу... Не хочу ничего слышать! Вы! Как вы могли?!

– Девочка моя, я бы все отдала! – зарыдала миссис Уизли. – Все!

Гермиона отшатнулась от нее, когда та сделала шаг.

– Мне ничего от вас не надо... Ничего, слышите? Забирайте, ради Бога!

– Девочка...

– Я заберу Живоглота... Сегодня же заберу!

Вокруг стали останавливаться люди. Многие презрительно смотрели на трясущуюся Молли, на бледных близнецов, пытающихся растворится у стены лавки, на бледную Джинни...

– Как это мерзко!... что с них взять... предатели крови... а что случилось...

Шепотки вокруг и толпа людей, как поток ледяной воды, остудило все чувства Гермионы. Ею овладело странное состояние усталости. Стоящие перед ней Уизли не вызывали ничего, кроме брезгливости.

– Что здесь происходит? – раздался за спиной властный голос.

Рядом с Гермионой встал мужчина. Она не смотрела на него, но... чтобы узнать Люциуса Малфоя, видеть его лицо не обязательно.

– Леди Блэк, я вижу, у вас проблемы? – ледяным тоном осведомился лорд.

– Леди Блэк?! – охнули в толпе.

– Нет, никаких проблем, мистер Малфой, – чуть слышно ответила Гермиона, но в установившейся тишине, каждое ее слово дошло до всех окруживших их. – Мы можем позволить себе подаяние...

Молли задушенно охнула и осела на мостовую, схватившись за сердце.

– Хм-м... А знаете, я присоединюсь к вам, – издевательски протянул Малфой. – Беднякам надо помогать. Держи, парень!

Фред, или Джордж, рефлекторно поймал брошенный ему кошель, а осознав, испуганно выронил себе под ноги. По мостовой покатились золотые галеоны и серебряные сикли...

– А я пожалуй, последую примеру лорда Малфоя! – выкрикнул из толпы какой-то маг и швырнул Уизли несколько монет.

А вслед за ним, каждый счел своим долгом, бросить пару монет...

Толпа так любит свершать правосудие во имя справедливости...

– Идемте, Гермиона, – шепнул Малфой. – Нам пора удалиться...

Гермиона не думала о том, что совсем недавно они дружно объявили друг другу войну. Всего минута, и они заключили безмолвный мир. Гермиона с Малфоем покинули толпу.

Малфой молча проводил ее до Дырявого Котла, но перед входом задержал ее.

– Мы плохо начали, но продолжить можем лучше. Мы... оба были резки. Я надеюсь, что в дальнейшем союз меж нами возможен...

Гермионе было плохо. Слишком плохо, чтобы оценить слова Малфоя правильно. Ей вообще не хотелось думать и оценивать произошедшее. Хотелось выплакаться в одиночестве...

– Извините, я...

Малфой все понял и решил, что пора уходить.

– До встречи... а Уизли свое получили. Ваша месть поистине страшна. Прощайте.

Люциус вежливо склонил голову в прощании и удалился.

Может он был не так уж плох, как ей казалось?

Да, он Пожиратель Смерти и сноб, и жесток, и ядовид, как василиск, но...

Гермиона уже не считала его мерзавцем.

Он просто оказался рядом в нужный миг.

Гермиона вернулась на Гриммо, позабыв о дальнейших покупках. Да и какие покупки, помилуйте? Она ничего не сказала Вальбурге по возвращении. Прошла мимо портрета, поднялась в комнату и долго плакала.

...Глотика из Норы она так и не забрала. Рон, злой, как демон, заявил, что не знает, где он. Мол, убежал куда-то... но она поняла, что это ложь. А еще поняла, что своего рыжика больше не увидит. По глазам Рона поняла...

– И вообще не появляйся здесь больше, ясно?! Что тебе, своей псины не хватает? У него тоже есть шерстка! Ничем не хуже!

Более Гермиона не стала слушать. Влетела пулей в камин, переносясь на Гриммо.

... А еще она слышала голос Гарри там, который успокаивал Джинни, удерживая ее от появления перед ней, Гермионой. И слова, которые он произносил, показали, что виноватой во всем он считает ее...

Вот кончилось все, что связывало ее с Уизли и Гарри Поттером. Детские воспоминания о счастливых днях, о дружбе, о приключениях померкли и окрасились горечью...

Лучше бы их и вовсе не было...

Она пыталась забыться в книгах, в заботах по дому. Благо, Сириуса почти не бывало дома, который разыскивал Ремуса. Но боль не отпускала ее сердце, все сильнее укореняясь в душе. Ее начало тошнить от еды. Часто хотелось плакать. Она не видела довольных глаз Кикимера и Вальбурги. Они-то знали, что слезы и тошнота – следствие совсем иных вещей. Их план начинал исполняться.

И все же состояние Гермионы обеспокоило их. В ее еду стало добавляться по нескольку капелек успокаивающего. Это помогло. Но окончательно девушка пришла в себя после появления на Гриммо Рабастана...

Глава 11

Приглашение на бал пришло через неделю, после объявления о моем полном помиловании. И ровно через два дня после того, как я вернул Рема. Камин просто выплюнул письмо из огня на ковер, мне под ноги.

Этого стоило ожидать, думал я, вертя в руках конверт. Министерству необходимо представить меня обществу, как живое свидетельство ошибок великого и светлого волшебника, бывшего главы Визенгамота. На балу, верно, соберется весь свет прессы и от вспышек колдокамер будет светло, как днем. Министр прилюдно пожмет мне руку и лживо посочувствует, а после пафосно уверит, что виновные понесут наказание... и будет ждать, что я громогласно уверю всех, что не держу зла на Министра, но никогда не прощу Дамблдора.

Да, пожалуй, именно так все и будет.

– Сириус?

За спиной, как всегда вовремя, материализовалась девчонка. То есть, моя жена, по насмешке судьбы.

– Нам прислали приглашение, – "обрадовал" ее я, демонстрируя конверт. – В само Министерство Магии на традиционный бал по случаю празднования Лугнасада. Какой жест с их стороны... Любишь танцевать?

– Вы собираетесь пойти? – невесело спросила она, смотря на меня своими серьезными карими глазами.

– Думаю, стоит почтить их своим вниманием. Сейчас, пока они "переживают" свою вину, можно стребовать с них компенсацию... Опеку над Гарри, к примеру.

– Но у Гарри есть опекуны – его тетя и ее муж, Дурсли, – заметила моя женушка, нахмурившись.

– Они магглы. Если станет выбор между мной и магглами, кого выберут?

Ответ был вполне себе очевиден. Что мне в ней нравится, озвучивать очевидное она не стала. Вместо этого спросила:

– А если... Гарри откажется из-за... Дамблдора?

Я помолчал. Это меня и самого беспокоило. Не было никакой возможности связаться с Гарри. Уизли во главе с Дамблдором легко могли его настроить против меня.

– В таком случае, полагаю, в опеке будет отказано. Но я все равно попытаюсь.

В конце концов, всегда можно просто украсть Гарри.

Этот вариант тоже стоит обдумать.

... Сириус задумчиво смотрел на пляшущий в камине огонь. Он чуть склонил голову, палец рассеянно блуждал по тонким губам, а в темно-синих, сумрачных глазах вспыхивали отсветы от огня в камине. Он стоял перед Гермионой, в полумраке гостиной, такой высокий, такой отстраненный, такой... безнадежно чужой.

Сириус хмыкнул и обратил внимание на стоящую рядом Гермиону.

– Ладно, что толку думать об этом сейчас? Завтра у нас запланирован совместный поход в Косой переулок.

– Что? Мы идем в Косой переулок? – переспросила Гермиона. Кажется, ее не особо обрадовало сказанное. Сириус пожал плечами.

– Именно. Ты, я и Ремус идем за покупками. Нам с тобой нужен праздничный наряд, а Рему нужен новый гардероб. Сама видишь, в чем он ходит.

– Но... – Гермиона смешалась, обрывая себя.

Сириус медленно подошел.

– Ты имеешь что-то против Ремуса? – холодно спросил он, и в его голосе явно звучало предупреждение.

– Нет, что вы! – ее голос дрогнул, и она испуганно чуть отступила назад. – Но ему плохо из-за этого ошейника! Это унизительно! Как вы только могли?! Это отвратительно и мерзко! Просто ужасно!

– Ужасно? – Сириус в яростном порыве схватил ее за руку и встряхнул. – Знаешь, что по-настоящему ужасно?! Он чуть себя не убил!

Глаза Гермионы неверяще расширились.

– Что? – переспросила она.

Сириус отпустил ее, поморщившись. Отошел к камину, подхватив со стола позабытый бокал с виски. Он опустошил его в глоток, отвернувшись от Гермионы.

– Ты слышала. Я за эти десять дней чуть с ума не сошел. И все этот Дамблдор!

Он в ярости швырнул бокал в камин.

– Причем тут...

– Причем?! О, позвольте, я вас просвещу! Знаешь имя Фенрира Сивого?

Гермиона испуганно кивнула.

– Конечно, знаешь. Кто его не знает? Эта тварь отличается своим пристрастием – обращать в полнолуние детишек. Вот и Ремус стал оборотнем благодаря ему. Фенрир настоящий ублюдок, для которого убить легко и просто. Его место в Азкабане, но... он умеет заметать следы. У авроров не получается его засадить. Как это выходит? А кто его знает! Но он на свободе и считается вожаком стаи. Стаи вервольфов. И вот туда, в эту стаю, Дамблдор отправил Рема. Шпионить. Представляешь, что бы сделали с Ремом, окажись он там?

Гермиона отчаянно побледнела. Что бы там не говорила Трелони, что ее душа суха, как страницы книг, она очень ярко могла представить, ЧТО могло произойти с Ремусом.

– Рем изгой среди перевертышей. Для них он что-то вроде калеки, которого из жалости пригрел великий, светлый Дамблдор. И вдруг он приходит в стаю. Интересно, почему? Его бы наизнанку вывернули... его убили бы без всякой жалости. А Рем послушно попёрся прямо в стаю Фенрира. А теперь скажи мне, почему Дамблдор, такой добрый человек, отправил его туда?

– Я не знаю... – оглушенная услышанным, отвечала Гермиона.

– Дамблдор использует всех, а после выкидывает, как ненужный мусор. А Рем... чувствует себя обязанным ему. За его доброту. Вот поэтому я надел на него ошейник. Теперь Дамблдор не сможет его использовать.

– Но ошейник... неужели нельзя было иначе?!

– Может, и можно было. Но только за эти десять дней поисков я чуть с ума не сошел. Да, я перегнул палку. Зато теперь Рем никуда не денется.

– Он обижен на вас.

– Он простит. Рем всегда всех прощает. Я о нем же забочусь.

Девчонка за спиной помолчала.

– Не все можно простить...

Я только равнодушно отвернулся от нее. Что она понимает? Что она знает? Никто не заглядывал дальше, чем за приговор "вервольф". Никто даже не подозревает о истинной сути Луни. Он и сам о ней не знает. Темный принимает свою Тьму, как часть себя, а истинно светлый ее не приемлет никогда. Вот главная причина, из-за которой все вервольфы терпеть не могут Луни. Светлый, которого насильно упаковали в шкуру темной твари. Это настоящее извращение...

Светлые не умеют ненавидеть, не способны даже на обычную сильную злость. Им доступны только самые слабые проявления отрицательных эмоций. И Луни не разозлился на меня. Он как-то потух, замкнулся, а в глазах его стояла такая горечь... что я старался не смотреть ему в глаза. Ничего, это пройдет, говорил я себе.

И все равно, едкое чувство вины медленно отравляло мне душу. Ненавижу это чувство, особенно когда уверен, что был прав.

Вечером того же дня, когда пришло приглашение на министерский бал, я постучался в дверь его комнаты.

– Луни, открой. Это я, Сириус, – в ответ молчание. – Луни!

Дверь беззвучно чуть открылась. Войдя в комнату, я обнаружил Рема, сидящего в кресле у окна. Он не удостоил меня даже взглядом.

– Что тебе? – горько спросил он. – Я не хочу разговаривать. Могу я побыть один?

– Нет. Может, хватит прятаться в комнате?

– Я не прячусь...– тихо отвечает он.

– О, конечно...

– Я просто не хочу тебя видеть, – заканчивает он.

Мне стоит труда не ответить резко на это признание. Встав, я выкладываю перед ним на столе то, что ему всегда нравилось: набор красок, кисти, папку с особым пергаментом. Насколько я помню по нашему детству, он всегда проводил время либо над книжками, либо колдуя кисточками над бумагой. Кажется, на седьмом курсе он даже создал портрет Дамблдора...

– Будь мне наплевать на твои чувства и на твою жизнь, я бы не стоял здесь, – сказал я ему, в свою очередь не смотря на него. – Я бы не стал тебя искать, рыская ночами по всем злачным местам Лондона, рискуя жизнью. Я чуть с ума не сошел, представляя, что с тобой сделает Сивый. Да, я сорвался, нацепив на тебя этот ошейник. И я его не сниму, даже не надейся. Не хочу, чтобы ты умер во славу бредовых идей Дамблдора! Я тебя никуда не отпущу, ясно? Ты любишь рисовать – так рисуй, любишь читать – к твоим услугам библиотека, хочешь – болтай с девчонкой, которая третий день на меня злится из-за тебя. Кстати, у нее глаза на мокром месте уже неделю. Уизли повстречала, которые украли драгоценности ее матери...

– Что?! – вскинулся Луни, сбрасывая с себя холодную отстраненность во время всей моей речи.

– Да-да, ты много пропустил, пока был неизвестно где и прятался в этой комнате. Так что кончай с этим. Я утешать сопливых малолеток...

– Сириус, как ты можешь...

– Могу что?

– Какой же ты...

– Жестокий?

– Черствый, – тихо заканчивает он.

Я пожимаю плечами.

– Для меня есть ты и Гарри, а все остальные меня не интересуют. Если тебя так волнует девчонка, так займись ей сам.

– Она твоя жена...

– Да неужели? А я этого хотел? Или этого хотела она? Мне все равно, что с ней. Сколько раз я должен повторять, что для меня важны только...

– ... только я и Гарри, – обрывает меня Луни, раздраженно передергивая плечами. – Я понял. Можешь не повторяться.

– Вот и отлично, что ты это понял. А теперь давай притворимся, что ссоры не было, что все как прежде?

– Как прежде? – глухо переспросил Луни.

– Именно. Все как прежде... как в детстве. Когда я, и Джей, считали тебя своим младшим братишкой... Старшие же должны заботиться о младших? Должны... я принес тебе краски...

– Сириус...– отчаянно простонал Рем, закрывая лицо ладонями.

Он обреченно сник в кресле, демонстрируя мне всем своим существом полную беспомощность. Глупый, глупый Луни... что же ты сопротивляешься?

Он чуть вздрогнул, когда я склонился над ним, чуть сжав его плечо. Аромат русых волос, схожий с пыльным осенним лесом, щекотал мои ноздри.

– Я хочу заботиться о тебе. Забота... разве это преступление? – прошептал я над ним, чувствуя, как он застывает. – Подумай об этом. Ты нужен мне. Ты никому не нужен так, как мне... и Гарри.

Я выпрямился и хлопнул в ладоши. Тут же явился Кикимер, который тут же ожег меня угрюмым взглядом.

– Принеси в комнату ужин.

– Да, хозяин...– прошипел эльф, и тут же исчез.

– Поешь, Рем. Не стоит пропускать ужин. Завтра мы отправляемся в Косой и ты идешь с нами.

– Зачем? – хрипло спросил он.

– Тебе нужна одежда. И не спорь. Старший заботится о младшем, помнишь?

Рем смотрел на меня так, будто не узнавал... а потом закрыл глаза и обреченно кивнул.

– Вот и славно, Рем... вот и славно...

... Сириус, довольный разговором, покинул комнату Ремуса, даже не подозревая, что творится в душе у Луни.

Безумие... именно этот диагноз, пугающий, вымораживающий душу, жег Ремуса. Сириус стал безумцем в его глазах. Безумцем, от которого хотелось сбежать на край света, но... Ремус не мог этого сделать. Не из-за ошейника. Нет! Всегда можно попытаться самому уйти... из жизни. Но если он уйдет, то Гермиона останется один на один с НИМ. И никого не будет рядом, чтобы отвлечь безумца от нее.

Ремус обреченно понял, что попал в ловушку.

... На следующее утро Сириус, Ремус и Гермиона покинули дом на площади Гриммо. Сириус не желал привлекать к себе внимание, а потому надел безликую серую мантию с капюшоном, что очень напоминала мантию невыразимца. В Косом переулке чары, искажающие истинный облик, долго не держались. Все дело было в защите переулка, под которой долго "жили" лишь чары гламура, но Сириус не мог ими воспользоваться. Он все-таки мужчина, а не красотка-блондинка. Потому он и решил претвориться невыразимцем. К ним лишний раз не подходят. Ибо нафиг, проблем не оберешься...

Месье Лавулье, конкурент и злейший враг мадам Малкин, с последним был всецело согласен. Поэтому, когда в его лавку вошел "невыразимец", сопровождаемый известным месье Люпином (чья болезнь была ему известна) и юной леди, ему стало как-то очень неуютно в его собственной лавке. Какой-то она ему мрачной показалась...

Две его помощницы и племянник-лоботряс, которого он упорно пытался натаскать в своем ремесле, дружно вытаращили на вошедших глаза, дружелюбно и враз оскалившись нервными улыбками.

Ремус аж споткнулся от такого приема.

– Ч-чем м-мо-гу слу-у-жить, господа? – проблеял месье Левулье, смотря на невыразимца.

Кашляющий, отрывистый смех был ему ответом.

– Не волнуйтесь, месье, – весело ответил ему невыразимец, скидывая капюшон с головы, и у месье нервно дернулся глаз. Перед ним стоял сам Сириус Блэк, опасный преступник, которого недавно признали невиновным, и который неожиданно оказался ко всему еще и невыразимцем! – Мы не стребуем с вам ничего, что обычно требуют от вас самые дорогие клиенты.

Последнее было сказано с особым значением.

Самые дорогие клиенты месье приобретали у месье отнюдь не новые наряды. Подработка кое-чем приносила ему не в пример больше денег, нежели официальная деятельность. Коленки месье стали враз слабыми-слабыми... Азкабан встал перед его глазами. Как?! Как невыразимцы прознали?! Как же не хочется во цвете лет...

– Уверен, вы сможете помочь нам, а если мы останемся довольны...

То, как Блэк сделал намек, заставило эмигранта Франции яростно закивать.

– Все что угодно! Все что угодно, господин невыразимец!

Странно, но господин Блэк выразил желание приобрести для своего друга полный гардероб, для своей жены лучшее платье, а для себя самого праздничную мантию для бала в Министерстве... Странность эта, может, и была удивительной, но, если, удовлетворив ее, месье Левулье избежит очевидных неприятностей, то... Он готов отдать все в лавке совершенно бесплатно!

Лавка была временно закрыта для дорогих клиентов. Дабы никто не побеспокоил последних. Месье Левулье со своим племянником и помощницами завертелись вокруг Сириуса, Ремуса и Гермионы. Последние покорно примеряли наряды, а первый комментировал и либо одобрял, либо нет. Гермиона перемерила с дюжину прекрасных платьев, прежде чем Сириус одобрил пышное, великолепное платье аквамаринового цвета, расшитого жемчугом и хрустальными бусинами, что вспыхивали огоньками под лучами солнца. Платье столь шло Гермионе, что Сириус впервые осознал, что Гермиона ему ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нравиться. Очень нравиться.

Возможно, он был не прав, когда уверял, что ему нет дела до нее...

Она выглядела сказочной принцессой.

Сириусу стоило приложить усилия, чтобы подавить возникшее желание... и вернуться к тому, зачем они явились в эту лавку.

Себе он выбрал мантию в тон к платью Гермионы, но более темного, приглушенного цвета. Это не заняло много времени.

Одежда Ремусу была подобрана в течение часа, на протяжении которого тот молча примерял то одно, то другое. Ремус был вынужден постоянно напоминать себе, что с безумцами не спорят и их не провоцируют.

– Прекрасно. Думаю, этого достаточно, – наконец сказал Сириус, прекращая эту пытку. – Сколько мы должны, месье?

– О, ну что вы...

– Сколько?

– Полторы тысячи, сэр...

К удивлению Левулье невыразимец спокойно заплатил требуемое, вызвал домовика, приказав тому переправить покупки домой, а после этого спокойно покинул лавку со своим сопровождением.

– И что это было? – опасливо поинтересовался племянник.

– Удача, – пробормотал его дядя. – Это была удача...

Для месье Левулье этот день был действительно удачен, а вот для Рабастана Лестрейнджа он им не был. Портал-кольцо вышвырнул его прямо посреди площади Гриммо. Неподвижную фигуру, появившуюся из ниоткуда, Сириус Блэк увидел, стоя у окна. Через пару минут он уже стоял рядом с Лестрейнджем. Рабастан был узнан, и по размышлении, переправлен в дом 12.

Глава 12

– Итак, господа... Чем вы меня порадуете?

Молчание, тяжелой пеленой, стоящее в зале, прервал Яксли, решительно вставший с места. Большинство присутствующих на совете почувствовали легкое облегчение. Внимание, в большинстве случаев чреватое неприятностями, было направлено на мужчину.

– Мой лорд, ваши указания были исполнены в точности. Давление на определенных людей привело к тому, что на Дамблдора была развернута настоящая война. Газетчики уничтожили репутацию светлейшего. Ему была выражена нота недоверия со стороны Визенгамота и Верховного Совета Министерства. Дамблдор отстранен от руководства Хогвартсом. Он не имеет права принимать какие-либо решения без одобрения инспектора, назначенного Министерством, некой Долорес Амбридж. Мы убеждены... – бодрый рапорт Яксли был прерван.

– Силенцио, – процедил Лорд вслух, что было ясным показателем его раздражения, и голос Яксли оборвался. Мужчина по инерции пару раз хлопнул губами, подобно рыбе, что вызвало усмешку со стороны Беллатрикс. – Яксли, друг мой, вы действительно полагаете, что я не в курсе неприятностей Дамблдора? Вы, мистер очевидность, лишь тратите наше время.

Яксли замер у своего места, вытянувшись в струну. Рудольфус, сидящий напротив, видел, как разгорается страх в его мутных глазах. В этот раз пустозвон просчитался.

– Сядьте, – короткий приказ и Яксли послушной куклой, стремительно сел.

Мимо стула.

Рудольфус устало закрыл глаза, но безумный, с истеричными нотками, смех жены, демонстративно поигрывающей палочкой, ввинчивался в уши. Увы, если он расплатился с Азкабаном здоровьем, то она утратила разум.

Лорд коротко взглянул на Беллу, уголок безгубого рта, раздраженно дернулся.

– Довольно.

Белла замолчала, подобострастно смотря на повелителя. Яксли, с покрасневшими скулами, занял свое место рядом со Снейпом. Лорд вновь обвел всех мрачным взглядом.

– Кто попробует еще раз?

Молчание.

Никто не желал вызвать очередную волну недовольства. Вторым часто везло хуже первых.

– Малфой! – коротко и яростно, сказал Лорд.

Люциус с достоинством стал, распрямив плечи.

– Мой Лорд, я вычислил дом Гарри Поттера.

Все ошеломленно несколько секунд переваривали известие, а потом многие стали переглядываться с соседями, а Беллатрикс взвыла:

– И ты! Ты так спокойно говоришь об этом!? Почему мальчишка не здесь?!

– Уверен, у Люциуса есть объяснение... Не так ли? – тихо произнес Лорд, но его слова услышали все. Лишь самоубийцы могут позволить себе не слышать Того-Кого-Нельзя-Называть.

– Я помню ваши указания, – учтиво и вкладчиво отвечал Малфой, даже бровью не поведший в сторону шипящей Беллы. – Не трогать мальчишку до выяснения всех обстоятельств. Мной было установлено лишь постоянное наблюдение за домом Поттера. Удивительный факт, Дамблдор позволил ему жить... у магглов.

– Что за бред?! – возмутился Долохов. – Это немыслимо! Его должны охранять, как драконье гнездо*! Вы уверены, что это был именно Поттер?

– Вы... во мне... сомневаетесь? – холодно и раздельно процедил Люциус, прожигая Долохова презрительным взглядом. Да, как смеет этот славянский варвар...

– Дуэль проведете после, – прервал конфликт Лорд. – Спрятать мальчишку среди магглов... это в духе Дамблдора. Люциус, продолжай. Как же живет наш герой?

– Как домовой эльф. Он работает на магглов...

– Маг работает на этих животных?! Какая мерзость! – скривилась Алекто Кэрреу.

– Отвратительно... и это герой?... на своем месте...

Презрительные фразы неслись со всех сторон, а Лорд улыбался.

– Каждое твое слово радует меня, Люциус. Чем ты порадуешь меня еще?

– Как я уже имел честь сообщить вам, Поттер играет роль домового эльфа для магглов. В остальное время, свободное от облагораживающего его труда, он не покидал своей комнаты, предаваясь печали, вызванной смертью своего соперника в Турнире – Седрика Диггори. Он оплакивал его, как маленький ребенок... – с насмешкой просветил всех Малфой. – Уверен, что теперь, когда его переправили в особняк Уизли, ему стало известно, что в смерти Диггори винят его самого. Как убийцу. Мы долго работали над тем, чтобы создать ему репутацию безумца, который ради славы и внимания, восхваления своей героической персоны, убил Седрика, а после поведал всем о вашем возвращении, – тут Люциус чуть поклонился Лорду, который одобрительно кивнул ему в ответ, – со слезами на глазах... По вашему приказанию мы закрепили успех, разыграв преставление с дементорами. Буквально вчера весь Визенгамот мог убедиться в том, что Поттер лжец. Его, что ожидаемо, оправдали, но... сомнения в нем посеяны. Упомянутая ранее, уважаемым Яксли, Долорес Амбридж, кузина Амоса Диггори, получила особые указания с моей стороны в отношении Поттера. Она должна следить за ним и собрать доказательства, которые могут подтвердить... или нет... вину Гарри Поттера в убийстве Седрика Диггори.

– Прекрасно... прекрасно, Люциус. А что же его друзья? Верят ли они... в своего друга? Золотое Трио еще существует?

– Трио больше нет. Гермиона Грейнджер больше не вернется в Хогвартс.

– О, Люци... ты убил грязнокровку? Запачкал свои перчатки ее грязной кровью? – издевательски закривлялась Белла. – Какой же ты молодец, Люци!

Рудольфус был готов поклясться, что слышал скрип зубов Малфоя.

– Жаль разочаровывать тебя, Белла. Но я не убивал... ее.

– Так что случилось с единственным мозгом Поттера? – меланхолично спросил Лорд.

– Она вышла замуж. За кузена Беллатрикс. Сириуса Блэка, – довольно возвестил Малфой, глядя на побелевшую от ярости Беллу. – На ее руке Кольцо Хозяйки Дома. Она уже точно носит маленького щенка... Может Блэк доверит Лестрейндж, своей любимой кузине, понянчить его?

– Белла? – обратила Лорд к своей верной последовательнице, чуть ли не любуясь тем, как ее трясет от бешенства.

– Я убью этого предателя крови! Я порву его щенка, его отродье! – взвыла Белла. – Я прибью эту грязнокровку на его глазах! Что? Что ты усмехаешься?

Малфой, который действительно улыбался, довольно отвечал ей:

– Видишь ли, Белла... Эта грязнокровка является внучкой Мариуса Блэка. О, да... того самого.

Белла задохнулась, в ужасе обведя всех взглядом.

– Не смей... – прохрипела она.

– Кто этот Мариус? – с любопытством спросил Лорд.

– Сквиб.

– Нет! Он был проклят! Он не был сквибом! У Блэк нет сквибов! – взвыла Беллатрикс.

– В таком случае, известная нам Гермиона Грейнджер, прямой потомок и внучка старшего сына Главы Дома Блэк. И хотя ее кровь разбавлена кровью магглов, ее кровь хранит наследие старшей линии. Она может перебить кровь Сириуса Блэка... И Род возродиться. Это же большая удача, ее обретение. Ведь правда, леди Лестрейндж?

Белла, тяжело дыша, с ненавистью смотрела на Малфоя.

– Будь ты проклят...

Рудольфус помрачнел. Печально, но с Малфоем придется встретиться в дуэльном круге. Не то, чтобы ему этого хотелось, но... правила, обычаи... не оставляют пути к отступлению.

А жаль.

Совет между тем продолжался. Люциус удостоился похвалы милорда, который также выразил надежду, что его прогноз оправдается, и кровь Блэков со временем вновь обретет прежнюю силу и славу. Жаль, что этого уже не случиться с другими Домами Старшей Крови, что угасли или угасают... кстати...

– Рудольфус, вы все молчите, а между тем ваш дорогой брат получил задание. Как продвигается его дело?

– Рабастан до сих пор не вернулся и не присылал вестей. Это причина моего молчания, мой Лорд.

– Что же... как только станет что-то известно, сообщите мне.

– Да, мой Лорд...

Где же ты, Рабастан?

Этот вопрос беспокоил Рудольфуса, но ответ на него он не знал.

Как не знал и Гарри Поттер о планах, что замышляли по его будущему Светлая и Темная сторона. Он просто жил, как все подростки, одним днем: играл в квиддич с братьями Уизли, ругал Гермиону, которая опозорила Молли на всю Британию, смущался при виде Джинни и злился на Дамблдора, который не пожелал даже поговорить с ним после разбирательства в Визенгамоте. Даже не взглянул в его сторону...

Гермиона и Сириус тоже не ведали, какая гроза прошла мимо них. Люциус Малфой, рассказав о Гермионе на совете, преследовал две цели – с одной стороны убедить Лорда, что их жизни выгодны для Семей Британии, а с другой... просто больно укусить ненавистную сестру жены.

Малфой никогда не упускал возможности опустить врагов.

А Рабастан не знал, и знать не мог, что его исчезновение привлекло внимание. Он пришел в себя только второго августа, и, осознав, где он находиться, его начали волновать совсем другие вещи...

А министр Фадж, его верный советник Долорес Амбридж, а также все магическое население Британии понятия не имело ЧТО за буря назревает на горизонте их жизни. Их жизнь не стояла на месте, требуя к себе внимания именно сейчас, не позволяя остановиться и оглянуться, задуматься над происходящем...

В Министерстве Магии, в Зале Торжеств, полным ходом шли приготовления к балу в честь Лугнасара. Старый кельтский праздник перелома лета и предвременья осени, отмечался традиционно первого августа. Раньше торжества проводили на природе, но времена изменились, как изменились и нравы. Теперь никто не стал бы заключать брак на год*.

Огромный зал был украшен зелеными, гибкими лианами, тут и там радующие глаз прекрасными цветками, схожими с лилиями, обвивающими колонны. Все пространство, кроме самого центра, оставленного для танцев, покрывала молодая, изумрудная трава.

На фуршетных столах, среди традиционных блюд, радовали глаз великолепные букеты цветов. Ах, чего только не было на этих столах! Черничные пироги, медовые лепешки с орехом, фрукты, грибы под соусом, запеченный и вареный картофель, семизерная каша с маком и медом... и многое другое. Из напитков были представлены, на любой изысканный вкус – сидр, яблочное и ягодное вино, ягодный квас и морсы, слабая медовуха, светлое пиво...

И среди этого великолепия затесалась затрапезная шампань...

Впрочем, она никогда не пользовалась спросом в этот день.

Приготовления, любые, какие бы они не были, рано или поздно приходят к своему концу. Зал был готов принять гостей...

И вот открылись двери, впуская гостей – прекрасных дам, в изысканных туалетах, гордых и важных мужчин в элегантных мантиях, неприступных матрон, сурово и свысока, смотрящих на молодежь, которые в нетерпении ожидали танцев и новых знакомств...

В среде последних была и Панси Паркинсон, для которой, по идее, это должен был быть первый взрослый бал. Это должен был быть самый счастливый день в ее жизни. Отец сказал, что именно сегодня, здесь, на балу, он познакомит ее с женихом.

Вполне понятно ее волнение, верно?

Как бы ей хотелось произвести впечатление на своего жениха! Каким бы он ни был... хоть стариком. Хотя нет, отец никогда! Ну, конечно он молод и красив...

Панси нервно улыбалась знакомым, что подходили поздороваться, выслушивала их комплименты своей внеземной красоте, вежливо дарила их в ответ, а сама с каждой минутой все четче осознавала, что над ней смеются.

Ее платье, цвета морской волны, с оттенком зелени, было выбрано матерью, у которой, как с ужасом поняла Панси, совершенно отсутствовал вкус. И теперь она выглядела в этом наряде... как свеже поднятый инфернал.

Хоть плачь, в самом деле!

От собственной трагедии бедняжку отвлекла странная пара... Мужчина, красивый, высокий, вел под руку девушку в прекрасном платье, что искрилось звездами под светом тысяч золотых свечей, парящих в воздухе. И эта девушка, столь знакомая Панси, казалась прекрасной принцессой, затмевающей собой всех присутствующих дам...

Этой особой была Гермиона Грейнджер.

Панси неверяще задохнулась, стискивая в руках свой веер, который тихонько хрустнул под ее пальцами.

А к Гермионе и к ее спутнику приблизился сам министр со своим сопровождением. И пошли поклоны, Грейнджер сделала изящный реверанс, стоящий рядом с Фаджем импозантный маг, с восхищением на лице приложился к ее ручке... и голова у Панси закружилась от безумия происходящего.

На сцене пела Селестина Уорбек, но Панси плохо понимала, что именно она пела. Отвести взгляд от Грейнджер и ее спутника не было никакой возможности. К сожалению, она не могла подойти к ним ближе...

Селестина Уорбек окончила петь, и сошла под аплодисменты со сцены.

А в это время Грейнджер что-то сказала министру и тот, засмеявшись, махнул рукой на сцену. А проклятая грязнокровка, испросив взглядом разрешения спутника, с гордо поднятой головой поднялась по ступеням, что-то шепнула музыкантам, а потом...

Она запела...

И запела так, что оглянулись все. И даже знаменитая Уорбек удивленно вскинула брови, слушая ее песню. Восхищение... восхищение... восхищение... со всех сторон и только ей! Проклятой Грейнджер!

А песня звучала, проникая в душу, и слезы закипали на глазах.

Несправедливо!

Как узор на окне

Снова прошлое рядом,

Кто-то пел песню мне

В зимний вечер когда-то.

Словно в прошлом ожило

Чьих-то бережных рук тепло,

Вальс изысканных гостей

И бег лихих коней.

Вальс кружил и нёс меня,

Словно в сказку свою маня,

Первый бал и первый вальс

Звучат во мне сейчас.

Зеркала в янтаре

Мой восторг отражают,

Кто-то пел на заре

Дом родной покидая.

Будешь ты в декабре

Вновь со мной дорогая....

– Милая... Милая! – ворвался в безумие голос отца. – Позволь представить тебе Юлиуса Меллоу. Твоего жениха...

Панси с трудом перевела свой взор на жениха...

Тощий парень, в богатой мантии, с водянистыми, чуть на выкате глазами, смущенно улыбнулся... и в глаза бросилась щель между передними зубами. И таким уродливым, мерзким он ей показался!

А Грейнджер пела...

Юлиус поклонился и протянул ей розу...

Вальс кружил и нёс меня,

Словно в сказку свою маня...

В Панси что-то сломалось. Взвыв, она швырнула растерянному Юлиусу несчастную розу прямо в лицо и бросилась прочь.

А вдогонку звучала последними аккордами песня Грейнджер...

Будешь ты в декабре

Вновь со мной дорогая....

...как драконье гнездо* – эквивалент нашего "как зеницу ока". Драконицы славятся своей свирепостью, охраняя свое гнездо с драгоценными яйцами.

...Теперь никто не стал бы заключать брак на год* – на Лугнасар кельты заключали мир, союзы, а также временные браки, длиной на год. Девушка и юноша, или мужчина и женщина в присутствии своей общины(или на ярмарке) объявляли друг друга супругами. Этот брак был действителен в течение года и одного дня. Дети рожденные в этом браке считались законными и не роняли чести родителей. Если по истечение года "супруги" разочаровывались друг в друге, то в следующей Лугнасар могли разойтись. Обычай этих "временных браков" был настолько распространен, что какое-то время церковь их официально признавала и даже присылала на праздниства священников для освящения этих браков.

Глава 13

Кабинет отца время не затронуло. Все осталось, как было. Массивный деревянный стол, глубокие кресла, гобелен на стене с вышитым гербом семьи Блэк, ковер на полу... разве что иного цвета, что остался в моей памяти. Видно сменили уже после моего бегства.

А так, все тоже... до последней черточки.

Даже лист пергамента лежал на столе, а рядом открытая чернильница, в которой уже давно засохли чернила, и пушистое перо. И это создавало стойкое чувство, что хозяин кабинета, отложил перо, только что вышел вон. Стоит помедлить и откроется дверь, впуская отца...

Но, конечно, это совсем не так.

Какого демона я сюда пришел?

Обвожу взглядом кабинет и натыкаюсь... на розги. Надо же, стоят. Все детство стояли и теперь стоят в специальной подставке. Рядом с простой, деревянной лавкой. С которой, как не трепыхайся, не слезешь, не отлипнешь... долгие, мучительно-унизительные пятнадцать минут.

Воспоминания поглотили меня...

Голая кожа неприятно липнет к жесткой, деревянной лавке. Коленки больно упираются в лавку, но я прекрасно знаю, что это просто неудобство. Настоящая боль очень скоро обрушиться на меня, с размаху, со свистом, врезаясь в тело, прорывая кожу до крови... а потом длинные, кровавые отметины вспыхнут болью, нальются пухлыми, болезненными рубцами...

В горле, от предстоящего, гадостно сухо. Я прячу лицо, между вытянутых рук, невольно вслушиваясь в каждый звук. Отец же не торопится. Ждет, пока я прочувствую, каждой клеточкой, страх перед наказанием. Демонстративно резко взмахивает розгой, рассекая звонко воздух, и я испуганно, совершенно невольно, вздрагиваю. Раньше, будучи младше, я пытался выпросить прощение, но теперь я прекрасно знал, что наказание уже не отменят.

Первый удар – как не ждешь, – обрушивается неожиданно, выбивая дух. Я вздрагиваю всем телом и крик застревает в горле. Да и первый удар отнюдь не такой болезненный, как последующие. Это скорее проба пера. Второй сильнее, третий жестче, на четвертом на глаза наворачиваются слезы и терпеть уже труднее, на пятом невыносимо, на шестом срываюсь на крик...

Отец бьет молча, размеренно, с одинаковой силой, но с каждым ударом боль все сильнее и сильнее. На пятнадцатом реву в голос, но это не останавливает отца. Ведь наказание не дошло даже до середины, и я это тоже прекрасно знаю. На двадцатом я уже и не пытаюсь прятать мокрое от слез лицо и сдерживать крики, срывающиеся на крик. В ушах до сих пор стоит безжалостный свист розги и заикающийся голос Реджи, ведущего счет ударов.

Редж до обморока боялся крови и боли. По крайней мере, в детстве, и родители опасались наказывать его розгами. Почему-то опасались, что это его, в отличии от меня, сломает и сделает трусом. Зато заставляли присутствовать на моих порках и вести отчет ударов. Но и этого ему хватало сполна. После этого он вел себя еще примернее и родители были довольны его поведением, а я... вполне оправдано чувствовал жгучую обиду.

И я даже мечтал о том, когда его все же выпорют розгами. Представлял, как он будет визжать от ужаса и как девчонка, падать в обморок. Да, я мечтал увидеть это, но... был уверен, что этого никогда не случится.

Если вспомнить, то не часто отец меня наказывал. Раз в два-три месяца и только за особо тяжкие прегрешения. Зато розги стояли в кабинете всегда, когда отец приглашал нас в кабинет для еженедельной беседы о нашем поведении. Мы должны были припомнить каждый день и оценить свое поведение, свои прегрешения и сказать, что мы делали не как должно и раскаиваемся ли в них.

Когда ты стоишь навытяжку перед столом, а у стены, у лавки, видишь розги... это очень помогает раскаиваться в любой мелочи.

А в школе были отработки за невыполненное домашнее задание, за драки, за шутки над однокурсниками... Просто отработка! И я точно знал, что ни один взрослый не посмеет меня ударить, чтобы я ни сделал.

Школа – это счастье.

Школа – это свобода.

Там я мог позволить себе все.

Родители это поняли только на мой третий год обучения. Но к тому времени было уже поздно что-то менять. Я уже их ненавидел, мечтал уйти от них. На каникулах я всеми правдами и неправдами оставался в школе на каникулы или отправлялся в гости к Джею. Его родители всегда по доброму относились ко мне. И, кстати, они никогда не били Сохатого...

Как же я мечтал быть их сыном!

Сколько лет прошло с тех пор...

Передернув плечами, подошел к окну и закурил сигару, обнаруженную на столе в серебряном портсигаре. Сигары, как и кабинет, замечательно сохранились...

На шестом курсе я был совершенно счастлив. Свобода от семьи кружила голову, и мне не так хотелось "развлечься". Вернее не хотелось, пока мелкий Лестрейндж, верный дружок Реджи и Барти Крауча, не обозвал меня прилюдно предателем крови, изменщиком, подлизывающимся к Поттерам, что из жалости...

Что он мне наговорил, я уже и не припомню, но злость накрыла меня с головой. И вспомнилось "воспитание" отца. Я мнил себя взрослым, а эта мелочь, аж на три года младше меня, чуть выше моего локтя, смеет вякать на меня?

Пустой коридор был большой удачей. Схватить за шиворот, выворачивая руку мелочи с палочкой, слегка пристукнуть об стенку и затащить в тайный ход – дело пары минут.

– Дома мало били? – прорычал я щенку, молча дергающемуся в руках. – Я тебе устрою сейчас... Не учили взрослых уважать? Да?

– Пусти, ублюдок!

Зажать меж колен голову рыжего, тощего мальчишки, сдернуть с извивающейся задницы штаны и сильно шлепнуть бледную ягодицу ладонью. Так, что остается отпечаток.

– Ты ори сильнее, – процедил я над ним, – чтобы тебя услышали профы. Пусть увидят тебя с голой жопой!

Рыжий заткнулся, но вырываться не перестал. Мне шестнадцать, ему тринадцать – весовые категории не те. Форменный ремень удобно лег в руку, и я с огромным удовольствием замахнулся и вдарил ему со всей силы. Вспыхнувшая красная полоса по тощим ягодицам и невольный вскрик мальчишки сорвали тормоза, последние, какие были. Правда, больше, как я ни старался его "приласкать", он голоса не подал. Вцепился мне в ноги, судорожно сжимая пальцы, поджимал попу, стремясь уйти от удара, но молчал. Не знаю, сколько я его бил, но остановился я только, когда весь взмок от пота. Ремень был измочаленный, ягодицы Лестрейнджа были почти лиловыми и местами была прорвана кожа до крови.

Я отпустил его и он, жалкой кучкой, привалился к стене. Что-то заставило меня за волосы задрать ему голову.

Искусанные в кровь губы, лицо мокрое от слез...

– Сам виноват, – бросил я, отпуская его и чувствуя на секунду сожаление. – Сам полез! Можешь папочке нажаловаться! Или мамочке... ах да... у тебя же только старший братик.

– Ненавижу!

– Да ради Мерлина, – фыркнул я.

Я так и оставил его там, в том потайном ходе. Ничего, мальчишка нашел выход, а о порке никому не обмолвился. Видать побоялся, что школа будет обсуждать его голую избитую попу.

А через некоторое время я понял, что мне... хочется это повторить. До зуда в ладонях. Но я понимал, что ни Джей, ни остальные, тут мне не помогут. Со Снейпом связываться было опасно, да и... жар бил в голову только при виде мелкого Лестрейнджа. Руки развязало мне понимание, что он никому не расскажет о своем "позоре". Это открывало такие перспективы...

С тех пор у меня появилось еще одно развлечение. Раз в неделю, взяв мантию Джея, я выслеживал малыша Басти и с удовольствием преподавал ему урок "хороших манер". Ловить его с каждым разом становилось все труднее. Удивительно, но он быстро научился огрызаться, чувствовать мое приближение спинным мозгом. В конце года он даже мог швырнуть в меня пару проклятий, пока я его не скручивал. Это только увеличивало удовольствие...

К тому времени я стал ловить себя на мысли, что мне нравиться погладить в конце исполосованные ягодицы, больно ущипнуть их, довести до отчаянного визга... Лестрейндж становился гораздо более приятной игрушкой, чем Нюнчик. К тому же я уже был хорошо осведомлен, что некоторые предпочитают иметь дело не с девушками. Мной овладело любопытство. Что в этом настолько... приятного?

– Пусти-и-и!!! – Лестрейндж выл, дергался, но я не позволял ему вырваться, прижимал к полу, накрутив длинные волосы на кулак.

Другой рукой я развел пальцами истерзанные мягкие половинки. Маленькая дырочка, сморщенная в звездочку... и как там может поместиться член? Палец сам дотронулся до звездочки, надавил...

Я прижал Лестрейнджа к голому полу рукой, навалившись на его спину, одновременно протискивая внутрь свой палец. Запоздало пришла мысль, с чем я могу там повстречаться. Вытащил палец, взял палочку, произнес специально разученное заклинание из колдомедецины, и вновь полез исследовать мягкую попку малыша Басти.

Через какое-то время палец свободно входил внутрь тельца мальчишки, что перестал вырываться и ругаться. Теперь он молча плакал, бессильно вздрагивая подо мной. Меня это не трогало, я был занят.

Один палец...

Два пальца...

Третий, с трудом, но входит...

Я проворачиваю пальцы, сгибаю их, чувствуя теплые, мягкие стенки внутри.

Вот теперь ТАМ вполне может поместиться член...

В шестнадцать лет стояк может образоваться на что угодно. Даже на задницу тринадцатилетнего мальчишки, а меня еще толкало любопытство. И я его, фактически, изнасиловал...

Он заорал как резанный, когда я толкнулся внутрь, стремясь сразу войти как можно глубже. Я чувствовал, как раздаются мягкие стенки, принимая меня, сладко стискивая, сжимая, а в уши бился отчаянный крик.

Но в Выручай-Комнате можно кричать сколько угодно.

И тебя никто не услышит.

Это оказалось сладко. Врываться в тугую попку, что, до звезд в глазах, сжимает твой член. Вскрики, всхлипы рыданий, мольбы...

– Мама!... Больно!... Не надо... Пожалуйста... у-у-у...

Когда я кончил, мой член был в крови, а у него меж половинок еще столь детской попки было мокро. Но мне было слишком хорошо, чтобы терзаться виной. Я прижимал его к себе, целовал соленные от слез щеки, дрожащие губы и думал, что это было сладко. Очень сладко, а значит... надо повторить.

Повторить не удалось.

После выходных наступили зимние каникулы и все разъехались. Уехал и малыш Басти, что не появлялся в Большом Зале на трапезах в эти дни. Скорее всего он оплакивал в своей комнате свою невинность. С каникул он в школу не вернулся.

Помнится это заставило меня поволноваться. Вдруг он все же рассказал все дорогому братцу? Но шло время, а неприятности в лице Рудольфуса Лестрейнджа так и не обрушились на мою голову. И я выкинул его, и Баста,

из головы. Чуть позже, чисто случайно я узнал, что Рабастан уехал учиться в Дурмстранг. Он продолжал переписываться с моим братом и Барти Краучем.

Вновь мы встретились спустя четыре года. В бою. И должен заметить, он многому научился. Меня он атаковал с такой яростью, что я был вынужден уйти в сплошную оборону. Явившиеся не к месту авроры помешали нам изрядно в той драке. Пришлось сворачиваться и делать друг другу ручкой.

С тех пор пролетело пятнадцать лет...

Но даже сейчас, вспоминая прошлое, у меня кровь по жилам течет быстрее и жарче, стоит только припомнить картины прошлого. После Азкабана не очень-то у меня горячая кровь. Эрекция по утрам скорее удивительное событие и молодая женушка не часто ее вызывает. Хотя она очень даже... хороша.

Да только сейчас мне бы хотелось вернуться в прошлое, в Выручай-Комнату, чтобы вновь "приласкать" одного рыжика...

За окном сверкнуло вспышкой и я рассеяно посмотрел во двор. На площади темной кучей тряпья безвольно лежала фигура. Так... Маг? Кто это? Один из Ордена Феникса? Просто маг, попавший в беду?

Бросив сигару, я рванул из комнаты. Слетел с лестницы, чуть не сбив с ног девчонку, выскочил из дома, держа палочку наизготовку. Я оказался рядом с неподвижной фигурой почти мгновенно. Наклонился, перевернул на спину, цепко пройдясь по площади взором, а после узнал мага.

Мысли материальны. Мечты сбываются. Не все, но...

Передо мной лежал Лестрейндж-младший.

И, кажется, кое-кто его здорово потрепал...

Луни немного разбирался в колдомедецине. Ладно, признаю, он хорошо ее знает. Мечтал после школы стать целителем, надеялся этим заслужить уважение, изменить мнение окружающих насчет себя и оборотней в целом... Так вот, Луни выяснил, что кое-кто приложил Басти мощным проклятьем, которое чуть ли не спалило нервную систему организма. Благо мозг не пострадал. Зато тело, судя по всему, парализовано наполовину. Снять остаточные следы проклятья и дальнейшее лечение будет сложным и трудным делом.

А кто его лечить будет?

Если выдадим его властям, то его отправят в Азкабан. Долго он там проживет? Больных узников в Мунго не отправляют, а в самой тюрьме штатный целитель не предусмотрен.

– Что мы будем делать? – спросил Рем.

– Ты же хотел быть целителем, Рем. Вот тебе и подопытный кролик, – отозвался я, рассматривая бессознательного Рабастана.

Сама Судьба подарила его мне... разве я могу отказаться от такой... игрушки?

Нет.

Глава 14

За какой-то месяц жизнь Гермионы изменилась столь кардинально, столь стремительно, что осознать и принять полностью всё случившееся с ней было невероятно трудно. Сухая, как страницы книг, душа девушки, как однажды выразилась профессор Трелони, была потрясена до самого основания. Сотни эмоций сменили друг друга в бешеном темпе, изматывая девушку. Боль от смерти родных, растерянность от неожиданного брака, предательство Уизли, откровенное равнодушие в глазах Сириуса, разрыв с друзьями и острое чувство одиночества, когда рядом нет никого, с кем можно поделиться...

От этого часто хотелось плакать, но утаить слёзы от других обитателей Гриммо оказалось невозможно. Сириуса её состояние не трогало – у него были дела поважнее, чем забота о её состоянии. Вальбурга в приказном порядке велела Кикимеру добавлять ей в еду успокоительное, но волновалась она отнюдь не за Гермиону... и только Ремус, пожалуй, искренне обеспокоился.

Горячая кружка шоколада, приятно кружа голову своим ароматом, опустилась перед ней. Гермиона торопливо вытерла глаза ладонью и опасливо посмотрела на мужчину рядом. Увидев, что это Ремус, она почувствовала облегчение. С ним нисколько не страшно, а спокойно и уютно...

– Ремус, я...

– Столько всего случилось, – грустно и понимающе улыбнулся он. – Знаете, библиотека – это прекрасное место. По крайней мере, я всегда любил библиотеки. Это то место, где я чувствовал себя простым человеком... Вот только там нет шоколада. Вы же любите шоколад? Одному его пить будет довольно скучно...

Гермиона смущённо и благодарно улыбнулась.

– Спасибо, люблю...

Она взяла кружку, сделала глоток... и поспешно отставила её, судорожно прижав к губам ладонь. У неё был такой вид, будто её ужасно тошнило и она пытается подавить тошноту. Ремус в удивлении вскинул брови, понюхал свою кружку, осторожно сделал глоток. Всё было в порядке...

– Боже, опять... – с трудом выдавила Гермиона. – Простите, я...

Гермиона метнулась из библиотеки, провожаемая растерянным взором Ремуса. Смутные его подозрения, стремительно крепли, совершенно не радуя. Этого, конечно, следовало ожидать, но...

– Мерлин... – простонал он, думая в курсе ли Сириус. Впрочем, возможно, он ошибается?

Быстро выпив шоколад и оставив кружку на столике в библиотеке, он последовал за Гермионой.

Она вышла из туалетной комнаты минут через пять, очень бледная и смущённая.

– Мне в последнее время нехорошо... – пробормотала она, извиняясь и отводя взгляд. Ремус вздохнул и обречённо спросил:

– Понятно. Особенно по утрам, верно? И часто хочется плакать, настроение постоянно меняется... некоторые запахи просто невыносимы. Вспышки раздражения...

– Д-да... – растеряно отозвалась она. – Но в этом же нет ничего особенного...

– Это верно, – пробормотал Ремус, в свою очередь отводя взгляд. – Правда, обычно это не так скоро случается.

– Что случается?

Может, и хорошо, что он так и не стал целителем? Неуютно как-то и неудобно...

– Понимаешь, это совершенно нормально... вы же с Сириусом... вместе... – тихо сказал он.

Гермиона непонимающе моргнула, пытаясь понять, отчего заалели скулы мужчины, а после...

– О... нет... – простонала она, оглушённая пониманием сказанного. И как она раньше не поняла? Ведь она же читала! Беременна... нет, только не это! Она не хочет...

Слёзы брызнули из глаз и она, закрыв лицо руками, сползла по стенке на пол.

– Не хочу-у-у...

Вы когда-нибудь успокаивали молодую девушку, оглушённую известием о своей беременности? Нет? Вам повезло. Ремусу очень хотелось сбежать на край света, как и любому мужчине в его положении, его вовсе не радовала плачущая девушка.

– Ну, что ты... Гермиона... не плачь... всё не так ужасно...

Через пару минут она самозабвенно рыдала на его шее. Прекрасное положение: стоять в коридоре, обнимать девушку и чувствовать, как промокает от её слез твоя рубашка. Таких ситуаций в его жизни ещё не было, и сейчас он чувствовал себя полным идиотом, не зная, что ему делать. Оставалось только смириться, стоять и ждать, пока закончится поток слез. Раз уж ничего более умного в голову не приходит.

Шея окончательно затекла к тому времени, когда Гермиона в последний раз всхлипнула и попыталась отстраниться. Ремус с постыдной долей радости разжал объятья.

– П-прос-ти-те, – тихо и прерывисто, с всхлипом, сказала Гермиона, отвернувшись.

– Ничего, – с облегчением отозвался он, расправив затёкшую спину. – В вашем положении я бы тоже... э-э-э... забудь...

Зря он сказал это. Какая только глупость в голову не влезет...

Плечи Гермионы подозрительно дёрнулись, нервное, короткое, смутно похожее на "хрю" и... она рассмеялась.

– Да, это смешно, – признал Ремус, смущённо улыбнувшись и потирая переносицу.

Может и хорошо, что именно он оказался рядом с ней.

Вечером вернулся Сириус, и Гермиона, понимая, что ему надо сказать, подошла к нему.

– Что? – хмуро спросил он.

– Сириус, я...

– Что? – раздражённо спросил он. – Говори уже!

Гермиона на миг смешалась от его тона, а после решительно выпалила:

– Сириус, я беременна.

Он мрачно посмотрел на неё. Посмотрел так, будто она не человек, а существо какое-то.

– И?

Это поразило Гермиону. Что можно сказать на это "и"? Она не ждала от него радости, не ждала его одобрения. Скорее боялась его злости, но... получила это "и"...

– Ничего... Ровным счётом ничего!

Из глаз брызнули слёзы, и Гермиона бросилась прочь.

Да что это такое?

За что он так?

Что она ему сделала?

Неужели нельзя... по-человечески?

А ведь она так надеялась после бала в Министерстве, что он изменил своё отношение к ней! Как он смотрел на неё, когда она закончила петь!

– Это было прекрасно, – сказал он, целуя её руку после.

А потом он утянул её в круг танцующих вальс. Он великолепно танцевал, и Гермиона впервые чувствовала себя с ним совершенно свободно, легко... И она почти поверила, что всё теперь между ними станет иначе. Ошиблась. А жаркая ночь, в ту ночь после бала, ровным счетом ничего не значила.

А какими горячими были его поцелуи! Как кружилась голова... она вся таяла от его таких сильных и нежных рук. Он был тогда совсем иным... Тот Сириус, на короткий миг показавшийся ей, был просто обманкой, лишь ей и не более того! И от этого было нестерпимо обидно и больно, и слёзы с новой силой рвались наружу...

Плакать вечно невозможно. Слёзы кончились, но Гермиона ещё долго лежала на постели в своей комнате. На душе было мерзко, пусто, и жить совершенно не хотелось. Зато хотелось есть, и это заставило её встать. Перед тем как выйти из комнаты, она чисто случайно заметила на полу сложенный белый лист бумаги. Гермиона подняла его, развернула... и слабая улыбка заиграла на её лице.

На листе бумаги колыбелька с воздушно-белым пологом медленно раскачивается. Над бортиками появляются острые ушки, затем сосредоточенно-умильная мордашка щенка, который упорно перелезает через бортик, плюхается на пол... садится... трясёт головёнкой. Тут раскрывается нарисованная дверь и... входит она. Щенок радостно подпрыгивает, она подхватывает его и... раз! На её руках улыбается кудрявый, черноволосый малыш...

Гермиона любуется постоянно повторяющейся картинкой и обида-горечь от равнодушия Сириуса исчезает вникуда. На душе светло и радостно, и, читая строчки Ремуса под картинкой, она согласна с каждым его словом.

"Неважно, что сейчас между тобой и Сириусом. Это неважно. Важно то, что будет дальше. А будет счастье. Будет малыш, для которого ты самая красивая, самая лучшая мама на свете. Это самое важное".

Гермиона думает, что Ремус очень хороший человек. Пожалуй, он самый лучший в мире мужчина. Жаль, что он такой одинокий. Вспоминается, как на Гриммо однажды пришёл профессор Грюм со своей ученицей Тонкс. Это было давно, когда Гермиона только оказалась в этом доме. Тонкс, такая смешная, неловкая, свалила подставку для зонтиков...

– Ой! Извините! Я такая... – Тонкс поспешно склонилась над поставкой, а Ремус,который в этот момент вышел из гостиной, увидел только её пятую точку, обтянутую штанами.

– Симпатичная, – сказал он непонятным тоном – то ли весело, то ли...

Тонкс подскочила, стремительно развернулась, отчаянно сверкая заалевшими щеками, сделала шаг назад и... споткнувшись о проклятую подставку, села на пол. На свою "симпатичную" пятую точку...

– Прошу прощения, – сказал Ремус, глаза которого светились весельем. – Вам помочь, Нимфадора?

И протянул ей руку...

А ведь он ей тогда понравился... Гермиона это точно знала. И то, что он оборотень, Нимфодору Тонкс не пугало нисколько. Как бы Гермиона хотела, чтобы у него с Тонкс всё сложилось...

Гермиона бережно сложила листок с рисунком и положила его в ящик стола. После этого она вышла из комнаты, решив найти Ремуса и сказать ему спасибо. За внимание, понимание, поддержку... за всё то, что... она должна была бы ждать от Сириуса.

Ремус был в комнате Рабастана.

Гермиона помедлила у дверей.

Вот ещё один мужчина, который ворвался в её жизнь. Странный, немного пугающий, но... между тем непонятный, волнующий и страшно уязвимый. Беспомощный. Совершенно не такой, какими Гермиона представляла себе безжалостных убийц и мучителей. И это – человек, пытавший родителей Невилла? Гермионе не верилось в это, когда она смотрела в его глаза. Разве он мог так поступить? Может, здесь, как в истории с Сириусом, что-то не так?

– Гермиона?

Ну вот, пока стояла и думала, дверь открылась и на пороге стоит Ремус, и удивлённо смотрит на неё.

– Я хотела сказать тебе спасибо, – смущено говорит Гермиона, чувствуя себя очень глупо под его взглядом.

– Понятно, – говорит Ремус и они оба стоят и не знают, что сказать друг другу дальше.

– Не за что, в общем... – смущённо выговаривает Ремус.

– Какая занятная картина, – раздается за его спиной ядовитый голос Рабастана. – Может, в любви признаетесь? А то сквозняк и скука.

– Иногда он невыносим, – вздыхает Ремус.

– Меньше, чем ты, дерини! – фыркают за спиной.

– Дерини? – удивлённо переспрашивает у Ремуса Гермиона.

– У него... странная теория насчёт меня, – вымученно улыбается он. – Мне надо взять кое-что у себя в комнате. Ты не могла бы посидеть с ним, чтобы он не разбил случайно зелья на тумбочке? Я быстро.

Гермионе не хотелось оставаться наедине с Рабастаном.

– Вообще-то она меня боится...

– Вовсе нет, – тут же возражает Гермиона решительно. – Иди, Ремус, я ничуть его не боюсь.

Ремус на секунду думает, что лучше позвать Кикимера, но после отвергает эту мысль. Рабастан не опасен в нынешнем положении, Гермионе надо отвлечься на кого-то... а Лестрейндж умеет выводить из себя. Ничего страшного не случится. С некоторых пор Ремус опасается только Сириуса. И он оставляет этих двоих наедине.

Гермиона смотрит на Рабастана, а Рабастан смотрит на неё.

– Ревела, – говорит он.

– Не ваше дело, – тут же отвечает она.

– Почему?

– Что – почему? – теряется она.

В его глазах насмешка, и это обидно, и это злит.

– Смешная... и такая красивая...

В его голосе сквозит искреннее восхищение. Щёки вспыхивают сами, и она растерянно смотрит на него.

– Дай мне руку, – тихо просит он.

Гермиона минуту растерянно смотрит, а после протягивает руку. И он берёт её ладошку своей левой рукой, что мало пострадала от проклятья, что относительно хорошо слушается его, и... целует её пальцы, смотря невозможно зелёными глазами в её широко раскрытые.

– Я бы хотел тебя защищать.

И огонь по венам...

Гермиона понимает, что задыхается... а его глаза, что листья весной, горят изумрудом... и она забывает, кто он такой.

Да какое это имеет значение...

И когда возвращается Ремус, Гермиона срывается и сбегает из комнаты вон.

И всё, что случилось ранее, всё пережитое теряет краски, обесцвечивается. Всё в прошлом. Только пальцы горят от поцелуев.

И холод Сириуса не трогает больше...

Глава 16

Мне больше не тринадцать лет. Страх перед Блэком давно растворился во времени, переплавился в жгучую ненависть. И у меня были все права на эту ненависть. Он отравил мое отрочество, растоптал в пух и прах того восторженного мальчишку, который проблемы друзей принимал как свои.

Сколько лет прошло, а внутренности перекручивает стоит увидеть его. Как бы я хотел убить его!

– Ну, здравствуй Басти, – насмешливо тянет он, оскаливаясь.

Я молча смотрю на Блэка, даже не пытаясь скрыть ненависть в своих глазах. Да и зачем? Мы остались в комнате одни. Блэк, стоило мне открыть глаза, отослал прочь и красавицу-жену, и своего дружка-оборотня, который, кстати, носит милый ошейничек с вязью рун...

– Хорошо же тебя потрепали, – говорит Блэк. – Рем уверяет, что у тебя практически парализовало правую часть тела. С аврорами играл?

– Лучше убей меня Блэк, – выдавливаю я сквозь зубы.

– О, это мы всегда успеем... Впрочем, это совсем неинтересно. Я вот думаю, может подарить тебя сыну Френка? Который Лонгботтом? Мило ты с семейкой с ним поиграл...

Блэк наклоняется надо мной и вспыхивает жгучие желание хотя бы ударить этого урода... но тело лишь неуклюже, слабо дергается... осознание, что Блэк сказал правду, бьет под дых. Калека...

– Дохлая рыба, – комментирует Блэк. – Дохлая, снулая рыба... которая даже трепыхаться толком не может.

Блэк так близко, что я забываю обо всем. К несчастью я праворук и кулак левой руки так и не повстречался с ублюдком. Он легко перехватил мою руку за запястье и с коротким, лающим смешком, прижал к постели.

– Басти-Басти... так ничего и не усвоил? Жаль, что сейчас ты почти бревно... Я подожду, Лестрейндж. Подожду, пока ты чуть не оправишься. И мы продолжим. А потом, когда мы закончим, я приглашу Невилла...

– Ублюдок! – выплевываю я, а он только усмехается.

– Все же интересно, насколько ты бревно?

Он сдергивает одеяло, в горле застревает комок проклятий.

– Отсосать хочешь?! – рычу я, когда он наклоняется надо мной и он бьет.

Кулаком, с силой, по лицу, так что в глазах темнеет. Вязкий вкус крови во рту... я сглатываю, а он вновь бьет. Под ребра, по почкам, и я корчусь под его кулаками. Боль, острыми молниями, прошивает насквозь. Парализован? А что же я боль чувствую? Нет, Блэк, я не калека! Я встану, урод, и ты заплатишь, за все заплатишь! И я смеюсь, разбитыми в кровь губами, захлебываясь от боли, но смеюсь, дракл подери, прямо в рожу этого ублюдка.

И удары прекращаются.

– Сукин же ты сын, Лестрейндж... – и в его голосе я четко слышу оттенок уважения.

Он набрасывает на меня одеяло и уходит, хлопая дверью. Но почти сразу в комнате появляется его ручная тварь, у которой мгновенно вытягивается лицо. Надо же, какой нежный! Не по нраву работа своего дружка-хозяина? Может, тоже добавишь?

На предложение он передергивается, а после...

Смешно до истерики, он начинает меня лечить. Мать... да что же это? Бережно вытирает лицо от крови, поит зельем, а после... шок. Он делает то, что в принципе невозможно. Извините, но темные твари не способны на светлые чары, а уж исцелять руками... это за гранью. Даже Лорд на ЭТО не способен.

А он мог.

Его ладони, почти огонь, легли на мое лицо. Сквозь щель пальцев я видел как он закрыл глаза, глубоко вздохнул, а после... Это невозможно. Это просто невозможно! Может это обман зрения, но он засветился. И свет становился все сильнее. Его ладони засветились так ярко, что я невольно закрыл глаза, чтобы уберечь их от этого золотого сияния. Боль уходила и я каждой клеткой своего тела чувствовал, как истаивали синяки от кулаков Блэка...

Когда он убрал руки, то я увидел его. Краше в гробу покойники бывают. Серый от измождения.

– Ты же оборотень... – потрясенно говорю я.

– Да, я темная тварь, знаю, – устало и горько ответил он. Ни капли злости, а у меня язык отнимается.

Мерлин, да что же это такое? Это же бред, сущий бред... может он и патронус вызвать способен?

– Патронус можешь? – спрашиваю я.

Он настолько без сил, что целую минуту пытается понять мой вопрос.

– Не сейчас, – выдает он.

– Значит, можешь, – резюмирую я обреченно.

Либо я сошел с ума, либо мир сошел с ума... Либо Люпин уникум, либо... либо он просто потомок легендарных дерини, которых темные уничтожили еще в десятом веке. А ведь Основатели Хогвартса были именно из этого племени. И школу они создали для защиты и обучения своих детей, а рассорились из-за того что Гриффиндор принял в школу детей волшебников, протянув руку мира. Салазар этого не оценил. Правда об этом почти никто уже не помнит...

Когда-то в детстве я заслушивался рассказами матери о великих дерини, светлых волшебниках и целителях. В библиотеке Лестрейндж-холла даже были старые свитки, которые, якобы, принадлежали им. Где сейчас эти свитки?

А мать уверяла, что кровь дерини была уничтожена, а небольшое число выживших бежало с островов на материк, но и там на них велась охота. И вот, пожалуйста! Передо мной вервольф, темная тварь, которая может творить светлое волшебство, вызывать защитника и исцелять... Я не могу объяснить этот феномен иначе. Бывает, очень редко, что кровь пробуждается при определенных условиях, стрессах, в минуты смертельной опасности. Может наследие предков пробудилась, когда его укусили? Это бы объяснило его странности.

Мерлин, о чем я думаю? Я в руках врага, который может сделать со мной все, что захочет, а я рассуждаю о странностях вервольфа-дерини! Я чокнулся, точно чокнулся... еще чуть-чуть и стану как Белл!

Истерика накатывала все сильнее. Смех раздирал грудь. Оборотень вначале растерянно застыл, а после помрачнел. Я пытался взять себя в руки, объяснить, но говорить связно не получалось.

– Ты дерини! – сообщил я ему. – Дерини, мать твою... я калека, а здесь Блэк! А я думаю... что ты вервольф-дерини! Мать твою...

Хлесткая пощечина оборвала мой бред. Он встряхнул головой, с силой потер лицо и... виновато посмотрел на меня. Удивительно. Я его довел своим смехом, а он винит себя. Свет его р-р-раздери!

– У тебя истерика. Извини, – напряженно выдавливает он, и я замечаю в его глазах обреченность. Ожидание... понятно чего.

Я хмыкаю. Нет, оскорблений ты от меня не дождешься. Вас истинно светлых трогать себе дороже. Мерлин, какой парадокс и нелепица! Истинно светлый в шкуре вервольфа! Такие не способны ненавидеть, не могут убить... разве лишь случайно. И верят, что в каждом есть частица Света. Но при этом убеждены, что внутри них живет страшная Тьма... которую надо подавлять, не давать ей выхода, контролировать. Они боятся даже тени Тьмы! Винят себя даже за самые слабые отрицательные эмоции. Этот явно не исключение. Как он дожил до своих лет? Чудо, не иначе...