Сергей Соломин ПОД СТЕКЛЯННЫМ КОЛПАКОМ Избранные сочинения Том I

ПОД СТЕКЛЯННЫМ КОЛПАКОМ Основание и гибель «Полярной империи» Фантастическая повесть

Глава I Безвыходное положение

— Господин, здесь нельзя спать! Господин! Очнитесь!

Лакей маленького ресторана тряс за плечо худого, бледного, плохо одетого человека лет тридцати.

Гость давно возбуждал негодование служащего. Пришел, спросил всего один бокал пива, а сидит больше часа. Из коробочки вынул недокуренную папиросу и потихоньку сосал ее, словно старался продлить удовольствие. А теперь еще дремать начал, так и тянет его голову к столу.

И лакей, наблюдавший за гостем, стоя у притолоки с салфеткой в руках, даже плюнул от накипевшей злости и пошел будить.

— Господин! Так нельзя! Ежели спать — идите домой! Гости, которые обижаются! Господин!! Извольте расплатиться и уходите! Здесь вам не ночлежка!

Гость поднял, наконец, голову и осмотрелся мутными, воспаленными глазами.

Обыкновенно улыбающееся и заискивающее лицо лакея приняло выражение хамской суровости.

— Дозвольте получить, и с Богом-с!

Пробудившийся встал, надел порыжевшую мягкую шляпу и стал искать по карманам.

На ладони у него оказалось всего четыре копейки. Протянул их.

— Извините, копейки не хватает — занесу!

Лакей злорадно ухмыльнулся.

— Нет, уж что-с! Не трудитесь! Разбогатеете — Николаю Чудотворцу свечку поставьте! А эти-с капиталы ваши на бедность примите.

Гость стоял, тупо водя глазами кругом, словно искал помощи; на бледных щеках загорелись розоватые пятна…

Вышел неровной походкой на улицу. Сырой, холодный воздух охватил плохо защищенное тело, и оно отозвалась болезненной дрожью. Застыло все внутри, не согрелся и в ресторане, а теперь опять на пронизывающий насквозь ветер!..

Куда идти?

Дома не был уже три дня. Бегал в поисках за деньгами, не спал, почти ничего не ел. Дома ждет жена с ребенком. Голодные… Воспаленный мозг рисует картины ужаса: два трупа на постели, холодная, темная комната…

Хозяин обещал выгнать и, может быть, исполнил свою угрозу. Как и он, жена бродит по улицам вместе с маленьким…

Прохожие его толкают, ворча и негодуя, что какой-то оборванец мешает им бежать и задерживает на дороге. Накрашенная девица посмотрела под его истрепанную шляпу и нагло расхохоталась. Городовой на посту повернулся и вперил тяжелый, подозрительный взгляд.

Некуда деваться, не к кому идти, нет надежды достать хоть жалкий рубль! Идет к концу третий день. Впереди бессонная ночь до нового утра, серого, унылого… Быть может, и сил не хватит завтра ходить по улицам? Не лучше ли покончить разом?

Явилась цель, явились проблески энергии и твердой окрепшей походкой двинулся он к берегу большой многоводной реки, прошел по гранитной набережной, свернул на мост и, остановившись посредине, стал смотреть на вздымавшиеся мутные волны, верхушки которых срывали буйные порывы ветра, брызгая сероватой пеной…

Ужасная бездна влекла к себе… Вот он уже наклонился через перила, занес ногу…

Сильная рука схватила за ворот пальто…

Обернулся, ожидая увидеть полицейский мундир и грубую усатую физиономию.

— Я давно уже слежу за вами и, к счастью, поспел вовремя.

Говоривший был крупный, высокого роста мужчина с открытым бородатым лицом, с большими ясными глазами. Голос низкий, задушевный.



— Какое вам дело? Спасать вздумали, сочувствовать? Не нуждаюсь я в вашем сочувствии! Слышите: не нуждаюсь! Убирайтесь к черту!

Но только и хватило сил на эти истеричные выкрикивания. Страшное утомление, бессонные ночи взяли свое, и только что собиравшийся прыгнуть в разъяренную реку с пятисаженной высоты медленно опустился на гранитный уступ перил, закрыл лицо руками и весь затрясся от глухих, сдерживаемых рыданий.

Спаситель ласково опустил руку на плечо.

— Успокойтесь! Пойдемте со мной куда-нибудь в тепло. Закусим, поговорим. Может быть, до чего-нибудь и дотолкуемся.

Спасенный подчинился воле незнакомого человека и, весь ослабевший духовно и физически, побрел следом за ним.

Вернулись они в тот же маленький ресторан и прошли по коридору, пропитанному кухонной вонью, в отдельный кабинет.

Подали водку, закуску.

Большой бородатый мужчина ни о чем не расспрашивал оборванца, пока тот не насытился и не закурил папиросу.

— Я вижу, что вы мало пьете. Какое несчастье довело вас до такого положения, до мысли о самоубийстве?

Яркий свет электрических лампочек, тепло, ощущение сытости и доброе лицо собеседника вызвали на откровенность.

Стал рассказывать о себе. Знакомая история русского интеллигента. По каким-то обстоятельствам не кончил в университете. Конечно, прошел необходимый курс тюремного заключения. Женился, не имея даже определенного заработка. На что-то все надеялся. На какую-то огромную перемену не только его личной, но всей русской жизни. И, казалось, мечта эта начала осуществляться, когда забурлили суматошливые дни освободительного движения. Говорил речи на митингах, призывал к объединению рабочих и проклял буржуазию. Писал в самой крайней газете, просуществовавшей всего полтора месяца. Так и резал: «Шайка бандитов, именуемая капиталистами и поддерживаемая буржуазным правительством…» Потом началась политика успокоения. С негодованием и отчаянием увидал, что дело не в одной правительственной реакции, что первые вспышки революции уже напугали, всем хочется вернуться к объединенной, спокойной жизни, все начинают беззастенчиво праветь.

Тут-то и встала жизнь во всем ее ужасе. Не мог так легко примириться, приспособиться, подделаться. А жизнь требовала своего. От голода, от вечного беспокойства за завтрашний день жена совсем отупела для понимания каких-то идей: «Поступи хоть в охранное отделение, а накорми меня и ребенка!»

Брался за то, за другое. Ничего не удавалось. Новые, беззастенчивые люди повсюду перебивали дорогу. Крайние левые стали посматривать на него подозрительно, умеренных отпугивало его недавнее прошлое. А дела становились все хуже. Одежда истрепалась, исхудал, ослабел от постоянной голодовки. Начал занимать у знакомых без отдачи. Нужда все сильнее принижала и развивала рабскую запуганность. Знакомые стали избегать встречи. Оставался физический труд. Но кто возьмет истощенного, нервного интеллигента, когда тысячи крепких, мускулистых рук тщетно ждут своей очереди?

— Вы сами понимаете… Некуда идти, не на что надеяться! Зачем вы меня остановили? Это был самый лучший, самый благородный выход. Был момент, была решимость… Я боюсь, что в следующий раз у меня не хватит сил даже на это.

Бородатый собеседник смотрел все тем же добрым взглядом больших серых глаз и во время рассказа сочувственно кивал головой.

— Теперь выслушайте меня.

Глава II Химик Иванов

— Выслушайте внимательно меня, — повторил бородатый, наливая в большой стакан английского портера и закуривая сигару. — Но прежде позвольте представиться. Представитель одного весьма крупного предприятия, по образованию химик, фамилия моя…

Бородатый странно усмехнулся.

— Ну, зовите меня просто Ивановым. Вам ведь паспорта, надеюсь, не надо показывать?

— Меня зовут Воскобойников и так я числюсь и по паспорту.

В голосе оборванца сухо прозвучали ноты подозрительности.

— Вот в вас и сказался типичный русский интеллигент. Не все ли вам равно, в сущности, как меня называют: Иванов ли, Петров, Сидоров?.. Дело не в имени, а в том, что я вам предложу и что, может быть, для вас удобно и выгодно. Да, потом, не я сам первым дал вам повод считать фамилию Иванов ненастоящей. Впоследствии вы поймете причину моей скрытности. Во всяком случае, в ней нет ничего опасного для вас. Итак, побеседуем. Но прежде позвольте вам задать один вопрос. Вы, поскольку я понимаю, не примиряетесь с современной жизнью. Вы желали бы видеть ее иной, более разумной и справедливой. Вы, конечно, социалист и мечтаете о равенстве всех людей. Вы в мечтах хотите сломать эту, нынешнюю жизнь и переделать ее по-своему. Но не приходило ли вам в голову, что, помимо огромной трудности переделать многовековой уклад жизни, всякий вправе вас спросить: да не пустая ли это фантазия, возможно ли на деле такое разумное и справедливое человеческое сожительство? И не думаете ли вы, что гораздо легче и гораздо полезнее, как пример для всего человечества, было бы начать сначала и основать государство на новых началах, в безлюдной необитаемой местности? Посмотрите, выходцы из старой Европы основали Северо-Американские Штаты, республику, которую люди XVIII века считали за миф. Ученый Маколей даже в XIX веке сомневался в прочности основания заатлантической республики. Я не восхищаюсь Америкой, но все же это большой шаг вперед против Европы с ее ветхими предрассудками. Сделаем другой шаг: оснуем государство на тех началах, к которым пришла современная наука об обществе.

— Но ведь попытки в этом роде были. И в той же Америке. Икария и другие колонии с коммунистическим строем. У нас в России толстовцы. Все это жалкие попытки, кончающиеся обыкновенно развалом общин.

— А знаете почему? Все эти люди — или, как толстовцы и другие сектанты, фанатики маленькой узкой идеи, или понимают коммуну в смысле трудовой общины с ограничением до минимума своих потребностей. Равенство людей вовсе не значит принижение всех до уровня жизни рабочего, лишенного культурных потребностей и возможности их удовлетворить. Насильственно опрощать людей… Это значит создавать из жизни аскетический подвиг, монастырь. Напротив, надо устроиться так, чтобы вся новая колония пользовалась всем, что только ни придумало человечество для удобства, роскоши и наслаждения. Техника дает человеку в руки орудие колоссального могущества. Человек с каждым днем побеждает стихийную природу и скоро сделается ее владыкой. Задача новой колонии не обращать всех в пролетариев, дуреющих за работой, а в людей, пользующихся роскошью жизни, доступной теперь лишь богатым.

— Не понимаю, как этого можно достигнуть?

— Прежде всего, грандиозными техническими сооружениями, которые подчинили бы нам совершенно природу и физический труд человека заменили бы трудом механическим, усовершенствованными машинами.

— Откуда же вы возьмете огромный основной капитал? Тут миллионы нужны, сотни миллионов.

Иванов громко рассмеялся.

— Скажите проще: миллиарды!

Вдруг Воскобойников вскочил, беспокойно забегал по комнате. За голову хватается. Ожившее было лицо вновь застыло маской холодного отчаяния, из широко раскрытых глаз опять выглянул безнадежный ужас.



— Что с вами?

— Я — подлец, я — низкий негодяй! Омерзительный эгоист! Сижу здесь в тепле, пью, ем… Как у меня, проклятого, кусок в горле не остановился?! Как я смел это делать! И еще болтаю с вами о каких-то глупых фантазиях, о миллиардах, и это в то время, когда у меня жена с ребенком третий день голодают, и я даже не знаю, живы ли они!

Иванов спокойным жестом протянул руку к кнопке звонка.

— Принесите бумагу и конверт, — обратился он к вошедшему лакею, — и приведите посыльного.

— Ну-с, — заговорил он вновь, когда приказание было исполнено, — садитесь и пишите жене, успокойте ее, а мне позвольте вложить в конверт вот эту малость.

Иванов протянул две двадцатипятирублевые бумажки.

Все это случилось так неожиданно, так непохоже на обычный ход жизни Воскобойникова, что у него закружилась голова, как-то странно спутались мысли. Он отдался подхватившему его течению и исполнил приказание.

— Припишите, чтобы жена вам прислала ответ. Ну, теперь надписывайте адрес. Так! Заклейте!

Письмо перешло в руки посыльного.

— Теперь вы успокоились и, вероятно, перестали проклинать свой голодный желудок за то, что он соблазнился едою, и можете спокойно слушать о миллиардах.

— Позвольте… Но почему… так сразу… словом… почему вы мне оказали такое доверие?

— Хм! Здесь нет ничего удивительного. Я ведь уже сказал, что давно слежу за вами. Многие ваши знакомые рассказали мне о вас и, поверьте, их отношение к вам гораздо лучше, чем вы думаете. Вы смотрите на жизнь слишком трагически. Я уже ранее знал, и как вас зовут, и всю вашу историю.

— С какой целью вы следили за мной, на что я вам нужен?

— Мне нужны такие, как вы, люди, которым современная жизнь почти не уделяет места, люди, которые не идут на уступки, не примиряются с безобразием, жестокостью и несправедливостью человеческого общежития.

— Для чего?

— В сущности, вы могли бы уже и догадаться. Я набираю членов будущей колонии, основанной на тех началах, о которых мы только что говорили.

— А миллиарды? — спросил пораженный Воскобойников.

— Они к нашим услугам.

Глава III Таинственный пароход

На Бостонском рейде обращал на себя внимание судовых экипажей и обитателей порта большой пароход странной формы, стоявший в конце мола, ближе к открытому морю.

Особенно волновался капитан грузового парохода, Том Стефенс. Ему на этот рейс повезло. Судно было зафрахтовано на дальнее плавание, но прошло уже более двух недель, а никакого груза не поступало. Не знал Стефенс, и куда ему придется плыть, где станция разгрузки.

Правда, платили по-царски, и он не мог пожаловаться на убытки от промедления. Но живая натура моряка не позволяла относиться так же равнодушно к вынужденной бездеятельности, как это делал «немец» — стоявший рядом грузовик под командой Вильгельма Купфера. Этот был зафрахтован тем же лицом и также ждал груза.

Оба капитана, от нечего делать, сходились каждый день и проводили целые часы за выпивкой и беседой.

— Я не понимаю, — горячился Стефенс после пятого стакана грога, — что это за судно и для какого черта оно выстроено с такими круглыми боками? Никогда не видал ничего подобного. Не пароход, а какая-то пузатая чашка. Я думаю, что он перевернется при первом хорошеньком шторме, а по условию мы должны идти за ним.

— О, нет! Балласт!

— То есть вы, товарищ, хотите сказать, что он устойчив благодаря очень тяжелому балласту, сосредоточенному в килевой части?

Купфер мотнул головой в знак согласия.

— Но для какого дьявола может служить такое судно? Ведь не из пустой же прихоти построили такую уродину? Ну, скажите, вот вы, кажется, объехали весь свет, видали где-нибудь судно, похожее на это?

Купфер выпустил из трубки несколько затяжек дыма и, наконец, собрался ответить:

— О, да, я видел.

— Где, где? — заволновался Стефенс.

— В Норвегии. «Фрам» господина Нансена.

— Отчего же раньше вы мне об этом не говорили?

— Вы меня не спрашивали, — с достоинством ответил Купфер.



— Ага, я догадываюсь: значит, нам предстоит путешествие в полярные страны! Недурное удовольствие! Мне кажется, что, нанимая пароход, следовало предупредить, куда мы идем, хотя бы приблизительно. Одно дело — объехать вокруг света; совсем другое — лезть в ледяную дыру, в гости к китам и белым медведям.

— Платят хорошо!

— Этого я не отрицаю. За одну стоянку я получил столько, что отложил несколько сот долларов. А когда мы отправимся в путь, ежедневная плата увеличивается вдвое, и кроме того, мы получим большую премию за благополучную доставку груза. Но меня изумляет таинственность, в которую облекает все свои поступки этот Форстер, нанявший наши пароходы. Потом, что за странный экипаж? Начиная с капитана и кончая юнгой, никто почти не сходит на берег, ни с кем не удалось перемолвиться хоть словом. И что это за название парохода: «Утопия»? Черт знает, что значит это слово! Мой пароход называется «Буффало», ваш — «Гризельда». Всякий понимает, с чем имеет дело. А то какая-то «Утопия»!

— Название не имеет значения. Частный пароход.

— Да, частный! Но, во всяком случае, принадлежит не Форстеру, а кому-то, чье имя тщательно скрывается.

Купфер неопределенно хмыкнул, выколотил трубку, набил ее свежим табаком, молча пожал Стефенсу руку и пошел из кабачка на свой пароход, пуская вслед за собою голубоватые облака дыма.

В тот же вечер, после этого разговора, на пристань было доставлено множество тюков и ящиков. Работа закипела: началась нагрузка «Буффало» и «Гризельды».

Но и тут Стефенс не узнал ничего нового. На грузе нигде не было обозначено имя владельца и место прибытия. Нельзя было догадаться и о том, что, собственно, содержат эти ящики и тюки, из которых некоторые поражали своими огромными размерами, так что едва проходили в люк.

У Купфера груз оказался состоящим преимущественно из машинных частей, были даже два средней величины паровых котла. Немец ничему не удивлялся и не строил никаких предположений, с которыми к нему приставал нервный янки.

Когда нагрузка кончилась, к обоим капитанам явился Форстер и неожиданно заявил, что каждый из грузовых пароходов должен принять еще по 60 пассажиров. Стефенс запротестовал, говоря, что у него нет помещения, но Форстер тотчас же доказал ему лживость этого заявления и взялся на свой счет устроить весьма приличные каюты, с хорошими койками, в междупалубном пространстве.

Купфер спросил лишь о цене за провоз пассажиров и, найдя ее подходящей, согласился молчаливым кивком.

Наконец, все было готово к отъезду. В назначенный день из труб трех пароходов повалил густой дым и весь корпус их нервно задрожал от давления скопляющегося пара.

Пассажиры заняли свои места на грузовиках. Тщетно Стефенс пытался завести с ними разговоры.

Никакие уловки не помогли узнать истину, а от выпивки, которая могла бы развязать языки, мужчины категорически отказывались.

С капитанской вышки Стефенс увидел, что к мосткам парохода «Утопия» подкатили две кареты; из одной вышла стройная высокая дама. Черты ее лица нельзя было рассмотреть и в сильный морской бинокль, потому что оно было закрыто густой вуалью.

— Решительно не понимаю! — злился он, бросая только что начатую сигару и закуривая новую. — Что это за компания, отправляющаяся черт знает куда?

По-видимому, все приготовления к отплытию были закончены. Форстер посетил капитанов грузовых пароходов и вручил каждому запечатанный пакет с надписью: «Вскрыть, потерявши из виду берег. Курс на юго-восток».

Кроме того, Форстер сообщил, что отплытие должно состояться на следующий день, рано утром, по сигналу, данному с «Утопии», и поэтому все должно быть готово с вечера.

Стефенс не спал почти всю ночь. Таинственный пакет дразнил любопытство, и капитан едва справлялся с соблазном ознакомиться с секретным приказом. Сдерживало только честное слово моряка, которое крепче всяких печатей.

Едва лишь забрезжил свет на востоке и утренний ветерок разогнал туман, как раздался потрясающий вой сирены: «Утопия» подала сигнал к отплытию.

«Буффало» и «Гризельда» отозвались. Загремели якорные цепи, началась беготня матросов по палубам. И скоро флотилия из трех пароходов плавно вышла в открытое море.

Через несколько часов, когда берег обратился в туманную полоску, а потом исчез совсем за горизонтом, Стефенс бросился к себе в каюту и нетерпеливой рукой разорвал пакет.

Секретный приказ гласил: «Аргентина. Буэнос-Айрес. Ожидать там приказа относительно дальнейшего направления».

Стефенс сидел долго, задумавшись и оперши голову на руки. Наконец, он приподнялся, на лице заиграла хитрая усмешка, указательный палец выразительно притронулся ко лбу.

— Очевидно, мы плывем в южное полярное море. Но какого дьявола хочет там найти эта барыня с вуалью?

Глава IV Безумный пассажир

Плавание до столицы Аргентинской республики прошло при сравнительно тихой погоде и пароходы не теряли друг друга из виду. В Буэнос-Айресе простояли с неделю. Судя по огромным запасам угля и провианта, предстояло продолжительное путешествие без захода в порты.

Стефенс, по обыкновению, выходил из себя и жаловался Купферу, грозя отказаться.

— Выброшу на пристань их проклятый груз и вернусь в Бостон. Терпеть не могу таинственных приключений.

Но немец флегматично отвечал: «Хорошо платят», и Стефенсу оставалось только соглашаться.

Перед отплытием, как и в Бостоне, Форстер побывал на «Буффало» и «Гризельде».

На этот раз он не вручил капитанам запечатанных пакетов, но достал из портфеля карту южного полушария и указал на красный крестик, которым было отмечено место высадки на берегу южно-полярного материка.

— Запишите долготу и широту.

— Но ведь там ничего нет! Ни порта, ни даже поселка!

— Да, берег пустынен, но удобен для высадки. Можно подойти совсем близко к земле: глубина огромная. Там есть каменная стенка, словно сооруженная искусственно. Вполне может заменить пристань.

— Но что же вы будете делать в этой ледяной пустыне? Если вы отправляетесь в экспедицию, необходимы собаки…

Форстер остановил Стефенса суровым, холодным взглядом.

— Мне кажется, милейший кэптэн, что вам до всего этого нет ровно никакого дела. Выполните свое обязательство, доставьте груз, и вы получите плату и премию. Если же и впредь желаете наживать хорошие деньги, то постарайтесь болтать поменьше. Ваш «Буффало» еще может нам пригодиться для новых доставок.

Стефенс, в предвидении будущих барышей, дал слово, что все останется в тайне.

Три парохода обогнули южную оконечность Америки, прошли Магелланов пролив и очутились в Тихом океане.

Здесь пришлось выдержать страшную бурю. Двое суток ревела стоголосая водяная бездна, воздух смешался с водой.

Бездна призывала бездну, и обе порождали чудовищ, несущих разрушение и смерть.

А на рев бури отвечал вой и плач пассажиров «Буффало» и «Гризельды». Всегда молчаливые, рабочие теперь обезумели от страха. Иные проклинали судьбу, отвратительными словами бранили Форстера и какую-то миллионершу. Другие молились на коленях, простирая руки к Богу, о котором многие давно забыли.

Вдруг до слуха капитана долетел дикий, нечеловеческий вопль, торопливый топот ног… Он оглянулся. На палубу выскочил один из пассажиров, огромного роста, заросший почти до самых глаз рыжей бородою. Рубашка была на нем вся в клочьях, ноги босые, в широко раскрытых серых глазах горел огонь безумия.

Следом высыпали остальные пассажиры. Они пытались схватить безумца, но тот проявил страшную силу и разметывал вокруг себя нападавших, испуская отчаянные вопли.

Быстро сбежав с вышки, Стефенс позвал матросов и велел окружить им несчастного. Рыжий великан немного успокоился, протянул руку, сжатую в кулак, угрожая кому-то невидимому, и из огромного рта, открывшегося, как темная пасть, полилась страстная речь на ломаном немецком языке. Стефенс знал по-немецки, но теперь едва улавливал смысл.

— Проклятые буржуи! Пусть не проживет тот и дня, кто поверит их лживым речам! Они сами купаются в золоте и от нечего делать бесятся с жиру! «Мы облагодетельствуем рабочих, мы устроим колонию на новых началах жизни, где не будет ни господ, ни рабов, ни богатых, ни бедных! Все будут равны». Не верьте обманщикам! Они оторвали нас от работы, от наших семей, они обморочили нас будущим счастьем, и мы, дураки, позволили везти себя, как стадо баранов. Куда везут нас? На верную гибель или на рабство! Там они будут господами, там нет государства, нет законов. Мы будем их покорными слугами, будем выполнять их глупую, безумную затею. Я не хочу быть жалким рабом, меня не купишь ни за какие деньги. Пустите меня!



Безумный пассажир длинными обезьяньими руками растолкал толпу, и, пока никто еще не успел догадаться, что он хочет сделать, бросился за борт.

Волнение было очень сильно, спасти его не удалось.

Смерть этого безумца произвела на всех тяжелое впечатление. Пассажиры мрачно переглядывались, говорили что-то друг другу вполголоса, послышалось даже восклицание: «А Франц, может быть, и прав?!»

Но ясная и тихая погода скоро сгладила воспоминание об ужасах, пережитых в эти три дня. Только Стефенс долго ломал голову над словами, вырвавшимися из уст безумца. «Какая колония? Неужели они хотят заселить полярный материк? Только сумасшедшему может прийти в голову такая мысль! Да и что там делать? В таком холоде невозможны ни земледелие, ни скотоводство. А зимой просто обратятся все в ледяные сосульки».

Впрочем, освежив мозги крепким морским грогом, Стефенс мудро решил: «А мне какое дело! Лишь бы деньги заплатили».

По мере приближения к полярному кругу становилось все холоднее, и не так уже грело солнце. Небесная лазурь побледнела. Казалось, быстро наступала осень. Но свежий воздух бодрил, и на трех пароходах ни в ком не замечалось уныния.

Форстер подъезжал на шлюпке к «Буффало» и «Гризельде», всходил по трапу, опускался в междупалубное пространство и долго говорил о чем-то с пассажирами. Экипажи пароходов туда не допускались, но Стефенс слышал, как размеренный голос Форстера заглушал восторженные крики рабочих.

Показалась на горизонте земля, и, когда пароходы к ней приблизились, перед глазами всех открылся суровый полярный пейзаж. Темные, почти черные скалы окружали естественную бухту, в которую суда прошли через узкий пролив.

Местами берег представлял высокую недоступную стену, гладко отполированную волнами. Местами стена понижалась, и край ее пугал воображение фантастическими изломами, башнями, зубцами, бойницами. С правой стороны бухты прямо в море опускалась ледяная река — глетчер…

Пароходы пристали вплотную к той низкой каменной стенке, о которой предупреждал Форстер.

Перекинули мостки.

Здесь неожиданно оказалось, что, вместе с пассажирами «Утопии», экспедиция располагала с лишком 250 рабочих. Разгрузка пошла с чрезвычайной быстротой. Паровые лебедки вытягивали из трюмов ящики и тюки и перекладывали их на особые платформы, катившиеся по наскоро проложенным рельсам. Пока одна часть рабочих заканчивала разгрузку, другая быстро построила навес на столбах из какого-то легкого материала. Очевидно, что все части навеса и выросшего рядом с ними дома для жилья были заготовлены заранее и входили в состав груза.

Когда трюмы «Буффало» и «Гризельды» опустели, Форстер уплатил капитанам обещанную сумму и выдал еще награду экипажу. Все были довольны, и, когда «Буффало» и «Гризельда» отправились домой, они салютовали оставшимся флагами и выстрелами из маленьких носовых пушек. «Утопия» им отвечала.

При выходе из бухты, Стефенс оглянулся в последний раз, и сердце его невольно сжало тоскливое чувство.

Перед громадой черных скал «Утопия» казалась такой маленькой, на берегу сиротливо белел новый домик и копошились люди-муравьи…

Все это произошло почти за два года до разговора в отдельном кабинете Воскобойникова, едва не лишившего себя жизни, и таинственного химика Иванова.

Глава V Сашка Коваль

Воскобойников после неожиданно полученной помощи стал ходить к Иванову. Тот странный разговор пока не возобновлялся.

Иванов занимал большую квартиру, хотя жил одиноко, холостяком. Единственной прислугой у него был мрачного вида смуглый мужчина. Между хозяином и слугой Воскобойников подметил необычные отношения, почти товарищеские, но черный видимо боготворил химика и был ему предан всей душою.

На медной дощечке, прибитой к двери, значилось: «Комиссионное бюро по делам финансирования новых изобретений и технических предприятий».

Народу ходило много.

Часто являлись попрошайки. Наговорят всякой всячины о своих «работах», близящихся к концу, и, конечно, попросят денег на последние, решительные опыты.

Иванов отличался изумительным хладнокровием и расспрашивал подробно о семейном положении, о средствах к существованию. Затевал и совсем, по-видимому, неподходящие разговоры о современном социальном строе, о борьбе классов, о закрепощении труда… Словно выпытывал, словно хотел заглянуть в самое нутро посетителей.

«Уж не провокатор ли? — мелькнуло в запуганном, интеллигентском воображении Воскобойникова. — Что же он со мной ничего не говорит о колонии и миллиардах? Странно!»

И получив месячное жалованье вперед, чувствовал себя как-то неловко.

«Откуда эти деньги? Могу ли я их взять?»

Решил поговорить с Ивановым начистоту, но разгадка явилась сама собой.

Пришел посетитель, не похожий на других. Одет рабочим, в блузе, лицо энергичное, умное. Видно, много испытал в жизни, отметившей лицо суровыми складками. А начнет говорить — белоснежные зубы так и сверкают, и чудится, что он втайне насмехается и над другими, и над собственными словами.

Сел, небрежно развалился, задымил папиросой. Начал, словно нехотя, усталым голосом:

— Вы тут одному моему знакомому антимонию какую-то разводили. Понял, признаться, мало, а заинтересовался. Какой-то план справедливого человеческого общежития. Коммуна, что ли?

— Кто вы такой и зачем пришли? — сухо и резко спросил Иванов.



Воскобойников не узнал всегда ровного и спокойного химика.

— Кто я такой? Этого одним словом не скажешь. От помещичьего корня. Дворянин. Учился в технологическом. Был эсером. Потом заэсдечил. Потом отряхнул прах от ног своих на пороге интеллигенции и ушел к махаевцам[1]. Работал на заводах. Имею свидетельство, как монтер, по разным машинам. Еще что? Надоела вся эта канитель. Скучно!

Теперь: зачем пришел? Да познакомиться с вами, а подойдет дело, в члены колонии себя предложить.

— Я говорил только теоретически…

Посетитель улыбнулся, сверкнув оскалом зубов под усами.

— Не доверяете? А я так, сразу, как мне о вас рассказали, решил: или в охранке служит, или буржуазная затея — филантропия.

— Может быть, я в охранке и служу?

— Нет, не похоже. У меня глаз на них наметался. Нюхом чую. Не из того вы теста замешаны, не на тех дрожжах ставлены. А вы лучше со мной в секреты не играйте — рассказывайте-ка, в чем дело.

— Зачем вам знать, раз вы наперед смеетесь. Буржуазная затея! Филантропия! Ну, и оставьте нас — мы вас не зазывали.

Бойкий, развязный вид, смеющиеся углы рта, наигранный блеск глаз — все это внезапно исчезло. Перед Ивановым сидел человек, измученный жизнью. И деваться ему, может быть, некуда, и не ел сколько времени, как следует, и душой исстрадался…

— При нашей жизни без смеха не проживешь. Тем только и держимся. Над самим собою смеюсь, издеваюсь… Поняли? В привычку это вошло. Ведь самолюбие-то у всякого есть… Не всем же слезы свои показывать?

Иванов посмотрел на него пристально, стараясь разгадать эту странную личность.

— Вы — человек глубоко несчастный!

— Да вы не очень надо мною жалобитесь! Еще сил жить хватает. А трудно, тяжело! Изверился я в эти идеи, в интеллигенцию. Вожди! Ну, какие там вожди, герои — просто тряпки изношенные! Мне борьба нужна, живое дело. Чтобы захватило всего. Только эта борьба, подпольная, из-за угла, надоела. Мне бы в дикую природу. Стихию сломить, подчинить себе. Победить ее, непокорную. Заставить себе служить. Первобытная жизнь меня не пугает. Со зверьем пойду драться один на один. Только бы из города вон!

Он был теперь красив, этот загадочный человек, в своем неожиданном порыве.

— Вы — романтик! — улыбнулся Иванов. — Времена Майн-Рида прошли. Скоро на всей земле не останется уголка, где бы не свистел паровоз, не завывал автомобиль, не трещал телефонный звонок. Уйти от людей, от их несправедливой, злой жизни… Отлично, но куда? Думали вы об этом… Кстати, скажите, как вас называть?

— На заводе кличут Сашка Коваль. Коваленко, собственно.

— Ну, так слушайте! Всюду, куда бы вы ни пришли, где бы ни поселились, вы очутитесь на земле, принадлежащей какому-нибудь государству, или находящейся в сфере его влияния. Рано или поздно, а туда доберутся: купцы с товарами, миссионеры с книжками, жулики с проектами и просто жулики, а там — судьи, полиция, солдаты. Вы оснуете колонию, потратите на нее огромную энергию, а у вас ее отнимут, введут те самые порядки, от которых вы и бежали. Надо поселиться там, где людей ничто не манит, куда путь сопряжен с почти непреодолимыми препятствиями, где само существование человека возможно лишь при искусственных условиях, созданных энергией и умом людей.

— Как в сказке? Заколдованное царство? За тридевять земель?

— Вот именно: заколдованное для всех, кроме немногих, открывших тайну победы над стихиями. Хотите ехать искать счастья за тридевять земель, в тридесятое царство?

— И вы не скажете, где и что?

— Чудак вы! Всему миру войну объявил, а боится ловушки. Ну, зачем я стану вас улавливать? Я живу здесь, чтобы найти двух-трех человек, сознательных, умных, упорных в идее. Наши колонисты, в большинстве — рабочие, немного пассивны.

— Значит, меня вы приглашаете в качестве возбудителя энергии?

— Да, вас и вот Воскобойникова. Обоим вам терять нечего. Поедемте со мною, ни о чем не спрашивая. Сами все увидите на месте. Не понравится — силой держать не станем. Обратный проезд гарантирован.

— А не боитесь, что мы разболтаем вашу тайну?

— Ну, от этого никогда не убережешься. Да я убежден, что вы и не захотите вернуться. Решайте сразу!

Коваль молча протянул руку Иванову. Согласия Воскобойникова как будто и не спрашивали, и это обижало его.

— А как же моя жена, ребенок?..

— С собою возьмите. У нас она отдохнет, поправится. Через неделю Иванов, Воскобойников с семьею, Сашка Коваль и мрачный слуга выехали за границу.

Глава VI В страну счастья!

Путешествие до австралийского порта Аделаиды не представляло ничего интересного.

В Гамбурге и Ливерпуле присоединились два семейства.

Сначала веселый, добродушный немец Юстус Шварц, любящий поговорить о Бебеле, о социализме и синдикализме за кружкой пива. Жена у него — белая, полная хохотушка. Два крикливых мальчишки.

В Англии подсел пожилой ирландец с взрослым сыном и красавицей-дочкой, едва перешедшей границу детства.

Ирландцы были сумрачны, озлобленны, при споре легко возбуждались. Того и гляди возьмутся за ножи.

Коваль спросил Иванова с усмешкой:

— Зачем вы берете таких?

— Ничего, обойдутся. Это у них национальное. Исторически угнетенный, обиженный народ.

— Злые трусы! Арендаторов били из-за угла. No rent![2] А лордов боялись. А перед взводом солдат бежит тысячная толпа. Ах, эта толпа — гнусное, трусливое чудовище, жестокое со слабыми и беззащитными! Разорвут на куски какого-нибудь несчастного, а десяток штыков вызывает панику. Найдется сильный человек, бегут за ним, как стадо баранов, а потом его же предадут.

— Вы сами излишне озлоблены.

— Зато хоть не трус.

Иванов часто приглядывался к Ковалю. Энергия, сила, ум этого человека невольно привлекали к нему, но что значат эти внезапные вспышки, огневой блеск глаз, хищное выражение?

Хорошо ли делает Иванов, что везет его в колонию?..

В Аделаиде путешественников ожидал пароход «Утопия».

— Ну, теперь мы почти дома, — весело сказал Иванов, — это судно принадлежит колонии и свезет нас, куда нужно.

Но от дальнейших объяснений отказался.

— Увидите, сами увидите!

Бухта южно-полярного материка почти не изменилась с тех пор, как с лишком два года тому назад к угрюмым берегам пристала «Утопия» вместе с двумя грузовиками, высадила рабочих и сдала огромное количество ящиков, тюков и машинных частей.

Теперь на черных скалах не видно было даже навеса и белого переносного домика.

Иванов заранее предупредил новых колонистов, чтобы они не брали с собой багажа — все в изобилии найдется на месте.

Время соответствовало нашему лету и погода стояла теплая. Но камни, набросанные повсюду в беспорядке еще в первые века мироздания, делали дорогу крайне утомительной, и детей пришлось нести на руках.

Наконец добрались до отвесной ледяной стены.

Шесть матросов с «Утопии» опустили на землю носилки, которые несли по двое. Развязали тюки и вынули легкую меховую одежду. Костюмы были сшиты наподобие эскимосских.

Иванов приказал всем одеться, а сам, между тем, собирал какой-то диковинный аппарат. От большого ящика, стоявшего на носилках, шли два провода к длинному ножу с ручкой.

— Пускай! — скомандовал химик.

Раздалось характерное жужжанье электрического тока и нож накалился добела. Иванов подошел к ледяной стене и начал проводить по ней ножом, намечая четырехугольник. Нож входил в лед, как в масло. Кусок за куском матросы вынимали ледяные глыбы.

Обрадовался проход. Иванов засветил электрический фонарь. В глубине обозначилась железная дверь. Особым ключом она была отперта.

— Пожалуйте, господа, милости просим!

Коваль смело шагнул вперед. Женщины, видимо, робели и к ним жались дети.

За дверью оказался туннель, устланный деревянными досками.

Когда все вошли, двери вновь захлопнулись.

— Матросы, — пояснил Иванов, — сейчас закладывают вход льдинами и через несколько часов они так смерзнутся, что не знающий секрета ничего не увидит, кроме сплошного льда.

Колонисты переглянулись. Невольно их охватило чувство людей, захлопнутых в ловушке. Шли молча.

Никто не мог сказать, сколько длилось путешествие подо льдом. Начался подъем. Деревянный пол шел здесь ступеньками. Показалась новая дверь, замыкающая другой конец туннеля. Иванов, найдя ручку рычага, повернул ее.

— Теперь придется подождать с полчаса!

Действительно, вскоре послышался лязг железа и дверь распахнулась. Яркое солнце ослепило глаза, отвыкнувшие от света.

— Погодите, наденьте сначала консервы.

В сумке химика оказался целый запас очков.

Наконец, вышли на свежий воздух. Неожиданный пейзаж развернулся перед колонистами. Они стояли на широком плоскогорье, сплошь покрытом ослепительной пеленой снега.

Четверо, одетые в меха, возились около пары механических саней, на передней части которых помещались пропеллеры, одетые сетчатыми кожухами.

— Аэросани! — ответил Иванов на вопросительный взгляд Коваля. — Сто верст в час!

Колонисты уселись, электрические двигатели были пущены в ход и сани помчались почти беззвучно на юг. Только легкий свист и гул свидетельствовали об энергичной работе машин. Особые щиты охраняли пассажиров от бешеных волн стремительно разрезываемого воздуха.

Расстилавшаяся кругом равнина была до того однообразна, что о быстроте движения можно было судить лишь по черным скалам, изредка выдвигавшимся из-под снега. Местами же сани казались для пассажиров неподвижными.

Через два часа сделали первую остановку у домика, построенного из дерева и металла, но сверху закрытого обледеневшим снегом. Здесь все наскоро закусили. В аэросанях переменили ящики с аккумуляторами и помчались дальше.

Становилось все холоднее, приходилось отогреваться на этапных пунктах. Женщинами явно овладел страх и уныние. Мрачно, исподлобья смотрели угрюмые ирландцы: Патрик-отец и Патрик-сын. Только молодая ирландка Эльза не теряла обычной веселости и радовалась всему, как ребенок. Дети на морозе почти все время спали.

Иванов старался всех ободрить. Громко хвалил новые усовершенствованные аккумуляторы, поставленные в его отсутствие и развивавшие скорость до 125 верст в час. Убеждал потерпеть, так как путешествие продлится не более восьми часов с остановками. В радужных красках изображал то, что ожидает колонистов по прибытии на место.

После пяти часов путешествия колонисты увидели высокий подъем, на который, конечно, не могли бы взлететь сани.

Внизу горы оказался вход и все с удовольствием вошли в сравнительно теплое, ярко освещенное помещение.

Разместились в вагоне элеватора и быстро поднялись вверх. Здесь перед глазами открылся длинный коридор с двумя парами рельс. На одном пути стоял большой комфортабельный вагон.

Иванов предложил зайти на станцию переодеться. Действительно, в меховых одеждах становилось жарко.

— Вот мы опять похожи на людей! — радостно восклицали женщины.

Вагон помчал их с бешеной быстротой в неведомую даль.


Глава VII Оранжерея для людей

— Как это странно! — сказала жена Воскобойникова, пугливо озираясь кругом. — Всего час тому назад мы мерзли от этого ужасного холода. У меня дыхание захватывало. А теперь… Право, мне становится жарко даже в этом легком пальто.

— Да, к сожалению, нам не удалось понизить температуру в туннеле, — отозвался Иванов. — Здесь воздух нагревается до 35° по Цельсию. Было бы еще жарче без электрических вентиляторов, но нагревание слишком сильно…

— Какой же это источник тепла дает такую температуру? — быстро и резко спросил Коваль.

Иванов усмехнулся.

— Все узнаете там. Вы не беспокойтесь, — обратился он вновь к женщинам. — В колонии гораздо прохладнее. Прекрасный, теплый воздух, богатый кислородом и совершенно обезвреженный.

Вагон электрической железной дороги выскочил из туннеля. Лампочки погасли, и колонисты с удовольствием приветствовали яркий дневной свет, ворвавшийся в окна вагона, остановившегося неподвижно.

Все поспешили выйти и очутились в галерее со стеклянной крышей и одной стеклянной стеной. Другая примыкала к обширному каменному дому.

Сквозь окна виднелся сад из деревьев и кустарников, растущих лишь в теплом климате.

— Вот мы и дома! — ободряюще крикнул Иванов. — Теперь должен вас предупредить об ожидающей нас всех — и меня в том числе, — большой неприятности. Не пугайтесь! Дело касается только испытания вашего терпения. Мы должны выдержать двухнедельный карантин. Таков закон для всех прибывающих! Теперь я попрошу мужчин войти в эти двери, а женщин в те, рядом.

Колонисты разделились на две партии и исчезли в дверях зданий.

Мужчинами предводительствовал Иванов, по приглашению которого все разделись донага и прошли в следующую комнату.

— Попарим телеса грешные! — забасил по-дьяконски Коваль.

Колонисты, действительно, попали в обширную баню с бассейном, ваннами, душами. Все были рады омыться после долгого путешествия. Только Воскобойников, глядя на атлетическую фигуру Коваля, словно отлитую из бронзы, стеснялся своего тела, бледного, худого, лишенного мускулов и жира.

Что-то похожее на зависть и вместе на ревность вкралось в его душу. Раздражала эта беззаботная, слегка ухарская манера держаться, эта подчеркнутая в каждом движении мускульная сила. Вспомнилось, как Коваль вел его жену по каменистой дороге, поддерживал, и она, такая слабенькая, жалась к могучей фигуре своего спутника.

После тщательного мытья и каких-то особых ароматических ванн, Иванов повел всех дальше.

Колонисты подверглись осмотру двух врачей, которые, тщательно выслушивали, выстукивали и ощупывали. Делали измерения, применяли особые самопишущие приборы для определения работы сердца, расширения грудной клетки при дыхании. Измеряли работу мускулов, нервную восприимчивость. У каждого взяли нечто для анализа.

Усердней, чем с другими, занялись врачи с Воскобойниковым.

— Что у него? — забеспокоился Иванов.

— Никакой формальной болезни и благоприятная почва дли всех заболеваний. Мы называем таких субъектов — одержимыми 365-ю болезнями. Здоров, но всегда недомогает. Общая неврастения. Плохое питание тканей. Да и попросту, субъект, видимо, долгое время голодал. Ну, да ничего — подправим!

И опять больно кольнуло Воскобойникова сознание своего убожества, и показалось, что Коваль смотрит презрительно, и под усами в углах рта дрожит презрительная усмешка.

Колонистов одного за другим заставляли становиться на скамейку со стеклянными ножками и прикрепляли к ногам и голове металлические приборы с электрическими проводами.

Во время этой процедуры Воскобойников ровно ничего не испытал, но, сойдя со скамьи, почувствовал во всем теле необыкновенную свежесть и бодрость.

— Электрическая дезинфекция! — пояснил Иванов. — Знаете ли, какой силы ток сквозь вас пропущен? 5.000 вольт.

— Как же я остался жив?

— Это наш маленький секрет. Впрочем, токи столь высокого напряжения совершенно безопасны при умелом обращении. Понизьте напряжение — верная смерть. Теперь в вашем теле, по крайней мере, на всей вашей коже убиты микробы, и вы чисты, как искупавшийся в библейской Силоамской купели.

Наконец, позволили одеться.

Костюм состоял из куртки, наподобие австрийской, широких штанов, стянутых у колен, и мягких сандалий на босу ногу.

— Первый раз в жизни оделся в шелк!

Коваль с хохотом осматривал сам себя и выкинул несколько антраша.

— Пойдем к дамам!

Колонистки, прошедшие тот же искус, как мужчины, оказались одетыми совершенно одинаково. Мужской костюм и голые от колен ноги, видимо, стесняли их, особенно полную немку. Но муж ее, Юстус Шварц, глубокомысленно одобрил:

— Женщина такое же существо, как мужчина. Не должно быть никаких различий.

Карантинное помещение оказалось довольно обширным и состояло из поместительного дома со всевозможными удобствами и садом, в котором свободно можно было прогуливаться. Все это было накрыто огромной крышей из стекла и железа.



В первый же день, после обильного и разнообразного обеда, Иванов собрал новых колонистов и сказал им речь: — Друзья, вы достигли цели, к которой стремились. Через две недели все вы станете свободными, равноправными членами нашей колонии, названной нами «Полярной империей». Это, конечно, не значит, что у нас есть император, единый владыка. Мы здесь все равны: нет ни сословий, ни классов, ни привилегий. Женщина вполне сравнена в правах с мужчиной. «Империя» имеет здесь тот смысл, что мы владычествуем не над людьми, а над природой. Знаете ли, где мы находимся в настоящее время? На самом южном полюсе. Мы победили величайшие затруднения, мы совершили невозможное. Мы нашли неиссякаемый источник тепла и механической энергии. Земля, покрытая тысячелетия не тающими льдами, согрелась от жара снизу и сбросила покров смерти. Сверху мы накрыли этот участок земли, на котором находится и конец земной оси, колоссальным стеклянным колпаком. Это ряд сводов из железа и стекла. Как видите, среди полярной стужи мы пользуемся теплым, чистым воздухом, ходим в костюмах, пригодных для жаркого климата. Мы живем в домах легкой постройки. Нас окружают прекрасные растения, собранные со всего мира, и благоухающие цветники. В «Полярной империи» почти неизвестны болезни. Труд человека сведен до minimum’a, повсюду он заменен машинами, самыми разнообразными, действующими почти автоматически.

— Но обязательный труд для колонистов все-таки существует? — прервал своим резким голосом Коваль.

— Я не совсем понимаю вопрос: обязательства никакого нет, но вполне естественно, что каждый охотно принимает участие в работах, тем более что ведь он трудится для пользы общей, а, следовательно, и для себя. Наконец, кому охота сидеть целый день, сложа руки? Труд, легкий, по собственному выбору, интересный — не обязательство, а наслаждение. Хотите, занимайтесь садоводством, огородом, разведением животных. Хотите, принимайте участие в технических сооружениях, в работах на механических и других заводах, в горных работах, в научных изысканиях, наконец. Каждый — господин своего положения, своего труда. Что еще прибавить к этому? Мы избавлены от болезни и до сих пор в нашей среде не было преступлений. У нас нет личной собственности. Вот почему у нас нет ни больниц, ни тюрем, ни писанных законов. Религия — дело совести каждого. Отношения между двумя полами совершенно свободны. Дети воспитываются в особых общественных учреждениях. Разные потребности жизни колонии вы узнаете сами. Как видите, мы достигли возможного на земле совершенства в человеческом общежитии и, если «Полярную империю» нельзя назвать раем…

— То ее можно назвать оранжереей для людей, — заключил Коваль и добродушно рассмеялся.

Но под этой шуткой вечно подозрительному Воскобойникову почудилась злая ирония…

Глава VIII Эвелина Шефферс

В один из дней карантинного сидения Коваль прошел к Иванову, который работал в химической лаборатории карантинного здания.

— Мне хотелось бы, господин Иванов, поговорить с вами серьезно.

— Сделайте одолжение.

— То, что вы рассказали всем, меня весьма мало удовлетворяет.

— Спрашивайте. Я буду отвечать.

— Вот два главных вопроса. Во-первых, о каком неиссякаемом источнике тепла и механической энергии вы несколько раз поминали? Во-вторых, на чьи средства и с какими, действительно, целями сооружена эта стеклянная клетка на полюсе?

— Хорошо, я вам расскажу все. Но позовите сначала Воскобойникова. Пусть и он послушает.

— На что вам этот кисляй?

— Стыдитесь! Зачем так недружелюбно относиться к товарищу?

— Я не сентиментален и терпеть не могу все слабое, нерешительное, живущее с оглядкой и догадкой. Впрочем, если угодно, схожу за Воскобойниковым.

Когда оба вошли и сели по приглашению Иванова, он долго и пристально смотрел на них, словно хотел прочесть скрытые мысли.

— Вы вправе спросить меня, почему я всем колонистам не дал подробных объяснений, касающихся основания «Полярной Империи». Я поступил так без особой цели, из одного желания избежать интимной стороны дела, которая, в сущности, никому не интересна, и длинных научных рассуждений, непонятных слушателям при довольно низкой степени их умственного развития. Вам же я расскажу всю историю возникновения колонии, если вы того пожелаете. Но прежде всего, слышали ли вы что-нибудь о русском химике Бессонове?

— Я слышал, — заявил Воскобойников. — Бессонов был известен своими работами по органической химии, работам по синтезу белка и еще есть его книжка об углеводородах и происхождении каменного угля и нефти. Затем Бессонов был арестован, судился по процессу 31 и сослан на каторгу. Оттуда бежал и с тех пор о нем нет слуха.

— Совершенно верно. Ну-с, а теперь, честь имею представиться: Бессонов — это я.

Иванов улыбнулся широкой, доброй улыбкой.

— И вам понятно, почему я в России назвался другой фамилией. Я жил в Америке и продолжал свои изыскания в лаборатории завода, где я служил. Будучи последователем Менделеева, я продолжал его работы и пришел к замечательному открытию, предсказанному великим химиком. Каменноугольные копи можно использовать, не выкапывая угля, а зажигая его на месте рождения. Происходит неполное сгорание, дающее огромное количество углеводородного газа, который и можно употребить для освещения и нагревания, главным же образом, для приведения в действие огромных газомоторов. Последние, в свою очередь, приложенные к динамо-машинам, дают возможность получения электрического тока, который можно отвести от копей на любое расстояние. Кроме того, при горении каменного угля развивается огромное количество тепла и слой земли над копями сильно нагревается.

На заводе я познакомился с инженером Уальдом, человеком, посвятившим себя изучению электричества и магнетизма. Он изобрел чрезвычайной силы аккумулятор и, что еще важнее, нашел новый научный принцип, объясняющий многие, еще не разгаданные свойства электричества. Уальдом решена задача использования естественного земного электричества, а это равносильно тому, что мы располагаем неиссякаемым источником энергии. Вот и вся научная сторона дела, которую вы хотели знать, Коваленко! Мы нашли на Южном полюсе мощные пласты каменного угля и зажгли их. Подземный огонь согревает почву, а стеклянные своды предохраняют от внешнего холода. Выделяющийся из копей газ и открытие Уальда в области электричества дали нам власть над природой. Повсюду и во всем мы применили машины и теперь, как я уже говорил, человеческий труд ничтожен. Машина производит новую машину. Трудно было лишь начало. Нужны были колоссальные средства. Вы спрашивали: на чьи средства создана колония? Слушайте же.

Работая вместе с Уальдом на заводе, мы близко сошлись. Оба мы были изобретателями, у которых не хватает главного: денег. Уальд оказался, так же, как и я, социалистом. Мы не хотели отдать свои научные открытия капиталистам, которым мы дали бы в руки новую власть над трудящейся массой. В это время умер глава предприятия, в которое входил и наш завод, — Джонатан Шефферс. Все его баснословное состояние перешло к единственной дочери, мисс Эвелине. Скоро о ней стали распространяться весьма странные слухи. Она ликвидировала все отцовские предприятия, собрала капитал в 20 миллиардов; продала все дома и, оставив себе небольшую виллу на берегу озера Онтарио, жила затворницей. Говорили, что она едва ли не помешанная, вечно грустит, словно у нее какое-то горе.

С новым хозяином завода мы не поладили и оба ушли. Тогда у меня явилась мысль поехать к мисс Шефферс и попросить у нее денег на постройку лаборатории и на опыты. Уальд сомневался в успехе, но меня ободряло одно обстоятельство: Эвелина только что пожертвовала крупную сумму на поддержку забастовщиков. Об этом говорили и писали в газетах с негодованием и вновь объявили миллиардершу сумасшедшей. А я сказал себе: «Мы наверно сойдемся».

С большим трудом удалось мне и Уальду добиться приема. К нам вышла удивительно красивая девушка, несколько бледная, с большими грустными глазами. Во всех движениях ее чувствовалась усталость, как у человека больного или разочаровавшегося в жизни. Я решил приступить к делу прямо и объяснил цель нашего посещения. Эвелина выслушала рассеянно и, когда я кончил, долго молчала, играя кистью шелкового шнурка, охватывавшего ее талию. Девушка и одета была странно — в капот из китайской цветной материи.

Наконец, она заговорила: «Мне денег не жаль и я охотно истрачу их все; если бы только вы меня сумели уверить, что ваше дело принесет добро, а не зло людям. Все эти изобретения, машины… кому живется от них лучше? Предприниматели наживают огромные деньги, немногие пользуются всеми благами жизни, а большинство голодает. Каждая новая машина отнимает заработок у сотен, у тысяч рабочих. Я ходила на митинг анархистов. Один оратор выразился так: „Гад порождает гада, машина производит новую машину. Многие машины уже нельзя построить руками без паровых молотов, без механических станков. Уничтожим все орудия производства, вернемся к ручному труду и мы сделаемся господами положения, а капиталисты погибнут“. Вы скажете, что это бред? Но он выражает глубочайшую истину. Машина — враг рабочих, а вы хотите, чтобы я помогла вам создать новые стальные чудовища, новые орудия закабаления труда!..

Мой отец нажил миллиарды. Я понимаю его. Это то же, что полководец, не думающий о числе убитых и раненых. Лишь бы победить. Отца убаюкала мысль — создать огромный капитал, сделаться обладателем груды золота. О жертвах, о разоренных им на бирже, о целой армии рабочих он не думал. Это — желание борьбы, риск, наслаждение победой. Но что делать мне? Наживать еще? К чему? Ведь и так я могу буквально купаться в золоте. В иные минуты, когда задумаюсь над жизнью людей, жестокой, несправедливой, не хочется жить. Люди — братья! Не братья, а заклятые враги. Быть может, я сделала бы лучше, раздав все имущество и начав новую, трудовую жизнь. Явился бы интерес, вкус к жизненной борьбе. Но кому раздать? И не послужит ли ко злу это проклятое золото? Вы мне не поверите, но я, одна из самых богатых женщин Америки, даже всего мира — я нередко размышляла о самоубийстве. Я хотела бежать, все бросить, жить под чужим именем…»

Вот что мы услышали от миллиардерши. Тут выступил я. Потом меня поддержал Уальд. Нам удалось, наконец, возбудить веру в новое дело: употребить миллиарды на основание этой колонии, а наши изобретения применить к действительному благу людей.

Почему мы избрали Южный полюс? Разве нельзя было найти другой страны с теплым климатом, с естественными условиями жизни? Укажите, однако, такое место на земном шаре, где бы мы могли быть независимы вполне, где бы рано или поздно не вошли «в сферу влияния» какой-нибудь державы? Таинственные необитаемые острова стали легендой. Если существуют неисследованные местности, то ведь это дело лишь времени. Не нынче-завтра, каждый кусок земли будет принадлежать кому-нибудь. И никакими китайскими стенами не оградишься от жизни людей, от их так называемой культуры и цивилизации.

Здесь мы сами создали землю и условия для существования людей. Это наша неотъемлемая собственность. Да и кто и зачем пойдет к нам? Только люди обездоленные, которые захотят здесь поселиться. Вот, как вы. Да, «Полярная империя» страна вполне независимая и мы — ее полные господа!

Правда, этот материк обладает неизмеримыми горными богатствами. Мы открыли жильное золото, копи драгоценных камней, но об этом никто не знает там.

Коваль слушал, не прерывая ни словом, и только тут встрепенулся.

— А вы не боитесь предательства? Доноса отсюда туда. За золотом и бриллиантами приплывут, прилетят, приползут по ледяным пустыням.

— Кому нужно нас предавать? Все довольны, видимо счастливы. Сношение с внешним миром мы поддерживаем посредством «Утопии», за экипаж которой я ручаюсь. Есть еще два грузовика к услугам, но хозяева их получают огромный фрахт и молчат, как немые. Никто не знает, куда исчезла Эвелина Шефферс и где находятся Бессонов и Уальд, который, как и я, имеет псевдоним для внешних сношений — Форстер.

Выходя из лаборатории, Коваль небрежно бросил вопрос:

— Что вы обо всем этом думаете?

— Бессонов — гений! — восторженно отозвался Воскобойников.

— Да, он гениальный автор волшебных сказок.

Глава IX Страна счастья

Наступил, наконец, последний день карантина.

За это время колонисты лучше ознакомились друг с другом, привыкли к необычайной одежде и другим условиям этой странной, так сказать, неземной жизни.

И в самом деле, это маленькое государство под стеклянным колпаком одинаково могло существовать и в горячих песках Сахары, и в нетающих льдах полюсов. Но почему именно на Земле? Разве не могла «Полярная империя» существовать на планете Марс, на Венере, даже на планетах дальнего круга, Нептуне, Урании, описывающих свои огромные орбиты в страшном холоде и получающих лишь ничтожную долю утешительных лучей солнца?

«Полярная империя» оторвана от всего мира. Она живет в себе и для себя. Это страна нестесненной свободы человека… правда, в стеклянной клетке…

Это страна, в которой почва, климат, сами условия жизни животных и растений созданы человеком, являются победой его разума над грубой материей и над необузданной стихией.

И сам человек здесь должен переродиться, осуществить золотую мечту равенства и братства, оправдать древнее предсказание о новой земле, о новых небесах, о новом солнце, о царстве добра, когда и «лев станет есть солому»…

Выйдя из карантинного здания, колонисты очутились на лесной полянке. Здесь росли эвкалипты, мирты и разные бальзамические растения.

Солнце трехмесячного полярного дня заливало все кругом ярким светом.

Воскобойников взглянул на «небо». На огромной высоте безоблачную лазурь покрывала паутина черных, крест-накрест пересекающихся нитей. Это была стеклянная, с железными переплетами, крыша гигантской «оранжереи для людей».



Пройдя лесок, колонисты очутились перед потоком, который, пенясь и грохоча, несся по дну глубокой трещины.

Висячий ажурный мостик был перекинут с берега на берег.

От поверхности потока то и дело подымались клубы пара, и колонисты почувствовали резкий запах сернистого газа.

— Горячий целебный источник! — ответил Иванов-Бессонов на недоумевающие взгляды.

— Он, вероятно, образовался от подземного пожара копей? — поинтересовался Коваль.

— Это еще вопрос. На южно-полярном материке до сих пор энергично действуют вулканические силы. Вы, вероятно, слышали о южно-полярных вулканах Эребе и Терроре?

— А ничем не угрожают эти силы колонии?..

Бессонов ответил не сразу и не обычным, столь уверенным голосом, а словно колеблясь:

— Я этого не думаю.

За горячим потоком росли опять бальзамические деревья, но они скоро сменились разнороднейшей флорой. Особенно хороши были пальмы. Все растения казались еще очень молодыми, но все же делалось непонятным, как могли достигнуть они такого роста менее, чем в три года.

Бессонов разъяснил и это.

— Среди ученых нашей колонии есть француз Делабранш, специально изучающий физиологическое действие электрических токов. Особенно замечательны его опыты электризации почвы, причем все посеянное и посаженное вырастает в несколько раз скорее, чем при обыкновенных условиях.

Воскобойников чувствовал себя подавленным торжеством науки, проявляющимся в каждой мелочи в этой искусственной стране. Он был в восторге.

— Конечно, вы разводите растения только полезные?

— Разумеется. Ядовитые экземпляры культивируются лишь в садах «Дворца разума», как мы называем нашу Академию экспериментальных наук. То же самое относительно животных. Вы не встретите в «Полярной империи» ни одного вредного существа. Мы, впрочем, допустили животных, так сказать, декоративных. Певчих и красиво оперенных птиц. Разноцветных бабочек. В наших искусственных озерах живут даже лягушки. Их концерты иным нравятся. А французские выходцы ими лакомятся. Вы не встретите здесь ни хищников, ни змей, ни мух и комаров. Не говорю уже о паразитах. Последние анализы почвы, воздуха и воды доказали полное отсутствие болезнетворных микроорганизмов…

— А отчего вы не перейдете к вегетарианству или даже к питанию искусственными продуктами? Ваши работы по синтезу белка…

— Основной наш принцип: полное нестеснение свободы. На общем собрании колонистов большинство высказалось за сохранение мясного питания. Да ведь вегетарианство далеко еще не обосновано научно. Имеются и солидные возражения. У нас не возбраняется и алкоголь, и табак. В следующих поколениях все это исчезнет, сама натура переродится. Впрочем, у нас случаи пьянства почти не наблюдались.

Бессонов долго и подробно разъяснял физические условия жизни «Полярной империи», а Коваль злился.

Эта страна счастья вызывала в его непокорной душе какое-то неясное, но сильное чувство негодования. По телу разливалась дрожь и сами собою напрягались мускулы. Почему-то хотелось, чтобы налетел неслыханной силы циклон и снес крышу оранжереи, где в легких костюмах прогуливались в тепле и безопасности счастливые колонисты.

Воображение работало. Слышался треск, звон разбитых стекол. Врывался потоком с воем и свистом ледяной воздух. Клубами мертвящего инея крутился он среди пальм и эвкалипты. И светлые озера, окаймленные бордюром зелени, прозрачные озера, в которых купались, шаля и брызгаясь, дети колонии, внезапно застывали звонким, колючим льдом…

Или взрывы вулканических сил. Землетрясение. Все рушится… Огонь, потоки лавы, грохот разрывающихся вулканических бомб…

«Нет вредных животных, растений!» «Все только полезное, красивое, приятное!» — А в этом воображении Коваля на этой полянке вырастала гигантская крапива, чертополох, ядовитая белена… Шипели змеи… За голыми детьми гнался аллигатор… Голодные волки выли в чаще пальм… В воздухе носились хищные крики орлов и зловещее карканье воронья…

«Счастливые!» И сами собой приходили на ум злые слова: «Слизняки, мучные черви, жвачная скотина…»

Но ничем наружно не выдавал себя Коваль. Только ярче блестели глаза, да резче прошли борозды около рта, искривленного недоброй усмешкой…

Вдали показались большие здания и одно из них, центральное, представляло белую крышу в форме купола, поддерживаемого рядом тонких, изящных колонн. Кругом толпились колонисты, некоторые из них шли группами навстречу вновь прибывшим.

— Нас ждут, — сказал Бессонов, — вся компания в сборе. Это здание — зал наших общих собраний. Я представлю вас товарищам, а потом устраивайтесь, как найдете для себя лучшим.

Собрание колонистов представляло любопытную картину.

Если во всем граждане «Полярной империи» были свободны, то форма одежды, напротив, являлась обязательной для всех. Таково было единогласное постановление общего собрания. Это был как бы символ равенства. Костюм изменялся лишь для беременных. Они носили широкие капоты. Но большинство, особенно молодых женщин, прибегало к ним лишь в те месяцы, когда фигура уже окончательно не дозволяла надевать мундир равноправия.

Вся эта толпа в куртках, коротких панталонах и сандалиях, по-видимому, крайне интересовалась новыми колонистами. На них были обращены глаза всех. Некоторые спешили пожать руку, сказать приветствие.

— Какие все здоровые, веселые! — восхищалась Воскобойникова.

Худая, бледная, еще вся пропитанная духотой петербургских «комнат», где она мучилась с ребенком, питаясь кое-как, Воскобойникова отдыхала здесь душой и телом, возродилась надеждой на новые радости жизни.

Она будет такая же здоровая, как и все колонистки, с румянцем на щеках, с блестящими глазами… Исхудавшее тело сделается полным и упругим. Она станет женщиной, которая нравится себе самой и вызывает пытливые мужские взгляды… Она еще будет жить и любить… И все казались ей такими добрыми, хорошими, милыми…

Воскобойников чувствовал себя, как во сне, и его избитая сомнениями и разочарованиями интеллигентная душа не знала, верить или отрицать, просто ли отдаться счастливому настроению или усомниться в возможности осуществления программы-maximum.

А Коваль все злился:

«Стадо разжиревших баранов! Интересно бы узнать, для какой цели морочат их этот Бессонов и… как его?.. Уальд? Неужели миллиарды истрачены для сытого благополучия трехсот идиотов»?

Бессонов взял его за руку и подвел к красавице-колонистке.



— Эвелина Шефферс, на миллиарды которой основана наша колония. Мы в шутку зовем ее «мисс Полярной императрицей». Не пугайтесь этого титула. Эвелина не царствует и не управляет.

Коваль посмотрел в глубокие, темные глаза миллиардерши, пытливо скользнул взглядом по строгим чертам прекрасного лица и по дивно сложенной фигуре и мысленно сказал себе:

«Это, кажется, единственное, что есть интересного в „Полярной империи“».

Глава X Новые колонисты

Шли дни и месяцы.

Новые колонисты обратились окончательно в граждан «Полярной империи». Каждый устроился по своему вкусу.

«Полярная империя» не отрицала семьи, но и не навязывала семейный образ жизни. Как кто хочет.

«Общественники» жили на холостую ногу в общих домах, группируясь по национальностям, по сходству характеров и занятий, по безотчетным взаимным симпатиям.

Общие дома состояли из ряда спален, общей залы, читальни, электрической кухни, ванны и т. п. Селились мужчины и женщины вперемешку. Для рожениц были общие приюты, обставленные по последнему слову медицинской науки. Детей «общественницы» при себе не держали. Их воспитывали в особых учреждениях. Это были дети не того или другого колониста, той или другой колонистки, а «дети колонии»!

«Полярная империя» — детский рай!

И это было правдой. Нигде на всем свете маленькие существа не чувствовали себя лучше.

Но были и «одиночники», индивидуалисты, жившие в отдельных маленьких домах замкнутыми семьями.

Проще всех отнесся к вопросу Юстус Шварц. Ни ему, ни его жене и в голову не приходило, чтобы можно было жить иначе, чем своей семьей. Беседы о социализме и коммунизме — одно, а семья — другое. «Мой муж, моя жена, мои дети!»

Шварц зажил так же, как жил в Германии.

Выстроили ему небольшой, но удобный дом, развел он рядом маленький огород, стал откармливать поросенка в надежде на окорока, зельцы и всякие «вурсты».

Ходил на собрания, в читальню, на лекции. Всем умеренно интересовался и обо всем имел свое суждение. Как опытный слесарь, работал в механической мастерской два с половиной часа в день… по книжке Бебеля «Социализация общества». И был счастлив; и вечером, сидя на пороге своего домика, смотрел, как играют дети и глубокомысленно курил трубку. Очень одобрил, когда при наступлении полярного мрака «оранжерея для людей» ярко осветилась искусственным солнцем…

Мрачные ирландцы, два Патрика и хорошенькая ирландка, поселились тоже отдельно, своим хозяйством.

По-семейному устроился и Воскобойников.

Коваль жил «общественником». Ко всему прислушивался и приглядывался. Но сам чаще молчал. Сначала он состоял при управлении огромных двигателей, но затем пожелал перейти на горные работы.

Инженер Уальд полюбил его за энергию, резкость суждения и недюжинный ум, дополнявший часто недостаток специального образования.

Горные работы состояли в прорытии многочисленных туннелей для исследования подземных богатств южно-полярного материка.

Особенный интерес Коваль проявил к золотым рудникам и копям драгоценных камней. Уальд провел его в большую кладовую, где были свалены груды золотых слитков и на полках по стенам лежали алмазы, рубины, изумруды и другие самоцветы.

При электрическом освещении кладовая казалась пещерой с несметными сокровищами, которые в таких ярких красках умела описывать Шахерезада…

— Вот совершенно бесполезное богатство! — сказал задумчиво Коваль.

— Почему вы так думаете? Мы ведь все-таки поддерживаем сношения с внешним миром. Нам доставляются разнообразные товары, изделия. Заводы исполняют наши заказы. Все это, особенно при соблюдении тайны, стоит весьма дорого. Далее, наша газета получает известия по беспроволочному телеграфу из Австралии. Станция устроена в совершенно незаселенной местности. Другая, второстепенная станция, в Аделаиде. И опять — огромные расходы! Еще не скоро наступит тот день, когда мы сможем совсем оборвать сношения с миром и жизнь «Полярной империи» сделается самодовлеющей, не нуждающейся ни в чем извне…

Воскобойников посвящал все время работам в лабораториях. Изумительные открытия Бессонова и Уальда увлекли его и он почти забыл о социальных теориях среди научных изысканий.

Особенно любил он бывать в обсерватории, устроенной на самом полюсе. Здесь, в центре круглой залы, возвышалась над полом колонка с надписью: «90 град. южной широты».

Эта колонка была как бы продолжением земной оси и Воскобойникову казалось в первые минуты, что она вращается… Иногда охватывал его здесь, в круглой зале, почти мистический ужас, словно зашел он в запретную для непосвященных, святую святых храма, и стоит перед лицом великой тайны всего сущего… Колонку венчал шар из чистого золота с вытянутым тонким шпилем. Южный полюс был сведен к концу золотой иглы.

Круглая зала, помещавшаяся на третьем этаже «Дворца разума», не имела научного значения. Ниже шли, одна под другою, шесть комнат, три из которых находились под землею. Эти комнаты были переполнены всевозможными научными приборами… Но если Воскобойников находил духовное удовлетворение, углубляясь в тайны природы, наоборот — семейная его жизнь с каждым днем все разлаживалась.

Сначала он радовался, видя, что его Наташа оживает здесь не по дням, а по часам. Но по мере того, как возвращались к ней силы, набегал румянец, округлялись исхудавшие формы тела, она становилась все нервнее, и в отношениях к мужу почувствовался холод, даже что-то враждебное мелькало подчас в заблестевших новой жизнью глазах.

Вернувшись домой, Воскобойников часто находил жену грустной, едва отвечающей на вопросы.

Он принимался рассказывать ей о своих научных работах, о своих впечатлениях, пытался увлечь научной фантазией и замолкал, не слыша ни слова в ответ, ни вопроса… Наташа, не стесняясь, зевала и нетерпеливо била ногой об пол.

«Да когда же ты кончишь?» — сквозило в каждом ее движении, в тоскливо застывшем каменном лице, в злых, скучающих глазах.

В первые дни Наташа радовалась своему хозяйству, возилась целый день, убирая комнаты, восхищалась преимуществами электрической плиты, играла с ребенком, а мужа встречала веселая, вся какая-то светлая.

Но после нескольких месяцев сытой, спокойной жизни молодой женщине, видимо, все это надоело.

— Знаешь, милый, я сегодня провозилась с Колей и не приготовила обеда, пойдем в общественную столовую.

Это стало повторяться все чаще, потом вошло в обычай. Воскобойников не любил шумных обедов на людях, но примирился.

«Не сидеть же Наташе все дома!»

Серьезная супружеская сцена произошла по поводу того, что Воскобойникова почувствовала себя вновь матерью.

— Не хочу! Я только что начала поправляться. Ребенок меня совсем изуродует, состарит.

— Милая, но ведь это закон природы. Естественно…

— Да, я знаю, почему ты это говоришь! Новый ребенок еще более меня свяжет. Ты нисколько обо мне не думаешь, хорошо ли мне, весело ли, или я умираю от скуки. Ты только занят своими опытами. Скажите, пожалуйста, кому они нужны? Я должна сидеть целые дни дома… Не хожу на собрания, не бываю в театре, на музыке — нигде!

— Да ведь и я не хожу!

— Какое мне дело до тебя! Ты разве человек? Какой-то полоумный кисляй! Только тоску на меня наводишь. Не хочу, слышишь, не хочу иметь больше детей.

— Но как же Шварцы?

— Ну, и женился бы на немке. Самая подходящая для тебя жена.

Воскобойников бросился к женщине-врачу, заведующей приютом для рожениц, но она посмотрела неодобрительно на него сквозь очки и учительским тоном изрекла:

— Осуществлять материнство предоставлено свободному выбору женщины. Это ее неотъемлемое право.

— Но ведь я — отец? Имею я голос?

Заведующая презрительно фыркнула и повернулась к нему спиной…

Пока Наташа была в приюте, маленького Колю поместили в общественное учреждение для воспитания детей.

Вернулась Наташа в домик радостная, бодрая, даже более ласковая, чем обыкновенно.

— Знаешь, милый, нашему Коле там очень хорошо. Оставим его там. Ведь мы всегда можем его навешать.

И, так как Наташа в то же время целовала и вилась вокруг мужа повиликой, то Колю и оставили навсегда в «Учреждении».

Но, раз не было ребенка, терял смысл и семейный дом.

— Перейдем, милый, в общежитие.

Но там жили каждый отдельно в своей комнате. Нельзя же отличаться от других и устраивать супружескую спальню! Здесь это не принято!..

Однажды Воскобойников поздно вернулся и хотел пройти к жене.

Комната Наташи была заперта на ключ…

Глава XI Первое преступление

Воскобойников был еще полон впечатлений, полученных от совместных работ с Бессоновым. Да, им, наконец, удалось найти способ производить белок из одних минеральных веществ, и он, Воскобойников, подал совет, оказавшийся чрезвычайно важным!

Он чувствовал себя гордым, высоко держал голову. Хотелось рассказать Наташе. Она не очень интересуется, но все-таки поймет и, может быть, порадуется его радостью.

Было тут и желание выдвинуться в глазах похорошевшей жены, ставшей в последнее время далекой, почти недоступной…

Запертая дверь в женской спальне! В «общежитии» это имело свое, вполне определенное значение… Кровь бросилась в голову и зашумела обрывками мыслей и призрачных, кошмарных образов. Обо всем забыл. Во рту пересохло. Казалось, кто-то зацепил крючком за внутренности и тянет, и вот-вот, сейчас все оборвется.

Воскобойников решил ждать. Охватило жгучее, почти сладострастное желание узнать: кто? Дотронуться до свеже-кровавой раны своей, бередить ее до боли, до судорог…

Утратил всякое человеческое достоинство. Жадно прильнул к двери, ловил шорохи звонко напряженным слухом, создавал в воображении картины невидимого…

Так шло время. Быть может — час, быть может — больше. Щелкнул замок. Воскобойников отскочил к противоположной стене и, присев, весь сжался, как кошка, готовящаяся к прыжку. Из комнаты Наташи небрежной походкой, с папиросой в зубах, вышел Коваль.

Воскобойников бросился на него, нелепо размахивая руками, как человек, не умеющий драться. Бил, куда попало — по плечам, по голове, по груди…

Страшный удар поразил его в лицо. Сердце захолонуло от адской боли. В глазах закружились сверкающие огни.



Перехватило дыхание. Упал как-то странно, на четвереньки, свалился набок и завыл дико, по-звериному.

Наташа, вся обнаженная, показалась в дверях и отскочила, закрыв лицо руками…

Воскобойников все выл, силясь подняться и скользя руками по луже крови, пока не прибежали «общественники» и не снесли его в больницу…

У Воскобойникова оказались сильные повреждения: выбито несколько передних зубов и почти размозжен нос.

Все лицо быстро заплыло багровой опухолью.

— Какая страшная сила у этого Коваля! — изумлялись врачи.

Такого случая, чтобы колонисты наносили друг другу увечья, еще не было за все время существования «Полярной империи». Были незначительные столкновения, даже драки случались, но враги мирились, и дело не принимало общественного характера.

Теперь не то. Воскобойников, быть может, изуродован на всю жизнь. Врачи опасались последствий сильного нервного потрясения. Больной бредил. Являлась опасность психического расстройства. Делабранш решил применить открытые им омега-лучи, производящие чудодейственное влияние на организм животных. Воскобойников был первый человек, к которому их применили. Делабранш был в восторге, что представился такой прекрасный случай…

Но оставалось решить главное: как колония, не имеющая писаных законов, должна отнестись к поступку Коваля.

На общем собрании было постановлено:

«Избрать судей, поручить им произвести следствие и доложить его результаты колонии, которая и произнесет приговор над Ковалем путем всенародного голосования».

Бессонов, Уальд и Эвелина, избранные судьями, отказались. Основатели колонии избегали всякого повода к упреку, что они стремятся выдвинуться вперед, главенствовать. Пусть народ управляется сам без указки и подсказа. Но это не мешало им втроем составить тайное совещание.

— Меня очень беспокоит этот случай, — начал Бессонов. — Положительно, не предвижу, как выйти из этого положения.

— Общее собрание постановит, вероятно, исключение из членов колонии, — предположила Эвелина.

— Но как это осуществить? Сообщение с внешним миром возможно лишь весною, месяца через три, не раньше. «Утопия» во льдах. Этапные пункты закрыты. При всем желании, мы не можем отвезти сейчас Коваля в какой-нибудь порт Австралии или Америки. Да кроме того… Не хочу ни в чем его подозревать, но ведь он знает все наши тайны. Изгнание его озлобит. Он страшно самолюбив. Что его удержит от разглашения по свету, что существует такая-то вот «Полярная империя»?..

— В которой, добавьте, — вмешался Уальд, — найдено огромное количество жильного золота, серебряная и платиновая руды, драгоценные камни.

— А наши изобретения? Коваль — человек достаточно знающий и развитой, чтобы усвоить сущность и, попросту, продать секрет. Утилизация каменноугольных копей, утилизация земного электромагнетизма — все это станет общим достоянием. Наконец, доберутся и до нас. Англичане или американцы не остановятся перед грубым захватом. Вот чего мы можем ожидать, если исключенного Коваля отвезем с наступлением весенней навигации. Да и что мы станем с ним делать до тех пор?

— Вы меня не так поняли, — разъяснила Эвелина, — я вовсе не имела в виду изгнание, а только исключение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я не оправдываю Коваля, но Воскобойников на него набросился, тоже ударил по лицу. Коваль ответил в состоянии запальчивости. Это не свидетельствует еще об испорченности или преступности его натуры. Изгнание — слишком тяжелое наказание. Собрание может исключить его на срок.

— То есть?

— То есть, с ним не будут разговаривать колонисты, воздержатся от всякого общения. От работ он тоже будет отстранен. Пусть живет в отдельном доме, одиноко. Разумеется, пища и все, что он ни пожелает, будет ему доставляться.

— На какой же срок?

— На месяц, самое большее — на два. Ведь это моральное наказание очень тяжело.

— Как провести эту мысль на собрании?

— Вы или Уальд выступите с этим предложением.

— Нет, лучше вы сами… Колонисты так вас любят…

Эвелина согласилась.

Глава XII Народный суд

С высокой трибуны избранные судьи прочли обвинительный приговор перед лицом всех колонистов, собравшихся под белым куполом.

На отдельных местах сидели обвиняемые: Коваль и Воскобойникова.

Привлечение последней в качестве обвиняемой вызвало большой спор. Но Юстус Шварц и двое других судей настояли. По их мнению, Воскобойникова явилась главной виновницей столкновения двух мужчин. Живущие семьями мужчины и женщины считали такую постановку вопроса справедливой. Но одна колонистка выступила от имени всех «общественников» с запросом.

— Как формулируют судьи обвинение «общественницы» Наталии, раз колония, в принципе, признает полную свободу отношений между двумя полами?

Объяснение дал Юстус Шварц.

— Мы обвиняем Воскобойникову не в измене супружеской верности, а в том, что она не объяснила мужу о своем увлечении другим мужчиной и тем вызвала трагическую развязку. Она обязана была предупредить. Иначе это является обманом.

Колонистка-общественница попросила слова.

— В объяснении судей мы слышим те старые фразы, от которых мы ушли сюда из несправедливой и жестокой жизни людей. «Воскобойникова должна была объяснить мужу, предупредить его». Мы такого обязательства на членов нашего общежития не налагали. Став «общественниками», Воскобойниковы перестали быть мужем и женой. Само понятие о браке у нас не существует. Брак есть учреждение, основанное на рабской зависимости, особенно на зависимости женщины от мужчины. Мы считаем оба пола совершенно свободными в своих поступках. Мы никому не считаем обязанными давать в них отчет. Судьи утверждают, что Воскобойникова «обманула мужа». Это слова не из нашего лексикона. Мы не можем никого обманывать, потому что не признаем никакого договора или соглашения, связывающего свободу поступков человека. Мы не понимаем, что такое «муж», «жена», слов этих никогда не употребляем и никаких понятий, а тем более обязательств, с ними не связываем. «Общественница» Наталия пожелала принять в своей комнате Коваля — это дело ее личное и никого, кроме их двоих, не касающееся. Дверь она заперла и, следовательно, предупредила других, что входить к ней нельзя. Этого совершенно достаточно. В обвинении «общественницы» Наталии мы видим покушение на свободу общежития и горячо протестуем против такого постановления судей. Юстус Шварц может говорить у себя дома: «Моя жена, мои дети, мой поросенок». Это доказывает лишь, что он не избавился от буржуазных понятий о собственности. Но, будучи избран судьею, он не имеет права говорить с нами языком немецкого бюргера. Мы требуем, чтобы вопрос о предании суду Воскобойниковой был поставлен на баллотировку. Предлагаем следующую формулу: «Должна ли женщина предупреждать заранее мужчину, с которым была близка, о том, что желает принять в своей комнате другого мужчину?»

Юстус Шварц был крайне возмущен.

— Я не нахожу слов… Я всегда стоял за святые принципы свободы, за социализм. Я признаю свободу любви. Но надо быть честными, надо говорить открыто, что хочешь делать, не надо скрывать, делать потихоньку, это — обман! Меня обозвали немецким бюргером, смеялись над моей семьей, упрекали меня поросенком. Я не хочу быть судьею и ухожу из собрания…

На трибуну вошел Бессонов.

— Успокойтесь, Шварц! — прозвучал умиротворяющий, ровный голос химика. — Свобода мнений прежде всего! Требование баллотировки я считаю вполне правильным, но предлагаю изменить формулу на более приемлемую для всех: «Виновна ли Наталия Воскобойникова в столкновении Петра Воскобойникова и Александра Коваля?»

— Нет, мы на это не согласны, — возразила ораторша-общественница, — вопрос должен быть поставлен принципиально.

— Но ведь «семейные» признают брак, а следовательно, и договор. С их точки зрения, жена или муж должны предупреждать заранее о нарушении договора.

— Какое нам дело до этих отсталых, варварских взглядов! А если бы все это случилось в доме «семейного»? Тогда жена оказалась бы виноватой? Не предупредила? Не соблюла церемонии нарушения брачного договора? Нет, мы требуем голосования вопроса безотносительно. Мы выдвигаем общее право полной свободы личности. Требуем, притом, закрытой баллотировки, чтобы мужья не боялись жен, а жены не боялись мужей.

«Общественники» добились своего. Их формулу голосовали и ответ получился: «Нет, предупреждать не должна».

Воскобойникова встала со скамьи подсудимых и смешалась с толпой «общественников».

Дали слово Ковалю. Он презрительно окинул взором собрание и начал речь:

— Прокурор, защитник, судьи совести. Что вы будете делать со мной? У вас нет писаных законов, нет тюрем, меня нельзя оштрафовать. Посадите в какой-нибудь подвал на хлеб, на воду? Попробуйте! Без насилия я не дамся.

Коваль засучил рукава и показал свои жилистые, словно из бронзы отлитые руки.



— У меня есть это! Да и как вы меня арестуете? Ведь это насилие над личностью. Или объявите меня ненормальным? По Ломброзо? Это очень удобно, признать виновного сумасшедшим. И насилие тогда оправдывается. Все самые свободолюбивые сейчас бросятся крутить руки, надевать горячечную сорочку и… бить! Сумасшедший! С ним можно, даже необходимо!

Я говорю совершенно серьезно. Меня не троньте: изувечу, убью! Живой не дамся!.. Попробуем, однако, сговориться. Сейчас вы признали Воскобойникову невиновной. Следовательно, я не должен был предупреждать ее мужа?

— Конечно, конечно! — закричали «общественники».

— Хорошо! Вины за мной, значит, нет. Кто же виноват? Да, конечно, только один кисляй, развинченный идиот Воскобойников. Набросился на меня, бил меня, ударил по лицу. Что же, по-вашему, я должен был терпеть? Подставить правую щеку, когда ударили по левой?

— Вас обвиняют, — пояснил судья Шварц, — в том, что вы нанесли увечья, быть может, неизлечимые. Так бить некультурно.

Коваль громко расхохотался.

— Бить культурно я не умею. Воскобойников должен еще благодарить, что остался жив. После моего удара, случалось, и не вставали… Ну-с, мне говорить больше не о чем, оправдываться не намерен. Судите!

Собрание замерло в ожидании нового оратора. Никто не всходил на трибуну. Переговаривались. Советовались. Не знали, что предложить. Но вот на высоте появилась стройная фигура Эвелины Шефферс. Она протянула руку и заговорила низким, грудным голосом. Все были рады: ораторша указала исход. Виновного единогласно приговорили к исключению из членов колонии на месяц.

— Согласны ли вы подчиниться общему приговору? — спросил председатель.

Все ждали взрыва, но Коваль, все время не спускавший глаз с Эвелины, ответил тихо:

— Хорошо, пусть будет по-вашему!

Глава XIII Вспышка

Еще не окончился срок наказания Коваля, как жизнь колонии была потрясена новым происшествием.

Бессонов и Уальд решили осуществить постройку чудовищного генератора, черпающего энергию непосредственно из неистощимого запаса земного электричества.

Все отдельные части были уже готовы, но операция сборки смущала даже такого опытного инженера, как Уальд. Требовалась величайшая осторожность, необходимо было точное согласование подъемных и подающих приборов. В мастеровой на двух вышках стояли Уальд и Бессонов и отдавали приказания громким голосом. Сначала все шло хорошо. Но вот один рабочий замешкался и Уальд, не выдержав, обругал его:

— Дурак, следи за счетчиком!

Такие окрики инженер давал и раньше, но в разгаре работы никто на это не обращал внимания. Уальда любили, да и сам он после извинялся, объясняя, что ошибка могла погубить все дело.

На этот раз рабочие отнеслись иначе. Послышались голоса:

— Что он за начальник?

— Командует, как солдатами!

— Сам дурак!

— Какая-то чертова затея, от которой, того и гляди, всех нас передавит!

— Делают, что хотят! Какое это равенство!

— Хозяева! Хуже капиталистов!

— Бросим работу!

И все, как один человек, бросились из мастерской.

Громадная часть генератора рухнула и разбила вдребезги постамент. Все было исковеркано.

Недоумевающие, бледные, стояли друг перед другом Уальд и Бессонов.

Оба основателя колонии на Южном полюсе не узнавали своих прежних помощников, которые когда-то переносили адскую стужу, страшные лишения, работали по 16 часов в сутки, гибли десятками, но победили стихию и создали «Полярную империю», страну счастья под стеклянным колпаком…

Крики и вопли, проникшие извне в мастерскую, заставили их скорее выбежать.

Рабочие, бросив работу, собрались и стали горячо обсуждать происшедшее.

Страсти разгорались. Люди обратились в зверей и рычали, нападая друг на друга. Они забыли причину ссоры и отдались во власть опьянения борьбой. Безоружные расправлялись кулаками. Слабые кусались. Уже пролилась кровь. Послышались стоны. Упавшие бились судорожно под ногами дерущихся.

Уальд первым нашелся.

Схватил за руку Бессонова, впавшего, казалось, в гипнотический сон перед лицом этой ужасной картины бессмысленной драки людей-братьев.

— Скорее к кранам!

Бессонов очнулся и понял мысль своего товарища.

Невдалеке находился один из многочисленных в колонии кранов водопровода, служивших для поливки растений и для других целей.

Уальд быстро привернул кишку, а Бессонов направил на толпу могучую струю холодной воды.



Действие получилось быстрое.

Мокрые, дрожащие от холода и еще неуспокоившегося возбуждения, колонисты стояли мрачные, опустив головы и смотря исподлобья.

Уальд вызвал по телефону врачей и служащих в больнице.

Многие рабочие оказались ранеными, но опасно один лишь Патрик-отец, которому дюжий Шварц переломил руку и два ребра. На руках, на ногах забелели повязки. У некоторых были обмотаны бинтом головы, наподобие шлемов. Двоих пришлось обнажить до пояса, чтобы перевязать ножевые раны на груди.

Разошлись все молча, словно стыдясь того, что сделали.

Ирландца унесли на носилках. Прибежавшая хорошенькая Эльза громко рыдала, ломая руки.

В жизнь «Полярной империи» вошло что-то новое, страшное, еще не имеющее имени, но ясно чувствуемое.

— Кажется, нашей спокойной, беззаботной жизни наступает конец, — сказал Уальд, грустно оглядывая место побоища.

— Зачем смотреть так мрачно! — возразил оптимист Бессонов. — Надо расследовать причины.

— Вы не догадываетесь?

— Нет.

— Я уверен, что это пропаганда Коваля. Зачем вы его привезли?

— Но, позвольте? Ведь с ним прекращены все сношения. — А вы ручаетесь, что приговор выполняется, что к нему не ходят, не совещаются? Я недавно видел, как из дома Коваля вышла Воскобойникова.

— Ну, это — любовь! Тут все запреты бессильны. Кстати, что ее муж? Я у него не был целую неделю.

— Делабранш уверяет, что он поправится. Даже следы на лице надеется исправить посредством пластической операции. Действие омега-лучей изумительно. Заживление идет прямо на глазах. Исчезает опухоль, краснота, рана заживляется и быстро рубцуется.

— Теперь Делабраншу много работы! — грустно заметил Бессонов. — Но как они дрались, как дрались! Настоящие звери! Да, пройдет еще не одно поколение, пока человек переродится. Но неужели в этой вспышке виноват Коваль? Мне как-то не верится.

Уальд был не совсем прав, обвиняя Сашку Коваля. К нему, «осужденному», ходила только Воскобойникова, вся поглощенная новым для нее чувством близости к сильному, энергичному мужчине, к могучему самцу-господину, так не похожему на ее прежнего мужа, нерешительного, во всем сомневающегося, и больше всего — в собственных силах. Там была любовь-жалость, здесь любовь-страсть…

Но если Коваля не посещали колонисты, выполняя свой приговор, сама процедура суда, дерзкие речи обвиняемого, его огневой взгляд, энергичные жесты оставили глубокое впечатление.

Казалось, в «Полярную империю» проник и поселился в ней дух протеста. Против чего? Этого никто ясно не сознавал, и недовольство выражалось случайно, часто без смысла и повода, пока не разразилось забастовкой и дракой.

Кто-то из первых колонистов вспомнил, как во время бури на пароходе «Буффало» обезумевший рыжий Франц кричал:

— Не верьте обманщикам-буржуям! Мы будем их покорными слугами, будем выполнять их глупую, безумную затею.

Теперь эти слова стали казаться пророческими…

Глава XIV Неожиданное посещение

Обо всем, что произошло за это время в колонии, Коваль был вполне осведомлен через Воскобойникову.

К молодой женщине, полюбившей его первым чувством горячей страсти, он относился снисходительно, как к ребенку, заметно оттеняя превосходство сильного, умного мужчины перед существом низшим и слабым. А Воскобойникова восторженно целовала небрежно ласкающую руку.

Драка между рабочими механической мастерской вызвала злую усмешку Коваля.

— Началось!

И он задумался, не отвечая на вопросы Воскобойниковой, и долго смотрел вдаль, словно видел скрытое для других.

Наташа прижалась к его плечу.

— Милый, объясни мне: что им нужно? Нигде на земле они не имели бы того, чем пользуются здесь. Полная свобода во всем, нет господ и рабов, нет бедности, голода, унижения. Когда я сюда приехала, все казались такими счастливыми, веселыми. Я подумать не могла, что здесь повторятся ужасы той жизни. Неужели люди — звери?..

Коваль ласково провел рукою по ее склоненной головке.

— Глупая моя девочка! Разве сама ты примирилась со «счастьем», которое заготовлено здесь господином Бессоновым, господином Уальдом и госпожой миллиардершей? У тебя был муж, ребенок, вот этот дом, свое хозяйство. Что же ты не наслаждалась? Почему запросила другой жизни?

— Я полюбила тебя!

— Хорошо! Допустим, что сейчас ты довольна. Надолго ли? Ведь кончится тем, что мы друг другу надоедим и начнем искать нового счастья. Да разве в этой так называемой любви все счастье? Человеку сильному, настоящему человеку нужна борьба, нужно препятствие, которое надо одолеть… Да и просто подраться хочется.

Коваль вытянул руку, сжатую в кулак, и блеснул глазами. Наташа порывисто обняла его шею.

— Ты — мой сильный, большой, страшный.

И целовала его губы и, задыхаясь, повторяла:

— Страшный… страшный… А я тебя не боюсь, не боюсь!..

Вдруг Коваль оттолкнул ее резким движением. Наташа, вся раскрасневшаяся, глазами, пьяными от страсти, оглянулась на дверь.

Слегка смутившаяся при виде нежной сцены, стояла, взявшись рукою за косяк двери, Эвелина Шефферс и словно не решалась переступить порог.

Коваль поднялся навстречу, выпрямился, весь напружинился, как змея, ставшая на хвост. По лицу его пробежали тени, брови сдвинулись, и на лбу обозначилась глубокая поперечная борозда. И когда он заговорил, Наташа невольно вздрогнула от холодного, стального голоса:

— Чем обязан?

— Я хотела… Мне хотелось поговорить с вами.

— А, понимаю! «Полярная императрица» милостиво посещает заключенных. Правосудие, потом милосердие!

Коваль отвесил низкий шутовской поклон.

Эвелина решительно шагнула вперед и свободным жестом протянула руку.

— Браво! Императрица нарушает первая законы, обязательные для ее подданных.

— Мне необходимо, Коваль, говорить с вами наедине.

— Можно! Наташа, оставь нас. Зайдешь вечером.

Воскобойникова побледнела и тихо, словно пришибленная, вышла.

— Не бойтесь, ваше величество, что кто-нибудь подсмотрит или подслушает нашу тайную беседу. Я могу запереть двери завесить окна…

— Я никого еще в жизни не боялась!

— Поздравляю! Вы оправдываете славу неустрашимых американок. Впрочем, с миллиардами легко быть храброй.

— У меня их нет.

— Ну, были! И явились новые. Уальд показывал мне вашу кладовую. Там, конечно, больше, гораздо больше, чем когда-то лежало в банках на имя Эвелины Шефферс.

— Кладовая — собственность колонии.

— Правда? Не одолжите ли мне в таком случае десяток-другой миллионов долларов? Да, кстати, не уволите ли меня весной в отставку? Я предвижу, что мне не ужиться в вашей стране добродетельных поросят, которых вы собираетесь исправлять детскими наказаниями за драку и прочие провинности.

— Вы странный, озлобленный человек! Отчего вы так ненавидите людей? Вам, кажется, доставляют удовольствие чужие страдания? Вы любите издеваться, ставить других в смешное положение.

— Я? Не слишком ли много мефистофельских черт вы мне приписываете? Любить всех людей невозможно. Ненавидеть — также. Есть х, у, z, к которым можно чувствовать то или другое. Но человечество, народ, товарищество — все это выдумали сентиментальные философы. Ничего этого нет. Придумано для утешения слезливых либералов и чтобы держать в повиновении суеверных и невежественных идиотов. Человек может быть хорош или дурен, как личность. Интересен, скучен, красив, безобразен, умен или глуп. Толпа, люди, общество — всегда собрание глупых. Умный равняется под дурака. Нивелировка под бездарность и тупоумие…

— Вы проповедовали эти идеи нашим колонистам?

Коваль громко расхохотался.

— Так вот причина вашего посещения! Вы явились в качестве следователя? Наверное, по совету пуританина Уальда или этого слащавого Манилова — химика Бессонова? Что же, я готов отвечать по пунктам. «Обвиняемый Коваленко, проповедовали ли вы ваши идеи колонистам?» Высказывал, что думаю, не стесняясь. «Вносили ли вы раздор в среду граждан „страны счастья“?» Вероятно, как всякий неглупый человек в среду неумных. «Какие вы преследовали этим цели?»

Коваль внезапно схватил руку Эвелины и привлек девушку к себе. Взял за плечи, пристально стал смотреть в прекрасные, глубокие глаза.

— Какие цели? А если я не хочу отвечать, если у меня действительно есть тайные цели? Разве я обязан кому-нибудь отчетом в своих намерениях и поступках?

Коваль наклонился совсем близко к лицу Эвелины.

— Сказать?

Глаза его горели, как уголья. Жаркое дыхание обдавало лицо девушки. Она, еще не знавшая мужских ласк и поцелуев, почувствовала страх перед этим дерзким, властным человеком. Пугливо затрепетало сердце. От волнения закружилась голова…

Лица ее коснулись горячие, воспаленные губы, жадные руки торопливо скользили по телу. Подавленная неожиданностью, Эвелина растерялась и едва находила силы сопротивляться.

Он уже срывал с нее одежду, он уже готов был торжествовать пир бесстыдной страсти…

Мучительно-болезненный женский крик раздался за окном. Коваль невольно отшатнулся от Эвелины…

Глава XV Законы

Прикрывая руками грудь, Эвелина выбежала из дома Коваля, вся охваченная инстинктивным страхом девушки перед насилием грубого самца.

От пережитых минут обиды и унижения захватывало дыхание. Девушка не замечала, что делается кругом, и ею владело лишь одно желание: бежать, скорее бежать под защиту друзей. Казалось, кто-то гонится за нею, тянутся чудовищно длинные руки следом, горячее дыхание обжигает затылок…



Словно безумная, пронеслась она мимо Воскобойниковой, сидевшей под деревом, горько плачущей, ломающей в отчаянии руки.

Подчиняясь ревнивому любопытству, Наташа подглядывала и подслушивала, когда Коваль и Эвелина остались одни. По-английски она понимала плохо и сущность беседы осталась для нее непонятной, но она видела загоревшееся страстью лицо Коваля, видела, как обнимал и целовал он бившуюся в его руках «Полярную императрицу».

Наташа, слабая и безвольная, чувствовала, словно огромная тяжесть внезапно свалилась на нее и придавила к земле и она, только что ожившая под пригревом горячей ласки, в новой обстановке, чуждой кошмарных ужасов нищеты и жалкого прозябания в Петербурге, опять стала больной, несчастной, бедной Наташей, как нередко сама себя называла она в дни голодания и безысходной нужды.

Другую женщину охватил бы гнев, у другой разгорелась бы внезапно ненависть к обманувшему мужчине. Воскобойникова только вся корчилась, извивалась в судорогах душевной боли.

Бедная Наташа!

И слезы лились и лились из ее глаз, в которых застыло выражение ужаса…

Вдруг сильные руки обняли ее и подняли на воздух.

Примирение состоялось быстро. Коваль сказал своим уверенным голосом:

— Глупенькая! Разве ты не поняла, что я хотел ее унизить? Императрица! Явилась ко мне с какими-то объяснениями. Эта миллиардерша черт знает что воображает о себе. Стану я с ней разговаривать. Теперь больше не придет.

Наташе так хотелось поверить в это объяснение и чувствовать себя опять счастливой, что она поверила. А осадок сомнения в правдивости слов Коваля она перенесла, как женщина, на Эвелину и возненавидела ее, стала считать виновницей всего происшедшего…

«Полярная императрица» вбежала вне себя в лабораторию Бессонова и упала, задыхаясь, почти лишившись сознания. Химик поспешил к ней на помощь.

Всегда чувствительный к страданию людей, Бессонов ахнул при виде Эвелины. Одежда ее была разорвана, глаза бессмысленно блуждали, на белоснежной шее алела кровью глубокая царапина.

Не скоро Эвелина пришла в себя и получила способность говорить.

Бессонов глубоко возмутился.

Отвратительный поступок Коваля не имел никакого оправдания.

В мягкой, доброй душе Бессонова пробудилось чувство мужчины-рыцаря, обязанного защитить женщину. Загорелись огоньки в глазах, по мускулам пробежала холодная дрожь — предвестник физической борьбы, расправы, одинаковой у дикаря и у культурного человека. Хотелось пойти и отомстить болью, насилием.

Большой, грузный, он был снисходителен и добродушен, как все очень сильные люди, но ужасен в гневе. Решительной походкой двинулся он к дверям, но Эвелина поняла его намерение.

— Мой друг, остановитесь! Я не хочу нового насилия, новой крови. Да еще из-за меня.

— Но ведь таких гадин прямо уничтожают!

— Опомнитесь! Вы ли это говорите?

— Что же, по-вашему: так его и оставить? Или присудить опять к моральному исключению из членов колонии? Он смеется над нашим приговором!..

— Мы, все трое, основывая колонию, забыли об одном, а это самое главное. Забыли о том, что эти люди испорчены, искалечены прежней жизнью. Мы, как наивные дети, верили, что колонисты сделаются сразу другими, что все злое в них замрет и не будет вспышек, возвратов к старому…

— Но вы… вас унизили… вы едва избежали насилия, позора… Разве можно это оставить безнаказанным?

— Я очень испугалась, но у меня нет злого чувства к нему. Я думаю сейчас не о себе, а о том, что нам делать в будущем…

Раздались шаги и в дверях показался Уальд, мрачный, с суровой складкой на лбу.

— Старый ирландец, Патрик, умер. Сломано ребро против сердца. Не помогли и омега-лучи Делабранша. Он, впрочем, говорит, что опоздали с операцией.

— Первая смерть в колонии! — уныло сказал Бессонов.

— И смерть от насилия. В короткое время столько страшных происшествий. Точно сигнал подал этот Коваленко, избив Воскобойникова, точно плотину прорвало. В применении к законам буржуазных государств, у нас уже накопился целый ряд преступлений: побои с увечьем, коллективный отказ от работы, повлекший за собою разрушение генератора, что грозило огромной опасностью для тридцати человек, драка, нанесение ран оружием, побои, причинившие смерть…

— Прибавьте: покушение на изнасилование девушки.

— Как? О чем вы говорите?

Узнав, в чем дело, Уальд побледнел и, сдерживая себя, крепко сжал зубы. То, что он, сам обманывая себя, называл дружбой к Эвелине, давно перешло в более сильное чувство.

Но, представитель сильной, культурной расы, он сразу взял себя в руки и не дал воли готовой разбушеваться крови.

— В жизни нашей колонии наступил момент, когда сама действительность выдвинула необходимость издания законов и организации управления. Мы живем в изолированном государстве, но оно должно быть государством, а не архаическим сборищем людей, не знающих границ в проявлении своих животных инстинктов.

Бессонов тяжело вздохнул. Как русскому, ему претила сама мысль о регламентации, об опеке над личностью, о власти законов, которые всегда служат в конце концов орудием власти людей над людьми.

— Вот чем завершились наши радужные мечты о стране счастья, Уальд!

— Что делать! Если мы не издадим законов, дело окончится судом Линча. И колонисты будут правы. Надо же как-нибудь оберечь себя от преступлений. Употребим все наше влияние, чтобы законы «Полярной империи» были самыми гуманными. Ведь перед нами многовековой опыт законодательства стран всего мира.

Основатели колонии решили созвать законодательное собрание, а пока отпечатать и раздать колонистам объяснительную записку с подробным описанием всех происшествий последнего времени и особенно преступления Коваля.

Мысль издать законы нашла среди колонистов сочувствие, особенно среди «семейных», которые надеялись таким образом оградить права семьи и сурово осудить безнравственность. «Общественники», со своей стороны, были также не прочь принять участие в законодательстве, чтобы утвердить «начала полной свободы личности».

Был избран законодательный комитет, в который попали Бессонов, Уальд и Эвелина.

Химик заговорил было, что лучше привлечь личности из народа, но Уальд высказался резко:

— Довольно сентиментальничать! Интеллигенция должна руководить!

Глава XVI Сказка про белого бычка

«Полярная империя» не избежала форм общежития старого мира, и в стране счастья и свободы люди заговорили о законах, о правах и правилах, о власти, о преступлении и наказании…

Все это внесло, однако, значительное успокоение в умы. В ответ на осуждение виновников последних событий, каждый мог сказать:

— Вот погодите: будут изданы законы!

Законы! Взбудораженная жизнь колонии искала оплота, краеугольного камня здания общественности.

Но и самый процесс обсуждения законов, сознание, что «от нас зависит весь строй нашей жизни», поднимало каждого в собственных глазах и создавало интерес дня.

Жизнь готова была войти в колею обыденщины, спокойного и скучного пользования благами в «оранжерее для людей» и сами люди готовились обратиться в тепличные растения, забывшие о борьбе за существование, о врагах, о враждебных влияниях.

Теперь явился новый интерес — интерес созидания.

Колонисты сгруппировались в кружки, шли споры, в «общежитиях» собирались настоящие митинги и всю ночь напролет произносились речи.

Похороны Патрика-отца прошли почти незаметно и не дали повода к новым столкновениям. Законодательный комитет работал усиленно и в течение нескольких дней закончил проект «основных законов», принятых с некоторыми поправками единогласно всенародным голосованием.

ОСНОВНЫЕ ЗАКОНЫ КОЛОНИИ,
ИМЕНУЕМОЙ «ПОЛЯРНОЙ ИМПЕРИЕЙ»

I. Общие положения.

1. Сам факт появления на свет человека создает ему право на существование, одинаковое для всех, в смысле пользования благами жизни и свободы поступков.

2. Право женщины одинаково с правом мужчины.

Примечание: а) Ограничение свободы поступков допускается лишь по отношению лиц, не достигших 18-летнего возраста, каковое ограничение предусматривается особым законодательством под названием: «Система воспитания».

b) Ограничение свободы поступков применяется к психически больным, идиотам и дегенератам.

3. Взаимное отношение полов совершенно свободно.

Примечание. Ограничения а) и b) те же, что и в положении 1 и 2.

4. Осуществление материнства предоставлено свободной воле женщины.

5. Брак является лишь добровольно принятой формой полового сожительства, не связанного ни с какими особыми правами и обязанностями.

6. Дети воспитываются в особых общественных учреждениях до 18-летнего возраста.

Примечание. Положение это не ограничивает права родителей воспитывать детей в семье до 7-летнего возраста. Допускаемое отступление может быть, однако, всегда пересмотрено народным собранием.

7. Личная собственность, как институт, влекущий за собой закрепощение личности и власть человека над человеком, безусловно отрицается.

Примечание. а) Кроме собственности общей, признается собственность отдельных учреждений, как, напр., здания и инвентарь мастерских, а также научных и научно-учебных учреждений.

b) Ввиду допущения семейного образа жизни, допускается и семейная собственность, как-то: отдельный дом и принадлежащий к нему инвентарь; но таковая собственность является лишь временным пользованием собственности общей. (Подлежит пересмотру народного собрания по заявлению простого большинства).

8. Свобода поступков личности кончается там, где начинается свобода другой личности.

Примечание. Положение это развито в особом законодательстве под названием: «Права и обязанности личности», а также в «Уложении о наказаниях за преступления против личности».

9. Труд, являющийся нормальным и разумным проявлением деятельности человеческого организма и основой человеческого общежития, признается обязательным.

Примечание. Положение это развито в особом «Рабочем законодательстве».

II. Положения, касающиеся собственно «Полярной империи».

1. «Полярная империя» есть свободное и независимое сожительство людей, подчиняющееся законам, утвержденным всеобщим голосованием членов колонии.

2. Южно-полярный материк с его недрами, все возведенные и могущие быть возведенными сооружения, а также и все, находящееся в пределах южно-полярного материка, составляют собственность колонии на правах одинакового пользования всех ее членов.

3. Так как жизнь на южно-полярном материке возможна лишь при искусственных условиях, создаваемых благодаря особым научным открытиям и изобретениям, составляющим собственность колонии, то всякие притязания на территорию, занимаемую «Полярной империей», со стороны какого-либо государства или отдельных лиц, должны быть признаны незаконными, и на всех членах колонии, без изъятия, лежит обязанность охраны и защиты «Полярной Империи», хотя бы ценою жизни.


Но если основные законы прошли на общем собрании быстро и без задержки, то выработка отдельных законодательств, особенно «О правах и обязанностях личности», вызвала долгие прения.

Самые же жаркие споры вызвало «Уложение о наказаниях». И, как ни пытались законодатели создать что-либо новое, пришлось признать необходимость двух карательных мер: изгнание, полное и временное, и тюремное заключение на разные сроки.

Слово взял Коваль:

— Поздравляю вас, господа, с тюрьмой и сводом законов. Давно бы так! Повторилась сказка про белого бычка. Но я хочу сказать не о том. Вы допустили страшный пробел в вашем законодательстве. А как же вы будете карать преступления политические? Разве не может случиться, что в вашей «Полярной империи» найдутся заговорщики, которые захотят устроить государственный переворот и установить свой порядок? Я предложил бы определить смертную казнь.

В этот вечер колонисты долго говорили между собой о Ковале, высказывали мнения о его личности, оценивали его слова и поступки.

«Общественники» относились к нему не совсем отрицательно. Грубым и невежественным рабочим нравился он физической силой и дерзостью.

Но сильно бранили его «семейные».

Юстус Шварц, вместе с другим немцем, Вильгельмом Крафтом, долго решали вопрос: кто такой Коваль? Конечно, не социал-демократ.

— Анархо-социалист! — изрек Крафт с видом ученого, определившего латинское название жука, посаженного на булавку. — Но, может быть, и анархист-коммунист.

Шварц докончил кружку пива и позвал жену, чтобы налила новую. Мина Шварц тоже приняла участие в споре.

— Он — нехороший человек и очень злой. Думает только о себе.

— О! — сказал Крафт. — Теперь я понял. Он люмпен-пролетарий.

Но Шварц хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.

— Ты ошибаешься, друг Вильгельм! Он — просто русский хулиган!

— Юстус! — прошептал в восторге Крафт. — Ты мог бы писать книги не хуже Бебеля и Каутского.

И оба немца, довольные друг другом и собою, продолжали пить пиво и дымить трубками.

Электрическое солнце закатилось на западе. Эту бутафорскую штуку придумал помощник Уальда и она пришлась всем по вкусу: точно настоящее солнце.

Но после заката не наступил мрак. Сквозь стеклянные своды проникал таинственный, мертвенно-белый свет полярного сияния. Ледяная смерть заглядывала в оранжерею для людей.



Глава XVII Партии

Отбыв срок наказания, Коваль ожидал нового суда, но Эвелина не пожелала поднимать дела. Наташа и этот поступок, высоко поднявший в глазах колонистов личность «Полярной императрицы», истолковала по-своему. Ревнивое воображение видело здесь скрытую любовь, которая все прощает.

И Наташа, не стесняясь, говорила всем, что Эвелина сопротивлялась притворно и сама вызвала Коваля на взрыв страсти своим кокетством.

«Общественницы» этому верили охотно или, по крайней мере, старались показать, что верят. «Семейные» женщины не прочь были посудачить об Эвелине и, как добродетельные матроны, осуждали ее за посещение такого человека, как Коваль.

— Разве она не знала, к кому идет? От него всего можно ждать! Или она надеялась на свое обаяние? Так не все же такие дураки, как наши мужчины. «Святая, святая!» Вот Коваль и показал этой святой!

Причиной враждебности к Эвелине женщин было, главным образом, ее целомудрие. Никто не мог назвать близкого ей мужчину, и намекавшие ехидно на Бессонова и Уальда сами знали, что злословят без всякого основания.

Выдающаяся красота девушки тоже сыграла немалую роль в завистливых толках. Но то, что вызывало такие недобрые чувства в женщинах, в глазах мужчин окружало Эвелину ореолом лучезарной чистоты.

Для многих «Полярная императрица» являлась предметом настоящего обожания. Ее беспрекословно слушались, слова ее повторялись, как неоспоримое доказательство. Само имя «Императрица», данное Бессоновым в шутку, привилось, и в него люди невежественные вкладывали особый смысл.

— Так сказала наша «императрица»! Так она хочет!

И, если бы Эвелина Шефферс пожелала, ее охотно окружили бы роскошью, построили ей особый дворец, нашлись бы и преданные слуги-исполнители ее воли.

Более развитые не выказывали такого райского поклонения, но и не чувствовали к Эвелине что-то особое, и при появлении ее мужчины улыбались, и всякому хотелось сказать или сделать что-нибудь приятное «императрице».

Поступок Коваля глубоко возмущал колонистов. Найдись среди них сильный, энергичный человек, ему легко было бы воспламенить ненависть и вызвать взрыв.

В первое время, когда узналось, что произошло в доме Коваля, группа американцев открыто заговорила о необходимости линчевания, но не нашла поддержки. На «семейных» влияли жены. Среди «общественников» мнение женщин тоже оказало свое действие. Они же поддержали требование Ковалем слова на последнем собрании.

События, взбудоражившие жизнь колонии и вызвавшие необходимость подчинить ее законам, разделили население на партии, выкристаллизовали характерные группы.

Во главе стояла партия ученых, которая руководила всеми работами колонии, делала изыскания, научные открытия и осуществляла их в действительности. Основная идея партии заключалась в глубокой вере, что прогресс ведет к счастью человечества, что наука и технические открытия, освобождая людей от труда и зависимости от стихий, создадут новую, счастливую жизнь.

Партию составляли Бессонов, Уальд, Делабранш и другие ученые. Сюда примкнул Воскобойников; вылеченный чудодейственными омега-лучами и заглушая обиду жизни, он с головой ушел в науку. Была группа и рабочих, верящих в ученых и всецело им преданных.

Эвелина считалась в той же партии, хотя она пользовалась влиянием и в других кругах. Следующую большую группу составляли «семейные». Они пришли сюда с женами и детьми, пришли, недовольные жизнью там, в мире, и здесь обрели сытость и покой. Запросы у них были маленькие, в душах не горели беспокойные огни, кровь не кипела от никогда не удовлетворенных желаний.

«Семейные» пригрелись в навозе физического благополучия, плодились и размножались и больше всего боялись взрывов и резких перемен. «Семейные» тяготели к партии ученых, к интеллигенции, и видели в ней умственную опору всей колонии и едва ли не начальство, которого нужно слушаться во имя торжества разума и науки.

Ученые верили в науки, «семейные» верили в ученых.

Партия «общественников» составляла оппозицию «семейным», а отчасти и «ученым». Это была тоже многочисленная группа, имевшая центр и два крыла.

«Правые» сближались в воззрениях с «семейными». Мужчины и женщины заключали довольно прочные и продолжительные союзы, матери сами кормили детей и затем не обрывали с ними связи. В комнатах правых постепенно накоплялись вещи, которые они считали «своими» и не любили, чтобы ими пользовались другие.

Эти тоже были довольны и не хотели перемен.

«Центр» составляли убежденные коммунисты, веровавшие искренне, что они осуществили в «Полярной империи» идеал человеческого общежития. Признавали свободу отношений между двумя полами и полное отрицание личной собственности. Конечно, ничего не имели против некоторых реформ. К партии ученых относились снисходительно, но верили, что счастье людей достигается не научными открытиями, а формами жизни, которые рано или поздно создадут новую человеческую породу.

«Левые» шли гораздо дальше. По их мнению, коммуна была только первым шагом. Надо сейчас же идти дальше, дойти до конца, не дожидаясь перерождения в следующих поколениях. На дверях своих комнат «левые» ставили особый знак: букву L (Libertas — свобода) в кружке.

Знак этот показывал, что вошедший может пользоваться каждой вещью, находящейся в комнате, не говоря о том живущему в ней. Также входить можно, не стучавшись. «Левые» совершенно отрицали замки, не запирались ни днем, ни ночью. Отношение между полами было самое простое:

— Я тебя хочу!

На что другое лицо отвечало: «да» или «нет».

Некоторые, однако, доказывали, что женщины вообще не имеют основания отвечать отрицательно. Левые «общественницы» чаще других колонисток отказывались от материнства.



Выдвигался вопрос о наготе. Искусственный теплый климат допускал возможность отказаться от одежды и со стороны отдельных лиц были попытки ходить обнаженными. Но остальные колонисты энергично запротестовали. Тогда «левые» выстроили для себя отдельное общежитие, развели около него сад с озером и окружили все высоким глухим забором, на воротах которого изобразили тот же знак (L), а выше поместили надпись: «Paradis» (рай).

— Мы готовы подчиниться вашим мещанским требованиям относительно одежды и другого, но в «Paradis» будем жить так, как хотим.

«Paradis» осуждали «семейные» и умеренные «общественники», но мужчины, проходя мимо, нередко бросали на него любопытные и — кто знает, — может быть, и завистливые взгляды.

Случалось, что «райские» ворота открывались и закрывались, пропуская мужчину или женщину не из «левых». Входящие и выходящие в этом случае явно стеснялись, избегая свидетелей.

Бессонов с обычной добродушной усмешкой называл «левых» — «хлыстовской сектой». А Юстус Шварц уверял, что это «вредная секта», с которой следует «государству» бороться, конечно, культурными средствами. Приятель его, Вильгельм Крафт, просил, чтобы Шварц написал на этот предмет обличительную книгу.

А Мина Шварц настаивала на полиции нравов…

Эти три партии — «ученых», «семейных» и «общественников» — не обнимали собою всего населения колонии.

Была еще группа — беспартийная. Неудачники.

Люди, преследуемые на родине, озлобленные, разочаровавшиеся. Одиночники, углубившиеся сами в себе. Иной раз — философы, иной раз — религиозные мечтатели и политические фантазеры.

Эти были хронически недовольны именно потому, что не было причин для недовольства. Жизнь их слишком поломала, прожгла их души огнем гнева и ненависти, влила яд подозрительности и недоверия. Среди них многие хвалили Коваля…

Глава XVIII Ночная травля

Коваль не перешел обратно в общежитие и остался в отдельном доме. Там же хотела поселиться Воскобойникова, но встретила холодную насмешку:

— Ты уже испытала прелести семейной жизни и все-таки ничему не научилась. Очевидно, хочешь, чтобы мы скорее надоели друг другу. Ни нянька, ни кухарка мне не нужна. Ходи по-прежнему, а живи там, в вашем общественном учреждении.

— Ты мне в «Парадизе» позволишь жить?

— Живи, коли нравится ходить Евой и быть женой для каждого. Позволять, также, как и запрещать, я тебе не могу. Ты ведь свободная гражданка «Полярной империи».

— Надоела мне эта империя!

Коваль встрепенулся.

— Вот тебе раз! А забыла, как восторгалась здешней жизнью?

— Да, так мне казалось сначала, после петербургской голодовки.

— Что же тебе не нравится?

— Видишь, милый, мне трудно объяснить это. Здесь все очень хорошо и никогда не беспокоишься о завтрашнем дне. Все готово, все к твоим услугам. Ведь это то самое, о чем мы так страстно мечтали и что называли счастьем. А я часто сижу и думаю: какая тоска, какая скука! И все делается противным. Этот стеклянный колпак, эти учреждения всякие, лаборатории, обсерватории… И завтра, и послезавтра все будет тоже.

— И немец Шварц будет так же курить трубку и рассуждать о социализме…

— Ну да! Впереди бесконечный ряд дней. Счастливых! Когда я думала, что ты мне изменил с Эвелиной, я ужасно страдала, но это была жизнь. И после я любила тебя сильнее и целовала так горячо… Быть может, человек не создан для счастья? Иногда мне кажется, что не мне одной, а многим здесь скучно, и они не знают, что с собою делать. От скуки «общественники» затевают споры с «семейными». От скуки левые устроили «Парадиз»…

Коваль похлопал Наташу по плечу.

— Да ты у меня совсем умная! Но забыла о наших господах.

— Каких?

— О господах ученых. Для них жизнь полна смысла и значения. Они живут в сфере опытов и исследований. А мы выполняем их затеи, мы — их покорные рабы. Аристократы ума…

— Послушай! Ты напрасно их обвиняешь! Их открытия для нас же, для нашей пользы.

— И ты этому веришь? Они и над нами производят опыты. «Устроим новую жизнь для этих человеческих экземпляров и будем наблюдать над обезьянами в клетке». Обезьяны — это мы, они полубоги… Впрочем, бросим об этом говорить. Черт с ними! Скажи мне лучше: хотела бы ты отсюда уехать, вырваться из-под стеклянного колпака?

— С тобою вместе?

— Разумеется!

— Милый! Да ведь это было бы такое счастье, такое…

— Верю, верю! Так вот: дай мне слово во всем меня слушаться, делать все, что я прикажу.

— Даю, даю!

— Но помни! Ты должна мне верить безусловно, никогда во мне не сомневаться, чтобы я ни делал…

Наташа бросилась к Ковалю и снова клятвы прерывались бесконечными поцелуями…

Ночью, когда Коваль уже стал забываться сном, раздался громкий, тревожный стук.

Коваль взял электрический фонарь и вышел в сени. Ручка наружной двери вертелась под чьей-то нервной рукой.

— Отворяй! — послышался задыхающийся голос.

Коваль поднял крючок и направил сноп электрического света в открывшийся темный четырехугольник.

Из мрака виднелось бледное лицо колониста Федора Маркузова.

— Что случилось?

Маркузов забормотал что-то и, пошатнувшись, схватился за притолоку двери.

— Да ты пьян, что ли?

Коваль сильною рукою схватил рабочего за ворот куртки и втащил в комнату. Тело Маркузова как-то странно сразу повисло и ноги стали волочиться. Тут только Коваль заметил, что по полу тянулся кровавый след.

Сорвать куртку и рубашку было делом одной минуты.

У Маркузова на левом боку виднелась длинная рана, из которой кровь бежала ручьем.

Нож, очевидно, скользнул по ребрам, не углубившись в грудь, и обморок, в который впал раненый, объяснялся лишь большой потерей крови.

Опытной рукой человека, бывавшего во всяких переделках, Коваль сделал перевязку, нарвав бинтов из своего запаса белья, достал бутылку с вином и влил, насильно раздвинув зубы, в рот большую порцию. Маркузов глотнул и стал приходить в себя.

В широко раскрытых глазах вместе с жизнью воскрес ужас. Раненый поднял руку и заслонился ею, словно хотел не видеть что-то страшное.

Побелевшие губы задвигались и раздался хриплый шепот:

— Всех, всех убил!..

Вдруг по высокому стеклянному своду запрыгали световые облики. Огненные мечи прорезали пальмовую рощицу, окунулись в тихую воду озера, зашныряли по кустарнику и, найдя то, что искали, остановились неподвижно, как глаза хищника, увидавшего, наконец, в густых зарослях свою жертву…

Дом Коваля со всех сторон осветили лучи электрических прожекторов.

Среди перекрещивающихся потоков света стали появляться фигуры людей с возбужденными лицами, с широко раскрытыми ртами, из которых вырывались нелепые возгласы.

Не слышно было слов. Толпа еще не произнесла своего решения, называемого «гласом Божиим», и выражала свои чувства звериными завываниями.

Коваль вышел в ярко освещенный круг. Так загнанный волк выходит на загонщиков и, обернувшись к ним, угрожающе ляскает зубами.

Вся куртка Коваля была залита кровью, руки инстинктивно сжались в кулаки, злым огнем загорелись глаза, копной взлохматились длинные волосы.

И крикнула толпа, как один человек:

— Коваль — убийца! Коваль!

Передние сгрудились, бросились, как стая собак на зверя.



Коваль отпрянул, схватил лом, стоявший у стены, и стал в угрожающую позу.

Засвистел кем-то брошенный камень и пронесся над головой Коваля. Другой, третий…

Камни, куски дерева, все, что ни попадало под разъяренную руку, летело к одной цели — к человеку, с которым пришла покончить «всегда справедливая толпа».

Сильный удар свалил Коваля с ног, но он тотчас поднялся и, став на одно колено, мощным ломом раздробил череп близко подбежавшего колониста… Толпа взвыла и прибойный вал ее залил одинокую фигуру с поднятой над головой рукою…

Глава XIX Арест

Коваль защищался, как лев, нанося удары во все стороны. Ему удалось вскочить и отпрыгнуть к стене. Это предохраняло, по крайней мере, от нападений сзади.

Драться против многих ему случалось и раньше.

Он быстро оправился от неожиданности. Другой на его месте кричал бы: «Остановитесь! Я не виновен, убийца — не я»! И толпа быстро добила бы его в пылу озверения. После бы уже какой-нибудь рабочий, только что молотивший кулаками, топтавший ножищами жертву и по животу, и по груди, и по лицу, вздыхал трусливо-добродетельно: «Эх, грех какой!»

Коваль, раз началась драка, раз полезли на него с кулаками, перестал рассуждать, обдумывать. Почему, справедливо ли, об этом — после, а сейчас одна мысль: противопоставить мощную оборону крупного хищника стае гончих. И он расшвыривал нападающих, бил ломом по головам, дрался руками и ногами. Гнев кипел в душе его, но он знал тайну победы — не терять сознания, когда его потеряли другие. И он бил наверняка, по выбору, бил жестоко, чтобы противник сразу вышел из строя.

Но враг начал одолевать численностью. На место павших являлись десятки других. Трусы бросали камни издали. Уже Коваль изнемогал, силы его оставляли, кровью окрасилась рубашка, на лбу зияла рана. Еще натиск и толпа добьется своего, свершит свой «справедливый самосуд».



Коваль бросился вперед и с почти нечеловеческими усилиями пробил дорогу к дверям дома. Через мгновение он задвинул засовы.

Этот маневр ненадолго отсрочивал развязку, но дал возможность перевести дыхание и отдохнуть.

Толпа громила двери, лезла в окна…

Послышались новые голоса. Сначала резко-истерично прозвучал вопль Воскобойниковой:

— Пустите меня! Я хочу умереть вместе с ним!

Гудел умиротворяющий бас Бессонова, Эвелина старалась перекричать стоны и рев толпы…

Около самых дверей раздался стальной голос Уальда:

— Вы перешагнете только через мой труп!

Чутко настороженное ухо Коваля уловило признаки отлива. Кто-то рассуждал, кто-то уговаривал. Сквозь звериный ропот стали проскальзывать восклицания:

— Суд! Надо судить!

Коваль вздохнул полной грудью, утер кровь со лба и улыбнулся.

— Выскочил! Заговорили о суде… вон уже императрица взывает к разуму своих подданных… Бессонов заговорил о человечности… Уальд сторожит двери… Пошло на понижение! А ловко они меня сначала доспели!

Коваль откинул засов и впустил Уальда. Инженер сжимал в руке странной формы оружие, в котором все-таки можно было узнать пистолет.

— Ого! Да «господа» наши вооружены посерьезней, чем обыкновенные колонисты! Привилегия!

Уальд окинул Коваля холодным взглядом.

— Электрический револьвер для сторожей на станциях. Против белых медведей…

— А при случае и против людей? Эх, не было у меня этой игрушки! Показал бы я этим скотам!

Уальд слушал с каменным лицом, очевидно, дожидаясь прихода других.

Револьвер оказался и в руках Бессонова и еще у нескольких лиц из партии «ученых».

Коваля окружили.

— Что это? Арест?

— Да! — едва одерживая волнение ответил Бессонов. — Советую не сопротивляться. Вы заставите нас прибегнуть к силе.

— Я не так глуп. Вам, конечно, было бы выгодно подстрелить меня, как белого медведя. Я не сопротивляюсь, но нельзя ли узнать, в чем вы меня обвиняете?

— Общий голос называет вас, как убийцу семейства Шварцев.

Коваль только руками развел от удивления.

— Вы это серьезно? И Шварцы действительно убиты? И меня вы обвиняете в том, что я перерезал этих милых немчиков? Да вы с ума сошли, господа! Когда произошло убийство?

— Сегодня ночью.

— Я не выходил никуда целый день, а вечером у меня была Воскобойникова. К тому же… Не угодно ли вам, господа, пройти в мою спальню? Не смотрите, господин Уальд, так подозрительно — вы плохой Шерлок Холмс! Я не приготовил засады, но вас действительно ожидает сюрприз.

В спальне «ученые» нашли раненого Маркузова в бессознательном состоянии. Коваль рассказал о ночном приходе рабочего.

— Значит, он — убийца?

— Нет, не думаю. Его самого сильно ранили. «Всех убил!» — относится к кому-то другому. Постарайтесь привести в чувство Маркузова. Он должен знать истину.

Бессонов растерянно посмотрел в окно на место недавнего побоища. Около дверей лежали три трупа. Больничные служители уносили раненых. Толпа стояла хмурая, злая, и в грозном молчании чувствовался подавленный гнев, готовый к новому взрыву.

— Что скажем им? Они сейчас ничему не поверят…

— Виновен или нет Коваль, — решил Уальд, — его необходимо арестовать. Для его же безопасности. А Маркузову немедленно подать медицинскую помощь. Следствие все выяснит.

«Ученые» составили конвой и провели арестанта сквозь толпу.

Люди, которым не удалось расправиться самим, выражали теперь одобрение, видя, что за дело крепко взялась «власть». Да, в этих «ученых», которые все знают, умеют толковать и применять законы, колонисты видели уже свое «начальство»!

Идея порядка и справедливости олицетворялась в строгих фигурах конвоиров, проникнутых чувством высшего долга, и… в электрических револьверах.

Коваля поместили в одной из комнат лаборатории.

Только что перенесенная смертельная опасность, казалось, не оставила на нем следа, и он обычным насмешливым тоном стал вышучивать свой арест.

— Вот что значит естественный порядок вещей! Арестант налицо, а тюрьмы настоящей нет. Убедились ли вы теперь, что вся ваша затея ни к черту не годится? Идиллия, рай земной! А сколько уже пролито крови, сколько трупов! И это в стране, где наука победила стихию, где воздух и почва обеззаражены, где Делабранш приставляет утраченные члены тела. Некоторые говорят, что первым зданием новой колонии должна быть школа, другие — церковь. Я начинаю думать, что необходимее всего тюрьма.

Но «ученым» было не до шуток и никто не ответил Ковалю.

Комнату не заперли и не приставили стражи. Уж очень вышло бы похоже на «тот мир», от которого люди бежали в «страну счастья».

Бессонов поверил в невиновность Коваля. Но кто же тогда убийца?

Допрос очнувшегося Маркузова пролил мало света.

Рабочий шел ночью мимо дома Юстуса Шварца, услышал крики о помощи, стоны. Прошел туда. В дверях столкнулся с человеком, лицо которого не успел рассмотреть. В то же время почувствовал удар в бок, но сгоряча не придал значения ране.

В доме Шварца Маркузов увидал страшную картину. Юстус, его жена Мина, двое детей плавали в крови, испуская последнее дыхание. В колыбели надрывчато кричал грудной ребенок…

Потрясенный Маркузов вскоре почувствовал, что вместе с обильно льющейся кровью он быстро теряет силы, и поспешил к ближайшему дому, где разбудил своим стуком Коваля.

Неизвестный убийца, по описанию Маркузова, нисколько не походил на Коваля, был невысокого роста, держал голову вниз, по-бычьи, и был блондин…

Все это было изложено перед народным собранием. Арестованного Коваля тут же постановили освободить.

Многие выражали ему сожаление о случившемся и общественное мнение значительно изменилось в его пользу.

Глава XX Кто убийца

Если бы Бессонову и Уальду кто-нибудь сказал при основании колонии, что случится с нею в будущем, они сочли бы говорящего за сумасшедшего или за врага свободной жизни человека, за врага социализма.

Основателей колонии, людей, преданных всецело идее, людей высококультурных и гуманных, особенно поражало, даже обижало, что преступления, совершенные колонистами, помимо своей жестокости, бесцельны, прямо глупы.

Кажется, все было дано людям. Живи и наслаждайся жизнью! А они проявляют зверские инстинкты, убивают друг друга.

Точно эпидемия преступлений охватила «Полярную империю».

В лесу, около карантина, в местности, наименее посещаемой колонистами, был найден уже начавший разлагаться труп мулата, отличавшегося отталкивающим безобразием. Его приняли в колонию по желанию Эвелины, у которой он ранее служил садовником. Мулат всегда был ровным, добрым человеком, а под влиянием Бессонова проникся мыслью о проведении идей коммунизма среди негров. Он мечтал создать в «Полярной империи» специальную колонию негров и доказать, что они вполне способны к культуре.

Налицо было опять убийство. Об этом свидетельствовала страшная рана на горле.

Все эти ужасные события глубоко потрясли Эвелину. Она так искренне поверила в возможность осуществить «страну счастья». Мечта о ней спасла миллиардершу от разочарования в жизни, от мысли о самоубийстве. А теперь! Девушке казалось, что огромное, страшное чудовище пришло сюда, под стеклянные своды и, как спрут, раскинуло отвратительные слизистые лапы и отравляет людей своим прикосновением…

Едва удавалось Бессонову и Уальду успокаивать Эвелину в минуты припадков отчаяния, когда она, в судорожных рыданиях, билась на полу в своей комнате и кричала:

— Смерть! Одна смерть дает счастье!..

После взрывов наступило успокоение. Мертвых похоронили, раненые были сданы на руки Делабранша и других искусных врачей.

Колонисты старались забыться в работе.

Страшный призрак смерти пронесся и исчез, гнев и злоба людей насытились.

И при возникновении ссор колонисты вдруг замолкали и, словно что-то вспомнив, спешили разойтись.

Но Коваля мучила мысль: кто убил?

Казалось вероятным, что убийца Шварцев виновен в смерти и мулата. Не сумасшедший ли, искусно скрывающий свою тайную страсть к убийству?

И Коваль вглядывался в лица, изучал их, следил за выражением глаз, ожидая встретить в них вспышки огня безумия.

То, что подумали на него, чуть не убили из-за подозрения, ничем не доказанного, как бы обязывало найти, именно ему, настоящего преступника.

Часто бродил Коваль по колонии, обдумывая и размышляя.

Однажды он услышал жалобный женский плач в одном домике, стоявшем в глубине пальмовой рощи, вдали от поселка «семейных». Там жило семейство ирландцев. Они с самого приезда держались в стороне и не сходились с другими. Патрик-отец умер после свалки рабочих механической мастерской. А потом, в разгар нараставших событий, никто не интересовался ирландцами и не обратил внимания, что Патрик-сын и его сестра перестали являться на работы и на собрания.

Коваль вошел в домик.

Хорошенькая Эльза сидела в первой комнате, опершись локтями о колени. Руки ее крепко охватили голову и она качалась всем телом в ритм причитаний, которыми выражала свое горе.

— Что с тобой?

Эльза вздрогнула от грубого мужского голоса и подняла заплаканное лицо. В глазах ее загорелся испуг. Они напоминали глаза робкого животного, газели, ожидающей удара и трепещущей заранее от страха перед болью.

— Что с тобой? — повторил Коваль. — Где брат?

— Ушел! — едва ответила Эльза. — Я не знаю, где он. Вот уже неделя, как его нет.

— Отчего же ты никому об этом не говоришь?

— Я боюсь! Всех боюсь! Злые, страшные! Убили отца, а меня…

Страшные рыдания потрясли девушку. Коваль сильно заинтересовался. Не здесь ли таится разгадка?

Он умел быть ласковым, особенно с женщинами, и пугливая Эльза немного успокоилась. Но добиться от нее истины не удалось.

— Я заявлю колонии, что твой брат исчез и что с тобой тоже случилось какое-то несчастье.

Эльза вскочила и упала на колени перед Ковалем:

— Нет, нет! Прошу тебя! Как Бога молю! Не говори никому!

Подумав, он обещал хранить тайну, но в душе решил следить за Эльзой. Она, наверное, знает, где брат.

«Семейным» съестные припасы доставлялись ежедневно на электрическом автомобиле, который разъезжал по поселку.

Выходила всегда одна Эльза и брала корзину. На случайный вопрос извозчика: «Где брат?», она отвечала неизменно: «На работе!»

«Если Патрик скрывается, Эльза, наверное, доставляет ему пищу».

Осторожно, чтобы не возбуждать ничьих подозрений, Коваль стал дежурить днем, а иногда и ночью, около домика ирландцев.

Наконец, через несколько дней, он увидел девушку с мешком, пугливо пробирающуюся сквозь чащу пальмовой рощи.

Коваль последовал за нею издали.

Эльза шла по уединенным дорожкам и, видимо, держала путь к карантину.

Следить стало труднее, потому что впереди была полянка. Коваль дождался, когда девушка перешла ее и вновь углубилась в лес, где нашли труп мулата, и возобновил преследование.

Около горячего источника Эльза подняла с усилием большой камень, положила свой мешок и взяла другой, пустой. Камень она опять навалила на ямку.

Сделав свое дело, девушка поспешно удалилась.

Коваль остался в своей засаде.

Пришлось ждать часа три. Электрическое солнце зашло, но берег ручья был ясно виден при свете полярного сияния.

Вдруг из края расселины показалась голова, а за нею выползла и приземистая, широкоплечая фигура. Коваль, путешествовавший вместе с ирландцами, узнал Патрика.

Фигура приблизилась к камню, нагнулась…

Как дикая кошка, в два прыжка, Коваль очутился около Патрика и схватил его сзади под локти. Ирландец стал извиваться, как угорь, но не мог увернуться из железных объятий.

— Пусти, пусти меня!

— Да, чтобы ты меня убил так же, как Шварцев и мулата?

Патрик затих и жалобно застонал.

— Разве ты знаешь?

— Все знаю. Если бы меня убила толпа, ты был бы вне подозрений…

— Ты скажешь? Ты выдашь меня?

— Не знаю. Прежде всего, я тебе свяжу руки, а потом поговорим. У тебя, кстати, веревки за поясом.

Коваль быстро скрутил ирландца и выпустил его, наконец, держа крепко конец веревки.

— Садись и говори все. Я единственный человек в колонии, который может тебя спасти.

— Обещай, что не выдашь!

— Тсс! Кто-то идет!

В лесу захрустели ветки.

— Покажи, где ты прячешься.

— Там, за уступом.

Коваль схватил ирландца поперек тела и вместе с ним скрылся среди прибрежных скал. Шум клокочущего ручья заглушал шаги…

Глава XXI Под землей

Спасаться приходилось по крутой тропинке. Ноги Коваля скользили по полированной поверхности черных скал, состоящих из древнейшей горной породы. Ежеминутно грозила опасность сорваться вниз и быть заживо сваренным в потоке кипящей воды.

Особенно стесняла ноша. Патрик, сухой, поджарый ирландец, не был тяжел для такого силача, как Коваль, но свободной осталась лишь правая рука, и ею приходилось цепляться за выступы скал.



Наконец, Коваль достиг довольно широкой площадки, и здесь, у подножия отвесной каменной стены, решил отдохнуть.

Патрик все время молчал, боясь, что на голос его придет кто-нибудь из колонистов, но в глубине пропасти стал просить развязать руки.

— Хорошо, но я отниму у тебя нож и привяжу веревку к поясу. Помни, что при малейшей попытке бежать я тебя сброшу в эту чертову дыру.

Тайное убежище ирландца оказалось большой пещерой, в которой могло бы поместиться до ста человек.

— Есть и другие — поменьше, — объяснил Патрик. — Доступ к ним еще труднее.

В пещере было тепло. Воздух увлажнялся испарениями потока, но присутствие сернистого газа было так ничтожно, что не могло вредить здоровью.

— А ты не боишься разводить здесь огонь?

— Я его и не зажигаю. Пойдем, покажу мою кухню.

Оба спустились ниже, к самому горячему потоку. Здесь он уходил под свод. Жара была нестерпимая, и дышалось с трудом. Температура потока, насыщенного солями и нагретого под землею при высоком давлении, была значительно выше 100°.

Это избавляло Патрика от необходимости устраивать очаг. Совершенно достаточно было опустить котелок в горячий поток, чтобы сварить пищу.

— Молодец! — похвалил Коваль, ударяя по плечу Патрика. — Как это твоя глупая башка додумалась? Тебе бы Робинзоном быть на необитаемом острове.

Хозяйство ирландца было немногосложно. Спал он на пуке сухой травы, которую натаскал по ночам. Нож, топор и электрический фонарь составляли все имущество беглеца. Съестные припасы доставляла почти каждый день Эльза.

— Ты помешал мне взять мешок. Я голоден.

— Ступай и принеси. Буду ждать.

Патрик скоро вернулся и с жадностью принялся за еду, а потом долго, не отрываясь, пил из горла бутылки виски.

— Будет! Одуреешь! Небось, и людей перебил пьяный?

Патрик вздрогнул от ужасного воспоминания и скорчился, охватив колени руками и опустив голову.

— Ну, рассказывай! Ты убил?



Патрик вскочил и стал вдруг махать руками, весь взволнованный, потрясенный.

— Подлецы, негодяи! Что они сделали! Эльза плакала об отце. Убивалась. Потом я пришел: она сидит бледная, глаза большие-большие. Словно столбняк на нее нашел. «Что с тобой?» Молчит. Каменная сделалась. Упала потом на пол, катается, в судорогах вся. Потом узнал я. Мулат ее изнасиловал. Завел в лес, рот тряпкой заткнул. Что хотел — делал…

Патрик дышал тяжело, глаза налились кровью.

— Негр! Гнус! Звал Эльзу приходить в лес. Я сказал ей, чтобы согласилась. Сам спрятался там же. Обнял он ее, а я выскочил, и нож ему в спину! А потом опрокинул и горло резал, резал. Кровь так и хлещет…

Потом думаю: все равно — убил человека! Пойду, отомщу за отца. Шварца зарезал сонного. Проснулась его жена, закричала, я ее топором! Дети завыли — я их! Бежать надо! Кто-то вскочил в дом ко мне! Я его ударил ножом в бок. Бежал, сам не знаю куда. Подальше от людей! Сзади слышу: ревет толпа, электрические прожекторы мигают. Добежал до ручья. Хотел утопиться. Спрятался, а потом и пещеру эту нашел. Повидался с Эльзой. Она мне пищу носит. Вот и все…

Коваль посмотрел на него холодно, с явным презрением.

— Да, наделал ты дел достаточно. Сам ведь за несколько минут не знал, что убьешь. Человек, которого ведет за собою нож, топор. От крови опьянел. Из трусости перерезал целую семью… Что же ты теперь думаешь делать?

— Не знаю. Не выдавай меня.

— Чего же ты боишься? Здесь нет английской виселицы, французской гильотины, американского электрического стула. Продержат в тюрьме и, когда откроется навигация, отвезут в какой-нибудь порт, да еще денег дадут.

— Эльзе кто-то говорил, что убийца наверно сумасшедший, и его надо найти и посадить в больницу.

— Ну и сиди! Кормить будут, лечить — все удобства.

— Это еще хуже виселицы. Та — сразу! А здесь мучить будут. Когда еще умрешь!

Коваль рассмеялся.

— Да ты — настоящий философ! Я, так и быть, сохраню твою тайну, но при одном условии: полное повиновение моим приказаниям. Согласен?

Патрик, молча, кивнул головой.

— Теперь покажи мне другие пещеры.

Их оказалось несколько, но ничего замечательного они не представляли.

Около одной, побольше размером, Коваль остановился.

— Будешь жить здесь, а в большую пещеру ходи только за водой, если не выставлен предупреждающий сигнал, что входить туда нельзя. Что делать дальше — увидим! А пока не говори сестре, что виделся со мною.

Через несколько дней после этого подземного путешествия, колонисты были собраны опять на общее собрание, и Бессонов сообщил следующее по делу о последних убийствах:

— Для следственной комиссии не подлежало сомнению, что убийство семьи Шварцев совершено человеком психически больным, а не злодеем. Оставалось только найти его. Мы произвели тайно проверку всех членов колонии, и оказалось, что Патрик-ирландец исчез неведомо куда. Сестра подтвердила это, но не могла дать никаких объяснений. Убежище скрывшегося не было обнаружено. Но вчера на берегу горячего ручья была найдена записка такого содержания: «Я убил мулата за то, что он совершил насилие над Эльзой, и убил семью проклятого немца, убившего моего отца. Я отомстил. Я скрывался некоторое время, но вы пошли по моим следам. Деваться мне некуда. Я кончаю добровольно самоубийством. Пусть кипящий поток поглотит меня. Патрик-младший». Несчастный, очевидно, так и сделал: бросился в пропасть и погиб. Не будем осуждать безумца. Как это ни ужасно, это лучший исход.

«Предсмертную» записку Патрик написал под диктовку Коваля…

Глава XXII Кающийся дьявол

Осужденный на месячное изгнание, Коваль не принимал участия в работах, а когда срок наказания кончился, ряд разыгравшихся событий нарушил обычный ход жизни колонии, и регулярные работы вообще прекратились.

Но когда все понемногу успокоилось, «ученые» поспешили возобновить производство в мастерских и добывание минеральных богатств в рудниках.

— Труд, — лучшее лекарство после эпидемии преступлений, — сказал Уальд.

«Ученые» вполне согласились с этим мнением.

Одна Эвелина, в последнее время заметно похудевшая, бледная, грустная, продолжала молчать, и тщетно Бессонов пытался в ней возродить надежду.

Первый пункт «Рабочего законодательства» гласил: «Труд обязателен для всех».

И когда Коваль пришел к «ученым» и сказал: «Я хочу опять работать в рудниках», те не нашли достаточных возражений.

И хотя все кипело в душе Уальда, когда он смотрел на Коваля и чувствовал на себе его дерзкий взгляд, приходилось признать его требование справедливым.

Несмотря на ненависть, которую питал Уальд к Ковалю, он не мог без изумления смотреть на этого умного, энергичного человека.

Коваль сразу вошел в роль надсмотрщика за рудничными машинами и не остался простым исполнителем. В одном из участков шахты он попросил произвести опыт. При разыскании новых жил драгоценных металлов в твердой кварцевой породе сверлились галереи, которые потом иногда приходилось бросать.

Коваль предложил уменьшить диаметр таких галерей до размеров, достаточных лишь для того, чтобы один рабочий, лежа на животе, мог придерживать механическое сверло.

— Но рабочий задохнется от недостатка воздуха, — возразил Уальд.

— Замените электрическое сверло другим, работающим сжатым воздухом, который, отработавши, будет выходить сильной струей и вентилировать галерею.

Опыт отлично удался и произвел сильное впечатление.

— Посмотрите: Коваль заткнет за пояс самого Уальда. А нигде не учился.

Коваля рабочие считали за «своего» и его успехом гордились.

— Наш, если захочет, сделает не хуже «ученых».

Здесь говорило классовое чувство, которое ставит преграду даже между рабочим и интеллигентом-социалистом.

Уальд рассказал об опыте Бессонову.

— Но, позвольте! Насколько я знаю, употребление машин, работающих сжатым воздухом, давно практикуется при прорытии туннелей.

— Совершенно верно.

— В нем есть какое-то обаяние. После всех его поступков, я решил с ним не говорить. Сам ко мне пришел и откровенно сознался, что его охватила как бы психическая болезнь, которая налетела, как эпидемия. Объясняет очень остроумно: «Это своего рода социальный атавизм. То же, что делается иногда с прекрасно дрессированными животными, попавшими на волю. Они бесятся, временно дичают. Человека дрессировали под всякие порядки веками, а здесь — полная свобода. Слишком резок переход, и человек вспомнил жизнь каменного века. Обалдел и озверел». Прямо сознается: «Мне стыдно того, что я наделал». И просил передать Эвелине, что глаз на нее поднять не смеет. Совсем кроткая овечка!

— Надолго ли?

Объяснился Коваль и с Воскобойниковым. Подошел к нему и сказал просто, задушевным голосом:

— Простите меня!

Воскобойников, легко обижающийся и так же легко прощающий, пошел на удочку. Он уже успел обдумать весь «инцидент» своей супружеской жизни и додумался до того, что поступок его был некультурен, и что Наташа имела право не предупреждать его, тем более, что в этом смысле состоялось и общее решение народного собрания. А для Воскобойниковых большинство голосов важнее доводов личного ума и чувства. Лишь бы голосование всеобщее, равное и прямое, а по делу обвинения Наташи оно было и тайное…

И Воскобойников подал руку Ковалю, и даже стал ему объяснять что-то длинное-длинное, так что у Коваля не хватило терпения слушать, и он поспешил закончить беседу.

— Все это верно. Но главная причина в том, что мы упустили из виду воспитание, привычки, привитые нам взгляды. Умом мы признаем полную свободу личности, а на деле не можем сбросить ветхого человека, особенно в сфере полового вопроса.

Это было не только вполне научно, но даже со слезой, пролитой по поводу искалеченности человека обществом, средой и т. д. И примирение Воскобойникова с Ковалем состоялось.

Случай свел и оскорбителя с оскорбленной.

Эвелина часто гуляла одна, отдаваясь грустному настроению и невеселым мыслям.

Однажды она столкнулась лицом к лицу с Ковалем в пальмовой роще. Инстинктивно ускорила шаги. Коваль дал дорогу, но сказал, явно волнуясь:

— Выслушайте! Об одном прошу: дайте мне сказать все.

— К чему? Я не сержусь… Лучше забыть.

Но превозмогло женское любопытство: узнать, что он скажет в свое оправдание. И Эвелина остановилась…

Коваль говорил горячо и страстно. В ярких образах очертил свое прошлое, борьбу с людьми чуть не с детства.

— Меня жизнь не сломила, но озлобила, развила болезненное самолюбие и подозрительность. Ваше посещение меня оскорбило. Почуялось отношение сверху вниз, обидное снисхождение. Я был убежден, что все это по предварительному уговору. Посоветовали ваши друзья. Потом что-то вроде допроса, выпытывания.

Коваль остановился и провел рукой по лицу.

— Да это все не то! Не настоящую правду говорю. Вскипела обидой душа, потому что встретил женщину, перед которой готов был спасовать, унизиться. Чувствовал, что если только чуть поддамся, вы станете госпожой моей воли. И хотел доказать и себе, и вам, что женщина никогда не получит надо мною власти…

Эвелина ничего не ответила и медленно вышла на широкую аллею, ведущую к главным зданиям.

Девушка чувствовала, что он провожает ее взглядом. Ей было жутко и стыдно: женское тело не забывает мужских прикосновений.

А по мере того, как Эвелина удалялась, лицо Коваля принимало все более хищное выражение, и с губ срывался угрожающий шепот…

Глава XXIII Совещание в пещере

Патрик вылез из своей берлоги и стал пробираться по головоломной тропинке ко входу в большую пещеру.

Вдруг он вздрогнул и остановился.

В первый раз с тех пор, как он скрылся в пропасти, сигнал предупреждал его, что идти дальше нельзя.

Это был фонарь с темно-красным стеклом, и в полумраке, царящем в расселине, казался зловещим кровавым глазом.

Патрика, трусливого и суеверного, охватило жуткое чувство.

Коваль взял с него слово повиноваться, но ничего не разъяснил. Правда, упомянул о сигнале, но что должен делать Патрик в этом случае? О какой опасности предупреждал красный фонарь? Если тайна убежища открыта, надо бежать, искать нового места.

И почему именно нельзя пройти в большую пещеру?

Естественно напрашивался вывод: здесь какая-то тайна. Коваль что-то затеял!

Патрик решил осторожно доползти до входа в пещеру.

В нескольких шагах от нее ему послышался странный звук, происхождение которого он не умел объяснить.

Дальше двигаться Патрик побоялся.

Тут он вспомнил, что в стене обрыва есть узкая трещина, доходящая до самой пещеры. С огромным трудом влез он в отверстие и полз до тех пор, пока трещина не обратилась в трубу не более полуметра в диаметре. Патрик поднял голову. Теперь все, что происходило в пещере, было явственно слышно.



Причина странных звуков сразу объяснилась. Это были человеческие голоса.

Патрик прислушался.

Говорил Коваль.

— Товарищи, разве вы не поняли до сих пор, что вас всех бессовестно обманывают? Бессонов и Уальд — великие ученые и изобретатели, но, как и все люди, жаждут богатства, власти, наслаждений. Я достоверно знаю, что они, задолго до основания колонии, совершили экспедицию на южно-полярный материк, но держали это в тайне. Они отлично знали о существовании здесь богатейших залежей золота и алмазных копей. Добыть это несметное богатство стало целью их жизни. Конечно, проще всего было образовать акционерное общество, но это значило бы поделиться своими изобретениями и полученными богатствами. Не забывайте, кроме того, что южно-полярный материк не принадлежит ни одной державе. Узнают, что здесь золото, все поедут сюда. К берегам пришлют броненосцы, высадят солдат… Поняли теперь? Тогда Бессонов выдумал особую штуку. Он познакомился с Эвелиной Шефферс — миллиардершей. Наследники богачей всегда либо идиоты, либо сумасшедшие фантазеры. Вот Бессонов и поймал Эвелину на удочку. «Давайте оснуем „страну счастья“»! Она с радостью согласилась. Таким образом, все выгоды на стороне Бессонова и Уальда. Они осуществили свои изобретения и достали даровых рабочих. Они выкапывают из земли огромные богатства. Конечно, для себя. И все делается в тайне. Никто во всем мире, кроме членов колонии, не знает ничего о «Полярной империи» и ее сокровищах. А колонисты одурачены, верят господам ученым и преданы им…

— Постой, ты лжешь! — раздался гулко резкий голос. — Золото и алмазы выкапываются нами, но те не могут ими воспользоваться.

— Это почему? Вы проверяете, сколько золота отправляется из колонии, якобы для уплаты за наши заказы? Вы ведете счет добычи и расходов? Вы знаете, сколько хранится в кладовой? Все в их руках!

Голоса зашумели, как отдаленный прибой морских волн, и Патрик на время не слышал более отдельных слов.

Вот опять говорит кто-то и его слушают:

— Все это вздор и выдумки Коваля. Если Бессонов и Уальд отправляют золото из колонии, как же они потом его опять получают?

— Какие вы дети! Их агенты кладут золото в банки разных стран. Скопят несметные суммы и убегут. Эвелину с собой прихватят: Уальд в нее влюблен. Она деньги свои растратила — охотно пойдет за ними.

— Пусть бегут — «Полярная империя» останется в наших руках.

— Вы думаете? А кто будет управлять главными машинами, следить за горением каменноугольных копей? Кто знает тайну их изобретений? Оставленные здесь, мы погибнем. Да и захотят ли они все оставить в целости?

— Как? Что они сделают?

— Взорвут всю «Полярную империю»! Они уедут так, что вы не заметите. Пройдет неделя, может, не один месяц и внезапно все взлетит на воздух.

В пещере воцарилось гробовое молчание.

— Что же нам делать? — раздался робкий вопрос.

— Говори, что делать? — загудело вслед. — Ты нас созвал, ты за все отвечаешь! Говори!

— Значит, вы мне теперь верите?

— Верим! Верим!

— И пойдете всюду за мной?

— Пойдем!

— Клянитесь!

Пещеру огласила разноголосая клятва.

Смолкли, и до слуха Патрика доносился только смутный говор. Как будто люди совещались, разбившись на группы.

Патрик решил вернуться обратно. Скоро, наверное, разойдутся, и Коваль пойдет к нему, станет искать. Он пополз к выходу из трещины, пятясь ногами вперед.

Наконец, почувствовал, что добрался. Тихо вынул голову из отверстия скалы и тотчас зажмурил глаза от ослепительно яркого света электрического фонаря.



Перед ним стоял Коваль. Грозный, страшный.

— Ты подслушивал? Ты не исполнил моего приказания?

Могучие руки потянулись к Патрику.

— Предателю — смерть! Я тебя сброшу в пропасть.

Патрик упал на колени. Бледные губы его дрожали. Он не был в состоянии сказать ни слова.

Коваль поднял его над пропастью, подержал в воздухе и поставил обратно на уступ скалы.

— Помни! Прощаю в последний раз! Только беспрекословным послушанием спасешь себя. И даже будешь впоследствии счастлив и богат. Говори, что ты слышал.

Кое-как оправившись, Патрик рассказал все.

Коваль убедился, что ирландец не знает главного, и потому безопасен. Он отвернулся и пошел упругой походкой по узкому карнизу, не хватаясь за каменную стену.

Патрик долго провожал глазами удаляющуюся черную фигуру и в царящем кругом полумраке, при шуме и вое кипящего потока, она казалась ему сверхъестественной.

Уста ирландца прошептали:

— Дьявол!

И он стал усердно молиться, прося прощения и защиты у забытого Бога…

Глава XXIV Государственный переворот

Эвелина, Бессонов и Уальд проводили, по обыкновению, вечер вместе.

На этот раз пришел и Воскобойников, всею душой привязавшийся к основателям колонии.

Страшные события, потрясшие до основания жизнь колонии, миновали. Хотелось верить, что после издания законов они не могут повториться. Все, кажется, успокоились.

И беседа собравшихся провести время после трудового дня протекала мирно. Тени грусти не сбежали с прекрасного лица Эвелины, но и она как будто выглядела сегодня веселее, больше интересовалась окружающим.

Уальд только что сообщил о последних своих наблюдениях над природою полярных сияний. По его мнению, это, несомненно, истечение избытка электромагнитной энергии, являющейся результатом вращения земного сфероида вокруг оси.

— Если бы использовать этот избыток, полярных сияний не было бы.

Бессонов заспорил, доказывая, что понятие об энергии вообще устарело и что электричество есть материя.

— Наступит время, когда люди будут приходить в лавку и спрашивать: «Дайте мне фунт электричества».

Уальд заметил, что это парадокс, нисколько не влияющий на справедливость его выводов относительно полярных сияний.

Разговор понемногу перешел на более близкий, больной вопрос о будущем строе человеческой жизни. Приведут ли людей к счастью новые формы жизни или люди раньше, путем самоусовершенствования, должны переродиться и лишь тогда создадут «страну счастья»?..

Вдруг все вздрогнули.

Снаружи раздался шум шагов нескольких людей. Кто-то взялся за ручку двери. Уальд насторожился и, вскочив, быстрым движением запер замок.

— Идите в склад за оружием, — обратился он к Воскобойникову.

Эвелина широко раскрыла глаза.

— Разве опять что-нибудь…

Она не успела договорить. Замок разлетелся вдребезги. Дверь широко растворилась и в ней показался Коваль. За ним виднелась толпа колонистов.

Коваль, держа в протянутой руке электрический револьвер, властно крикнул:

— Ни с места!

И шагнул в комнату, давая дорогу своим соучастникам.

Основателей колонии окружили.

Бессонов сделал попытку сопротивляться, но со всех сторон на него направились дула револьверов.

Несколько человек бросились за Воскобойниковым и привели его.

— Что все это значит? — холодно спросил Уальд.

— Вы арестованы.

— Кем?

— Мною.

— Значит, это разбойничий набег?

— Мы действуем так для спасения от гибели всей колонии.

— От чьего имени? Кем вы уполномочены?

— Об этом вы узнаете впоследствии. Не вам задавать мне вопросы. Мы разгадали ваш гнусный замысел. Тайна ваша известна. Вам придется отвечать перед народом.

— Что за нелепость, черт возьми! — не выдержал Бессонов. — Ведь это кошмар какой-то! Объясните, по крайней мере, в чем дело?

Коваль, не отвечая, скомандовал:

— Марш!

— Как я жалею, Эвелина, что послушался вас и перестал носить с собой револьвер, — успел тихо сказать Уальд «Полярной императрице».

Арестованных отвели в одно из главных зданий и разместили по отдельным комнатам, у дверей которых встала вооруженная стража.

В ту же ночь была арестована вся партия ученых.

Ни «общественники», ни «семейные» не знали ничего, но, несомненно, наутро необычайная весть облетит всю колонию.

Надо было предупредить распространение тревожных слухов, которые сейчас же будут раздуты сплетней.

Из шайки, искусно подобранной Ковалем, он выбрал пять человек, наиболее интеллигентных, и объявил себя, вместе с ними, временным правительством. Наутро было готово воззвание.

Оно поразило, как громом, ничего не подозревавших колонистов.

Коваль изложил подробно о готовившемся заговоре «ученых». Он сжег корабли и явную клевету развил в целый обвинительный акт, якобы основанный на фактических данных.

Но Коваль чувствовал, что этого мало, что могут все-таки не поверить.

И воззвание закончил наподобие наполеоновских прокламаций к солдатам: «Мы решились выступить на защиту колонии, которой грозила смертельная опасность. Обстоятельства не допускали созыва народного собрания. Каждая минута промедления могла погубить всех. Заговорщики арестованы. Пусть их судит народ».

Рано утром, сдав воззвание в типографию, Коваль сидел один в кабинете Бессонова, отослав от себя созданное им временное правительство.

Кругом еще царила тишина. Колонисты спали, не зная, чем грозит им следующий день.

Коваль задумался. Он затеял опасную игру. Его лоб бороздили морщины.

Острый взгляд словно хотел проникнуть в будущее…

Темная, низкорослая фигура вползла в дверь. Изгибаясь, едва ступая, подошла она к Ковалю. В правой руке сверкнул нож…

Коваль, уже прислушивавшийся к шороху, вскочил и схватил убийцу. Тот неожиданно ослабел, опустил руки и завыл дико, не по-человечески, задыхаясь и плача.

— Бог! Дьявол! Св. Патрик! — слышалось сквозь невнятное бормотание.

Коваль схватил обезумевшего ирландца и несколько раз его встряхнул.

На минуту опомнившись, Патрик воззрился сумасшедшим взглядом и прорычал:

— Горячий поток исчез! Пещера рухнула!

И, в судорогах охватившего его вновь припадка безумия, с хохотом покатился на пол…

Глава XXV Плебисцит


Ранним утром по всей колонии бегали двое из шайки Коваля, разнося кипы прокламаций временного правительства.

Прочитав неожиданную весть, «семейные» стали выбегать из домов, ища, с кем бы поменяться мыслями, кто бы указал выход из создавшегося ужасного положения.

«Общественники» тотчас собрали у себя митинг. Заволновались и в «Парадизе».

Речи «семейных» отличались беспорядочностью и необдуманностью…

Большинство из них были довольно своим положением и не желали лучшего. Весь век так бы прожить!

Поэтому всякая перемена, всякое волнующее событие пугали их, вызывали раздражение против виновников.

И Коваля бранили на всякий лад. Именно Коваля, потому что ему единственно все приписывалось, и никто не хотел верить во временное правительство, неизвестно кем выбранное и уполномоченное.

Коваля не любили и боялись среди «семейных». Верили ли заговору «ученых»? И да, и нет. Поверить было слишком страшно. «Ученые» основали эту колонию, руководили ею, построили гигантский стеклянный колпак, спасающий во мраке и холоде полярной ночи от ледяной смерти. «Ученые» знали, как и что надо делать, знали тайны, недоступные простым смертным. Знает ли их Коваль? А если он сделает что-нибудь не так, испортит хитрые сооружения, механизмы? И вдруг все рушится, упадут стеклянные своды и наступят ужасы гибели для людей, гордо и властно основавших свою жизнь у «конца света», на конце земной оси.

«Ученые» были не только начальством, но магами, кудесниками и обладающими чуть ли не сверхъестественными знаниями и властью.

А теперь они отстранены, арестованы. Кто заменит их? Кто обережет искусственно созданную жизнь?

Но прокламация говорила так убедительно, приводились факты… Неужели все это ложь? И в робкие души забирался страх перед опасностью, еще не миновавшей.

А что, если взрыв уже подготовлен и малейшего прикосновения к какому-нибудь механизму достаточно, чтобы все рухнуло?

И помимо воли на вопрос: «Кто поможет? Кто предупредит?» следовал ответ робкой души:

— Коваль!

Иначе отнеслись «общественники». Для них важнее всего был вопрос о нарушении прав народа, попранных в одну ночь шайкой.

— Почему Коваль не обратился к народному собранию, не обвинил «ученых» в заговоре перед лицом всей колонии? Кто имеет право лишать свободы без приговора суда?

Нашлись возражения:

— Если заговор действительно существовал, ликвидировать его можно было только решительными мерами. Прокламация уверяет, что каждая минута промедления грозила опасностью.

— Но по какому праву они объявили себя временным правительством? Мы не признаем их! Мы их не выбирали! Долой узурпаторство!

Проще всего было вступить с шайкой в борьбу и освободить арестованных, но возбуждение выливалось в словах и толпа не могла согласиться на определенный образ действия.

И среди этих колебаний воли, растерянности мысли, потоков слов, столь далеких от дела, властно зазвучал колокол, призывающий в дом народного собрания.

Исход был найден. Бежать туда, под белоснежный купол, где народ становился господином собственного положения, под купол, освященный законами, которые народ здесь утвердил своею властью и волею, под купол, являющийся символом правды и законности.

На возвышении, где всегда помещался президиум собраний, сидели члены временного правительства с Ковалем во главе.

Лицо его было бледно, но спокойно. Холодным взором он пытливо следил за колонистами, один за другим занимающими места.

Слышался сдержанный гул голосов. Все прониклись не уважением к этому собранию, а были захвачены необычайностью. В иных говорило простое любопытство. Что скажет Коваль?

Он встал и заговорил громко, размеренно, словно читал по тетрадке. Изложил все подробно. Свои первые подозрения. Все дальнейшие наблюдения над деятельностью ученых. И то, как он за ними следил, прислушивался, старался разгадать тайный замысел. И то, как он постепенно знакомился с научными открытиями Уальда и Бессонова.

— Я ничего не имел в виду другого, кроме блага всей колонии. Все смотрели только на частности, я попробовал выяснить себе цель этих людей. Много и много раз был я обманут в жизни светлыми планами, радужными горизонтами, светочами, зажигаемыми руками интеллигенции, но здесь почуялись мне обман и ложь. Вы вправе спросить: почему я не поделился ни с кем своими наблюдениями, почему я молчал, не обратился к народному собранию? Я — человек дела, а не слов! Ведь если бы я хоть намекнул одним словом, что знаю все, меня сочли бы за сумасшедшего или за преступника. Вера в «ученых» и сейчас в вас сильна. А они сумели бы скрыть все следы своего злодейского замысла, и я бы оказался побежденным, их тесный союз — победителем. Я не мечтаю о диктаторстве, я не хочу произвести на вас давление, пользуясь тем, что вся наша группа переворота хорошо вооружена. Сейчас же мы готовы передать власть в руки народа. Судите сами заговорщиков, как хотите!

Слово взял один из «общественников»:

— Нас здесь все время пугают, как детей, страшными призраками заговора. Оправдывают свои незаконные действия и учиненное насилие опасностью, которая неминуемо грозила. Но где доказательства этого самого заговора? Коваль все время говорит о себе и только о себе. Прежде, чем оправдываться, он должен объяснить главное, чего мы не знаем — где доказательства того, что партия «ученых» замыслила такую гнусность? Из прокламации, из его собственной речи мы не видим того, в чем нас так усердно стараются убедить. Где доказательства, повторяю я еще раз?

Толпа знала теперь, чего нужно требовать. Формулировать иногда еще неясные желания народа в простых словах — в этом весь успех ораторов.

И все в один голос закричали:

— Доказательства! Доказательства!

Момент был критический. Искусно построенное Ковалем здание лжи могло рухнуть каждую минуту. Что ответить ему на эти все усиливающиеся требования? Народ не удовлетворится общими словами, они противодействуют. Нужны факты и факты.

Внезапно его осенила новая мысль: он вспомнил ночное посещение безумным Патриком.

Выпрямился, точно на пружине. Протянул руку. Все смолкло.

— Вы хотите доказательств, фактов? Хорошо, я вам дам их. «Ученые» подготовили общий взрыв всей территории, занятой колонией. Это была трудная и опасная работа, но она закончена. Мы стоим словно на кратере вулкана, готового к извержению. Но это вулкан искусственный, покорный воле человека. Я предупредил страшную катастрофу. Все нити заговора, весь механизм подготовленной гигантской адской машины в моих руках. Я поспел вовремя. Но я не мог предупредить одного. «Ученые» — не боги, а простые люди. И в их работе может быть ошибка. Они ее и сделали. Не все предусмотрели, и частичная катастрофа уже была.

Толпа заволновалась:

— Что он? О чем говорит? Где катастрофа?

Люди оглядывались на стеклянные своды, пугливо ожидали гула и треска. Иным казалось, что сама почва под ногами уже колеблется.

Коваль дал народу время успокоиться и, когда взоры всех обратились к нему, отчеканил стальным голосом, резко слышным в отдаленных углах зала народного собрания:

— Произошел взрыв около карантина. Горячий поток исчез, часть пропасти засыпана обрушившимися скалами.

Мертвым молчанием ответила толпа на это ужасное известие. Так, значит, правда? Взрыв действительно подготовлялся?

Маленькая кучка людей бросилась к карантину, чтобы убедиться собственными глазами в справедливости того, чем ошеломил всех Коваль.

В сторону бегущих метнулись еще и еще люди. И вся колония, мужчины, женщины, дети — все бежали, задыхаясь, с широко раскрытыми глазами, с бьющимися до боли сердцами к горячему потоку.

Вот и роща эвкалиптов и мирт. Но сквозь бальзамический запах растений чувствуется другой, едкий, вызывающий кашель и слезы на глазах.

Толпа хлынула к берегу потока и остановилась в оцепенении, как один человек. Трещина была местами завалена доверху обломками скал. Там, где зияли глубины, не видно было на дне кипящего потока и только временами вырывались оттуда клубы тяжелого дыма и отравляли воздух ядовитым сернистым газом. Легкий мостик, перекинутый через ручей, был исковеркан сдвигом каменной породы и уныло торчали железные скрепы и куски мостовой формы.



И колонистам опять показалось, что почва под ногами дрожит и двигается. Неуверенность в твердости того, что под ногами, создает особое настроение ужаса и толпа, увидав картину разрушения, шарахнулась и отхлынула подальше от края пропасти, которая, быть может, еще готовит неожиданности.

Коваль не обманул! Коваль дал настоящее доказательство своего обвинения «ученых» в готовившемся заговоре!

Когда народ, удостоверившись, что утренняя прокламация была основана не на одних предположениях, двинулся обратно к белому куполу собрания, мнение о Ковале составилось:

— Он был прав! Он спас всех от страшной опасности! Проклятые ученые!

Так говорили простодушные. Более сознательные сосредоточенно молчали, но думали то же.

Собрались вновь.

Временное правительство оставалось на своих местах в то время, как все ходили к горячему потоку.

Теперь уже не с ненавистью, не со страхом, а с надеждой толпа смотрела на центральную фигуру президиума, на Коваля, еще недавно осуждаемого большинством. Лицо его, казалось, озарено внутренним светом. Женщины находили его красивым. Самые левые «общественники», не признающие никаких привилегий и авторитетов и саму жизнь сведшие к первобытному образу, к додуманному дикарству, невольно чувствовали что-то вроде уважения к этому могучему, точно из стали выкованному человеку.

Кто-то поставил на очередь вопрос о доверии к временному правительству и оно было выражено единогласно открытой баллотировкой.

Глава XXVI[3]

Первым делом временного правительства было назначение следственной комиссии по обвинению «ученых» в заговоре. В нее вошли и «семейные», и «общественники».

Эвелина Шефферс была допрошена лично Ковалем.

«Полярная императрица» была введена двумя вооруженными конвойными в кабинет Бессонова, в котором окончательно основался Коваль. Когда они остались наедине, он долго смотрел на девушку, заметно осунувшуюся от пережитых волнений.

Усмехнулся под усами и заговорил:

— Наши роли, кажется, переменились. Допрашиваю я. Вам вручен лист с пунктами обвинения? Что вы можете показать по этому поводу? Предупреждаю, что от вашего ответа зависит, будете ли вы обвиняемой или только свидетельницей.

— Мне нечего отвечать на подобную клевету.

— Вы не верите в заговор Бессонова и Уальда?

— Конечно, нет.

— И вы совершенно правы. Я все это выдумал. С какою целью? Да надо же было вас развеселить, разбудить от спячки, в которую все вы готовы были впасть. Страна счастья! Вы полагаете, что счастье заключается в том, чтобы сегодняшний день походил на вчерашний. Я думаю, как раз наоборот. Вы построили оранжерею для людей и обрекли их на тепличное существование. Вы посадили зверей в прекрасно устроенную клетку и думали, что они так и будут весь век наслаждаться райской жизнью и свободой на пространстве стольких-то квадратных километров. А ваши счастливые пленники взяли да и зашалили. Не хотят, видите ли, обратиться в животных, пастись на лужке и слушать лекции гг. Бессонова и Уальда! Они хотят жизни-борьбы, хотят смены ощущений. Да и вы сами хотите того же. Счастье — в успехе, в победе над препятствиями. Счастье в движении, а не в неподвижности. Однако, к делу! Что вы ответите на такое предложение: я объявляю себя полярным императором, а вас императрицей-супругой?

— Вы издеваетесь надо мною!

— Ничуть. Имейте в виду, что мне, как диктатору, оказано единственное доверие. Один шаг и я сделаюсь владыкой «Полярной империи».

Бывают состояния, при которых человек, испытывая страшные душевные муки, не может выразить их словами и чувствует, как в нем все замерло и все существо обратилось в каменное изваяние, не способное ни мыслить, ни чувствовать. И сознание, вместо ответов на мучительные запросы души, ограничивается упорным повторением назойливой фразы.

Коваль продолжал говорить, но Эвелина не слышала его слов. Не смолкая, как тиканье маятника часов, внутренний голос то громче, то слабее повторял:

«Все погибло! Все погибло!»

И если бы в эту минуту Коваль проявил к ней желание мужчины, она равнодушно поддалась бы насилию.

Коваль следил за каждым изменением ее лица и понял, что она вошла в то состояние безразличия, когда существо человека уже не отвечает на внешние впечатления.

— Я даю вам время одуматься и поразмыслить над всем, что произошло. Народ за меня. Я поведу его, куда хочу. От вас зависит пойти со мною рука об руку.

Эвелину отвели обратно, конвойным запрещено было с нею разговаривать.

Бессонова и Уальда допрашивали следователи, выбранные из «семейных» и «общественников».

К ужасу своему, «ученые» убедились, что даже более интеллигентные колонисты поверили в сказку о заговоре.

Бессонов старался убедить, указывая на нелепость и бездоказательность обвинения, но в ответ слышал лишь одну фразу:

— Сообщайте подробности подготовлявшегося взрыва.

Этим следователи выразили общее желание колонистов, их заячий страх перед неведомой опасностью.

Уальд молчал на все вопросы.

Воскобойников говорил много и долго, по-интеллигентному. Никого ни в чем не убедил и только измучил слушателей потоком ненужных слов.

Остальные «ученые» растерялись окончательно, до того обвинение, им предъявленное, было далеко от истины. В иные минуты им казалось, что над ними сыграл кто-то злую шутку, что все это мистификация и сейчас сами следователи, одурачив своих товарищей-колонистов, расхохочутся и пожмут им руки, прося извинения. Но следователи сидели с холодными, суровыми лицами и в них отражалось чувство ненависти и злобы…

Допрос не дал ничего положительного. Это приписали упорству и сознанию, что в руках «ученых» судьба всей колонии, но они не хотят выдать тайны.

Коваль торжествовал.

Путем чудовищного обмана он стал необходимым колонии, ее вождем, распорядителем ее будущего.

Клевета, не имеющая за собою даже тени правды, катилась, как снежный ком, все увеличиваясь в своих размерах. Уже рассказывали мельчайшие подробности, называли имена, указывали время, когда «ученые» тайно подготовляли взрыв.

— По ночам работали! С их страшными машинами, один сделает столько, что не под силу и сотне людей.

Возбуждение росло, но, как всегда, должно было смениться рано или поздно полным упадком. И тогда народ заговорит по-иному. Найдутся и защитники «ученых», легенда потеряет свое обаяние, ей перестанут верить. Влияние Коваля, его власть над душами сменится колебаниями, сомнениями, из которых вскоре вырастет прямое обвинение во лжи. Успех надо уметь создать, но надо им вовремя и воспользоваться. Народ, как ребенок, как женщина — не ждет. Самые сильные впечатления быстро падают, и на смену им должны явиться другие.

Коваль созвал вновь народное собрание и выступил с речью, поразившей всех.

— В наших руках огромное, неисчерпаемое богатство. Мы владеем научными изобретениями, неизвестными миру. Если мы захотим, на всем земном шаре не окажется людей сильнее нас и всякое сопротивление, всякая борьба с нами станут невозможными. Разве честно, разве достойно людей пользоваться роскошью жизни, всеми ее благами, когда братья, трудящиеся всех стран и народов, изнывают в рабстве у тех, которые владеют золотом, у которых власть распоряжаться судьбами миллионов? Вооружимся, употребим в дело борьбы все, что изобрели «ученые». Пойдем в мир для освобождения человечества, для водворения повсюду новой жизни, новой правды. Построим корабли, каких не видал еще мир, подводные суда, летательные машины. Выйдем из-под стеклянного колпака и явимся грозными судьями всесветной неправды. Все пойдут за нами, всюду с отверстыми объятиями встретят нас, как вестников новой жизни. Я знаю все, что знают и «ученые», я овладел их тайнами, которые они хотели использовать только для себя. Я зову вас идти на освобождение всего мира, на борьбу с мировым злом. Вперед, товарищи!

Народ ответил восторженными криками. Все до одного прониклись новой мыслью, одушевились желанием жить не для себя только, но спасти других, все человечество. И звезда освобождения всего мира засияла над «Полярной империей», и все готовы были идти за ее путеводным светом… Но, увлекаясь дивным образом, мечтой, вставшей в ярких лучах воспламененного воображения, колонисты не обращали внимания на то, что делается вокруг.

А грозные признаки могучей подземной работы давали знать себя все сильнее и сильнее.

Частичные землетрясения и обвалы происходили почти беспрерывно у берегов горячего потока, русло которого совсем засыпали груды обломков. Покривились колонны, поддерживающие стеклянные своды у карантина, и они грозили падением. Рабочий, осматривавший путь подземной железной дороги, нашел сильные повреждения в туннеле. Здание станции и элеватор были почти разрушены.

По приказу Коваля южная часть «Полярной империи», где помещался карантин, была отделена особой, вновь выстроенной стеклянной стеной, но она вскоре стала давать трещины и пришлось установить постоянное дежурство по ремонту. То и дело со зловещим треском стекла лопались и рассыпались колючими осколками. Коваль старался успокоить всех, как мог.

В прокламациях, которые он выпускал ежедневно, непременно говорилось о том, что это последствия работы «ученых», подготовлявших катастрофу, но все меры приняты, и до больших размеров бедствие не разрастется.

Коваль только что достиг власти и люди повиновались ему, но стихийная сила посылала вызов за вызовом и не хотела считаться с жизнью людей, с их намерениями, надеждами, мечтами и шла, как исполин, не замечающий, что чудовищными ногами своими давит крохотных пигмеев, в гордом дерзновении считающих себя господами земли. И пришел день, когда стихии наскучило щадить и она поднялась во весь рост и над «Полярной империей» поднялась ужасная голова Медузы.

Открытие Бессонова было гениально, но он упустил из виду, что горящие каменноугольные копи рано или поздно вызовут обвалы верхних слоев.

Катастрофа разразилась внезапно, после нескольких дней обманчивого успокоения. Час гибели совпал с тем радостным для обитателей полярных стран мгновением, когда после долгой ночи солнце в первый раз показывается из-за горизонта и бросает свои лучи, обещая возрождение к новой жизни.

Но когда яркий красноватый свет перерезал мрак полярной ночи, он не заиграл золотыми бликами на стеклянных сводах «Страны счастья», но озарил картину ужаса и разрушения. На том месте, где гордый человеческий ум выстроил оранжерею для людей и считал себя победителем стихий, лежали лишь безобразные обломки и мертвящий холод, проникая повсюду, довершал дело смерти…


Загрузка...