Сложно постичь ничто, хотя множественная вселенная полна им. Ничто странствует повсюду, вечно что-то опережает, и в великом облаке неведомого ничто стремится стать чем-то, вырваться наружу, прийти в движение, ощущать, меняться, танцевать, познавать – попросту говоря, быть чем-то.

И когда такой шанс повис в воздухе, ничто ухватилось за него. Ничто всегда знало про что-то, но это что-то было совсем не похоже на другие, и вот ничто тихо проскользнуло во что-то и поплыло, грезя обо всем сразу, и удачно приземлилось на спину одной очень большой черепахе, и поспешило скорее стать чем-то. Это было стихийно, это было фантастически, и вдруг – стихия попалась в ловушку! Приманка сработала.


Всякий, кто хоть раз видел берега и воды реки Анк, кишащие самой несусветной дрянью, должен понимать, почему рыбными деликатесами жителей Анк-Морпорка в полном объеме снабжал рыболовецкий флот Щеботана. Анк-морпоркские рыботорговцы, в порядке профилактики ужасных желудочных заболеваний среди населения, следили за тем, чтобы товар попадал на их прилавки из сетей, закинутых как можно дальше от города.

Для поставщика первоклассных морепродуктов Боудена Джеффриса двести с лишним миль, разделявшие рыболовные базы Щеботана и рынки Анк-Морпорка, были трагически долгим расстоянием, особенно зимой, осенью и весной, а летом так и вовсе сущей пыткой, когда дорога, если это можно так назвать, превращалась в раскаленную печку протяженностью до самой столицы. Если ты однажды имел дело с тонной перегретой осьминожины, это навсегда оставалось в твоей памяти. Запах потом стоял еще не один день, преследовал тебя даже тогда, когда ты ложился спать, и ни в какую не хотел отстирываться от одежды.

Люди – ужасно требовательные создания, вот и элита Анк-Морпорка (да и не только элита) хотела получать свежую рыбу даже в самые жаркие дни года. Собственными руками Джеффрис смастерил ледник и даже организовал на полпути смену, но все равно вонь стояла такая, что, ей-богу, слезы наворачивались на глаза.

Так он и сказал своему кузену Релаксу Джеффрису, садоводу и огороднику, который в ответ опустил взгляд в кружку с пивом и сказал:

– А вот всегда так. Никто не думает о мелком предпринимателе. Ты хоть представляешь, как быстро ягоды клубники превращаются в кашу на жаре? Так вот я тебе скажу: очень быстро. Моргнешь – и нет твоей клубники, а покупателю подавай ягоду. А спроси у зеленщика, как непросто довезти чертов кресс-салат до города, чтобы он не завял, как уши прихожан на двухчасовой проповеди. Мы должны жаловаться правительству!

– Нет, – пресек его кузен. – Я уже сыт этим по горло. Лучше давай напишем в газеты! Вот как дела надо делать. Все ведь жалуются на фрукты, на овощи, на рыбу. Пусть уже Витинари войдет в положение мелкого предпринимателя. В конце концов, зачем-то же мы иногда платим налоги?


Дику Кексу было десять лет, когда в их семейной кузнице в Овцекряжье его отец взял и исчез среди разлетевшихся обломков кузнечного горна и кусков железа, в облаке розоватого пара. Его так и не нашли в кошмарном тумане, который буквально обжигал своей сыростью, но в тот день маленький Дик дал слово отцу, навсегда оставшемуся в этом обжигающем мареве, что он поработит пар.

Но у его матери были другие планы. Элси Кекс была повитухой – и говорила соседям: «Детишки везде родятся. Без клиентов не останусь». Так что вопреки желаниям сына мать увезла его из родного дома, который теперь почитала проклятым. Она собрала все свои пожитки, и они вдвоем вернулись в родное гнездо Элси в окрестностях Сто Лата, где люди не исчезали необъяснимым образом в горячих розовых облаках.

Вскоре с мальчиком приключилось нечто знаменательное. Однажды, ожидая возвращения матери со сложных родов, Дик набрел на любопытное здание, которое на поверку оказалось библиотекой. Поначалу он было решил, что книги состоят сплошь из напыщенной чепухи: все эти короли, поэты, возлюбленные, баталии, – но в одной, все определившей для него книге он обнаружил нечто под названием математика и целый мир чисел.

Вот почему в один прекрасный день, десять лет спустя, он набрался духу, насколько хватило легких, и признался матери:

– Помнишь, ма, как в прошлом году я сказал, что иду с друзьями в поход в горы Убервальда? Короче, я вроде как, это, типа немного приврал, но только чуть-чуть, честное слово, – Дик покраснел. – Дело в том, что я нашел ключи от старой папиной мастерской, ну и, в общем, поехал в Овцекряжье, провел там пару экспериментов, и, короче… – он с тревогой посмотрел на мать. – Кажется, я понял, в чем была папина ошибка.

Дик был готов к категоричным возражениям, но слез – стольких слез – он не ожидал. Пытаясь успокоить мать, он добавил:

– Ма, вы с дядей Флавием дали мне образование, я теперь знаю и цифры, и арифметику, и даже всякие странные штуки, выдуманные эфебскими философами, где даже верблюды копытами чертят графики. А папа не знал ничего такого. У него были интересные идеи, но он не разбирался в те-хно-логии.

Когда он наконец дал матери вставить слово, та сказала:

– Знаю уж, что никак тебя не отговорить, сыночка, в этом ты весь в отца, такой же твердолобый. И этим ты занимался в амбаре? Эхо-логией? – Она посмотрела на него с укоризной и вздохнула. – Не стану указывать тебе, что делать, но вот ты сам мне скажи: как твои ложнорифмы уберегут тебя от судьбы бедного твоего отца? – И она снова разразилась рыданиями.

Дик достал из кармана куртки нечто похожее на волшебную палочку для карликового волшебника и объявил:

– Вот что убережет меня от беды, ма! Я освоил счетную линейку! Я могу командовать синусом, и распоряжаться косинусом, и даже искать квадратные корни! Так что кончай беспокоиться и пойдем лучше со мной в амбар, я хочу кое с кем тебя познакомить.

Госпожа Кекс нехотя потащилась за сыном в большой амбар, где он обустроил себе мастерскую, как в Овцекряжье. Напрасно мать надеялась, что сын каким-то чудом нашел себе девушку. Войдя внутрь, она беспомощно поглядела на большой металлический круг, который занимал большую часть амбара. Что-то металлическое со свистом носилось в нем кругами, как белка в колесе, источая специфический запах, похожий на запах камфоры.

– Вот она, мамуль. Правда, красавица? – ликовал Дик. – Я зову ее Железная Ласточка!

– Да, но что это такое?

Он расплылся в улыбке.

– Это называется про-то-тип. Нельзя стать инженером, если у тебя нет прототипа.

Мать слабо улыбнулась, но Дика было не остановить. Слова так и сыпались из него:

– Смысл в том, что, прежде чем браться за какое-то дело, нужно хоть немного представлять, что такое ты хочешь сделать. Мне как-то попалась одна книга в библиотеке, и было там про то, как работают архитекторы. Так вот, автор написал, что каждый раз, перед тем как браться за новый большой дом, он делал малехонькие модельки, чтобы понять, как у него все это получится. Он говорит: как бы нудно это ни казалось, но если ты хочешь чего-то добиться, главное, никуда не спешить и подходить ко всему обстоятельно. Вот я и экспериментирую с ней, чтобы понять, что у нее получается, а что нет. Я так-то собой очень даже доволен. Сначала я сделал колею деревянной, а потом подумал, что сюда нужен такой тяжелый мотор, вот я и порубил деревяшку на дрова и вернулся в нашу кузницу.

Госпожа Кекс разглядывала миниатюрный механизм, наворачивающий круги на амбарном полу.

– Да, сыночка, но для чего это? – поинтересовалась она, что есть силы пытаясь понять, о чем он толкует.

– Я вспомнил, как папа однажды следил за кипящим чайником и заметил, что под давлением крышка на нем прыгает вверх и вниз. Папа тогда сказал мне: когда-нибудь кто-то смастерит такой большой чайник, что он будет поднимать штуки и потяжелее крышки. И я думаю, что с моими знаниями могу смастерить такой чайник, ма.

– Но где же такое может пригодиться, сыночка? – спросила мать строго.

У сына загорелись глаза, и он ответил:

– Везде, мама. Везде.

Все еще недоумевая, госпожа Кекс смотрела, как сын развернул перед ней большой и сильно замызганный лист бумаги.

– Это, мама, называется чертеж. Чертеж нужен обязательно. На нем видно, как все друг с другом состыкуется.

– Это часть твоего про-то-типа?

Юноша заглянул в лицо своей любящей матери и понял, что от него ждут более подробного объяснения. Тогда он взял ее за руку и сказал:

– Ма, я понимаю, что для тебя это одни только палочки да кружочки, но если бы ты разбиралась в палочках и кружочках, то поняла бы, что перед тобой схема мотора.

Госпожа Кекс вцепилась в его руку.

– И что же ты собираешься с этим делать, а, Дик?

И юный Дик усмехнулся и с блаженством на лице произнес:

– Менять все, что требует перемен, мама.

Госпожа Кекс с любопытством вгляделась в лицо сына, после чего скрепя сердце приняла решение.

– А ну-ка ступай со мной, сын.

Она повела его обратно в дом, и по лесенке они взобрались на чердак. Госпожа Кекс указала ему на прочный моряцкий сундук, заросший пылью.

– Твой дедушка наказал, чтобы я передала это тебе, когда понадобится. Вот ключ.

Мать порадовало, что он не стал сразу хвататься за ключ, а сперва внимательно осмотрел сундук и только потом отпер его. Когда Дик приподнял крышку, чердак озарился мерцанием золота.

– Твой дедушка был немножко пиратом, а как уверовал, то и струхнул. А его последние слова на смертном одре были такие: «Твой малец еще заявит о себе, помяни мое слово, девочка моя, но чтоб мне провалиться, если я знаю, что он там заявит».


Жители города уже давно свыклись с лязгом и дребезгом, ежедневно доносящимися из многочисленных кузниц, которыми славился этот край. Но вышло так, что, даже обзаведясь собственной кузницей, юный Дик Кекс предпочел не заниматься кузнечным ремеслом, возможно, как раз из-за того, каким жутким и внезапным образом покинул этот мир господин Кекс-старший. Для местных кузнецов вскоре стало обычным делом изготавливать на заказ непонятные предметы, которые Кекс-младший тщательно для них зарисовывал. Дик никогда не признавался, что же такое он мастерит, но поскольку кузнецы зарабатывали на нем кучу денег, они и не возражали.

Разлетелись вести о его наследстве (как же без этого – золото всегда найдет способ просочиться в пространство), и горожане чесали в затылках, соглашаясь со старейшим жителем городка, который, рассевшись на лавке у входа в таверну, воскликнул:

– Вот те на! Парню привалил ящик золота в наследство, а он возьми и преврати все в груду старого железа!

Он рассмеялся, и остальные рассмеялись, но тем не менее продолжали наблюдать, как юный Дик Кекс ходит в старый, разваливающийся на части амбар, неизменно запертый на два висячих замка.

Дик нашел среди местных парней пару перспективных ребят и зазвал их себе в помощники: делать то, двигать это. Амбар постепенно обрастал пристройками. Были наняты дополнительные помощники. Весь день напролет изнутри доносился стук молотков, и по словечку, по капельке в некое коллективное сознательное просачивалась информация.

Парень-де соорудил насос, особенный такой насос, который качает воду с огромной глубины. А потом все бросил и заявил, мол: «Нам не нужно железо – нам нужна сталь!»

Из уст в уста передавались предания о громадных кипах бумаг на столах, за которыми Дик корпел над своим замечательным «предприятием», как он это называл. Разумеется, случался иногда и взрыв-другой, и тогда поползли слухи о том, что рабочие называли «бункером», куда нужно было прыгать, если случалось… недоразумение. А потом появилось незнакомое, но какое-то уютное мерное пыхтение. Очень приятный, на самом деле, звук, почти гипнотизирующий. Странно, что механический зверь, который производил эти звуки, на слух казался живее, чем следовало ожидать.

Местные подметили, что двое главных помощников господина Кекса (или Чокнутого Железного Кекса, как его теперь величали) как будто изменились, повзрослели, что ли, и были уже не юнцами, а сосредоточенными молодыми людьми, служителями таинственного механизма за закрытой дверью. И ни кружкой пива, ни лаской женщины из таверны – никакими взятками нельзя было заставить их раскрыть вожделенные секреты амбара[1]. Они держали себя, как и подобало истинным хозяевам огненных печей.

И конечно, еще были солнечные дни, когда Дик и его помощники рыли длинные траншеи в поле за амбаром и закладывали в них металл, а печи пылали денно и нощно, и люди качали головами и приговаривали: «Сумасшествие». И продолжалось это, кажется, целую вечность, пока однажды вечность не подошла к концу, и не стало больше ни стука, ни лязга, ни искр. Тогда подручные Дика Кекса распахнули двойные амбарные двери, и мир заволокло дымом.

В той части Сто Лата никогда ничего не происходило, и этого хватило, чтобы отовсюду сбежались люди. Большинство подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как им навстречу, сопя и исторгая клубы пара, движется нечто на быстро вращающихся колесах, с ходящими ходуном поршнями, которые то призрачно проступали из-за дымовой завесы, то прятались обратно. А на вершине, словно король огня и дыма на своем троне, восседал сам Дик Кекс с застывшим на лице выражением предельной сосредоточенности. Отчасти успокаивало то, что этакое нечто было подвластно человеку – впрочем, внимательный зритель мог бы задаться встречным вопросом: «Ну и что с того? Ложка тоже подвластна», – и пуститься наутек, когда дымящая машина, приплясывая и работая поршнями, выкатилась из амбара и устремилась вперед по рельсам, проложенным в поле. Зеваки быстро прекращали зевать и бросались врассыпную – разумеется, за исключением мальчишек всех возрастов, которые провожали машину с широко распахнутыми глазами, и каждый на месте давал себе клятву, что однажды тоже будет капитаном такой громадной и опасной штуковины, вот увидите. Князем пара! Повелителем искр! Погонщиком молний!

А дым, вырвавшись наконец на волю, устремлялся прочь от амбара и летел в направлении самого большого города в мире. Сначала медленно, но постепенно набирая скорость.

Чуть позже, несколько раз успешно съездив туда и обратно по короткому участку пути в поле, Дик со своими помощниками уселся за стол.

– Уолли, Дэйв, парни, медь уже на исходе, – сказал он. – Так что пусть ваши матери соберут вам вещички, сготовят бутербродов в дорогу, и седлайте лошадей. Отвезем Железную Ласточку в Анк-Морпорк. Говорят, там происходит все самое интересное.

Да, лорд Витинари, тиран Анк-Морпорка, иногда встречался с леди Марголоттой, правительницей Убервальда. А что такого? Встречался же он и с Алмазным королем троллей близ Кумской долины, и, уж конечно, с гномьим королем-под-горой Рысом Рыссоном в его пещерах под Убервальдом. Все прекрасно понимали, что это и есть политика.

Да, политика. Невидимый клей, не позволяющий миру расколоться на воюющие фрагменты. Прошлое и так видело слишком много войн. И каждому школьнику было известно – во всяком случае, было бы известно, если бы школьники читали не только надписи на пакетах с печеньем, – что в недалеком прошлом чуть не случилась одна очень страшная война, последняя битва в Кумской долине, и в результате гномы и тролли сумели добиться если не мира, то взаимопонимания, из которого с помощью богов мог еще вырасти мир. Произошел обмен рукопожатиями (важные люди важно пожали друг другу руки), и появилась надежда – хрупкая, как мысль.

И впрямь, думал лорд Витинари, подъезжая в трясущейся карете к Убервальду, после знаменитого Кумского мирного соглашения в обществе царил такой оптимистический настрой, что даже гоблинов в кои-то веки согласились признать разумными существами, к которым нужно относиться как к братьям, пускай и к меньшим. Патриций размышлял о том, что со стороны внешнеполитическая обстановка вполне могла сойти за мирную, но мир – это такое состояние, которое рано или поздно все равно заканчивается войной.

Он поморщился, когда карета налетела на очередной ухаб. По его приказу сиденья были снабжены дополнительными подушками, но ничто не могло избавить путника, ехавшего в Убервальд, от тех пыток, которые подстерегали его на каждой выбоине на пути, причиняя колоссальные неудобства. Продвигались они медленно, но остановки у клик-башен, попадавшихся на пути, позволяли секретарю лорда Витинари Стукпостуку получать ежедневные кроссворды, без которых день патриция был бы неполным.

Снаружи раздался стук.

– Боги праведные! Стукпостук, неужто непременно нужно въехать в каждую колдобину на дороге?

– Увы, сэр, похоже, даже сейчас ее светлость не может контролировать разбойников на Дичьем перевале. Она проводит периодические зачистки, но, боюсь, этот маршрут самый безопасный.

Послышался крик и потом – снова стук. Витинари потушил лампу для чтения за секунду до того, как некто свирепой наружности приставил наконечник арбалета к окну кареты, в которой теперь царила тьма, и потребовал:

– А ну, выходите и прихватите с собой все свои ценности, а не то… понятно вам? И без фокусов! Мы наемные убийцы!

Лорд Витинари невозмутимо отложил книгу и со вздохом обратился к Стукпостуку:

– Похоже, на нас напали наемные убийцы, Стукпостук. Не правда ли, мило?

Стукпостук слегка улыбнулся:

– Очень мило, сэр. Вы же так любите встречи с наемными убийцами. Не стану вам мешать, сэр.

Витинари закутался в плащ и выбрался из кареты со словами:

– Нет повода прибегать к насилию, господа. Я отдам вам все, что у меня есть…

Не прошло и двух минут, прежде чем его светлость вернулся на свое место и как ни в чем не бывало подал вознице сигнал трогать.

Некоторое время спустя из чистого любопытства Стукпостук поинтересовался:

– Что случилось на этот раз, милорд? Я ничего не слышал.

Сидя рядом с ним, лорд Витинари ответил:

– Они тоже, Стукпостук. Подумать только, сколько сил потрачено впустую. Невольно задаешься вопросом, почему они так и не научились читать. Тогда они опознали бы герб на моей карете, что могло бы их как-то вразумить.

Карета постепенно набрала скорость, которую можно было назвать разве что хаотичной.

– Но ваш герб, сэр, он черного цвета на черном фоне, и снаружи темным-темно, – заметил Стукпостук, немного поразмыслив.

– Ах да, – отозвался лорд Витинари с тем, что у него сходило за улыбку. – Знаешь, Стукпостук, а ведь я об этом не подумал.


Было в замке леди Марголотты что-то неизбежное. Величественные двери отворялись медленно и с протяжным скрипом. В конце концов, статусную атрибутику никто не отменял. В самом деле, какой уважающий себя вампир захочет жить в замке, где двери не будут скрипеть и стонать по первому требованию? Да и Игори ни за что бы не согласились. Здешний Игорь как раз встретил лорда Витинари и его секретаря и пригласил в напоминавший пещеру холл с потолками, затянутыми колыхавшейся паутиной. И было такое ощущение – одно лишь ощущение, не более того, – что глубоко в подземелье что-то кричало.

С другой стороны, рассуждал Витинари, здесь обитала удивительная женщина, которая сумела втолковать вампирам, что возвращение из могилы с такой частотой, что голова может закружиться, – не самая умная затея, и которая каким-то чудом убедила их поумерить пыл во время ночного досуга. Помимо этого она завезла в Убервальд кофе, вероятно, чтобы подменить одно пагубное пристрастие другим.

Леди Марголотта всегда говорила коротко и по делу, и именно такой разговор состоялся между ними после пышного ужина несколько дней спустя.

– Это все граги. Опьять граги! А вьедь столько временьи прошло! Ситуация только обостряется, как ты и предсказывал, дорогой Хэвлок. Как мог ты это предвьидеть?

– Алмазный король троллей задал мне такой же вопрос, и я могу только повторить свой ответ. Разумные существа по природе своей неуемны. Иными словами, все они не могут быть удовлетворены одновременно. Или ты думала, что флагами, фейерверками, рукопожатиями и обещаниями после подписания Кумского соглашения дело и кончилось? Лично я всегда воспринимал это как антракт. В сущности, Марголотта, мир – это то, что происходит, пока зреет следующая война. Невозможно угодить всем сразу и особенно невозможно угодить всем гномам сразу. Видишь ли, когда я веду переговоры с алмазным королем троллей, он выступает от лица всех троллей, представляет интересы каждого из них. Когда дело касается политики, им хватает ума предоставить разговоры ему. Но взять, к примеру, тебя, дорогая леди Марголотта. Ты выступаешь от лица всех своих… подданных в Здеце[2], и когда нам приходится проводить переговоры с тобой, они проходят в целом адекватно… Но гномы – это стихийное бедствие. Только ты договоришься с их предводителем, как на поверхность выползает какой-нибудь граг с выпученными глазами, и все вдруг возвращается на исходную позицию, все мировые соглашения аннулированы и недействительны, и ни о каком доверии не может быть и речи! Ты сама знаешь, что король – «десятник»[3], выражаясь их словами, – есть в каждой шахте на Диске. Как вести дела с таким народом? Каждый гном сам себе тиран.

– Что ж, Рыс Рыссон справляется вьесьма недурно в сложившихся обстоятельствах, а мы в вьерхнем Убервальде… – леди Марголотта почти шептала, – …очень радеем за прогресс. Но да, как одержать окончатьельную победу, вот что мне хотьелось бы знать.

Его светлость аккуратно отставил бокал.

– Увы, этого не достичь никогда. Меняются звезды, меняются люди, и нам остается только содействовать будущему, заботиться о нем с решимостью и осмотрительностью, дабы мир пребывал в мире, даже если для этого придется истребить на корню нависшую над ним угрозу. Должен отметить, вкрадчивые и пространные расспросы о сегодняшнем положении дел в мире подсказывают мне, что король-под-горой – которому я нанес визит накануне нашей с тобой встречи, как того требует протокол, – уже вынашивает планы. И как только он сделает свой ход, мы бросим все силы на его поддержку. Он строит большие планы на будущее. Он считает, что подходящее время пришло, тем более теперь все знают, что в Анк-Морпорке проживает самое многочисленное в мире сообщество гномов.

– Но его народ не очень-то жалует прогресс. И должна признать, я поньимаю почему. Прогресс – серьезный повод для беспокойства, когда изо всех сил пытаешься сохраньить мир. Он такой… ньепредсказуемый. Мнье же не нужно напоминать тебе, Хэвлок, как много льет тому назад один эфебский философ построил мощную машину, пугающе мощную. Если бы те люди сохраньили для будущих поколений секрьет мотора, движимого силой пара, жизнь сегодня могла бы быть совсем другой. Тебе не кажется это тревожным? Как мы можем контрольировать будущее, когда один дурак может придумать механьизм, способный перевьернуть весь мир?

Лорд Витинари вылил себе в бокал остатки бренди и беззаботно ответил:

– Леди Марголотта, только дурак будет стоять на пути у прогресса. Глас народа – глас богов. Впрочем, под чутким управлением разумного правителя. Посему я придерживаюсь той точки зрения, что когда придет время парового двигателя, паровой двигатель придет.


– Что это ты тут делаешь, а, гном?

Юный Магнус Магнуссон не сразу обратил внимание на старого гнома с угрюмым лицом (насколько его было видно под бородой). Он явно принадлежал к тому типу гномов, которые сами никогда не были молоды. Поэтому Магнус пожал плечами и ответил:

– Без обид, о почтенный, но я вроде иду себе, никого не трогаю и надеюсь, что окружающие поступят точно так же. Крысовать-то зачем?[4]

Говорят, что кроткий ответ отгоняет гнев, но наблюдение это, которое зиждится на одной лишь надежде, в ту минуту демонстрировало свою несостоятельность, поскольку даже внятный и продуманный кроткий ответ вполне способен вывести из себя того, кому только дай повод. И пожилой гном сейчас упивался собственным гневом.

– Ты почему каску задом наперед надел, юный гном?

Магнус был гномом простым и допустил роковую ошибку: он применил логику.

– Ну так, о почтенный, на нем мой скаутский значок. Слыхали про скаутов? Прогулки на свежем воздухе? Абсолютно безвредное и полезное для общества занятие?

Перечисление добрых намерений Магнусу ничем не помогло, и в нем запоздало проснулось предчувствие беды. Старый гном был очень сильно недоволен, и за короткое время их разговора к ним успели подтянуться другие гномы, которые смотрели на Магнуса так, будто примеривались перед дракой.

Магнус впервые оказался в городах-близнецах Здеце и Шмальцберге и не рассчитывал на такой прием. Эти гномы были совсем не похожи на тех, с кем он вырос на улице Паточной шахты. Поэтому Магнус начал пятиться, торопливо бормоча:

– Я здесь, если что, навещаю бабушку, она у меня приболела, и я приехал аж из самого Анк-Морпорка. Добирался на попутных телегах, спал на улицах, в стогах сена и амбарах. Это очень, очень далеко…

И потом все случилось.

Магнус бегал быстро, как и подобало члену анк-морпоркской Крысиной стаи[5]. Уже на бегу он пытался сообразить, что же пошло не так. Он ведь так долго добирался на перекладных до Убервальда, и он был гномом, и они были гномами, и…

Тут он вспомнил, как читал что-то такое в газетах еще дома, про то, как некоторые сообщества гномов до сих пор отказываются иметь дело с любыми организациями, которые включают в свои ряды троллей – их извечных инстинктивных врагов. Но на родине Магнуса тролли водили с гномами дружбу, и они все до единого были нормальными ребятами – да, может быть, туповатыми, но Магнус порой захаживал к ним в гости на чашку чая, да и они к нему. Только сейчас он вспомнил, как старые тролли и пожилые гномы огорчались по той лишь причине, что после многовековых попыток истребить друг друга они после одного-единственного рукопожатия должны были вдруг стать приятелями.

Магнус знал, что подземный город подгорного короля был местом темным, и гномов это устраивало, ведь гномы и темнота всегда шли рука об руку. Но оказавшись там, он ощутил какую-то особенно едкую темноту. В ту нелегкую минуту Магнусу показалось, что здесь у него нет ни одной близкой души, за исключением бабушки, на пути к которой, похоже, его поджидало еще немало неприятностей.

Он уже запыхался, но шум погони за Магнусом все еще не стихал, даже когда он оставил позади глубинные коридоры и туннели и устремился к выходу из подземного города Шмальцберга, понимая, что к бабушке ему придется вернуться в другой день… или другим путем.

Он остановился лишь на секунду перевести дух, но стражник у городских ворот перегородил ему дорогу с жадным выражением лица.

– И куда это ты торопишься, господин Анк-Морпорк? На солнечный свет к своим дружкам-троллям?

Стражник взмахнул пикой, сшиб Магнуса с ног, и избиение началось всерьез. Магнус откатился, пытаясь увернуться от ударов, и, повинуясь некоему рефлексу, выкрикнул:

– Так не просит, чтобы мы думали о нем, но Так требует, чтобы мы думали!

Он захрипел и выплюнул зуб и в этот момент увидел, как к ним приближается еще один гном. Новоприбывший на вид казался немолодым и состоятельным, так что ни о какой дружбе не могло быть и речи. Но вместо того чтобы надавать Магнусу пинков, гном рявкнул голосом, похожим на грохот молота:

– А ну, слушай меня, юный гном, никогда не теряй бдительности…

Он отшвырнул его обидчика с похвальной свирепостью и восхитительно чрезмерной жестокостью и, пока стражник кряхтел на земле, помог Магнусу подняться.

– Ну, бегаешь ты, юноша, лучше всех гномов, которых я знаю. Но на будущее имей в виду, что анк-морпоркские гномы в наших краях нынче не в фаворе. Да я и сам от вас не в восторге, если откровенно, но драка должна быть честной.

С этими словами он дал пинка ошалевшему стражнику и добавил:

– Мое имя Грох Грохссон. А тебе, юноша, рекомендую обзавестись микрокольчугой, если ты и впредь намерен навещать свою бабушку, вырядившись, как анк-морпоркец. Хотя мне стыдно видеть, что мои братья так скверно обращаются с младшим товарищем только за то, как он одет, – и он еще раз пнул распростертого стражника, как будто поставил жирную точку после своей гневной речи. – Но ты молодец, я впервые вижу, чтобы гном так быстро бегал! Ох, как же ты бежал… Но бывает, нужно уметь и прятаться.

Магнус отряхнулся и посмотрел на своего спасителя.

– Грох Грохссон! Да ты же легенда! – воскликнул он и отступил на шаг. – Я все про тебя читал! Ты стал грагом, потому что не любишь Анк-Морпорк!

– Может, и не люблю, юноша, но и убийств в темноте, в отличие от этих поганых глубинников, не одобряю. Лично я предпочитаю драться на равных.

С этими словами Грох Грохссон еще разок увесисто пнул павшего стражника своим огромным, подбитым железом сапогом.

А потом один из самых известных и уважаемых гномов в мире протянул руку юному Магнусу и сказал:

– Дальше о тебе позаботится твой талант. Как ты и сказал, Так не просит нас думать о нем, но он просит нас думать, – помни об этом и думай, во что одеваться в следующий раз, когда поедешь к бабушке. Вдруг ей тоже не понравится анк-морпоркская мода. Рад знакомству, пострел. А теперь уноси ноги, в следующий раз меня может и не оказаться рядом.


Далеко от убервальдских гор сэр Гарри Король предавался размышлениям о текущих делах. Все знали его как Короля Золотой Реки, потому что он сколотил свое состояние, заботясь о чужих текущих делах.

Гарри обычно был неунывающим человеком с крепким пищеварением, но только не сегодня. Уже много лет он был заботливым мужем, любящим свою жену Юфимию, но, опять же, не сегодня. Гарри был хорошим начальником, но тоже не сегодня, потому что сегодня Гарри мучился животом из-за палтуса, к которому если и можно было обратить фразу «давно не виделись», то без особой радости. Вид палтуса не понравился ему еще на тарелке, поскольку палтус – это рыба, которая всегда смотрит на тебя с упреком. Последние несколько часов Гарри воображал, как чертова рыбина разглядывает его внутренности.

Проблема, как считал Гарри, была в том, что Юфимия никак не могла забыть старое доброе время, когда они были бедны как церковные мыши и ужасно бережливы от бесконечной нужды, а такие привычки въедаются в самое нутро. Почти как неблагоразумно съеденная рыба, которая плескалась теперь где-то в районе кишок и норовила заплыть куда не надо.

Гарри был воспитан в том духе, что есть надо все, что дают, – да, да, все и без остатка. Когда он наконец был готов выйти из уборной (там ему мерещилось, будто рыба продолжает наблюдать за ним из дыры), он дернул за цепочку с такой силой, что она порвалась, и у женщины, которую он иногда называл Герцогиней, нашлась для него пара ласковых. А пара ласковых закономерно привела к еще большему количеству уже совсем не ласковых слов от обоих, которые Гарри, будь его воля, адресовал бы пресловутой рыбе, из-за которой все это началось. Но вместо этого между ним и его женой началось то, что было прекрасно знакомо обоим: грызня. И Юффи, рожденная в соседней помойке, тут могла даже ему дать фору, особенно когда вооружалась каким-нибудь ценным декоративным кувшином. От острого язычка Юффи даже сапожник покраснел бы – а потом она назвала Гарри «навозным королем», вынудив его сделать то, о чем он никогда даже не помышлял, а именно – замахнуться на жену, тем более что кувшин, которым она была вооружена, оказался очень тяжелым[6].

Ясное дело, все, как всегда, обязательно уляжется, и крепкое супружеское счастье постепенно воцарится в их доме. И все-таки целый день Гарри расхаживал по своим владениям, как старый лев в клетке. «Навозный король»… Ну да, и благодаря ему на улицах было чисто, или, по крайней мере, чище, чем было до тех пор, пока не установилась в некотором роде империя Гарри Короля. Он бродил и думал, что его работа была связана со всеми теми гадостями, которые люди оставляли за собой. Так что на верхушке социальной лестницы ловить ему было нечего. Да, он был сэром, но еще он знал, как Юффи мечтала, чтобы они бросили все это смердящее дело.

– В конце концов, – заявила она, – ты и так богат, как Креозот. Неужели нельзя найти другое занятие – что-нибудь такое, чем люди занимаются по желанию, а не по нужде?

Строго говоря, у Гарри с философией было так себе. Он гордился тем, чего достиг, но отчасти соглашался и с Юффи, что он мог бы заниматься чем-то более достойным, чем борьба с нечистотами и контроль вечно переполненных городских отстойников. Но и это надо было кому-то делать. Впрочем, сам Гарри уже много лет не прикасался к помоям – он платил ассенизаторам и золотарям, а теперь еще и целой армии гоблинов, чтобы они выполняли за него грязную работу. И все же ему хотелось заняться таким делом, которое было бы мужественным, но при этом чуть менее омерзительным.

Он уволил своего нынешнего законника, гнома, который стал запускать липкие ручонки к нему в карман, но по рассеянности даже не спустил паршивца с лестницы.

В непривычно подавленном настроении Гарри слонялся по участку, не зная, как успокоить душу. Дойдя до ограды, он остановился и вдохнул полной грудью. Ветер дул со стороны Пупа, и Гарри повернулся в ту сторону и уловил дразнящий запах: мужественный, бескомпромиссный, запах, который обещал открыть перед ним новые горизонты.

Отношения между Мокрицем фон Липвигом и Дорой Гаей Ласской были крепкими и счастливыми, возможно, еще и потому, что они подолгу не виделись. Она была занята управлением Гранд Магистралью, а он крутился между банком, Почтамтом и Монетным двором. Лорд Витинари мог себе думать что угодно, но Мокриц занимался во всех этих учреждениях реальными делами, что и называлось, по его собственному определению, «держать все на плаву». Все работало, и работало очень даже неплохо, но Мокриц не сомневался, что так было только потому, что его постоянно видели то в банке, то на Почтамте, то на Монетном дворе в качестве господина Банка, господина Почтамта и Господина Монетного двора соответственно.

Он общался с людьми, интересовался их работой, справлялся о здоровье их супругов, зная наизусть имена всех членов семьи каждого, с кем ему приходилось иметь дело. Это был талант, очень полезный талант, и он постоянно выручал Мокрица. Пока ты интересуешься людьми, они интересуются своей работой, и, чтобы волшебство не улетучилось, присутствие Мокрица было жизненно необходимо.

Что касается Доры Гаи, семафоры были у нее в крови, семафоры были ее наследием, и горе всякому, кто встанет между ними[7], даже если этим всяким окажется ее муж.

Как бы то ни было, а система работала так же слаженно, как и они, так что Мокриц и Дора Гая смогли позволить себе дворецкого по имени Кроссли, в комплекте с которым шла и госпожа Кроссли[8]. В их доме на Лепешечной улице также обитал садовник, который, судя по всему, прилагался к недвижимости. Чип[9] оказался рукастым и очень общительным, хотя Мокриц не понимал ни слова из того, что он говорил. Он приехал откуда-то из Графств и говорил такими словами, которые теоретически были морпоркскими, но на деле состояли из соломы и слога «а-ах», который принимал активное участие в каждом разговоре. Чип варил сидр в своем сарайчике на краю сада, найдя в этом применение яблоням, которые холил и лелеял прежний владелец. Заодно он мыл окна и при помощи всевозможных молотков, пил, сверл, отверток, стамесок, гвоздей и прочих неопознаваемых штуковин делал жизнь Мокрица намного легче, становясь при этом самым состоятельным мастеровым в округе.

Мокриц фон Липвиг однажды занялся физическим трудом и не нашел в этом никаких перспектив, но он мог часами смотреть, как работают другие. Кроме того, некоторых из этих других все устраивало, так что Мокрицу оставалось только пожать плечами и порадоваться, что Чипу нравилось работать руками, а ему нравится не поднимать ничего тяжелее стакана. Ведь работа Мокрица была не видна глазу и состояла из слов, которые, к счастью, не весили ни грамма и не нуждались в смазке. В пору его мошеннической карьеры они служили ему безотказно, и теперь он чувствовал некоторое самодовольство, используя их на благо общества.

Мокриц чувствовал необходимость подчеркнуть, что между банкиром и мошенником, честное слово, была разница, пусть даже и самая незначительная. К тому же лорд Витинари не спускал с него глаз.

Так что все были счастливы, и Мокриц ходил на работу в чистой одежде и с чистой совестью.

Умывшись и облачившись в эту самую одежду в своей отдельной ванной комнате[10], Мокриц отправился к жене, по дороге упражняясь в улыбке, которая должна была казаться бодрой. С Дорой Гаей[11] он никогда не знал, чего ожидать. Иногда она бывала такой язвой. Да и немудрено, она ведь теперь заправляла всей системой семафорного сообщения.

Гоблинов она тоже любила, поэтому одни жили у них за обшивкой стен, а другие – под крышей. От гоблинов пахло. Запах, когда оправишься от первоначального шока, был даже не то чтобы ужасен. Все с лихвой искупало то, что гоблины как один полюбили семафоры всем своим щупленьким сердцем. Рычажки и колесики очаровывали их. Мокриц знал, что раньше гоблины прятались по пещерам и всяким нездоровым местам, которые люди обходили стороной, но сейчас, когда вдруг к ним стали относиться как к равным, они обнаружили, что вообще-то их стихией было небо. Гоблины могли взобраться на верхушку башни быстрее любого человека; ритмичные пощелкивания, лязг и неуемные механизмы клик-башен покорили их раз и навсегда.

Гоблины обосновались в городе всего несколько месяцев назад, но уже втрое увеличили эффективность клик-сообщения по всем Равнинам Сто. Это были дети тьмы, но они отличались удивительным восприятием света. Полчища[12] коварных гоблинов заселяли крыши, но если вы хотели, чтобы ваш клик мгновенно перепархивал с башни на башню, следовало воздержаться от таких выражений. Злодеи из сказок нашли наконец свое место в обществе. Для этого только и нужно было, что новые технологии.


Когда Дик Кекс вошел во владения сэра Гарри Короля, он слабо себе представлял, как нужно разговаривать с большим человеком. Но как-то ему удалось сказать нужные слова людям в приемной. Они ревниво поглядывали на него, будто считали своим долгом никого и никогда не допускать до Гарри Короля, особенно чумазых юношей с диким взглядом, которые изо всех сил стараются выглядеть респектабельно, несмотря на поношенную одежду, которой, по мнению этих привратников, не помешал бы, например, хороший костер. Но Дик оказался назойливым, как оса, и пробивным, как отбойный молоток, так что в итоге он предстал перед этим большим человеком в качестве просителя.

Гарри с нетерпеливым выражением на румяном лице поглядел на него из-за стола и сказал:

– Сынок, время – деньги, а я человек занятой. Ты сказал Нэнси, там, в приемной, что у тебя есть для меня кое-что интересное. Так что кончай ерзать и смотри мне прямо в глаза. А захочешь меня облапошить – кубарем полетишь с чортовой лестницы[13], и поминай как звали.

Дик молча посмотрел на Гарри, а потом произнес:

– Сэр господин Король, я построил такую машину, которая может перевозить людей и грузы куда хочешь и откуда хочешь, и ей не нужны лошади, она работает на воде и угле. Это моя машина, я сам ее построил и мог бы сделать даже лучше, если ты сочтешь возможным сделать небольшое вложение.

Гарри Король залез в карман и вынул увесистые золотые часы. Дик не мог не заметить знаменитые золотые перстни, которые, по слухам, Гарри Король никогда не снимал и, очень может быть, использовал в качестве социально приемлемого и жутко дорогого кастета.

– Я правильно тебя понял? Как тебя там, господин Кекс? Даю тебе пять минут, чтобы заинтриговать меня, и если мне покажется, что ты очередной базарный наперсточник, то вылетишь отсюда гораздо быстрее, чем вошел.

– Моя матушка всегда говорит, лучше один раз увидеть, господин Король, так что я пришел не с пустыми руками. И если ты дашь мне немного времени, чтобы привести ребят с лошадьми… – Дик прочистил горло. – В общем, я прямо скажу, господин сэр Гарри, я взял на себя смелость оставить все у входа в твои владения. Я там поговорил кое с кем, ну и мне сказали, что ежели Гарри Король захочет, чтобы что-то случилось, пусть это случится сразу… – Он осекся. Что это такое появилось в глазах Гарри – огонек?

– Время, конечно, деньги, сынок, – изрек мусорный магнат с большим апломбом, – зато разговоры идут по дешевке. Через пять минут я выйду, и лучше бы ты показал мне к этому времени что-то конкретное.

– Спасибо, сэр Король, премного благодарен, только нам сначала надо котел разогреть, а потом уж она и запыхтит, не позднее как через пару часов.

Гарри Король вынул сигару изо рта.

– Что? Кто запыхтит?

Дик нервно усмехнулся:

– Увидишь, господин, увидишь.

Очень скоро, как раз к условленному времени, дым и пар заволокли участок, и Гарри действительно увидел – и поразился.


Гарри был совершенно ошеломлен. Металлическая конструкция чем-то смахивала на насекомое. Ее фрагменты безостановочно вращались, а продолговатое туловище было затянуто облаком дыма и пара, которые она сама же и испускала. Гарри Король увидел перед собой воплощение функциональности. Более того, функциональности, которая вряд ли станет клянчить отгул на бабушкины похороны.

Перекрикивая шум, он спросил:

– Как, говоришь, это называется, парень?

– Железная Ласточка, господин. Это локомотив – паровоз то есть. Его двигатель использует расширение или спонтанную конденсацию пара для выработки энергии. И если ты дашь нам проложить для нее рельсы, господин, вот тогда мы покажем, на что она способна.

– Рельсы?

– Ага. Она едет по железной дороге, ты все увидишь.

Внезапно раздался истерический вопль банши – это Уолли потянул за рычаг.

– Извиняй, господин, но пар надо выпускать. Тут вся соль в укрощении пара. Слышишь, как плачет? Это она хочет прийти в движение, сила растрачивается понапрасну, пока она тут стоит без дела. Дай мне немного времени и позволь проложить пробную колею вокруг твоего участка. Даю слово, скоро она побежит.

Гарри вопреки обыкновению молчал. Машинный гул поверг его в какой-то транс. И снова металлический крик пара пронесся над участком, как неприкаянная душа, и Гарри поймал себя на мысли, что не может уйти. Он не был склонен к самонаблюдению и прочим пустякам, но подумал, что это… о да, это стоило того, чтобы присмотреться поближе. А потом он заметил лица собравшейся вокруг толпы, гоблинов, вскарабкавшихся повыше, чтобы поглазеть на этого яростного демона, которого непостижимым образом держали в руках двое юнцов в фуражках и с сомнительными зубами.

Приводя мысли в порядок, Гарри повернулся к Дику:

– Господин Кекс, даю тебе два дня и ни днем больше. Это твой шанс, сынок, не упусти его. Я, повторюсь, человек занятой. Через два дня покажи мне то, что меня ошеломит. Вперед.

Гномы и люди внимательно слушали дедка, сидящего в углу «Паточного шахтера»[14], – скорее всего, он был человеком, но с такой окладистой бородой, какую любой гном с руками бы оторвал, – и сейчас он решил поделиться с собравшимися своими познаниями о мире паточных рудников.

– Собирайтесь в круг, детишки, да подлейте мне пивка, и я расскажу вам страшную и липкую сказку. – Он многозначительно посмотрел на свою пустую кружку, все засмеялись, какой-то доброжелатель подал ему новую, и, потягивая пиво, он начал свой рассказ.

Много лет назад под Анк-Морпорком неожиданно были обнаружены глубинные залежи патоки, на много саженей под землей, а каждому паточному шахтеру известно, что чем глубже патока, тем ровнее текстура и, следовательно, богаче вкус. Где как, а в Анк-Морпорке между кланами гномов не было особых разногласий по этому поводу, и кому разрабатывать месторождение, по-дружески решали между собой старики – гномы и люди.

Все сходились во мнении, что когда дело доходит до работ под землей, то гномам равных нет, но, к неудовольствию старших шахтеров, анк-морпоркская гномья молодежь не хотела лезть в шахту ни за какие коврижки. Так что умудренным сединами дедам пришлось приглашать местных шахтеров всех рас на работу под многовековыми улицами Анк-Морпорка, из чистого удовольствия снова наблюдать, как добывается патока, и шахтеры, кем бы они ни были, занялись липким делом по добыче глубинной сверкающей патоки.

А потом что-то случилось где-то в регионе Графств. Там шахтеры разрабатывали большой пласт, который частью залегал на территории, тогда принадлежавшей гномьему королю-под-горой. В те совсем недавние времена дипломатические отношения между людьми и гномами были в некотором роде напряженными.

В тот день произошел внезапный обвал темного ириса, безумно ценного и экзотического, но которого, тем не менее, боялись все паточные шахтеры, ибо тот имел обыкновение спонтанно обрушиваться в туннелях. По словам очевидцев, люди и гномы вместе бурили скважины под землей, пока политики спорили по обе стороны политической границы. И обвал произошел преимущественно на человеческой стороне, и многих захлестнуло беспощадным вязким потоком.

Дедок запнулся и сказал:

– Хотя, если подумать, может, это была и гномья сторона… – Он смутился, но продолжил: – В общем, сейчас уже и не важно чья, давно это было. Шахтеры, работавшие над пластом с обратной стороны обвала, услышали, что там осталось много своих, и они в ловушке, и тонут в сахарорафинадном продукте, и сказали: «Ну-ка, парни, возьмемся сообща и вытащим их оттуда».

Дедок еще помолчал, возможно, для выразительности, и продолжал:

– Но это, конечно, значило, что им надо вторгнуться на территорию, от которой их отделяли два проклятых блокпоста с вооруженной охраной. Охраной, которая, кстати, совсем не волновалась за шахтеров и уж точно не собиралась пускать вражеские силы на свою суверенную почву.

После очередной продолжительной паузы рассказ возобновился. Шахтеры навалились на блокпосты. Кто-то воскликнул: «Нам их не одолеть, они вооружены!» – и они переглянулись с безумным озарением, и другой голос воскликнул: «Ну, если так посмотреть, то и мы тоже вооружены, и нас больше!» И тогда этот шахтер взмахнул своим огромным кулаком и добавил: «И мы шахты роем целый день, а не лицом торгуем».

И вот все как один человек – или, может быть, гном – они ринулись на баррикады, и охранники, осознав, что вселить страх у них не получилось, побежали искать укрытия, когда шахтеры с кирками и лопатами обрушились на них со всей мочи. И шестьдесят шахтеров по обе стороны границы были спасены из очень липкого положения.

Административных последствий удалось избежать, потому что официальным лицам не хотелось сознаваться в собственном позоре.

Дедок посмотрел по сторонам с сияющим видом, как будто он сам был одним из тех шахтеров. А может, и был. Его кружку снова наполнили до краев, и он мечтательно проговорил:

– Но то было тогда. Хотел бы я, чтобы и сейчас все было так же.


Подходил к концу второй назначенный день, когда стараниями Кекса и его помощников Железная Ласточка запыхтела и медленно, но целеустремленно поползла по короткой круговой колее на участке Гарри.

И Гарри не мог не заметить, что у машины изменился вид, и теперь она стала как-то… ровнее, чем прежде. Он даже подумал, что мог бы назвать ее изящной, хотя сложно было отнести такое слово к пятидесятитонному куску стали, но в принципе, подумал он, почему бы и нет? Это не могло быть красивым – но она была красавица. Сопящая, смердящая, ворчащая, дымящая – и такая красивая.

– Пока мы идем очень медленно, – втолковывал ему Дик. – Нужно будет погрузить на нее настоящий балласт, и тогда уже можно разгоняться, но к ней быстро прикипаешь, правда? И вот мы ее достроим, добавим вагонов, и тогда ее будет не остановить.

И вот опять это слово. Этот агрегат, по-хорошему, должен зваться «он», размышлял Гарри, но почему-то «она» засело накрепко.

А потом и без того угрюмый Гарри нахмурился еще сильнее. Этот паренек явно знает, о чем говорит, и он сказал, что машина сможет перевозить людей и грузы… Но кто захочет ехать на этаком громыхающем гиганте?

С другой стороны, вокруг пахло паром, и углем, и машинным маслом – все мужественные, здоровые запахи… Да, он даст им еще немного времени. Скажем, неделю. Уголь ведь стоит сущие гроши, а больше он ни за что не платил. Гарри Король поймал себя на мысли, что он необычайно счастлив. Да, пусть останутся еще ненадолго… И запах был такой хороший, не то что те, с которыми приходилось годами мириться ему и Юффи. Да-да, пусть остаются сколько им будет угодно, лишь бы не расхолаживались. Гарри Король поднял взгляд на неистово мигающие клик-башни и увидел будущее.


Ветер над клик-башнями дул со стороны Пупа, холодный и решительный, и Доре Гае Ласске нравилось думать, что отсюда Диск видно до самого края. Она дорожила такими минутами. Они напоминали ей о детстве, раннем детстве, когда мама подвешивала ее колыбельку на верхушку башни, а сама уходила, оставляя дочь радостно гугукать в нескольких сотнях футов над землей. Мама говорила даже, что первым словом Доры было «сигнатура».

А теперь она любовалась поднимающейся над туманами горой Селести, которая переливалась на солнце, как большая зеленая сосулька. Дора Гая напевала, укрепляя катушки на верхней галерее. Чем дальше от собственного кабинета, тем прекраснее она себя чувствовала. Она даже кабинет отсюда видела. Наверное, отсюда Дора Гая могла бы увидеть все кабинеты, но она налаживала хрупкие мелкие механизмы и любовалась миром, где можно было протянуть руку и коснуться солнца – хотя бы метафорически. Ее грезы прервал один из башенных гоблинов.

– Я несу двадцать катушек и фляжку с кофе, все чисто, я сам лично вымыл чашку. Я. Из Сумерек Темноты, – добавил он с гордостью.

Дора Гая взглянула ему в лицо, полюбить которое мог только целый батальон самоотверженных матерей, но все равно улыбнулась и ответила:

– Спасибо. Должна сказать, ты превосходно акклиматизировался для того, кто провел большую часть жизни в пещере. Поверить не могу, что тебя нисколько не пугает высота. Это не перестает меня удивлять. И еще раз спасибо, кофе и вправду вкусный, и даже остыть не успел.

Из Сумерек Темноты пожал плечами, как умеют это делать только гоблины. В целом возникало впечатление мешка со змеями, пытающимися танцевать.

– Госпожа босс, гоблины привыкли акклиматизироваться. Не акклиматизируешься – не живешь! А внизу все идет хорошо, проблем нет. Гоблинов теперь ух-важают! А как дела у господина Мокрицы?

Мокриц в полном порядке, и тебе прекрасно известно, что моему мужу не нравится имя, которым вы, гоблины, его наградили. Он говорит, что вы нарочно его коверкаете.

– Нам перестать?

– Нет, что ты! Это будет ему уроком смирения. Хотя тут и курсом университетских лекций не отделаться.

Гоблин понимающе усмехнулся, видя, что Дора Гая старается сдержать смех, а в это время над их головами клики продолжали рассылать сообщения по всему миру.

Дора Гая почти могла считывать их, просто наблюдая за башнями, но для этого была нужна очень быстрая реакция. Гоблины были намного быстрее. И кто бы мог подумать, что у них такой зоркий глаз? С наступлением темноты семафорщики использовали новую расширенную систему цветных заслонок, в которой могли различить четыре, пять, максимум шесть цветов в ясную ночь, но никто не ожидал, что гоблины, только-только выползшие из пещер, сумеют безошибочно отличить даже фуксию от розового, в то время как многие люди даже не знают, как эта самая фуксия выглядит.

Дора Гая еще раз взглянула на Из Сумерек Темноты и утвердилась во мнении, что именно благодаря гоблинам семафорное сообщение стало намного быстрее, точнее и бесперебойнее, чем когда-либо прежде. Но как она могла вознаградить их за такой вклад? Иногда гоблины даже не утруждались забирать свое жалованье. Они любили крыс, а крыс им всегда хватало, но поскольку она все-таки была их боссом[15], Дора Гая считала, что ее должностная обязанность – убедить этих мелких трудоголиков, что в мире есть много других занятий помимо кодирования и расшифровывания кликов.

Ее аж передернуло. Они любили работать и делали это усердно и одержимо, весь день, а если разрешат, то и всю ночь.

Дора Гая знала, что если на двери ее кабинета висит табличка «Босс», то теоретически она и должна заботиться об их благополучии. Проблема в том, что гоблины сами не были в нем заинтересованы. Заинтересованы они были в кодах и шифрах и отрывались от работы только тогда, когда троллиха привозила из буфета тележку с крысами. Чистая правда! Им не просто нравилось работать – они жили работой. Часто ли боссам приходится обходить все рабочие места и настаивать, чтобы подчиненные прекращали уже работать и расходились по домам? Но нет, гоблины и тогда не расходились, они оставались наверху на своих башнях и во мраке ночи переговаривались по семафору с гоблинами из других мест. Они предпочитали эти разговоры еде и даже спали на башнях, притаскивая туда маленькие соломенные матрацы на случай, если природа все же возьмет свое.

Дора Гая уговаривала членов правления организовать для них фонд в ожидании того дня, когда гоблины и их дети вдруг решат продвинуться дальше в обществе. А ведь прошло совсем немного времени с тех пор, как выдающиеся музыкальные таланты Слезы Гриба были с фурором продемонстрированы высшему обществу Анк-Морпорка, и гоблинов признали людьми – странными, да, но все-таки людьми. Запах так никуда и не делся, но нельзя же получить все сразу.

Новшества распространялись по Анк-Морпорку, как неприличная болезнь, думал Гарри Король на следующий день, оглядывая участок. Люди заглядывали в ворота и через забор, громким шепотом обмениваясь догадками. Гарри знал своих земляков как облупленных, и все они были ротозеями до мозга костей, рабами новинок и экзотики. Толпа существовала как единый организм: как стая скворцов, они дружно вытягивали шеи, не отрывая взглядов от Железной Ласточки, а та все пыхтела, и Дик махал рукой из кабины машиниста, и воздух полнился копотью и запахом сажи. Однако, думал Гарри, люди дали добро. Не было видно ни возмущения, ни страха. Зверь из ниоткуда, огнедышащий дракон, весь в дыму и горящих угольках, возник среди них, а они усаживали детишек к себе на плечи, чтобы тем было удобнее смотреть, и махали руками, когда паровоз проезжал мимо.

Что за странное волшебство… Он поправился: что за странный механизм добился такого эффекта? Вот оно, чудище, и людям нравится.

«Придется выучить все эти слова, – думал Гарри, выходя из кабинета. – Кабина машиниста, топка, возвратно-поступательно, сернистый молибден[16] – весь этот утомительный и такой увлекательный язык пара».

Заметив, что Гарри за ними наблюдает, Дик Кекс стал мягко замедлять ход Железной Ласточки, пока с еле слышным стуком она окончательно не остановилась. Дик соскочил с подножки и направился к нему, и Гарри увидел торжествующий блеск в его глазах.

– Молодец, – похвалил Гарри. – Но будь осторожен, будь предельно осторожен. Каждую секунду будь начеку. Я видел лица тех, кто жмется носами к моему забору так, что аж рожу плющит. Они заинтригованы, а когда люди заинтригованы, они тратят денежки. Главное в любом бизнесе – разобраться, кто получит эти денежки. Вот так, сынок, вокруг тебя дикие джунгли, а я не то что мультимиллионер, я намного дороже. И мне ли не знать, что рукопожатия могут быть сколь угодно теплыми и дружественными, но когда речь идет о деньгах, без законников нельзя ступить и шагу, я это знаю, потому что я в этих джунглях горилла! Так что, давай называй мне имя своего поверенного, и мой законник свяжется с ним, чтобы перетереть это дело как законник с законником и подсчитать гонорар. Никто не посмеет сказать, что Гарри Король обобрал юнца, который укротил пар. Денег до поры до времени я тебе дам, не сомневайся, потому что я верю, что эта твоя машина открывает реальные перспективы, огромные перспективы. Меня ты заинтересовал, а когда об этом прознают газеты, ты заинтересуешь всех.

Дик пожал плечами и сказал:

– Что ж, господин Гарри, я так рад, что ты даешь мне шанс. Я согласен на любые условия.

Гарри Король буквально взревел:

– Нет, нет, нет! Ты мне симпатичен, очень даже симпатичен, но бизнес – это… короче, бизнес есть бизнес! – Лицо Гарри побагровело от злости. – Нельзя просто так брать и говорить людям, что ты согласен на любые условия! Торгуйся, сынок. Не лови ворон! Торгуйся. Жестко торгуйся.

Последовала пауза, а потом юноша ответил:

– Господин Король, перед тем как я решил поехать в Анк-Морпорк, я обсудил все со своей матушкой, а она у нас женщина прозорливая – да и нельзя иначе, когда батя мой сейчас витает себе в эфире, если ты меня понимаешь. И вот она мне сказала: «Если кто захочет делать с тобой дела в большом городе, Дик, строй из себя дурачка и смотри, как с тобой будут обращаться. Если к тебе отнесутся как надо, хоть ты и дурачок, таким людям, скорей всего, можно доверять. А потом можешь показать, какой ты на самом деле умный». А ты, господин, сдается мне, человек порядочный. Так что я прямо сейчас пойду и найду себе законника. – Он замешкался. – Э… а где тут найти законника, которому можно доверять? Я, наверное, не такой умный, каким себя считаю.

Гарри Король от души рассмеялся:

– Сложный вопрос, сынок, да я и сам, такое дело, хотел бы знать на него ответ. Мой друг Наверн Чудакулли из университета буквально вчера посоветовал мне одного законника, такого, мол, надежного, что твой лом. Пусть твои ребята и дальше демонстрируют Железную Ласточку толпе, а мы с тобой вместе поедем, хоть моя карета и меркнет по сравнению с твоим-то транспортом, да? Да! Ну что, поехали?


В Гильдии Законников Гарри Король и Дик Кекс познакомились с господином Громоглассом, на удивление большим – и на удивление троллем. Троллем с голосом, подобным ласковому бурлению лавы.

– Вы наверняка пожелаете ознакомиться с моим послужным списком, господа. Я член Гильдии Законников Анк-Морпорка и служил у господина Кривса, – объявил Громогласс. – Помимо практики в Анк-Морпорке, я единственный тролль, который аккредитован как законник во владениях короля-под-горой. К слову, я также прихожусь племянником алмазному королю троллей, хотя, разумеется, нужно уточнить, что в отношении тролльих кланов банальное «племянник» сути не отражает.

У него был профессорский голос – как если бы профессору вздумалось вещать в пещере с гулким эхом. Черты лица его более или менее походили на черты всех троллей, но если присмотреться, можно было заметить тонкую камнетесную работу, буйство растительной жизни в видимых глазу углублениях и не в последнюю очередь этот приглушенный блеск, даже мерцание, которое деликатно играло на свету, не бросаясь нахально тебе в глаза, но неоспоримо присутствующее.

– И да, я насквозь состою из алмаза, так что врать не могу под страхом расколоться вдребезги. И я даже не намерен пытаться. Из ваших слов, господа, я так понял, что вы солидарны друг с другом, никто не желает оставить другого в убытке, и вы оба хотите действовать честно по отношению друг к другу. При данных обстоятельствах, как бы ни возражали против такого подхода мои коллеги, я готов предложить свои юридические услуги вам обоим и выступать в качестве посредника. Правосудие у троллей исключительно прямолинейное – как бы мне хотелось, чтобы так было повсюду. И если между вами произойдет конфликт, я не стану работать ни на кого из вас.

Громогласс улыбнулся, и комнату усыпал фейерверк крошечных солнечных зайчиков.

– Я составлю небольшой документ, который в иных местах может быть назван соглашением о согласии. И я буду выступать судьей на стороне не кого-то одного, но вас обоих. Я алмаз, и я не могу позволить воцариться несправедливости. Я предлагаю вам, господа, продолжать работу над вашим замечательным, на мой взгляд, проектом и предоставить бумажную волокиту мне. С нетерпением жду встречи с вами обоими завтра на участке.

Гарри и Дик молча ехали в карете, пока Дик не сказал:

– Он ничего, правда? Для законника.


Ко времени, когда они вернулись во владения Гарри Короля, гоблин Билли Смальц, который работал на Гарри уже много лет, был весь в мыле – правда, он этого не знал, так как не знал о его существовании – и уже поджидал у ворот, когда карета подъехала.

Он истерично выпалил:

– Я запер ворота, господин Гарри, но они куда угодно влезут, чтобы увидеть это… это… эту штуку! Я им твержу, что у нас тут не цирк.

Уже сгущались сумерки, но наблюдатели все еще не отводили глаз от Железной Ласточки, которая кружила по рельсам, пока команда Дика совершала заведенный ритуал, разбрасывая искры в сумерках, словно сообщая вселенной, что пар не собирается никуда пропадать. И когда большая часть зевак нехотя побрела домой ужинать, на участок прокрались несколько гоблинов Гарри, чтобы поглазеть на чудо века. Они и вправду крались, заметил Гарри, не как воришки, а просто потому, что тело среднестатистического гоблина появлялось на свете уже крадучись. В ту минуту они кружили вокруг Железной Ласточки, и механикам приходилось прилагать массу усилий, чтобы тощие гоблинские пальцы не лезли куда не надо.

Железная Ласточка время от времени выпускала облако пара, и все это время в сумерках Гарри слышал отрывистые голоса гоблинов, которые допытывались у механиков: «Господин, что эта штука делает, господин?», «Что будет, если я нажму здесь, господин?», «А, вижу, господин, это соединяется с обмоткой трубы».

Гарри и Дик присоединились к Дэйву и Уолли, которые стояли у Ласточки и отвечали на вопросы, градом сыпавшие со всех сторон. Гарри удивился, когда увидел, что ребята улыбались гоблинам счастливыми улыбками и вовсе не собирались на них жаловаться.

– Они все понимают! Во как! – воскликнул Уолли. – Все им интересно знать! За ними глаз да глаз нужен, но они все схватывают еще до того, как им объяснишь, представляешь?

И Гарри изумлялся. Ему нравились эти мелкие шкодники – любому работодателю понравятся трудолюбивые работники, – но откуда у гоблинов понимание парового двигателя? Должно быть, что-то у них в крови. Их скукоженные миниатюрные физиономии перекашивались от улыбки при виде чего-то железного и сложного. Примета времени, подумал Гарри, и, похоже, это было время гоблинов.

Дик помолчал с минуту, как будто разогреваясь для следующей мысли, а потом сказал, очень осторожно:

– Можно подумать, они рождены для этого!

– Не скажу, что это меня удивляет, Дик, – заметил Гарри. – Семафорщики говорят то же самое. Кажется невероятным, но гоблины на лету схватывают устройства механизмов, так что смотри в оба: они любят разбирать все на детальки, просто чтобы посмотреть, как это устроено. Зато когда поймут, сразу соберут обратно. Никакого злого умысла, просто им нравится во всем быть впереди, и знаешь, иногда они даже делают лучше, чем было. Ума не приложу, чем это объяснить. Но на твоем месте я бы уложил кого-то на ночь под Железной Ласточкой, чтобы гоблины не распускали руки.

На следующее утро Мокрица вежливо разбудил Кроссли, который до сих пор не усвоил глубины отношений своего хозяина со сном. Мокриц не преминул напомнить ему об этом, переворачиваясь на другой бок. Он сказал:

– Брмл брмл грррм брмл мммн брмл вон!

Дворецкому пришлось повторить процедуру тремя минутами позже и получить тот же ответ, только на сей раз последнее слово было интонационно выделено и повторено трижды со все возрастающей громкостью.

Затем – если быть точным, ровно пятнадцать минут спустя – Мокрица фон Липвига вырвали из объятий Морфея отнюдь не деликатным тычком меча, принадлежащего стражнику из анк-морпоркской дворцовой стражи (подвид человека, который Мокриц и без того не слишком жаловал за их флегматичность и тупость). Да, то же можно было сказать и о половине Городской Стражи, но их тупость, по мнению Мокрица, в общем и целом была изобретательной и даже комичной, так что с ними проводить время было куда занимательнее. С ними можно было заговорить и быстро сбить с толку, тогда как дворцовая стража… Эти только и умели, что тыкать мечами, причем с большим знанием дела. Мокриц принял взвешенное решение не доставлять им лишних хлопот, а потому, будучи прекрасно знакомым с процессом, угрюмо оделся и отправился с ними во дворец, где, по всей видимости, его ждала аудиенция с лордом Витинари.

Патриций, вопреки обыкновению, не был занят бумагами, но изучал что-то на большом полированном столе, который занимал половину Продолговатого кабинета. Он во что-то играл. Казалось бредом, но нельзя было отрицать: Витинари внимательно следил за детской игрушкой, миниатюрной тележкой или вагончиком, на миниатюрной железной дороге. Игрушка, дребезжа, безостановочно нарезала круги с неясной на первый взгляд целью. Мокриц громко откашлялся, и патриций выпрямился.

– А, господин фон Липвиг. Как любезно с твоей стороны почтить нас своим присутствием… в конце концов. Скажи мне, что ты об этом думаешь?

Мокриц, слегка ошеломленный, ответил:

– Это похоже на детскую игрушку, сэр.

– На самом деле это искусная модель чего-то большего и опасного, – лорд Витинари повысил голос, обращаясь как будто не только к Мокрицу, но ко всему свету. – Кто-то скажет, что мне не составило бы труда это предотвратить. Бесшумно вонзенный клинок здесь, подсыпанный в вино яд там – и многие проблемы решились бы в мгновение ока. Вооруженная дипломатия – дело, конечно, прискорбное, зато не подлежит обжалованию. Кто-то решит, что я недосмотрел и, халатно отнесшись к собственным обязанностям, позволил отраве просочиться в человеческое воображение и необратимо изменить мир. Да, я мог бы принять меры, еще когда впервые увидел рисуночки, подозрительно похожие на эту игрушку, у Леонарда Щеботанского на полях его картины «Графиня Кватро Формаджи за туалетом», но нет, я скорее уничтожу ценнейшую в мире античную вазу, чем позволю упасть хоть одному волоску с этой бесконечно полезной и почтенной головы. Я думал, все кончится так же, как и с его летательными аппаратами, останется не более чем игрушкой. А теперь вот до чего дошло. Никогда нельзя доверять изобретателям. Они придумывают самые ужасные вещи из чистой любви к процессу, бездумно, безответственно, и откровенно говоря, я бы предпочел посадить их на цепь где-нибудь там, где они не смогут никому навредить, – здесь лорд Витинари взял паузу и продолжил: – И незамедлительно так бы и поступил, господин фон Липвиг, если бы эти проклятые существа не были так полезны.

Он вздохнул, и Мокриц невольно забеспокоился. Никогда он не видел его светлость в таких расстроенных чувствах. Патриций все не сводил глаз с тележки, которая так и ездила по кругу и наполняла кабинет запахом метилового спирта. В этом было что-то гипнотическое. Во всяком случае, для лорда Витинари.

Тихо и зловеще на плечо Мокрица опустилась рука. Он резко обернулся и увидел перед собой слегка улыбающегося Стукпостука.

– Советую сделать вид, что ты ничего не слышал, – прошептал секретарь. – Когда он находится в… кхм, меланхолии, так лучше всего, поверь. Конечно, во многом тут виноват кроссворд. Ты же знаешь, как он к ним относится. Придется лично написать редактору. Его светлость считает элегантное решение головоломки проверкой собственной состоятельности. Кроссворд должен быть увлекательной и познавательной загадкой. – Его розоватое лицо густо покраснело, и Стукпостук добавил: – Уверен, кроссворды не должны становиться пыточным орудием, и уж точно нет такого слова – «могарыч». Однако у его светлости восхитительные способности к реабилитации, так что если подождешь, пока я сварю тебе кофе, он наверняка придет в себя прежде, чем ты успеешь сказать «смертный приговор».

В итоге лорд Витинари простоял, уставившись в стену, всего восемь минут, после чего стряхнул с себя оцепенение. Он широко улыбнулся Стукпостуку и, уже менее радостно, отметил присутствие Мокрица, который искоса поглядывал на незавершенный кроссворд, разложенный прямо посреди стола.

– Милорд, – сказал Мокриц уверенно и с самыми чистыми помыслами, – вы наверняка знаете, что слово «магарыч» пишется совсем иначе. Это мысли вслух, конечно, просто я хотел помочь, сэр.

– Да. Я понимаю, – ответил лорд Витинари мрачно.

– Могу ли я еще чем-то вам помочь, милорд? – спросил Мокриц, понимая, что его выволокли из постельки не из-за кроссворда и не за тем, чтобы показать детскую игрушку.

Лорд Витинари сосредоточил взгляд на Мокрице и ледяным тоном произнес:

– Поскольку ты наконец соизволил присоединиться к нам в эти трудные времена, господин фон Липвиг, я расскажу тебе, что жил однажды человек по имени Нед Кекс, который изготовил механическое устройство для сбора урожая, приводимое в движение самым загадочным образом. Наши нынешние проблемы вполне могли начаться уже тогда, но, к счастью, его устройство не сработало, проявив склонность к самовозгоранию, так что равновесие в мире удалось сохранить. Но конечно же, изобретатели, которые не могут без каких-нибудь железяк, продолжали ковыряться в них по своим амбарам. Но это еще не все. Они находили барышень, разумных хороших барышень, которые непостижимым образом соглашались выйти за них замуж и нарожать им детей, тем самым продолжая и множа род изобретателей. Один из них, отпрыск вышеупомянутого Кекса, точно так же ковырялся в отцовской мастерской и наверняка задавался вопросом, а сможет ли он, со своей безудержной любознательностью, добиться того, что, увы, не удалось его отцу. И теперь этот юноша построил машину, которая поглощает дрова и уголь, исторгает огонь, коптит небо, наверняка вселяя страх во все живые существа в радиусе многих миль, и производит богомерзкий шум. Мне так рассказывали. И вот, юный господин Кекс нашел способ встретиться с нашим старым другом Гарри Королем. И, по всей видимости, вдвоем они замыслили предприятие, которое называется, если не ошибаюсь… железная дорога. – Витинари умолк совсем ненадолго и тут же продолжил: – Господин фон Липвиг, я чувствую, что будущее поджимает, и в эту ответственную минуту остается или быть раздавленным, или возглавить его. У меня на это нюх, господин фон Липвиг, наверняка ты понимаешь, о чем я. Так что я намерен взять пример с обитателей Четвертого континента и оседлать волну будущего. Подогнать его немного под свой размер, тогда с ним можно будет работать. Мое чутье говорит мне, что эта самая железная дорога, которая представляется нам проблемой, может стать ее блестящим решением.

Мокриц посмотрел на сумрачное лицо патриция. Тот произносил слова «железная дорога» с такой интонацией, с какой пожилая герцогиня могла бы объявить, что нашла нечто непотребное в своем супе. Он был весь окутан аурой презрения. Но если рассматривать настроения лорда Витинари как погоду (а Мокриц был экспертом по метеорологии патриция), то легко можно было заметить, что зачастую метафизический проливной дождь очень скоро превращался в погожий летний денек. Мокриц буквально носом чувствовал, как патриций смиряется с представшей ему действительностью: перемены в мимике и осанке сменяли одна другую – и вдруг лицо Хэвлока Витинари озарилось такой улыбкой, что Мокриц понял: игра началась, и в голове лорда Витинари как по маслу закрутились шестеренки.

С каждым словом все приободряясь, Витинари сказал:

– Моя карета ждет внизу, господин фон Липвиг. Иди за мной.

Мокриц знал, что какие-либо возражения тут бесполезны, так же как знал, что и лорд Витинари это знает. Но у него еще оставалась гордость, поэтому он сказал:

– Милорд, я вынужден отказаться! У меня много работы. Вы же понимаете!

Лорд Витинари уже был у двери, край его мантии развевался за спиной, как парус. Он был долговяз, и Мокрицу пришлось бежать, чтобы поспевать за ним, иногда перепрыгивая по две ступеньки за раз. Стукпостук следовал за ними.

Патриций сказал через плечо:

– Господин фон Липвиг, нет у тебя никакой работы. Ты же главный почтмейстер, заместитель председателя Королевского банка Анк-Морпорка[17], не говоря уже о распорядителе Монетного двора, в твоем подчинении состоит множество умнейших людей, у которых, в свою очередь, работы много, тут не поспоришь. Твое странное чувство локтя, твой талант нравиться людям с первой встречи и вопреки всем доводам рассудка продолжать им нравиться, что вообще поразительно, делают тебя отличным начальником, отдаю тебе должное, и твои подчиненные тебе очень преданы. Но в конечном итоге все, что тебе нужно делать в плане кабинетной работы, – это время от времени устраивать небольшие проверки.

Лорд Витинари ускорил шаг и продолжал:

– И какой можно сделать из этого вывод, не слышу я твоего вопроса? Я отвечу. Мудрый человек сделал бы вывод, что хорошему начальнику не жалко оказать любую услугу, а я, господин фон Липвиг, образцово-показательный и великодушный начальник. Это следует из того обстоятельства, что твоя голова все еще крепко держится на плечах, а ведь могла бы быть совсем в другом месте.


Страна Лламедос с гордостью называла себя умеренно гномьей. Вообще-то в Лламедосе проживало примерно столько же людей, сколько и гномов, но, поскольку большая часть его обитателей работала в шахтах, они были или низкорослы, или страдали чуть ли не хроническим сотрясением мозга, так что приходилось внимательно присматриваться, чтобы различить две расы между собой. И потому как почти все были примерно одного роста, в тех краях царила дружеская обстановка, особенно когда богиня любви сделала так, чтобы ее чары действовали на всех без разбора – хотя об этом обычно не распространялись. А поскольку об этом не распространялись, то… об этом не распространялись, и жизнь шла своим чередом, с добычей золота (последних его остатков), железных руд вроде цинка и мышьяка (которые приходилось буквально выжимать из неподатливых камней), ну и, конечно, угля. Все это дополнялось рыбной ловлей на побережье. Внешний мир вторгался изредка, только когда происходило что-то по-настоящему важное.

Но так было вчера. Сегодня важное случилось.

Корабль причалил в Пант-а-Лон, крупнейший лламедосский город, вскоре после обеда. Наличие на борту грагов, которые явились, чтобы проповедовать идею истинного гномства жителям города, было бы встречено радушнее, если бы вместе с ними не прибыли глубинники, ударные силы грагов, которые доселе никогда не выглядывали из-под земли. До той поры жителей Лламедоса вполне устраивало, что граги занимались своими делами в области духовной жизни и рассуждений об оной и следили за ее соблюдением, предоставляя остальным заниматься пустяками, такими как рудники, рыбалка и каменоломни в горах.

Но сегодня все пошло катастрофически наперекосяк, потому что Блодвен Щелкоступ выходила замуж за Дэви Кантера, первоклассного шахтера и рыбака, а главное, человека, хотя важность этой детали не казалась местным жителям такой уж, собственно, важной. Почти все в Пант-а-Лоне знали их обоих и считали подходящей парой, в первую очередь потому, что те знали друг дружку с пеленок. И пока они росли, люди, по своему обыкновению, гадали, каковы шансы, что гном и человек смогут зачать ребенка, и считали это крайне маловероятным, но затем утешались разговорами о том, что уж любви-то между ними через край, и в конце концов, кого, кроме них, это касается? Блодвен и Дэви подходили друг другу и любили друг друга. А шахты и море унесли немало жизней шахтеров и рыбаков, и в городе было полно сирот, искавших новый дом в родной стране. И все в Пант-а-Лоне сходились во мнении, что такая ситуация, пускай и не идеальная, вполне устраивала тех, кто не совал нос в чужие дела, и земляки поздравляли счастливых влюбленных, которые, надо отметить, были практически одного роста, и желали им всего наилучшего.

Но увы, граги и глубинники считали иначе, и они снесли двери часовни, а поскольку лламедосцы не ходили на свадьбы вооруженными до зубов, граги все повернули по-своему. Могла бы случиться настоящая бойня, если бы старик Ффлергюнт, сидевший до тех пор незамеченным в уголке, не сбросил свой плащ, когда все ринулись в укрытие, и не оказался тем самым гномом, который ходит на свадьбы вооруженным до зубов.

Он замахнулся тяжелым мечом и топором одновременно в феерически сокрушительном дуэте, закружилась драка, и в итоге среди участников свадебной церемонии жертв было всего две. К сожалению, одной из них оказалась Блодвен, убитая грагом, но так и не выпустившая руки мужа.

Покрытый кровью, Ффлергюнт обвел взглядом перепуганных гостей и сказал:

– Вы все меня знаете. Я не люблю смешанных браков, но, как и вы, я вовсе не выношу этих чертовых грагов, ублюдки! Чтоб им обвалиться!

Карета лорда Витинари петляла по улицам Анк-Морпорка, и Мокриц наблюдал за дорожной суетой вокруг, пока они не достигли речных ворот и не выехали за пределы города. Карета быстро помчалась по дороге, протянувшейся вдоль берегов Анка, по направлению к промышленной зоне Гарри Короля – миру паров, дымов, а главное, сомнительных ароматов.

Анк-Морпорк приводил себя в порядок. Работы было непочатый край: пикантные запахи, эпидемии, потопы и прочие увеселения. Но анк-морпоркский доллар вырос до небес, а вместе с ним и цены на недвижимость. Удивительно, как много людей хотели жить в Анк-Морпорке, а не в каком-нибудь другом месте (ключевое слово – жить, а не умереть в Анк-Морпорке, что всегда было доступной альтернативой). Но все понимали, что город стянут тугим каменным корсетом, и никому не хотелось оказаться поблизости, когда шнурок, образно выражаясь, лопнет.

Город выплескивался из берегов, да еще как! Фермерские угодья за пределами города всегда процветали, а сейчас изобиловали спекулятивными проектами[18]. Это была дивная игра, и Мокриц в прежней своей жизни несомненно вступил бы в ряды играющих и наварил себе состояние и даже несколько. И действительно, пока лорд Витинари смотрел из окна, Мокриц слушал песни сирен, заманчиво поющих о золоте, которое может заработать подходящий человек в этом – таком подходящем – месте, и чарующий мираж на одно соблазнительное мгновение возник перед его взором.

Анк-Морпорк стоял на суглинках, которые легко копать, так что, если коровий навоз заканчивался, материал для кирпичей валялся прямо под ногами, а пиломатериалы можно было запросто достать у гномов, которые брались сплавить их на стройку по реке. И совсем скоро у тебя на руках был готовый поселок новеньких чистеньких домиков, доступных для увеличивающегося в численности и переполненного амбициями населения. Все, что было нужно дальше, – это привлекательный плакат и, главное, план побега.

Карета проезжала мимо множества таких построек, которые наверняка покажутся маленькими дворцами своим будущим хозяевам, вырвавшимся с Куроносной улицы и с Поросячьего холма и из прочих районов, где люди все еще грезили, что могут «устроиться лучше» – достижение, которого якобы можно добиться, заимев в один прекрасный день «свой угол». Это была вдохновляющая мечта, если не вникать в такие слова, как закладная, и выплаты по кредитам, и изъятие, и банкротство. Поэтому низший средний класс Анк-Морпорка, который считал, что по нему топчутся представители верхнего класса и что его обирают представители нижнего, выстраивался в очередь с одолженными денежками, чтобы по кусочку купить себе свой собственный Ой-Донг[19]. Карета с грохотом проезжала мимо поселков, вкупе получивших название Подморкпорк, и Мокриц гадал, сглупил ли Витинари, позволив колонизировать эти земли подобным образом, или наоборот, поступил очень умно. Мокриц поставил бы на «умно». Это была безопасная ставка.

В конце концов они подъехали к первому пропускному пункту у ворот сложно устроенного, смердящего (зато сказочно прибыльного), огороженного проволочной сеткой участка Гарри Короля, оборванца с помойки, который стал богатейшим человеком в городе.

Мокрицу Гарри был очень симпатичен, и они порой подмигивали друг другу, узнавая друг в друге людей, которые добились всего сложным путем. И Гарри Король действительно пришел к славе сложным путем, а те, кто вставал у него на пути, сложным путем летели вниз.

Большая часть территории была заполнена продуктами зловонного бизнеса Гарри Короля, конвейерные ленты поднимались и опускались страшно подумать куда и откуда, а гоблины и вольные големы помогали их грузить и разгружать. Мимо сновали лошади с повозками, нагруженные новым «зерном» для этой мельницы. В дальней зоне участка стояло несколько больших сараев, а перед ними – полоса неожиданно чистого пространства. Тут Мокриц заметил за забором толпу, жмущуюся к каждому дюйму сетки, и почуял их возбуждение.

Карета остановилась, и он почувствовал едкий запах угольного дыма, прорывающийся сквозь общее зловоние, и услышал звук, наводящий на мысль о драконе, страдающем бессонницей, какое-то ритмично повторяющееся пыхтение, а потом вдруг – вопль, как будто самый большой в мире чайник вдруг очень, очень рассердился.

Лорд Витинари похлопал Мокрица по плечу и сказал:

– Сэр Гарри уверяет меня, что эта штука совершенно безвредна, если обращаться с ней осторожно. Не хочешь составить мне компанию и посмотреть? Только после тебя, господин фон Липвиг.

Он кивнул в сторону бараков, и, когда Мокриц с патрицием подошли ближе, запах дыма стал гуще, а почти текучее пыхтение – громче. «Видимо, это какой-то механизм, – подумал Мокриц, – что же еще? Просто что-нибудь вроде часов, да, обыкновенный механизм». И он расправил плечи и бесстрашно (ну или так это должно было выглядеть со стороны) пошел вперед, к дверям, где чумазый юноша в промасленной фуражке и еще более промасленном комбинезоне приветствовал его лукавой усмешкой, как лисица, примеривающаяся к цыплятам. Судя по всему, их ждали.

Выскочил вперед Гарри.

– Приветствую вас, милорд… и господин фон Липвиг. Прошу, входите и познакомьтесь с моим новым партнером, господином Диком Кексом.

Позади них в бараке стояло дрожащее железное чудище, и оно было живое. Оно в самом деле было живое! Эта мысль сразу же прочно засела в голове Мокрица. Он чувствовал его дыхание и слышал голос. Да, жизнь… необычная форма жизни, но все-таки в каком-то роде жизнь. Это была живая вещь, и каждая ее частичка заметно подрагивала и шевелилась, почти танцуя, замерев в нетерпении.

Позади чудища в бараке он увидел вагоны, видимо, готовые к буксировке, и подумал: точно, это железная лошадь. Вокруг нее сновали помощники: они вытачивали что-то на токарных станках, стучали молотками по железу, сновали туда-сюда с ведрами машинного масла и банками мазута, и порой с какими-то дощечками, которые смотрелись не к месту среди всего этого металла. И вокруг стояло крепкое ощущение, говорившее: мы хотим сделать это, и мы хотим сделать это немедленно.

Дик Кекс широко улыбнулся под густым слоем сажи и сказал:

– Здрасте, господа. Ну, вот она! Да вы не бойтесь! Зовут ее, строго говоря, «номер первый», но я зову ее Железной Ласточкой! Это моя машина. Все детали тут сделаны моими руками: гайки, болты, фланцы и даже все до единого винтики. Тысячи штук! И всю работу по стеклу сделал. Вот смотровые оконца, вот измерительные приборы – очень важное дело. Мне все самому пришлось проектировать, потому что до меня этого никто не делал.

– А если поставить ее на рельсы, она сможет увезти груза больше, чем целая рота троллей, и доставит на место гораздо быстрее, – ввернул Гарри из-за плеча Мокрица. И добавил: – Это правда. Клянусь, юный Дик корпит над Железной Ласточкой постоянно: ковыряется и ковыряется, каждый день все до последнего винтика осмотрит. – Он засмеялся. – Не удивлюсь, если однажды она у него полетит.

Дик вытер руки грязной тряпкой, от чего они перепачкались еще сильнее, и протянул одну из них лорду Витинари, который вежливо отмахнулся и сказал:

– Я бы предпочел, чтобы ты имел дело с господином фон Липвигом, господин Кекс. Если я разрешу вам продолжать этот занимательный… эксперимент, отчитываться будете в первую очередь перед ним. Лично я дорожу своим неведением в области механики, хотя прекрасно понимаю, что для некоторых это представляет огромный интерес, – добавил патриций тоном, намекающим, что он имел в виду людей странных и загадочных… занятых, увлеченных, дотошных, кропотливых и взрывных. Таких людей, которые порой говорят невинные вещи, вроде: «А давай попробуем, какой от этого вред? В случае чего спрячемся под столом».

Мой интерес, – продолжал лорд Витинари, – вызывают средства и способы, возможности, риски и последствия. Я понятно выражаюсь? Мне объяснили, что твой удивительный мотор приводится в движение паром, нагретым до состояния, когда котел почти взрывается, но не совсем. Это так?

Дик радостно усмехнулся:

– В общих чертах так оно и есть, шеф, я и взорвал пару-тройку, пока экспериментировал, мне не стыдно признаться! Но теперь-то, сэр, мы все сделали как надо. Предохранительные клапаны! Вот в чем соль! Свинцовые предохранительные клапаны с втулками, чтоб плавились, когда топка перегревается, и тогда туда льется вода и тушит огонь, прежде чем котел взорвется. Открытый пар, ясное дело, штука опасная для тех, кто в нем не разбирается, но, шеф, для меня он все равно что ласковый щеночек. Сэр Гарри позволил нам построить демонстрационные рельсы, – сказал он и показал на колею, выходившую из барака и делавшую круг по периметру участка. – Могу я предложить вам прокатиться, господа?

Мокриц повернулся к Витинари и сказал с бесстрастным видом:

– Да, как насчет прокатиться… шеф? – на что получил в ответ острый как клинок взгляд, обещавший: об этом мы еще поговорим.

Витинари повернулся к Дику:

– Благодарю, господин Кекс. Но, боюсь, я не смогу составить вам компанию, будучи, э, шефом целого города. Кроме того, государственные дела не могут ждать, даже ради вашей чудесной машины. Впрочем, господин фон Липвиг наверняка не откажется. И осмелюсь предположить, что Стукпостук с радостью составит ему компанию.

Сказано это было бодро, но по лицу Стукпостука нельзя было сказать, что его прельщает такая перспектива, да и Мокриц, положа руку на сердце, был не в восторге: он слишком поздно вспомнил, что как раз надел новый дорогой сюртук.

Мокриц поинтересовался:

– Господин Кекс, если не сложно, объясни, почему твоему механизму нужны эти рельсы, чтобы ехать?

Дик Кекс улыбнулся щедрой улыбкой человека, которому очень хочется говорить о своем распрекрасном чудо-проекте и который, будь у него такая возможность, довел бы каждого встречного до отчаянной скуки, а в отдельных случаях и до самоубийства. Мокриц знал таких людей: полезные и дружелюбные сами по себе, совершенно беззлобные, но все-таки потенциально небезопасные.

И прямо сейчас Дик Кекс, довольный как слон и закопченный как шашлык, на полном серьезе начал рассказывать:

– Ну как, пару ведь нравится, чтобы машина ехала гладко, а за городом сплошные ямы и пригорки. К тому же пар с железом тяжелые. Мы еще дома в Швайнетауне это все обдумали и решили, что куда логичнее будет проложить рельсовое полотно – это такая дорога из железных линий, рельс то есть, специально, чтобы по ней бегал наш локомотив.

Паровоз звучит гораздо лучше, – заметил Гарри. – Я все твержу этому парню: пусть будет ясно и по делу, такие слова народ запоминает. Как можно рассчитывать, что люди захотят ездить на чем-то таком, что они и произнести не умеют.

Дик просиял, и его добрая улыбка вдруг как будто осветила собой все вокруг.

– Ну вот, Железная Ласточка на мази, на пару и разогрета специально для вас, господа. Кто хочет прокатиться?

Стукпостук не проронил ни звука, продолжая таращиться на покрытый испариной механизм, точно в ожидании своего смертного часа. Мокриц в кои-то веки проникся состраданием к маленькому секретарю и не то затащил его, не то помог забраться в небольшую открытую кабину на носу металлического чудища, пока Дик возился с приборами, постукивая по загадочным медным и стеклянным штукам, а огонь в животе чудища жарко горел и наполнял пространство еще большим количеством дыма.

Внезапно в руке у Мокрица оказалась лопата – Дик всучил ее так быстро, что Мокриц даже не успел отказаться. Инженер усмехнулся и сказал:

– Будешь за кочегара, господин фон Липвиг. Когда понадобится ее растопить, я дам тебе знать, и ты откроешь топку. Ух, и весело будет!

Дик перевел взгляд на растерянного Стукпостука и продолжал:

– Ага, а с тобой, господин, мы вот как поступим. Будешь давать гудок – для этого надо дернуть вон ту цепочку. Так вот, господа, это у нас рабочий прототип, удобств пока нет, но вы держитесь, и все будет в порядке, главное, голову не высовывайте слишком далеко. Сегодня мы тянем порядочный груз. Сэр Гарри хотел посмотреть, из какого мы теста, так что, это, господин Стукпостук, гудок, пожалуйста!

Стукпостук безмолвно дернул за цепь и содрогнулся, когда из мотора вырвался крик банши. А потом – потом, показалось Мокрицу, не было ничего особенного… один «чух», один рывок, еще «чух-чух», еще рывок, еще «чух», и вдруг они пришли в движение и стали набирать скорость, как будто хвост Железной Ласточки пытался вырваться вперед.

Мокриц оглянулся и сквозь клубы пара посмотрел на груз, который они волокли за собой в скрипящих вагонах. Он как будто сам почувствовал этот вес. А паровоз все набирал скорость и разбег. Дик невозмутимо постукивал по приборам и двигал рукоятки, и вот впереди показался поворот, и поезд запыхтел, и все вагоны один за другим, как утята, следующие за мамой-уткой, вписались в этот поворот, немного постанывая и скрипя, но оставаясь единым движущимся организмом.

Мокрицу было не впервой путешествовать на высокой скорости. Да, лошадь-голем, это редкое создание, с легкостью обошла бы их сейчас. Но этот механизм был создан человеческой рукой: колеса, гайки, медные ручки, приборы, клапаны, пар и хрипящая топка, рядом с которой сейчас стоял Стукпостук, завороженно дергая цепочку гудка, словно выполняя священный долг, – и все непрерывно тряслось и дрожало в этом раскаленном докрасна дурдоме на колесах.

Показались лорд Витинари и Гарри – поезд несся прямо на них, завершая первый круг, – и скрылись за спиной у Мокрица в клубах дыма и пара, повисших в воздухе. И пока Железная Ласточка продолжала рассекать пространство, на Мокрица вдруг снизошло осознание, что это было не волшебство, но и не грубая сила – это была изобретательность. Уголь, железо и вода, пар и дым, слитые в божественной гармонии. Он стоял в жгучем жару кабины с лопатой в руках, глядел на все это и думал о будущем. Сцепленные вагоны прогромыхали еще один круг, слегка взвизгнув на втором повороте. Потом металл испустил утомленный стон, и паровоз проскользил по рельсам до полной остановки в нескольких шагах от наблюдателей, перед самым гаражом Железной Ласточки.

Дик засуетился и закрутился, отключая одни штуки и закручивая другие, когда чудо-машина затормозила. Не затормозила, поправил себя Мокриц, она заснула, но все еще капала водой и сопела паром и каким-то невероятным образом была совершенно живой.

Кекс соскочил с подножки на самодельную деревянную платформу, взглянул на свой огромный секундомер, проверил датчики и объявил:

– Недурно, но здесь никак не получится раскочегарить ее как следует. На экспериментальной колее в Швайнетауне я разогнал ее почти до семнадцати миль в час и готов поклясться, что она могла бы ехать намного быстрее, если бы только проложить путь подлиннее! И как она славно шла, правда же, господа? И с таким-то грузом, несколько тонн, – последнее было обращено к коллегам-инженерам.

– А это еще что? – Дик кивнул на оборванного глазастого мальчишку, который как из-под земли вырос возле полотна. Дик с серьезным видом наблюдал, как оборванец извлек из кармана крошечную записную книжку и сосредоточенно внес туда цифру 1 – как будто отдавал блокноту команду.

А Мокриц почему-то не смог удержаться от замечания:

– Отлично подмечено, молодой человек, но знаешь что? Думается мне, что с такими темпами тебе понадобится книжка побольше.

В этот момент Мокрица охватила уверенность в будущем. Пусть Витинари оставался невозмутим, зато лица Гарри Короля и некоторых зрителей сияли в дымном свете грядущего. За забором уже собралась плотная толпа, люди тянули шеи, чтобы получше рассмотреть паровоз. Судя по всему, новости уже разлетелись по городу.

Гарри Король сказал:

– Ну, ребятки, разве не чудо эта железная лошадка? Она все что хочешь сдвинет с места, готов биться об заклад. Кстати, в зале заседаний нас ждет сытный обед. Пойдемте, господа?.. Обещаю превосходную говядину.

Первым подал голос лорд Витинари:

– Разумеется, сэр Гарри. А заодно никто не поможет разыскать моего секретаря?

Все повернулись в сторону паровоза, который остановился совсем как человек, не вмиг и сразу, но постепенно успокаиваясь, – так старушка устраивается поудобней в любимом кресле, с той лишь разницей, что в эту секунду Железная Ласточка с шипением выпустила струю водяного пара, что нечасто бывает со старушками, во всяком случае, не при посторонних.

Стукпостук был все еще в кабине и отчаянно дергал за цепочку, вытягивая из паровоза очередной гудок; и он, похоже, плакал, как младенец, у которого отобрали игрушку, потому что шипение стало затихать. Стукпостук поймал на себе взгляды окружающих, осторожно выпустил цепь, слез с подножки и буквально на цыпочках прошел сквозь горячий пар, в котором время от времени, по мере того как остывал металл, слышались отрывистые механические поскрипывания. Он осторожно подступил к Дику Кексу и сиплым голосом попросил:

– Можно еще, пожалуйста?

Мокриц следил за выражением лица патриция. Витинари, казалось, был погружен в глубокие раздумья, а потом он бодро произнес:

– Отличная работа, господин Кекс, превосходная демонстрация! Я правильно понимаю, что посредством… этой штуки… можно перевозить большое число пассажиров и тонны грузов?

– Ну да, сэр, почему бы и нет, хотя, ясное дело, надо будет провести дополнительную работу, приличная амортизация там, мягкие сиденья… Я уж думаю, сделаем получше, чем в почтовых каретах, ихние сиденья, сэр, та еще заноза в заднице… извиняйте мой клатчский.

– Охотно извиняю, господин Кекс. Состояние наших дорог и, следовательно, экипажей на лошадиной тяге и впрямь оставляет желать лучшего. Поездка в Убервальд – это истинные незаслуженные мучения, и никакие подушки не спасают.

– Да, милорд, а вот поездка по гладким рельсам в хорошо обустроенном вагоне будет вершиной комфорта. Как по… маслу, – сказал Мокриц. – В подходящем вагоне ночью даже можно будет поспать, если такой вагон придумать, – добавил он. Мокриц даже удивился, что сказал это вслух, но он всегда был человеком, который везде видел новые возможности, а сейчас от возможностей у него рябило в глазах. И он заметил, как разгладилось лицо лорда Витинари. Железная Ласточка катилась по рельсам намного лучше, чем почтовые кареты – по ухабам и выбоинам большой дороги. «Там, где нет лошадей, – думал Мокриц, – никто не нуждается в отдыхе и еде. Только уголь и вода, и Железная Ласточка увезет тонны груза и даже не охнет».

И когда Гарри ушел с патрицием в свой кабинет, Мокриц провел рукой по живому теплому металлу Железной Ласточки. «Она станет чудом нашего века, – думал он. – Я чувствую это! Земля, воздух, огонь и вода. Все стихии. Вот оно, волшебство, – там, где нет волшебников! Неужели я совершил в своей жизни что-то такое, чем заслужил право быть сегодня здесь – в этом месте, в это время?» Железная Ласточка прощально зашипела, и Мокриц бросился догонять остальных, в предвкушении обеда и парового будущего.

Устроившись в комфортабельном плюшевом зале заседаний Гарри Короля, где были медь и красное дерево и услужливые официанты, лорд Витинари произнес:

– Скажи мне, господин Кекс, может ли твоя машина довезти нас, скажем, до самого Убервальда?

Дик обдумывал вопрос с минуту, а потом ответил:

– Почему бы и нет, ваша светлость. Вокруг Скунда будет непросто, да и, конечно, чем ближе к Убервальду, тем круче уклон, но мне кажется, уж кто-кто, а гномы знают, как наделать в ландшафте дыр, если понадобится. Так что да, сэр, уверен, что со временем и это будет возможно, был бы паровоз надежный. – Он улыбнулся и продолжал: – Уголь, рельсы и вода – и локомотив увезет вас куда захотите.

– Но сможет ли каждый желающий построить такой локомотив? – спросил Витинари с сомнением.

Дик снова усмехнулся в ответ.

– Ну, пусть попытаются, конечно, сэр, но моих секретов никто не знает, а мы, Кексы, с паром работаем уже не первый десяток лет. Мы выучились на своих ошибках. Ну и другие пущай учатся на своих.

Патриций еле заметно улыбнулся.

– Ты знаешь, как покорить мое сердце. Однако оказаться размазанным по потолку собственной мастерской – это несколько радикальный урок.

– Да уж, мне ли не знать, но если вы простите мне мою дерзость, сэр, я бы хотел застолбить право на сотрудничество с Почтамтом прямо здесь и сейчас. Куй железо, пока горячо – такой у нас, Кексов, девиз. Знаю, что семафоры посылают сообщения со скоростью молнии, но посылок и людей по башням не передашь.

Лицо Витинари оставалось бесстрастным.

– Неужели? Я-то кую, когда мне вздумается. Но не смущайся, господин Кекс. Не стану мешать вам с господином фон Липвигом рассматривать свои перспективы, но предлагаю заодно задуматься о положении возниц и кучеров в эпоху перемен.

«Да, – думал Мокриц, – грядут перемены». Но лошади останутся в городах, а Железная Ласточка не сумеет вспахать поле, хотя Дик наверняка мог бы ее научить.

– Одни потеряют, другие найдут – не так ли все происходило с самого начала времен? – сказал Мокриц вслух. – Вначале был человек, который умел делать орудия из камня, потом пришел человек, который сделал орудия из бронзы, и первому пришлось или тоже учиться работать с бронзой, или вовсе сменить сферу деятельности. А человеку, обработавшему бронзу, пришлось уступить человеку, обработавшему железо. И едва тот успел поздравить себя с тем, какой он молодец, как появился человек, выплавивший сталь. Это танец, где все боятся остановиться, потому что, однажды остановившись, ты отстанешь от остальных. Но не таков ли и весь наш мир?

Витинари повернулся к Дику:

– Юноша, не могу не спросить, каков будет твой следующий шаг?

– Столько людей приходят посмотреть на Железную Ласточку, вот я и подумал, может, прицепить вагоны, поставить там какие-нибудь лавки и дать всем возможность покататься на ней. Если сэр Гарри не станет возражать, конечно.

– Все еще остается вопрос общественной безопасности, – заметил Витинари. – Не ты ли говорил ранее, что взорвал… «пару-тройку», кажется, так ты выразился?

– Те я повзрывал специально, поглядеть, как это бывает. Так знания и приобретаются, сэр, вы же понимаете.

– А ты серьезно относишься к своему делу, господин Кекс. И как же другие оценили твои находки? Я хочу знать, господин Кекс, каково мнение твоих старших товарищей.

Дик просиял.

– Ах, вот оно что. Ну, если вы имеете в виду лорда Рансибля, сэр, нашего землевладельца из Сто Лата, так, когда я ему рассказал, он долго смеялся и сказал, мол, удивительно, чем только люди не страдают, и велел не запускать Железную Ласточку в сезон охоты на фазанов.

– Логично, – согласился Витинари. – Перефразирую. Что говорят другие инженеры, которые уже видели твою машину на ходу?

– Ну, сомневаюсь, чтобы кто-то из инженеров, за исключением нас самих, вообще видел Железную Ласточку, хотя я слыхал, что двое ребят из Фиглифьорда соорудили отличнейший паровой насос и выкачивают им грунтовые воды из шахт и вообще. Все это интересно, конечно, но Железная Ласточка поинтереснее будет. Я бы сам заглянул к ним как-нибудь на кружку пива и поболтать, но сами видите, занят, занят, вечно занят.

– Ваша светлость, – сказал Гарри. – Я господина Кекса уважаю, потому что лично убедился, что он такой человек, который заправляет рубашку в штаны, а для меня это знак надежности. А там выстроилась целая очередь из тех, кто ужасно хочет покататься на прицепе его, э… локомотива. И думаю, они хорошо отстегнут за поездку на самом первом паровозе в мире. А в Анк-Морпорке народ до того жадный до новинок, что весь город, можно сказать, так и подгоняет наступление будущего, только бы посмотреть, каким оно окажется. И я уверен, что каждый мужчина и каждый мальчишка, а то и дамочки, захотят прокатиться на этой чудо-машине.

– Да и стоит ли обращать внимание на риски, когда сама жизнь в Анк-Морпорке – это ежедневные прогулки под ручку с риском, – пробормотал патриций. – Господин Кекс, я даю тебе свое благословение, что бы это ни было, и я вижу огонек в глазах сэра Гарри, который, смею заметить, имеет вид человека, который хочет стать твоим спонсором. Хотя, разумеется, это исключительно ваше с ним дело. Я же не тиран…

На секунду все звуки за столом стихли, и лорд Витинари продолжал:

– Правильнее сказать, я же не тиран, который настолько глуп, чтобы противиться духу времени. Зато, как всем вам известно, я тот человек, который может руководить им внимательно и взвешенно. Так что сегодня вечером я планирую пообщаться с издателем «Правды», чтобы ввести его, как он сам выражается, в курс дела. Ему нравится, когда с ним консультируются, от этого он ощущает собственную значимость.

Патриций улыбнулся:

– Удивительно, и как мы додумываемся до таких вещей? Мне прямо не терпится знать, что же ждет нас дальше?

Зверское нападение на семафорную башню в Сто Керриге, которая до недавнего времени связывала жителей города с внешним миром, шокировало всех. В сгущающихся сумерках, обводя взглядом погром, Дора Гая не удивилась, когда заметила большого и красивого волка, стремительно приближавшегося к ней с зажатым в зубах пакетом, что в норме нехарактерно для этих животных. Волк скрылся за стогом сена, и вскоре оттуда вышла красивая женщина, лишь слегка растрепанная и одетая в форму анк-морпоркской Городской Стражи.

Капитан Ангва, самый выдающийся вервольф в Страже, сказала:

– Да, знатный погром они устроили. Ты уверена, что пострадал только один твой сотрудник?

– Двое, капитан, гоблины, но они отлично пружинят. И молниеносно соображают. Представляешь, успели сигнализировать, что башню атакуют гномы, прежде чем делать ноги. Необыкновенно добросовестные создания, когда дело касается механизмов. Ночные смены даются им лучше всего. Предупреждаю, капитан, когда виновные будут найдены, я выдвину им обвинения, и выдвину со всей силы, так что стражникам вроде тебя придется отвернуться, чтобы ненароком не увидеть того, чего не хочется видеть.

– Я бы об этом не беспокоилась, госпожа Ласска. Его светлость придерживается мнения, что помеха семафорному сообщению суть помеха нормальному течению жизни. Измена не только собственному государству, но и всему миру.

– В настоящий момент у моего доброго друга Осколка Сосульки, старшего гоблина с этой башни, повреждена рука, но он, несомненно, поможет искать гномов, которые за это ответственны. Я только не знаю, куда делся Отсвет на Луне.

– Я порыскаю по окрестностям, пока подмога не приедет. Я все равно жду фургон и Игорину для экспертизы, – сказала Ангва. – Если услышишь крик – это могу быть я, но ты не пугайся. Командор Ваймс не выносит бессмысленных диверсий.

Повисло молчание.

– Мне нужно кое-что тебе показать, – мрачно сказала Дора Гая. – Загляни под обломки вот здесь. Этот гном, похоже, категорически мертв и чудовищно изувечен. Я полагаю, он оступился и упал, когда они поджигали башню. А ты что скажешь, капитан?

Капитан Ангва внимательно осмотрела труп.

– Он потерял ухо.

– Ни на что не намекаю, – ответила Дора Гая, – но, насколько мне известно, гоблины, если их как следует разозлить, начинают хулиганить и оставляют себе сувениры.

– Но твои семафорщики никогда бы не стали заниматься чем-то подобным, верно? – спросила Ангва.

Дора Гая сухо ответила:

– Ну да, почти сгореть заживо от рук гномов-экстремистов – это обычные трудовые будни, нет повода для нервов.

Она вопросительно посмотрела на капитана. Ангва ответила:

– Вот именно. Значит, у нас нет никаких сомнений, что травмы были вызваны некомпетентностью самих террористов.

– Естественно, – согласилась Дора Гая.

– Удивительно, однако, как он умудрился сам откусить себе ухо, – отметила Ангва.

– Так Отсвет на Луне уже может выйти из укрытия?

– Прости, – осторожно ответила Ангва, – я не расслышала за треском башни, что ты сказала.


Тишина в кабинете лорда Витинари была абсолютной. Поступь приближающихся шагов Стукпостука еще сильнее подчеркивала эту тишину. Секретарь вручил патрицию листок бумаги и сообщил, что еще одна семафорная башня была сожжена теми, кто называл себя, в переводе, «Единственные Истинные Гномы».

Стукпостук ждал. Ни один мускул не дрогнул на лице лорда Витинари, а потом патриций сказал:

– Доведи до общего сведения, что за вражеские атаки на семафорные башни мы будем карать смертью не только непосредственных участников, но и заказчиков, кем бы они ни оказались. Разошли эту информацию по всем посольствам, консульствам и главам государств. Сегодня же, пожалуйста, – и все так же невозмутимо Витинари продолжал: – Пожалуй, пришло время темным клеркам разобраться с нашими необычными подозреваемыми. Надеюсь, вердикторий дал нам необходимые зацепки, и тебе, Стукпостук, будет оказано любое посильное содействие. Король-под-горой наверняка… огорчен происходящим. Удар пришелся на наши башни, но понятно, что проблема обязательно скажется и на самом короле. Так что отправь ему сообщение черными кликами, дай знать, что лично я готов поддержать любое решение, которое он сочтет наилучшим, и за поддержку леди Марголотты я тоже ручаюсь. Граги в очередной раз нарушили торжественное соглашение, а это, Стукпостук, на корню расшатывает основы мира. Ведь если нельзя доверять собственному правительству, кому тогда остается доверять?

Стукпостук тихонько откашлялся. Его улыбка сейчас больше напоминала гримасу. Прежде чем секретарю разрешили вернуться в его личный кабинет и приняться за плетение интриг, лорд Витинари, продолжая ловить рыбку в собственном потоке сознания, сказал:

– Ты знаешь, Стукпостук, я редко злюсь, но сейчас я очень зол. Буду признателен, если ты пошлешь за командором Ваймсом в его второй ипостаси – Дежурным по Доске Ваймсом. Мне нужна его помощь. И вряд ли он этому обрадуется, что, с моей точки зрения, как нельзя более кстати в сложившихся обстоятельствах. И пожалуйста, отправь сообщение господину Труперу, намекни ему, что сейчас не время великодушничать.

Витинари добавил:

– Это не война. Это преступление. Наказание последует.


Рыс Рыссон, гномий король-под-горой, был гномом большого ума, но иногда и он задавался вопросом, с чего бы гному такого ума лезть в гномью политику, не говоря уж о том, что становиться королем гномов. Лорду Витинари достались такие цветочки, что он, наверное, и не задумывался о существовании ягодок! Король считал людей… как бы так выразиться… достаточно благоразумными, в то время как старинная гномья пословица в переводе гласила: «Диспут между тремя гномами всегда приведет к четырем точкам зрения».

«Сейчас все не так уж запущено, но близко к тому», – размышлял король, обводя взглядом собравшихся членов совета, в котором согласно закону он был первым среди равных. Где-то в старинных свитках он вычитал, что они считались его вассалами, что бы это ни значило. Звучало как что-то неаппетитное.

Когда Арон, его секретарь, вернулся после недавнего визита в Анк-Морпорк, то описал королю игру в футбол, на которой он успел побывать. Так вот, в центре той игры был судья. И в эту минуту Рыс испытывал что-то похожее на то, что должен был чувствовать судья, поскольку все мячи летели в его сторону. Как прикажете быть королем-под-горой в стране, где даже внутри партий были свои партийки, а в тех – свои партиечки? Он завидовал – о, как он завидовал – алмазному королю троллей, который раздавал повеления и советы своим многочисленным подданным. После чего они говорили ему спасибо – слово, которое король-под-горой нечасто слышал в своей жизни. Алмазный король всегда представлял интересы всех троллей. Но гномья раса раскололась почти до неразберихи, а ему, королю-под-горой, приходилось решать эту проблему.

Сегодня на повестке дня – или, точнее, на повестках, число которых было пугающе велико, – стояло по вопросу от каждой фракции. Рыс мрачно задумался, каким словом обозначить множество повесток дня, и остановился на термине «повестерия с летальным исходом».

Из-за глубинных грагов его мучили кошмары по ночам. Чувствовалось нечто агрессивное в их массивных кожаных одеяниях и колпаках. Он думал: ведь, в конце концов, все мы гномы. Так не говорил ничего такого о том, что гномы должны прикрывать свои лица в обществе семьи и друзей. Рыс находил этот обычай демонстративно провокационным и, конечно, оскорбительным.

И теперь на бесконечной повестке дня гномы из каждой шахты жаловались на миграцию молодежи в большие города. И конечно, у всех имелись свои теории, чем это могло быть вызвано, и все были ошибочными. Всякий гном, который предпочитал не жить в темноте, во всех смыслах слова, знал, что причина, по которой молодые гномы заполонили, к примеру, тот же Анк-Морпорк, крылась просто-напросто в самих этих брюзгах и их обычаях. А те, кого Рыс считал прогрессивными гномами, – те, которые могли спокойно дружить с троллями, наседали на него, короля, потому что их раса-де отгородилась от мира непроницаемым занавесом.

В зале короля-под-горой сгустилась туча взаимного несогласия, которое со всех сторон казалось воплощением своенравия, словно в любом споре, даже самом незначительном, противник должен быть изничтожен до последнего клочка. Так мыслили гномы. «Мы слишком много времени проводим взаперти», – подумал Рыс. Он вздохнул, заметив, что слово взял Пламен, чей голос звучал невыносимо громко.

Пламен был гномом, которого король не отказался бы увидеть во время обвала в шахте, желательно в качестве жертвы. Однако у Пламена были последователи, много узколобых последователей, а еще – много могущественных друзей. Вот, собственно, и все. Политика. Политика походила на такие деревянные игрушки-мозаики для детей, где нужно передвинуть все квадратики в поисках одного-единственного правильного варианта, и только тогда у тебя сложится целая картинка.

В данный момент Пламен намекал, что на самом деле добыча жира в шмальцбергских жировых шахтах не была исконно гномьим занятием, в ответ на что один престарелый гном, в котором король узнал Сулина Геддвина, вскочил на ноги.

Загрузка...