Подвиг разведчика

/31 декабря 2004 г. — 5 января 2005 г./

Глава первая

/Горная Чечня/

В поздний предновогодний час в глухом чеченском селе Кири-Аул, в невзрачной комнатке каменного дома, за письменным столом работал тридцатилетний мужчина. Свисавшая с потолка лампа, покрытая самодельным абажуром, источала густой желтый свет, падавший под разными углами на скудное убранство комнаты. Почти половину огромной столешницы занимали компьютерный монитор, клавиатура и принтер. На самом краю стола приткнулась узкая газовая плитка; на одной ее конфорке стояла серебряная турка, на другой чугунный горшок, источавший аппетитный запах жижиг-чорпы. Напротив стола на двух темно-зеленых ящиках из-под фугасов, обитал большой плоский телевизор, а с улицы к нему тянулись провода от тарелки спутниковой антенны; с экрана негромко вещал диктор на английском языке, и мужчина, изредка отрываясь от работы — прислушивался, легко понимая чужую речь. В дальнем углу был устроен низкий и на вид очень жесткий лежак; подушкой служила толстая пачка газет и журналов. На подоконнике единственного окна, занавешенного светонепроницаемой шторой, покоился целый набор радиостанций. И телевизор, и связное оборудование, и современный компьютер питались электричеством от мерно гудящего в крохотном сарае дизельного генератора.

На стене, вплотную и боком к которой притулился письменный стол, было в беспорядке прикреплено множество распечаток и вырезок из газет. «Враги Ислама и подлые наймиты» — значилось над списком сотрудников милиции и аппарата правительства, приговоренных к уничтожению. Рядом со списком висело «Письмо коллегии верховного полевого шариатского суда», грозно взывающего к мусульманам: «…Родители, братья, родственники тех, которые предали свою веру и свой народ, став слугами российских ублюдков! Остановите своих заблудших баранов! Позор ляжет на весь ваш род. И об этом позоре будут напоминать и вашим детям, и детям ваших детей…» На самом видном месте бросалось в глаза набранное крупным шрифтом обращение из «Кавказского вестника»: «Аллах Акбар! Последнее предупреждение стукачам, национал-подонкам и предателям-ополченцам… Факт, что вы оставили службу у оккупантов в назначенный срок, должны засвидетельствовать два муджахеда. ВВМШ предупреждает, что тот, кто не уложится в назначенный срок, будет оставаться в списках предателей со всеми вытекающими отсюда последствиями… ВВМШ последний раз предлагает вам сложить оружие, снять форму российских свиней и разойтись по домам». На розовых квадратных листочках, приклеенных ближе к окну — над радиостанциями, ровными столбцами были написаны какие-то цифры, а на белых — слова, словосочетания или целые фразеологические обороты на русском языке.

У ног мужчины дремала собака — породистый кавказец. Ее хозяин изредка поглядывал на часы, дожидаясь заветных двенадцати — бутылка с отменным французским шампанским давно уж дожидалась своей минуты…

Но удивительное дело: все это для строгих здешних обычаев казалось немыслимым, невероятным. И спутниковое телевидение с разнузданными развлечениями неверных, и собака в человеческом жилище, и шампанское на столе… Навруз — наступление нового года по хиджрою — Лунному календарю, наступал двадцать первого марта, а мужчина, кажется, был не прочь отметить праздник и по Григорианскому исчислению. Видно не был он строгим мусульманином, а тем паче ортодоксом на манер талибов. Возможно, он вообще им не был, хотя внешность его на первый взгляд не опровергала местного происхождения — смуглое лицо; аккуратная бородка и такая же иссиня-черная, жесткая шевелюра; под тонкими губами ровный ряд белоснежных зубов…

Одна из радиостанций призывно пискнула и подмигнула с подоконника зеленоватым огоньком. Владелец скромных апартаментов поднялся из-за стола, сделал три шага и, подняв гарнитуру, ответил негромким мягким баритоном:

— На связи Ибрахим.

Из наушников донеслось:

— Ибрахим, это Абдул-хан. Прости за беспокойство…

— Ничего, говори. Я слушаю тебя, — мирно сказал мужчина на сносном чеченском.

— Мои люди, оставшиеся у реки, взяли утром русского и…

— Кто такой? — насторожился он. — И почему оказался в том районе?

Готовый слету выложить подробности, полевой командир запнулся на полуслове, но разговор продолжил в почтительном, выдержанном тоне:

— Какая-то неизвестная группа русских бродит в тех местах. Мои люди толком допросить пленного не успели — хотели переправить в базовый лагерь отряда, да внезапно приехал верховой человек с Гомхоя и рассказал, что село обложено ротой десантников, а старейшины взяты командиром в заложники. Умолял, в общем, отпустить его.

— Ну, а вы? — затаил дыхание Ибрахим.

— Пришлось выполнить требование русских, иначе старейшин бы расстреляли,

— несмело признался амир и поспешил добавить: — Но за группой неверных мы теперь внимательно следим. Никакой роты десанта там не было и в помине — их оказалось всего четверо с тем, захваченным у реки. Мне кажется, это спецназовцы… я этих собак распознаю по повадкам. И еще… я уверен: это те самые, что уничтожили два моих отряда, посланных за техникой. Прикажи, Ибрахим, и мои люди в любую секунду выпустят им кишки!

Прищурив глаза и секунду подумав, молодой человек быстро спросил:

— У тебя есть связь с теми, кто следит?

— Конечно.

— Тогда немедленно верни их в отряд. И пусть уйдут от группы спецназа незаметно! А после помолись Аллаху, чтоб федералы не обнаружили за собой слежки. Ты понял меня, Абдул-хан?

— Понял, Ибрахим… — потерянно и с плохо скрытым неудовольствием отвечал тот, ничегошеньки на самом деле не соображая.

Закончив разговор, мужчина вернулся к столу, постоял над разложенной между плиткой и монитором картой, залитой желтым светом лампы, потом вдруг спохватился — быстро посмотрел на циферблат и кинулся откупоривать бутылку. Подходящего фужера в наличие не было, потому вином он наполнил кофейную чашку. С чашкой же уселся в удобное кресло и обратил довольный взор к телевизору, из динамиков которого уж доносилась новогодняя музыка, а на экране мелькали разноцветные огни фейерверков — та часть Европы, откуда транслировался спутниковый канал, во всю готовилась к безудержному веселью. Когда стрелки сошлись на двенадцати, он с наслаждением сделал глоток игристого вина, да так с улыбкой на устах и замер, глядя на мирную, беспечную заграничную жизнь…

Звали его вовсе не Ибрахим. Имя известного в Исламе Пророка, ставшее то ли прозвищем, то ли позывным этого мужчины, стало данью уважения чеченцев таланту и способности точно предугадывать важные события из ближайшего будущего. Несколько лет тому назад Рустам Азимов покинул родную Аджарию и записался добровольцем в отряд Абдул-Малика, а в скорости попал на три месяца в учебный лагерь на территории Пакистана, где совершенствовал навыки связиста. Но не отвагой, не находчивостью и не прочими бойцовскими качествами привлек он внимание прославленного амира. Молчаливый Рустам и днем и ночью не снимал с головы наушников, безвылазно находясь в маленькой палатке, напичканной радиоаппаратурой, где выполнял прямые обязанности, спал и принимал пищу. Наведавшись к нему однажды по служебным делам (ранним утром отряду предстояло пересечь границу и вернуться из Грузии в Чечню), командир бригады был нимало удивлен удрученным видом обычно невозмутимого аджарца. «За перевалом нас поджидают федералы…» — выдавил парень, когда Абдул-Малик с лихой беззаботностью спросил в чем дело. Командир посмеялся тогда над «провидцем», да шестое чувство своевременно подсказало: не будет моего греха в небольшой задержке — выйдем на сутки позже; пусть первым штурмует перевал отряд Сайдулаева…

И не стало утром отряда Сайдулаева, попавшего в хитро устроенную русским усиленным батальоном ловушку.

— Но откуда ты узнал?! И почему не доложил по форме, имея точные, проверенные данные?! — вскричал разъяренный чеченец, вихрем ворвавшись после бойни на перевале в брезентовое жилище Азимова.

— Вот мои данные, — скромно ответил тот, протягивая амиру гарнитуру с тихо шелестящей русской речью.

Абдул-Малик прислушался к разноголосой эфирной перебранке, да не поняв ни слова, швырнул наушники в сторону.

— Я просто слушаю радиообмен и анализирую, — виновато пояснил аджарец.

— Да ведь они общаются с использованием кодовых таблиц!

— Не всегда, — подкупал спокойной уверенностью связист. — Иногда проскакивает и открытый текст. К тому же и шифры не панацея для сохранения информации — со временем, с опытом начинаешь улавливать намеки на суть даже в закодированном тексте.

— Каким же образом? — уж не горячо, а с миролюбивым любопытством вопрошал прославленный полевой командир.

— Пожалуй, точного рецепта не опишешь. И по интонации, и по объему сообщений; интуитивно, наконец…

И многим позже, когда Абдул-Малик приблизил его к себе, сделав первым советником, недюжинный дар этого человека поражал всех, кому приходилось сталкиваться с решением архисложных тактических задач. Слава о нем долетела и до Главного штаба — тамошние бригадные генералы также зачастили с просьбами о помощи, а скоро и вовсе забрали его к себе. А шесть месяцев назад с Рустамом встретился один из лидеров мятежной республики и предложил возглавить стратегическое руководство одной очень интересной и чрезвычайно важной операцией…

На единственной сельской улочке послышались чьи-то приглушенные голоса. Собака повела ушами, открыла глаза, приподняла голову и настороженно посмотрела на дверь.

— Не беспокойся, Кеда, — прошептал Азимов, ласково потрепав ее по загривку. — Охрана у нас с тобой надежная — ни один чужак не проскочит.

Он назвал ее в честь своей малой родины — городка Кеда, находящегося на самом юге Аджарии, почти у границы с Турцией.

Поправив абажур, дабы свет беспрепятственно падал на разложенную карту, Рустам плеснул в чашку вторую порцию шампанского, сделал маленький глоток и надолго задумался, скользя взглядом по какому-то меридиану…

Карта пестрела мелкими значками, пунктирами, стрелками, но все ж некую систему в маркировке несведущему обывателю можно было отыскать: Азимов обозначил на разноцветной бумаге все перемещения соединений и подразделений Вооруженных сил Ичкерии. Абсолютное большинство отрядов, руководимое его твердою рукою, понемногу передвигалось на восток — к Дагестану. Масштабная операция постепенно набирала ход и в развитии своем ни на йоту не отклонялась от придуманного им плана.

Кеда шумно вздохнула, заставив хозяина очнуться и, вновь устроила симпатичную морду меж могучих передних лап. Голоса за окном стихли — бойцы, должно быть, отправились менять дальние дозоры. В четырех соседних домах разместилось около тридцати хорошо вооруженных воинов, несших круглосуточную охрану Рустама Азимова — каких-то полтора года назад бывшего рядовым связистом в отряде Абдул-Малика, а ныне ставшего большой, недосягаемой величиной. Теперь и сам Абдул-Малик спешил первым поприветствовать молодого аджарца при встрече; выходя на связь, говорил с ним почтительно, как некогда общался в его палатке по рации с начальником Главного штаба. Одним словом, положение этого скромного, непривередливого человека переменилось стремительно. Однако условности, связанные с этим новым положением его занимали мало. Он почти не замечал многочисленной охраны, подчеркнутого уважения и отменного обеспечения — все, что требовалось великолепному аналитику, не допустившему ни одной ошибки в краткосрочных прогнозах, так это тишина и доступ к самой разнообразной оперативной информации.

Очнувшись от своих дум, Рустам медленно повернулся в кресле к висевшей на стене книжной полке. На двух узких дощечках, закрепленных в разных уровнях, обитали старые шахматы с двумя десятками сборников описаний и нотаций партий известных шахматистов. Вся чудесная прозорливость Азимова, весь его великий талант прорицателя имели вполне определенное, и даже банальное происхождение. Все начиналось в далеком детстве с беззаветной любви к древней игре, название которой в переводе с персидского означало: властитель умер.

Он ласково провел рукой по клеткам доски, по корешкам заученных наизусть книг и… внезапно сорвался с удобного кресла. Движение было настолько резким, что остатки шампанского выплеснулись из чашки на пол, а Кеда вскочила и, озираясь на дверь, заворчала…

— Абдул-хан, слушай меня внимательно, — говорил спустя полминуты Рустам в микрофон радиостанции, — срочно снаряди трех человек и пошли их с устным донесением к Абдул-Малику…

— Но позволь, уважаемый Ибрахим!.. У тебя же имеется с ним прямая связь,

— заспанным и удивленным голосом напомнил амир.

— Не перебивай меня и хорошенько запоминай, — нахмурился уроженец Аджарии. — Курьеров подбери попроще, поглупее — из сельчан и желательно родственников, чтоб каждый дорожил жизнями двух других. А текст донесения следующий…

И он продиктовал текст, крайне озадачивший и без того сбитого с толку командира партизанского соединения, определив, к тому же, не прямой, а до издевательства иррациональный маршрут для передвижения трех связных курьеров.

Глава вторая

/Горная Чечня/

Как только в Гомхой вернулся Салех, везя на лошади позади седла освобожденного русского пленника, группа, обретя былую численность, немедля покинула окрестности горного аула.

— Я ни слова не сказал им про нашу команду, — бросал короткие отрывистые фразы Артем Андреевич, повествуя о своих злоключениях майору по дороге.

— Врал, что отстал от большого отряда… Да они толком и не допрашивали — вечером собирались отправить в основную банду. А до тех пор просто колотили с небольшими перерывами…

Но майор особенно не прислушивался к сбивчивым объяснениям, а поторапливал коллег, стараясь поскорее покинуть район, где местный народец прознал о «десантной роте».

Прилично удалившись на юг, группа расположилась на отдых — трудный день кончался, небо окрасилось темною серостью наступавшего вечера. Местечко они подыскали укромное — остановились не как всегда на возвышенности, с которой хорошо просматривались ближние и дальние подходы, а выбрали низинку в густом кедровом лесу, изрядно разбавленном кустарником. Новогоднюю ночь хотелось провести у костра, а разводить огонь на обозреваемом со всех сторон бугре стало бы верхом беспечности.

Яровой с жалостью смотрел на поникшего Берга. Один глаз инженера заплыл сизой опухолью, все лицо было покрыто мелкими синяками, из разбитых губ сочилась кровь, руки пестрели свежими ссадинами, а пальцы все еще подрагивали от перенесенного стресса. Да и весь его напуганный, взъерошенный вид оставлял желать много лучшего.

«Ладно, — подумал Константин, — не стоит мучить его нотациями — данный урок он и так усвоит надолго. Слава богу, что история эта закончилась благополучно; нам же с Пашкой самим нужно быть поумнее и не оставлять в дальнейшем господ гражданских без присмотра».

Как бы там ни было, а специалиста по радиоперехватам и дешифрированию удалось вызволить из плена, следовательно и ответственное задание боле не находилось под угрозой провала. Сейчас, пожалуй, только одно обстоятельство приводило Костю в уныние — пребывание разведгруппы в предполагаемом глухом тылу противника отныне раскрыто. Поверят ли чеченцы в существование «десантной роты», якобы возвращавшейся в Моздок после скрытного рейда по горной местности? Да и что это был за странный рейд — без нападения на бандитские базы, без стычек с дозорами и патрульными отрядами сепаратистов?..

«Черт с ними!.. Не из таких передряг выпутывались, — выдохнул он, устав от гнетущих размышлений. Достав из ранца заветную фляжку с коньяком, взятого специально для встречи Нового Года, с надеждой подумал: — Надеюсь, среди малообразованных горцев не сыщется талант, способный заподозрить подвох и раскусить задумку генерала Серебрякова».

Костер разожгли скромный — на очищенной от снега земле, излучая жар и источая запах хвои, весело потрескивал всего один обломок толстого древесного сука. Рядом лежал пяток таких же обломков сухого кедра, загодя приготовленных старшиной. Сам Ниязов облюбовал местечко немного выше по склону лога и первым заступил на дежурство.

— И пистолет мой остался у чеченцев… — снова послышалось причитание Берга, — до сих пор не понимаю: как я там — под холмом, мог допустить такую непростительную беспечность, невнимательность…

— Выпейте, Артем Андреевич, — протянул инженеру кружку с колыхавшимся на дне коньяком офицер спецназа.

— Благодарю, — принял тот двумя руками емкость. — И вообще… Спасибо вам, мужики, за спасение. Вовек не забуду!..

— Будет об этом, — примирительно сказал майор, подавая на закуску кусочек шоколада. — Работать когда сможете?

— Я могу работать. Готов в любое время!

— Позже. Скоро двенадцать…

Инженер опрокинул в себя коньяк, а Костя плеснул спиртное в следующую емкость и вопросительно глянул на улема. Но старик улыбнулся и, отказываясь, отвесил благодарственный поклон.

— Ну, с наступающим вас, коллеги, — негромко поздравил подчиненных командир и проглотил свою порцию алкоголя.

Чиркейнов с осторожностью протянул руку и с благоговением погладил чехол с музыкальным инструментом…

— Костя-майор, — нерешительно прошептал он, — тут кто?.. Не дечиг ли, случайно?

— Дечиг.

— Ты долго несешь его, — задумчиво проговорил Ризван Халифович, — и относишься, как я заметил, очень бережно, точно к ребенку. Верно, любишь инструмент, и пользоваться умеешь, а?

— Музыкальные инструменты действительно люблю, — улыбнулся Яровой и не преминул воспользоваться выражением деда: — А на дечиг-пондаре играю самый мал-чуток.

Бесцветные глазки табарасана радостно вспыхнули.

— Сыграй, Костя-майор! Нас ведь здесь — в низине среди гор, никто не услышит.

Через минуту инструмент был расчехлен; офицер ласково провел ладонью по грифу и заиграл…

Сначала он исполнил кавказскую народную мелодию. На струны простенького инструмента та легла отменно — верно и создавалась под что-то похожее. Затем попробовал воспроизвести нечто другое — танго, на первый взгляд, казалось бы, совершенно к дечигу не подходящее. Однако и оно вышло завораживающе, пленяя слух хорошим ритмом и прекрасными созвучиями.

Улем с инженером, затаив дыхание, внимали мастерской игре, и даже Павел на какой-то миг забылся, отвлекся от сторожевых обязанностей, прислушиваясь к негромкой, льющейся снизу мелодии. А Константин, мутно взирая на пляшущие языки пламени, перебирал струны, и вспоминал… Вспоминал, как еще недавно в один из вечеров они сидели с Эвелиной в его служебной квартирке, и он впервые исполнил это произведение, написанное и посвященное ей. С замирающим от волнения сердцем вспоминал и первую с ней близость, произошедшую в ту же ночь…

Когда утих последний аккорд, все четверо долго сидели неподвижно, и каждый думал о чем-то своем…

Ранним утром первого января офицер встал со свернутого спального мешка, сидя на котором обозревал округу в качестве дозорного и направился будить Павла. Часа в три ночи, когда Ниязов ушел отдыхать, он разглядывал склон противоположной возвышенности в окуляр ночного прицела и вроде бы узрел малоприметное движение. Вначале майор хотел вернуть снайпера, да сходить туда — проведать обстановку, но повторное изучение склона с помощью оптики успокоило, навеяв мысль об ошибке.

И все ж утром какое-то смутное подозрение заставило действовать…

Старшина поднялся до «наблюдательного пункта», зачерпнул рукой горсть снега и растер ее по своему лицу.

— Все, Евгеньевич, я в полной форме — готов к труду и обороне, — кивнул он командиру, принимая обязанности дозорного.

Прихрамывая, тот медленно прошелся по дну овражка и стал постепенно забирать в гору, держа наготове бесшумный автомат. Вот кривая граница редколесья, шедшего узкой полосой поперек склона, осталась позади. Снег среди частокола кедровых стволов стал глубже, темнее — цвет его из ярко белого превратился в сизо-голубой. Вот и кустарник, за которым мелькали причудливые ночные тени. Яровой обогнул пучки торчащих из сугроба ветвей и вдруг замер… Снег за кустом был основательно вытоптан; множество следов оставили посреди ровной нетронутой глади несколько пар человеческих ног.

Внезапно Косте почудилось, будто в этот миг за фигурой его, одиноко стоявшей посреди кедрача, кто-то пристально наблюдает. И не просто наблюдает, а скользит по телу прорезью прицела, тщательно подбирая место, куда следует всадить пулю. Палец же стрелка неотвратимо давит на спусковой крючок…

Не меняя позы, сотрудник «Шторма» осторожно поднял взгляд и еще раз тщательно осмотрел пологий откос.

Вокруг не было ни души.

Чуткий слух также не улавливал ни единого звука в потрясающей тишине, окутавшей и гору, и ее подножие. Тогда спецназовец опустился на здоровое колено, изучив утрамбованный участок, обнаружил несколько окурков, а потом двинулся в том направлении, куда посреди ночи ушли неизвестные люди.

Прилично пропетляв между деревьев по глубоким сугробам, он утвердился во мнении: неизвестных гостей было минимум шестеро, и, по крайней мере, некоторые из них несли с собой оружие — отпечатки стоп частенько чередовались с овальными следами от ружейных прикладов. Но самое досадное открытие Константин сделал позже, когда обернулся к низине и припомнил, каким путем добиралась сюда его группа. Оказалось, что незнакомцы двигались чуть выше и параллельно. И вполне возможно — в то же самое время…

Из всего этого напрашивался скверный вывод о скрытой слежке за разведгруппой.

«Наверняка «пришельцы» видели огонь костра, слышали игру на дечиге… Но почему тогда, имея численный перевес и тактический выигрыш благодаря фактору внезапности, на нас не напали и не перестреляли ночью? — недоумевал командир отряда, возвращаясь к отдыхавшим товарищам. — Совпадение или кем-то задуманная тонкая игра?»

Позавтракав, все четверо готовились отбыть дальше на юг. Но едва Костя затушил сигарету и набрал в легкие воздуха, дабы поднять группу для следующего затяжного перехода, как с дозорной позиции раздался предупреждающий сигнал — тихий и отрывистый свист. Автомат тотчас оказался в руках майора; правая ладонь коротким движением освободила затвор от предохранителя, а взгляд уж пытал снайпера о причине внезапного беспокойства. Пашка повел «винторезом» на запад и поднял вверх три растопыренных пальца…

«Чужие. Три человека», — перевел Яровой, поворачиваясь к улему с инженером и знаком приказывая затаиться.

Всматриваясь в указанном направлении, он приник к стволу ближайшего кедра. Присев у черневшего кострища, замерли и Чиркейнов с Бергом…

Тем же логом, криво уходившим куда-то на запад и упиравшимся чуть ли не в нависший над горизонтом Казбек, к разведгруппе приближались трое мужчин. Один совсем уж в возрасте, второй лет под тридцать, и третий — плюгавый низкорослый подросток. Петляли меж деревьев неспешно, обстоятельно — видать, рассчитывая силы на долгий путь; в руках держали сучковатые палки — помогали ими передвижению по давнишнему, слежавшемуся снегу; вместо оружейных стволов с плеч свисали простенькие котомки.

Уходить и прятаться времени не оставалось, да и теплое кострище со свежими следами вокруг, непременно выдаст.

И тогда Костя шагнул им навстречу:

— Далеко ли идем, граждане?

Те, напугавшись, остановились; растерянно переглянулись… И в ту же секунду от внимательного взора спецназовца не ускользнуло мимолетное движение плюгавого парня. То было даже не движение, а, скорее намерение или непроизвольное сокращение мышц правой руки, дернувшейся за спину, где обычно висит оружие.

— Будем изображать глухонемых? — усмехнулся офицер, приподнимая «вал».

— Два быка… Два быка гнать в Видучи. Там продавать, — заспешил с ответом пожилой мужчина и махнул палкой назад.

— Откуда гнали?

— Из Шарой быка гнали… Из Шарой.

Теперь тонкий конец его палки качнулся вперед.

«Странный маршрут. Какая-то неувязочка у вас, господа колхозники, — подумал Яровой, — вы бы еще через Грузию с Арменией поперлись!..»

— Ну что ж, — отступил он на шаг в сторону, уступая тропу, — милости просим к нашему костерку. Погас, правда, огонек, да все одно погреться еще можно. Прошу…

Кажется, из троих русский язык немного понимал только один. Пожилой мужчина что-то негромко сказал двум молодым напарникам, и чеченцы поочередно прошли мимо сотрудника «Шторма». Каждого он осмотрел со спины, а позже, когда те уселись рядком и о чем-то завели мирную беседу с улемом, пытливый взгляд его заскользил по одежде, обуви, рукам и поклаже незнакомцев. Снайпер не покидал дозора и предусмотрительно не обнаруживал своего присутствия, держа, вероятно, путников на прицеле. Добряк инженер, позабыв о сизо-лиловой расцветке собственного лица, разворошил горячую золу, подогрел воду, заварил чай, подал три кружки гостям, а майор все ощупывал и ощупывал их придирчивым взором, отчего-то не произнося ни слова…

— Говорят: совсем голодно в селах; жалуются… — покачал головой богослов, обращаясь к не то к Яровому, не то к Бергу. — Осенью мал-чуток денег подкопят — до Курбан-байрама проживут. А потом идут продавать последний скот…

Артем Андреевич шмыгал носом и, опустив голову, копошился над ранцем. Потом поднялся и протянул бедным сельчанам по бутерброду с мясным паштетом. Те немного оживились, закивали, отрывисто заговорили на своем языке — должно быть благодарили. Табарасан вновь пустился в расспросы, а старейший из путников отвечал степенно, с достойною миной, поглаживая квадратную бороденку. Лишь один командир спецназовцев, вдруг потеряв всякий интерес к пришельцам, стал безразлично оглядывать округу: повел взглядом вправо, влево; ухватил незаметную фигуру Павла, застывшего с винтовкой наготове и не забывавшего так же поглядывать по дальним сторонам…

— У меня есть сушеное мясо, — спохватился Чиркейнов, оборачиваясь к ранцу, что лежал возле молчаливого офицера.

Однако, разбираясь с мешочками, улем вдруг скосил взгляд к Яровому и таинственно зашептал:

— Костя-майор, они не из Шароя! Шарой рядом с Дагестаном и я многих оттуда знаю! Я поинтересовался: как здоровье муллы Атисова. Того Атисова, что прошлой зимой отправился на Суд к Всевышнему. А старший ответил: живет и здравствует Атисов!..

— Я давно догадываюсь, кто они, Ризван Халифович. Не беспокойтесь, — так же тихо успокоил его спецназовец.

Табарасан лишь добавил еще одно звено к тем доказательствам, что с относительной легкостью и быстротою сложились в его голове в цепочку неопровержимых фактов. И, повернувшись к пожилому продавцу крупного рогатого скота, он внезапно полюбопытствовал:

— А что это у вас с рукой, уважаемый?

— Какая? — не понял тот.

— На тыльной стороне вашей правой ладони, что за пятнышки?

Чеченец недоуменно осмотрел свою ладонь со всех сторон, вероятно не очень-то соображая, которая из них тыльная и пожал плечами:

— Не пойму, какая пятна?!

— Вот эти маленькие черные точки? — указал Константин на редкие темные крапинки, в беспорядке покрывающие основание большого и указательного пальцев. — Откуда они?

— Мой не знает… — абсолютно искренне выпучил глаза муслим.

— Что ж, придется объяснить, — усмехнулся офицер и, не сводя глаз с собеседника, немедля приступил: — Видите ли, вы, возможно и не замечали, но… при стрельбе из боевого оружия, малая часть пороха не успевает сгорать в патроннике и стволе. А потому вылетает вместе с использованной гильзой вправо, оставляя, разумеется, следы на правой руке стрелка. Именно такие следы, похожие на мелкие крапинки. Каждый раз, когда я возвращаюсь с Кавказа, моя правая ладонь, представьте, выглядит точно так же. Что скажете, уважаемый, в свое оправданье?

«Уважаемый» хлопал глазами, видно, проявив смекалку, и поняв на сей раз чуть больше чем было сказано, а именно то, что ежели не отыщет слов в оправдание, то непременно будет расстрелян этим проницательным и решительным молодым человеком. Потерянный и встревоженный вид пожилого чеченца к тому же навел панику и среди молодых единоверцев. Те заерзали; позабыв о чае и бутербродах, переглядывались и выдавали явное беспокойство.

— Я ходить в горы… — сглотнул вставший поперек горла ком пожилой, — стрелять охотничье ружье.

— Не прокатывает, — отверг сию версию русский офицер. — Порох в охотничьих зарядах другой, да и весь без остатка стволом выходит — нету там затвора. Или жители бедных чеченских сел используют самое современное нарезное промысловое оружие, по три тысячи долларов за ствол?

Теперь уж ответа и вовсе не последовало.

— К тому же, как я успел заметить, на руках ваших попутчиков абсолютно идентичные отметины, а одежонка справа в районе задниц весьма потерта и потрепана прикладами… Ладно, с этим ясно, — кивнул Яровой на возрастного кавказца и распорядился: — Ризван Халифович, прикажи-ка вон тому расстегнуть верхнюю одежку.

Богослов передал приказание; тридцатилетний чеченец ткнул кружку с остывшим чаем в снег, встал и безропотно распахнул телогрейку, обшитую сверху грубой серой холстиной. Под телогрейкой обнаружился светлый шерстяной свитер крупной вязки, заправленный в старые брюки военного образца. Засаленные брюки были туго подпоясаны черным кожаным ремнем. Кавказец высоко задрал руки и без команды обернулся на триста шестьдесят градусов, всем видом демонстрируя отсутствие оружия и ярую приверженность к пацифизму. Выполнив сию манипуляцию, убедительно уставился на чрезмерно подозрительного спецназовца…

— Пусть вытащит свитер из брюк, — мрачным голосом продолжал Костя.

«Сельчанин» повиновался.

И снова улем с инженером, будто исполняя обязанности присяжных в зале суда, услышали вывод главного обвинителя:

— А этот хмырь, помимо автомата на плече, носит за поясом пистолет. Видите: слева на светлой шерсти у талии отчетливо проступает потемневшее пятно? Это следы от ружейной смазки; масло это с одежды вовек не смыть, не отстирать.

Богослов не стал переводить сурового вердикта, да кавказец, видно, и без перевода догадался о сказанном — понурив голову, заправил в штаны свитер, накинул телогрейку и, не застегивая пуговиц, уселся на прежнее место. Взгляд его суматошно метался из стороны в сторону…

— А ты чего примолк, плюгавый? — сотрудник «Шторма» в упор воззрился на подростка, да так сверкнул глазами, что тот съежился от страху.

Через минуту пацан стоял по пояс раздетый, а Константин, указывая толстым стволом автомата на правое плечо юного бандита, просвещал гражданскую половину разведгруппы:

— Перед вами молодой «Ворошиловский стрелок», использующий старенькую снайперскую винтовку СВД или одну из модификаций устаревшей винтовки Мосина. А может быть, что совсем уж маловероятно — антикварный английский «бур». Только мощное оружие с сильной отдачей оставляет прикладами на теле новичков продолговатые синяки. Таковой на его правом плече вы и изволите наблюдать.

— Не убивай! — вдруг взвизгнул пожилой чеченец, стоявший до сей поры как изваяние, и с мертвенной бледностью на лице наблюдая за происходящим.

Он брякнулся на колени и подполз на четвереньках к русскому офицеру.

— Не убивай, руса!! Или стреляй меня одного!.. Все тебе расскажу! Все что знаю, только их не трогай! — махнул он грязной и мокрой от снега рукой на двух своих единоверцев, — Аллахом тебя заклинаю!.. Сыновья они мои. Не убивай…

Молодые кавказцы взирали на отца широко раскрытыми глазами, видимо только в эту трагичную минуту до конца осознав весь ужас своего положения.

Презрительно усмехнувшись, Яровой кивком приказал главе семейства сесть напротив и сухо изрек:

— Выкладывай, старик: куда, к кому и с чем послан? Советую говорить правду — сказанное тобой обязательно проверю. А потом решу, как с вами поступить…

После недолгого допроса, Константин поднялся и бросил через плечо:

— С нами пойдете. Павел, вяжи их в одну связку, пора уходить с этого места. Часа через два устроим привал с обедом и пошлем донесение нашим друзьям на север.

Глава третья

/Горная Чечня/

Отдохнуть и передать полученные сведения Центру в намеченное время группе не удалось — за час до назначенного срока впереди замаячил невысокий перевал. Майор хотел довести разведчиков до его верхней отметки, подыскать удобную площадку и там обосноваться для отдыха и для связи с Центром. Однако стоило подняться по узкой тропке крутого заснеженного откоса метров на шестьсот, как снайпер, шедший лидером, внезапно просигналил о близкой опасности.

— Всем залечь и не двигаться! — не оборачиваясь, скомандовал офицер.

Попутчики послушно исполнили приказ, а Константин принялся разглядывать в бинокль нависший над ними неровный и почти отвесный — градусов под семьдесят, склон. С перевала по той же тропе навстречу спускались вооруженные люди. Людей было много, и двигались они неспешно, боязливо держась вблизи утоптанной дорожки и стараясь не угодить в рыхлый, ненадежный снег.

— Вот черт! Откуда же вас принесло?! — выругался Яровой и оглянулся на пройденный отрядом путь.

Об отступлении лучше было не помышлять. Во-первых, впопыхах кто-нибудь наверняка сорвется и сломает себе шею, а во-вторых, перед скалой простиралась обширная равнина, покрытая реденькой и несерьезной кустарниковой растительностью. На открытой плоскости этой долины четверка разведчиков вкупе с пленными курьерами на несколько минут неминуемо окажется беззащитной перед пулями чеченских стрелков.

— Уходим вправо! — коротко озвучил он свое решение и предупредил улема с инженером: — Перемещаться осторожно — одно неверное движение и мы покатимся с камнями и снегом вниз. А вы… — повернулся он к троим чеченцам, — вы просто следуете за мной ниже. Кто-нибудь из вас пикнет — пристрелю.

Фал перехватывал пояса пленных и фиксировался хитрым узлом так, что быстро освободиться от привязи было невозможно. Конец же длинного капронового шнура крепился карабином за ремень поводыря — командира.

Майор осторожно пробирался по плоскости почти вертикального горного склона, предварительно сбивая носком жестких альпийских ботинок снег с камней и выбирая надежный, крепкий уступ, да изредка поглядывал вниз на нерадивых соседей по связке. Чиркейнов полз за Бергом, который в свою очередь точно ступал по следам Ярового. Параллельно и выше — метрах в тридцати, легко, проворно и бесшумно скользил снайпер. Разведчики понемногу смещались вправо от тропы, постепенно ускользая из поля зрения передового отряда кавказцев. Возможно, им так и удалось бы скрыться за плавным изгибом скалы незамеченными, если бы кто-то из пленных курьеров внезапно не оступился…

— О-о-у!! — раздался вдруг истошный крик одного из молодых горцев.

Константин тут же почувствовал сильный рывок за ремень — фал натянулся, словно гитарная струна, готовая вот-вот лопнуть. Спецназовец всем телом вжался в снег — к тяжести находящихся за спиной ранца, автомата, спального мешка и дечиг-пондара прибавился вес неуклюжих кавказцев. Стараясь не шевелить ступнями, скосил взгляд на ближайшего из них: самый старый вцепился побелевшими руками в шнур и, беспомощно елозя ногами по насту, пытался найти подходящую опору. Тонкая ледяная корка вместе со снегом бесшумно осыпались вниз; за ними устремлялись мелкие камни, и толку от попыток пожилого чеченца не было. Кажется и сыновья его, находились в таком же плачевном положении…

Где-то далеко вверху раздался выстрел, другой, третий… Потом протрещала длинная очередь — группа была обнаружена отрядом спускавшимся впереди основной банды. Пули противно завыли поблизости, царапая лед и вздымая белые высокие фонтанчики.

Ниязову пришлось приостановить свой бросок. Он снял с плеча «винторез», молниеносно прицелился и произвел несколько выстрелов. Точно летевший из мощной винтовки пули немного охладили пыл передового отряда — моджахеды прекратили спуск и стали беспорядочно палить по склону…

Командир разведгруппы там временем потихоньку поднял руки и ощупал почву под слоем снега. Но промерзший грунт нигде не имел ни выступов, ни углублений. Положение становилось критическим.

— Константин Евгеньевич, — прошептал побледневший инженер.

Осторожно повернув голову, Яровой посмотрел на него, — Артем Андреевич нерешительно протягивал нож…

— У вас… У нас нет другого выхода, — панически округлил глаза Берг.

— С этим всегда успеем, — прохрипел майор.

Он попробовал переместить громадный вес всей связки на левую ногу, с тем, чтобы передвинуть дальше правую, да немедля пожалел об этом — под ботинком что-то хрустнуло, провалилось. Стопа заметно осела и держалась на полуразрушенном уступе только благодаря рельефному протектору толстой подошвы.

— Черт!.. — снова выругался Костя, возвращаясь на прежнее место.

— Константин Евгеньевич, если погибнете вы — погибнет вся группа, — уже настойчивей произнес инженер и добавил, часто моргая отекшим фиолетовым веком: — Мы не сможем без вас выполнить задание!..

В другое время Яровой бы с этим доводом поспорил, к тому же за Бергом маячила фигурка Чиркейнова, с мнением которого также приходилось считаться. Он хотел взглянуть в бесцветные глаза Ризвана Халифовича, да вдруг ощутил у своего пояса движение руки Артема Андреевича…

И в тот же миг фал лопнул.

Над долиной снова послышались беспорядочные крики — то пленные чеченцы летели по отвесному склону, увлекая за собой массивную, набиравшую гибельную силу, снежную лавину.

— Наконец-то. А то уж я подумал: жалость тебя, Евгеньевич, прошибла! — прокричал сверху старшина, меняя в винтовке магазин. — Сваливайте, я прикрою!

Но прежде чем свалить из-под обстрела майор все же встретился взглядом с табарасаном. Полными ужаса глазами тот смотрел на сходящую лавину, на мелькавшие в белой смертельной круговерти тела. Потом, когда снег успокоился, погребя далеко внизу под своей толщей троих курьеров, часто заморгал и покосился на Костю-майора. Нет, осуждения на лице не было — чуть заметно пожав хлипкими плечами, он кротко кивнул: мол, что ж теперь поделаешь, — такова уж воля Всевышнего.

И Константин, довольный этим фактом, негромко шепнул, начиная движение:

— Уходим. А то ежели эти дурни сообразят швырнуть гранату — нас даже через год МЧС не откапает…

Они живо поползли вправо под прикрытием редких, но точных выстрелов Павла, валивших одного за другим бородатых боевиков…

Спасенье группа нашла в «гамаке» — так горный спецназ и альпинисты величали небольшие площадки на вертикальных и труднопроходимых откосах. «Гамаки» издавна использовались для продолжительного и основательного отдыха, надежного укрытия от непогоды. Пригодился горизонтальный уступ шириною в два метра и сегодня. Добравшись до этой узенькой площадки, разведчики перевели дух — отныне их не было видно ни с узкой тропы, ни с живописной долинки, лежащей у подножья седловины.

Потом Яровой, сидя у самого края временного пристанища, долго и пристально рассматривал в бинокль банду, кое-как спустившуюся по злосчастной тропе вниз. Странно, но в какую-то минуту ему совершенно отчетливо показалось, что на узком пути им случайно повстречалось не хорошо подготовленное чеченское бандформирование, а какой-то сброд поспешно набранных в селах резервистов. Возраст вояк, насколько позволяла разобрать двенадцатикратная оптика, колебался от пятнадцати до шестидесяти лет. Одежда мужчин была разнообразна, но в основном представляла собой телогрейки и халаты — удобных утепленных курток военного образца почти не встречалось. Автоматов он насчитал не много — из-за плеч все больше торчали длинные, гладкие стволы бестолкового в горах охотничьего оружия, а двое, кажется, несли капризные американские винтовки М-16…

— Чудно, — прошептал офицер «Шторма». — Чудно и весьма загадочно.

— Согласен, — поддержал его сомнения снайпер. — Обычно таких ополченцев гонят в обратном направлении — в Грузию, в тамошние лагеря подготовки. А тут… Короче, я тоже ни хрена не понимаю!

Затем они на пару долго сидели неподвижно на краю бездонной пропасти, провожая тонкую вереницу черневших на белом фоне человеческих фигурок.

— Константин Евгеньевич, Павел Сергеевич, пора бы и вам утолить первый голод. Перебирайтесь поближе, — позвал их Берг, давненько вскрывший один из комплектов суточного рациона и занимавшийся поварскими обязанностями. — Сегодня на обед галеты, рыбные консервы, сгущенное молоко, кофе и конфеты.

— А что, Артем Андреевич, сумеем ли отсюда связаться с Центром? — согревая руки о кружку с кипятком, справился Яровой.

— Полагаю, да.

Офицер ОСНаз «Шторм» посмотрел на угрюмые и уставшие лица товарищей и, долго не раздумывая, объявил о своем решении:

— Тогда останемся ночевать здесь — все одно до наступления темноты перевала нам не одолеть. А вы, Артем Андреевич, готовьте связь — надо бы сообщить аналитикам о наших последних приключениях.

Глава четвертая

— Агвали — районный центр, с этим названием все ясно. С пещерами под селом Миарсо, думаю, также расхождений во мнениях не возникнет — на нашей подробной карте имеется их обозначение. Арчо, надо полагать, крохотное селение, находящееся западнее значительного населенного пункта Карата. Таким образом, получается, что все три объекта, указанных в донесении, находятся на юго-западе Дагестана — у южных границ с Чечней.

— Между этими населенными пунктами образуется некий треугольник или район действий для банды Абдул-Малика, — живо поддержал его кто-то из аналитиков Центра, — а «шестое января» — ни что иное, как дата начала активных действий.

— Возможно-возможно… — неопределенно молвил руководитель операции, в изнеможении опускаясь на стул. Но тут же отыскав силы, снова вскочил и, стремительно прошагав по излюбленному маршруту от окна к двери, взволнованно заговорил: — Или отдельные, не связанные меж собой объекты для террористических атак!.. И как бы там ни было, а в нашем распоряжении осталось ровно четыре дня! Поэтому необходимо в срочном порядке снарядить группу опытных контрразведчиков. Снарядить и как можно скорее отправить в Дагестан — в районы названных в донесении сел. Пусть роют землю, вынюхивают, ищут этого финансиста Сайхана из Агвали!

— Все ж таки склоняетесь к версии о масштабной операции чеченских бандитов в Дагестане!? — с плохо скрытым упреком начал координатор, кося недобрым взглядом на Князева.

— Да, признаться…

— Интуиция, Сергей Николаевич или уверенность?..

— И то, и другое, Альфред Анатольевич. Сведя воедино все ниточки, а так же учитывая прогнозы Антона Князева, вывод напрашивается сам собой. И уверен я в его правильности на семьдесят процентов.

Генерал-майор недовольно пожевал своими тонкими губами, длинный нос тоже проделал какие-то замысловатые движения, и лицо при этом сделалось надменно-кислым.

— Видите ли, Сергей Николаевич… Возможно, наш молодой гений и выучил наизусть названия всех методов анализа, возможно с успехом использует их в работе, но… Но по вполне объяснимым причинам ему могут быть абсолютно неведомы такие тактические ухищрения противника, как отвлекающий удар или дезориентирующая операция, — сухо и отрывисто высказал он наболевшее. — Однако ж мы-то с вами неоднократно обжигались и должны учитывать азы…

— Альфред Анатольевич, — остановил его монолог Серебряков, — давайте оперировать фактами. У вас имеются данные о каких-либо приготовлениях чеченских банд или террористов к атакам где-то еще помимо Дагестана?

— Пока нет, но…

— Вот когда они появятся, тогда мы непременно примем во внимание и ваши гипотезы об отвлекающих ударах и дезориентирующих операциях. А пока, я полагаю, следует заняться анализом реально происходящих событий на востоке Чечни. Вы согласны?

— Хорошо, — буркнул генерал. — Тогда объясните мне, почему ваша уверенность в готовящемся ударе по Дагестану не превышает семидесяти процентов?

— Если бы пятерым спецназовцам, посланным позавчера из Ханкалы, удалось установить возвращение отремонтированной бронетехники берегом Шароаргуна к восточным границам Чечни, то я был бы уверен на все девяносто. Но…

— Так технику не возвращают? — оживился координатор.

— Не знаю… не в этом дело. Подполковник Извольский испытывает нехватку опытных профессионалов — часть его людей залечивает раны в госпиталях, кто-то недавно погиб и еще не найдена достойная замена… Одним словом, пришлось ему послать к реке Шароаргун троих молодых солдат, сержанта и какого-то капитана Лагутина, оказавшегося в Чечне в третий раз, — Сергей Николаевич опустил глаза и, помолчав, закончил рассказ голосом наполненным горечью: — По дороге к реке ребята нарвались на банду. Только-то и успели сообщить по рации о неравном бое. Так что неведома пока судьба отремонтированных бронемашин.

Альфред Анатольевич помолчал, проглатывая печальную весть, потом негромко предложил:

— Майор Яровой всего в нескольких километрах от перевалочного лагеря. Самый верный способ — направить туда его.

— Да, теперь вы правы — другого не остается. Иначе не успеваем. А еще нужно продумать… Альфред Анатольевич, продумайте кого и с какой легендой послать в Дагестан из контрразведчиков. Под каким видом им будет удобнее и безопаснее там работать.

— Понял, Сергей Николаевич, — кивнул генерал-майор, делая пометку в блокноте. — Исполню.

Другие члены Центра оперативного анализа вполголоса обсуждали меж собой последние новости. Гвалт понемногу расходился, покуда среди неровного шума не стал отчетливо слышен молодой голос, несколькими днями ранее внесший основательную сумятицу в пожилые умы. Все разом смолкли и повернули головы к Антону. А тот, мимолетно про себя отметив подвижку от пренебрежения к предупредительности и даже учтивости, и далее твердо следовал принципу: открывать рот редко, да исключительно по делу.

— …Если какой-то нелепый случай засветит деятельность посланных вами в Дагестан людей, то в совокупности с оплошностями разведгруппы разыгрываемая нами партия перестанет быть тайной для командования Вооруженных сил Ичкерии, — негромким, проникновенным голосом вещал молодой человек так, будто беседовал не с присутствующими, а сам с собою. — Следовательно, контрразведчики должны открыто выполнять по соседству с Чечней любую другую, второстепенную функцию, не способную насторожить оппонентов. И работа эта не может быть пустой легендой, служащей лишь прикрытием истинного лица. Им следует поставить вполне конкретную задачу.

— Например? — заинтересованно прищурился Серебряков.

— Например, розыск и перехват небезызвестного каравана с коноплей. Поиск наркотиков не спугнет и не всполошит серьезных террористов.

Сергей Николаевич с минуту пристально смотрел на Князева, и от остальных сотрудников Центра не укрылось промелькнувшее в глазах опытного фээсбэшника довольство. Да, в последние дни генерал-лейтенант действительно был доволен работой Антона. Теперь уж ему не ставилось в вину ни безучастная молчаливость, ни пристрастие изрисовывать бумажные листы какими-то чудными фигурками, напоминавшие шахматные, во время бурных обсуждений — все прощалось Князеву взамен его метких, ювелирных наблюдений и неожиданных, весомых для общего дела выводов.

— Ты мыслишь правильно, — кивнул Серебряков. — Пожалуй, так и поступим. Распорядитесь, Альфред Анатольевич, об отправке трех групп контрразведчиков в Дагестан под видом сотрудников Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. И пускай для пущей убедительности к данной работе подключатся сотрудники одноименного Отдела из Махачкалы.

— Хорошо, — угрюмо буркнул координатор и, стараясь не смотреть в сторону ненавистного выскочки, сделал следующую пометку в своем толстом блокноте.

— После первых же донесений от этих групп, соберемся и разработаем план дальнейших действий… — генерал-лейтенант сделал небольшую паузу, потер пальцами виски и закончил: — А пока я свяжусь с нашим руководством и посоветуюсь по поводу приведения войсковых частей, расположенных поблизости от чечено-дагестанской границы в повышенную боевую готовность.

«И вы, Сергей Николаевич, мыслите правильно, — возликовал про себя Князев и продолжил мысль сообразно генеральскому тону: — А я пока займусь наступлением на другом фронте. Завтра третье января — знаменательный день в моей жизни, и я непременно должен порадовать себя успехами в наступательной операции…»

Глава пятая

/Санкт-Петербург/

До места назначенной встречи оставалось недалеко.

Эвелина опаздывала, но по Литейному шла с нарочитой неторопливостью. Яркое солнце прощалось с погожим январским днем, и она еще издали заметила, стоявшего в его лучах с роскошным букетом Антона. Но даже вид беспрестанно посматривающего на часы молодого человека не заставил ее ускорить шаг. Напротив, нырнув в ближайший магазин, с огромными витринными стеклами, девушка надолго остановилась возле прилавков. Медленно переходя из одного отдела к другому, она словно надеялась, что назойливый ухажер, лишившись терпения, покинет свой «пост».

«Такие, как красавчик Князев всегда рядом, всегда на дежурстве… Они умеют добиваться, ждать, и не отступятся от поставленной цели ни под какими пытками, — отчего-то вдруг вспомнились ей слова ассистента Вдовиной. — Подобные никуда не уедут и не исчезнут на целую вечность. Разве что задержатся на банкете, по случаю успешной защиты диссертации…»

Вздохнув, Петровская печально посмотрела сквозь оконное стекло на Антона. Одет он был безукоризненно и с претензией. Его любовь к дорогим и как принято сейчас выражаться «имиджевым» вещицам, вообще бросалась в глаза любому, кто чуточку пристальнее задерживал на нем свой взгляд. У Константина Ярового тоже водились деньги, но тот быстро расставался с их большей частью, пускаясь в траты не на шмотки и безделушки, а обновляя музыкальные инструменты, приобретая какие-то импортные струны или редкие нотные сборники. «Господи, — внезапно подумалось ей,

— какой же между Князевым и Костей убийственный контраст! Не так уж давно я близко знаю Константина, с Антоном вообще почти не знакома, но сколь же отчетливо бросается в глаза эта разница! И, пожалуй, я отдала бы сейчас все за то, чтобы встретиться не с этим… а с Яровым! Но, увы…»

Накануне вечером Князев неожиданно позвонил ей домой, хотя домашнего номера она никогда ему не называла. Он пригласил Эвелину посидеть в кафе по случаю собственного дня рождения — сегодня ему исполнялось двадцать девять. Сначала она наотрез отказалась, налету отыскивая какие-то несуразные причины: мол не отпустят раньше времени с работы, да и дома ждет масса запущенных дел… Но тот долго настаивал и даже попытался обижаться. А согласилась она только после его упоминания о каких-то фотографиях из далекого детства, на которых был запечатлен и Костя.

— Я непременно захвачу их в кафе — посмотришь и выберешь себе те, что понравятся, — с подкупающей добротою в голосе объявил он по телефону.

Против такого довода девушка устоять не смогла…

Наконец на витрине попалась какая-то зажигалка в симпатичной коробочке. Продавец завернула ее в нарядную упаковку и Петровская нехотя застучала высокими каблучками к выходу.

— Ты как всегда неотразима!.. — расплылось в улыбке лицо Антона.

Преподнеся цветы, он взял стройную девушку под руку и важно повел вдоль узенькой, примыкающей к широкому проспекту, улочки. Вскоре парочка спустилась в небольшой ресторанчик, расположившийся в подвале старинного, красивого здания. И в фойе, и гардеробе, где они оставили верхнюю одежду, и в бесчисленных закоулках таился приглушенный свет и витал приятный аромат. Однако муляжи антикварной утвари, разбросанные по стенам и углам дизайнерской мыслью; сводчатые, расписные потолки, и едва слышное, льющееся откуда-то сверху, русское хоровое пение, придавали заведению вид трактира и одновременно монастырской обители.

В одном из отдельных залов, их поджидал, заказанный на двоих, столик.

— Прошу, — галантный кавалер любезно пододвинул стул, продолжая суетиться вокруг и ухаживать. Сам же, устроившись отчего-то не напротив

— через крохотный круглый столик, а рядышком — сбоку, довольно спросил:

— Чувствуешь забытый национальный колорит?

Эвелина пожала плечами, оглядываясь по сторонам, и ничего не ответила. Кругом царил полумрак — из многочисленных и едва различимых элементов оформления погребка, почему-то приглянулась лишь небольшая, почти квадратная картина, как раз, под которую и уселся Князев. На холст косо падал шальной лучик света, освещая портрет старого седого человека, с мягкими чертами лица. Выцветший сероватый армяк свисал с худых плеч, правая рука крепко сжимала такой же старый деревянный посошок. Удивительно мудрым и проницательным взглядом пожилой мудрец смотрел прямо на нее…

Вскоре появился официант, одетый в лиловую атласную косоворотку. Приткнув где-то сбоку поднос, расписанный под хохлому, он зажег три свечи, неровно торчавших в медном канделябре, сработанном под старину. Затем стал живо подавать одно за другим блюда русской национальной кухни, а под занавес суетной миссии откупорил бутылку шампанского, наполнил два широких фужера, многозначительно улыбнулся и, пожелав приятного вечера, растворился в темноте.

— Ты получил премию? — поглядывая на уставленный дорогими яствами стол, поинтересовалась девушка.

— На зарплату не жалуюсь, — заявил он и, широко улыбнулся: — Итак, я с нетерпением жду поздравлений…

Она с готовностью вынула из сумочки подарок, положила его перед ним.

— Это тебе. Поздравляю.

На миг оторопев от знака внимания, тот с благоговением прикоснулся к коробочке и с торжественной неторопливостью развернул шелестевшую и переливавшуюся всеми цветами радуги бумагу…

— Зажигалка?.. — в изумлении вскинул брови Антон, да тут же подавил в себе удивление и нашел деликатно-шутливый выход: — Придется научиться курить — ради тебя я готов на любые жертвы!

И только сейчас девушка поняла: выбирая подарок, думала совсем не об этом человеке…

Они выпили шампанского, после чего именинник с грустью признался:

— Знаешь, я хочу извиниться… Закружил меня сегодня Серебряков — обещал полноценный выходной по случаю дня рождения, а получилось черте что… Одним словом, не сумел я заскочить домой за фотографиями, так и остались они лежать на письменном столе.

Эвелина вздохнула. Приняв приглашение, она ехала сюда исключительно ради этих старых снимков… Теперь же оставалось слушать словоохотливого собеседника, да откровенно скучать.

Он и вправду взялся без умолку болтать, часто перескакивая с одной темы на другую. Вначале она пыталась следить за нитью беседы, невпопад и односложно отвечала на вопросы, ковыряя вилкой какой-то салат со свежей зеленью, а затем попросту отвлеклась, забылась, размышляя о своем…

Но скоро визави, будто угадывая ее настроение, замолчал, деловито наполнил бокалы и предложил неожиданный тост:

— Я хотел бы выпить за нашего Константина.

— С удовольствием, — с готовностью поддержала она почин.

Поставив на стол пустой фужер, Эвелина вдруг почувствовала мимолетное, точно случайное прикосновение руки Князева к своему бедру. Не придав тому значение, она снова посмотрела на картину с изображением пожилого человека. «Вспомнила! Это «Портрет странника»… Нет, просто «Странник», неизвестного художника». Старик не сводил с нее глаз. Слегка прищурившись, он пристально и строго взирал сверху вниз, словно предупреждая о нависшей опасности…

— Скажи, тебе совсем безразлично мое общество?.. — обеспокоился Антон ее отсутствующим видом.

— С чего ты взял? — поспешно посмотрела она на именинника. — Разве я когда-нибудь об этом говорила или намекала?..

Успокоившись, тот с грустью продолжил руладу, начала которой девушка пропустила:

— Мне пока приходиться жить с матерью. Кстати, там же в Нейшлотском — неподалеку от Фокина. Отец умер пару лет назад, а мать больна и почти не выходит из дома. Но не в этом дело… Руководство ФСБ обещает мне в ближайшем времени новую отдельную квартиру. Надеюсь, когда вернется Костя, мы все вместе отпразднуем мое новоселье…

«Почему он с такой настойчивостью упоминает о Косте? — пронеслось в ее голове, — или они действительно были друзьями?..»

Ели они вяло — закусок на столе не убавлялось. А вот отменное шампанское скоро закончилось, и Князев ловко вклинил в воспоминания о детстве заказ второй бутылки. Официант в лиловой рубахе проделал уже знакомую процедуру: пробка с характерным звуком вылетела из горлышка, сизый дымок заструился над золотистой струей.

— Костя молодчина — свое нелегкое дело знает отлично, — дождавшись ухода гарсона, поднял бокал Антон и, приблизившись к ней, шепнул у самого ушка: — Я многое мог бы рассказать о ходе операции, о ее замысловатом сюжете, но…

Эвелина впервые за весь вечер обратила взор на собеседника с осознанной заинтересованностью.

— Что же тебе мешает? — насторожилась она.

Тот многозначительно повел плечами:

— Дал подписку о неразглашении, да и обстановка здесь неподобающая — слишком уж праздная. А мужики там — в холодных заснеженных горах, во главе с Костей лишены и малой толики комфорта…

Пока девушка пила шампанское, он мимоходом предложил:

— Заходи ко мне в гости — живешь-то рядышком… Возьмешь фотографии, а заодно я поделюсь с тобой кое-какой информацией…

И не дожидаясь возражения или отказа, заговорил с парадным пафосом:

— Дорогая Эвелина! Ведь наша с тобой юность прошла на одной улице, и я склонен видеть в этом некий символический смысл. Выходит: мы очень давно знаем друг друга…

А она внимала, опустив голову и, комментировала про себя каждую фразу: «Ну, вот и дождалась — уже «дорогая». Интересное вступление. И чем же монолог закончится?»

— …Я ведь тебя сразу узнал в клинике. Узнал и почувствовал что-то особенное…

«Врет. В юности он меня не знал, — незаметно усмехнулась она и опять с горечью подумала: — Боже, сколько раз мне говорилось нечто похожее! Другими словами, иными фразами, но похожее… Странно, но желание при этом возникало всегда одно: чтобы услышать это только от него — от любимого Ярового».

Вдруг рука Князева опять коснулась ее ноги, а потом и вовсе осторожно легла на бедро. Петровскую позабавила эта наглая фамильярность. «Занятно. Константин считает его своим приятелем. Или даже другом детства, — дивилась она и еле сдерживала смех с желанием всадить в его руку вилку. — Или я ошибаюсь, и дальше флирта этот селадон зайти не решится?»

— Ответь мне, пожалуйста, — перешел он на многозначительный шепот, — если когда-нибудь сложатся благоприятные обстоятельства, могу ли я рассчитывать на твою благосклонность…

— Нет, — отрезала Эвелина, резко скинув его ладонь. — И что, собственно, ты считаешь «благоприятными обстоятельствами»?

Ни однозначный ответ, ни последовавший за ним вопрос не обескуражил именинника, и он продолжал говорить напористо, беспрерывно, делая лишь короткие паузы, чтоб смочить пересохшее от болтовни горло.

— Я, конечно же, не имел в виду самых жутких крайностей, типа исчезновения группы Константина в кавказских горах. Но ты взрослый человек и понимаешь: жизнь — сложная штука, и помимо явных катастроф она до предела насыщена множеством, казалось бы, безобидных мелочей. Однако именно эти, на первый взгляд невинные мелочи иногда и становятся причинами ссор, разводов, крушения судеб… Кто может сказать наперед: с таким-то человеком я проживу счастливо весь отпущенный богом срок и умру с ним в один день? Дорогая Эвелина, я человек настойчивый и терпеливый…

«Опять «дорогая»…»

Секунду спустя, продолжая размашистые рассуждения, он привстал, немного пододвинул стул ближе к милой собеседнице и уже основательно устроил ладонь на ее правой ножке. Она снова опешила от наглости, но вместе с тем одолевало любопытство: сколь далеко может зайти эта бесцеремонность? Уж не решил ли молодой ловелас воспользоваться подходящей для обольщения обстановкой? — в маленьком зале кроме них не было ни души, вокруг царил все тот же полумрак, одна бутылка шампанского была уже выпита…

— Разве ты не мечтаешь свить уютное гнездышко, наполненное благополучием и тихим счастьем? Чтобы вокруг бегали маленькие дети, и дом был полной чашей?.. — продолжал он вполголоса плести бесконечные словесные кружева.

Та напряженно молчала…

Князев подлил в фужеры шампанского, предупредительно подал один Эвелине, мимоходом наклонившись и поцеловав гостью в щечку. А когда и это действие не возымело явного отпора, неподвижная до того мужская рука осмелела и поползла вдоль бедра под юбку…

«Сейчас я все-таки ему врежу!.. — прицелилась она к его физиономии. — Хотя нет, пусть почувствует себя неотразимым донжуаном. Посмотрим, насколько ошибался в нем Костя».

Расторопные пальцы уже ощупывали широкую, ажурную резинку чулка…

Эвелина медленно перевела взгляд на Князева и внезапно отчетливо поняла, насколько сидящий рядом и в сущности ничего для нее не значащий волокита самонадеян, доволен собой и происходящим вокруг. Ему нравилось это убогое подземелье с одним лишь приличным портретом на стене. Он наслаждался впечатлением, производимым на полунищего врача щедро накрытым столом. Радовался встрече, полагая: если однажды она приняла приглашение, то непременно ответит согласием и в другой раз. А самым отвратительным открытием стало то, что Князев был способен на подлое предательство.

В ней быстро росло негодование и вдруг нестерпимо захотелось сию же минуту испортить настроение несносному, нахальному снобу, вездесущие пальцы которого уже теребили краешек ее нижнего белья и норовили заставить слегка раздвинуть ножки.

Дотянувшись до тяжелого медного канделябра, она придвинула его ближе, чуть наклонилась к Антону и, улыбнувшись, шепнула:

— Если ты немедленно не уберешься из-под моей юбки, я разобью эту антикварную штуку о твою голову. А потом, сознательно нарушу клятву Гиппократа — преспокойно уйду домой…

Спустя несколько мгновений ей стало немного жаль именинника, сидевшего подобно провинившемуся школьнику за партой — аккуратно сложив на столе перед собою руки. Выждав, когда того покинет замешательство, она уже мягче, но без колебаний сказала:

— Знаешь… Кокетка из меня никудышная — я могу либо всем сердцем обожать и любить человека… как обожаю и люблю Константина. Либо… — и, чуть вскинув тонкую бровь, снова покосилась на медный канделябр, — в общем, извини…

Она вопросительно посмотрела на странника: «Я ответила «нет». Вы же именно этого ждали?!» Глубокий взгляд мудрого старца помимо строгой взыскательности теперь излучал доброту и неиссякаемую веру. В ту же секунду искоркой вспыхнула мысль: «Господи, я сижу здесь с чужим и безразличным для меня мужчиной, а Яровой, быть может, вернулся и ждет где-то рядом!..»

В последний раз, взглянув на висевшую картину, очаровательная девушка поблагодарила седого человека; торопливо, словно боясь не поспеть за мыслями, встала из-за стола, и, не прощаясь с виновником торжества, покинула подвальчик.

Глава шестая

/Санкт-Петербург/

Уже на следующий после именин Князева день — четвертого января в Санкт-Петербург одно за другим пришли два сообщения от старших офицеров, возглавляющих группы контрразведки в западном Дагестане.

Первое донесение из Арчо гласило:

/«Под предлогом поиска и ликвидации сети поставок и распространения запрещенных наркотических средств, группой совместно с МВД Дагестана проведена проверка горного селения Арчо./

/В ходе проверки установлено:/

/1. В целом обстановка в селе, несмотря на близость к чеченской границе (25 километров), нормализованная и спокойная./

/2. Два года назад в Арчо поселилось две семьи чеченских беженцев: Катраевы и Усмандиевы;/

/3. Старшим сыном Усмандиевых в течение нескольких последних месяцев под видом животноводческого хозяйства создавалось незаконное вооруженное формирование из местной дагестанской молодежи. В становлении банды в качестве духовного наставника активное участие принимал и старейшина рода Катраевых. Мусса Катраев (1930 года рождения) регулярно проводил с набранными молодыми боевиками беседы крайнего ваххабистского толка;/

/4. Банда общей численностью 18–20 человек располагает арсеналом автоматического оружия и боеприпасами, доставляемыми из Чечни./

/По всем признакам именно эта преступная группировка имеет прямое отношение к нападению на патрульный милицейский автомобиль и убийству трех сотрудников Дагестанского МВД осенью прошлого года на трассе Ботлих—Агвали»./

Донесение из Миарсо было немного лаконичнее:

/«В процессе совместной проверки с сотрудниками Махачкалинского Отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотических средств, каких-либо подозрительных фактов, свидетельствующих о готовящихся в селе Миарсо терактах не установлено. Однако, посланные мною сотрудники ФСБ в указанный Вами район пещер (один километр к северо-западу от села), обнаружили разбитый лагерь чеченских боевиков./

/Численность банды — до пятидесяти человек; вооружение слабое — около десяти автоматов Калашникова, две автоматические винтовки М-16 устаревшего образца; охотничьи ружья, гранаты. Судя по характеру поведения боевиков, банда находится в готовности предпринять в ближайшие дни какие-то активные действия. Скрытное наблюдение за бандой продолжается»./

Картина приготовления чеченских сепаратистов к чему-то грандиозному в западном Дагестане вырисовывалась все ярче и четче. Не выдавая эйфории, Антон Князев, прибыв по срочному вызову Серебрякова в клинику, чувствовал себя на седьмом небе оттого, что высказанная им 31 декабря гипотеза подтверждалась и становилась реальным фактом.

А вскоре подоспело и третье сообщение — из райцентра Агвали…

/«С помощью начальника местного РОВД (бывший командир роты спецназа, ветеран войны в Афганистане), удалось выяснить личность «Сайхана»./

/Сайхан Сусаев — 1970 года рождения. Чеченец. Холост (разведен решением шариатского суда в 1998 году). В первую чеченскую компанию воевал в различных формированиях Дудаева. Ныне занимается перепродажей наркотиков. С поличным был взят однажды, но во время следствия сумел откупиться и получил условный срок. Имеет налаженную сеть оптового сбыта наркотиков в соседние республики и области РФ./

/Задержан моей группой третьего января сего года. После усиленной «обработки» Сайхан Сусаев сообщил:/

/1. Описанный Вами караван с коноплей, направлялся и благополучно прибыл именно к нему;/

/2. На момент задержания 80 % конопли уже реализовано;/

/3. С чеченскими боевиками поддерживает исключительно коммерческую связь — деньги за реализацию караванного товара (за вычетом своего процента) должен был передать людям полевого командира Абдул-Малика;/

/4. О стратегических планах Командования ВС ЧРИ Сайхан Сусаев не знает./

/Ныне Сайхан Сусаев отпущен и ожидает появление людей Абдул-Малика под нашим контролем/

/Список фамилий постоянных перекупщиков наркотических средств ниже прилагается…»/

— Антон, задержись немного, — шепнул Серебряков Князеву после окончания очередного совещания, посвященного разбору донесений из Дагестана.

Князев понимающе кивнул, а про себя едва не выругался — его план посещения кабинета Эвелины с извинениями за неудавшийся вчерашний вечер в ресторане рушился словно карточный домик…

Когда сотрудники Центра удалились из ординаторской и голоса их стихли у лифта, Сергей Николаевич накинул поверх пижамы шинель, водрузил на голову генеральскую папаху и предложил молодому коллеге прогуляться на свежем воздухе. Они неторопливо спустились по лестнице вниз; Антон получил в гардеробе пальто, с привычным тщанием оделся у зеркала и вышел вслед за Серебряковым на застекленное крыльцо.

— Хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Не возражаешь? — взял его под руку руководитель Центра и направился по узкой аллейке между серым зданием клиники и ровным рядом черневших в вечерней тьме деревьев.

— Нет, отчего же? — незаметно вздыхая, отвечал тот.

— Я ведь вижу: не складываются у вас отношения с Альфредом Анатольевичем. А жаль — дуэт получился бы великолепный, неповторимый. С твоими способностями к анализу, да с его опытом!.. Ну да ладно, не об этом я хотел…

Антон уж давно смекнул о чем тот собирался повести речь. Еще там — в холле, расправляя против высокого зеркала тонкое кашне на шее, он не смог сдержать презрительной усмешки. Своим приглашением на эту чертову прогулку генерал признавал его полную и безоговорочную победу над Альфредом Анатольевичем. Не с ним — старым, консервативным и надменным уродцем, а с молодым одаренным Князевым Серебряков решил поделиться сокровенным и посоветоваться в последний и решающий момент перед отданием приказания о переброски на восток Чечни нескольких крупных войсковых соединений.

Подняв голову и с тоскою посмотрев на горящие окна в четвертом этаже, талантливый аналитик сызнова почувствовал подступавшую скуку оттого, что все наперед предугадывал вплоть до самой последнего пустяка. От безысходности он принялся считать и отыскивать средь светившихся проемов кабинет Эвелины. Где-то там, в уютном тепле маленького помещения с табличкой «Хирург» на двери, сидела сейчас над рабочим журналом девушка его мечты. И вновь его мысли, вместе со всем естеством сами собой устремились к завораживающему сознание и душу образу…

Генерал же, не ведая о терзаниях спутника, продолжал вести нить беседы в своем направлении:

— Все три донесения вполне логично вписываются в план подготовки сепаратистами масштабного теракта или же целой войсковой операции, намеченной ими на шестое января…

Антон машинально кивнул, а тот, приняв этот жест за поддержку и согласие, подробно расписывал предстоящие действия боевиков исходя из своего преогромного опыта:

— Шайка молокососов из Арчо осуществляет дерзкий налет на какой-нибудь блокпост — отвлекая на себя подразделения силовиков. Банда в пятьдесят штыков двигается от пещер прямиком на Миарсо или соседнее с ним селение. В это же время бригада Абдул-Малика начинает творить беспредел в окрестностях Агвали. Ты согласен?

— Что?.. Ах да, извините… Согласен, наркотики немного выпадают из общей картины. Хотя…

Сергей Николаевич посмотрел на него с недоумением — о наркотиках он не проронил ни слова…

— Не мне вам напоминать, но… — деликатно продолжил тот, — но современная война требует огромных средств, и без приличных финансовых вливаний победа в ней невозможна. В данном случае перепродажа наркотиков является очень неплохим подспорьем. Так что появление конопляного каравана вполне объяснимо.

— Совершенно верно, — сдержанно кивнул Серебряков, мысленно присовокупляя логичные доводы Антона к фундаменту предстоящей бандитской акции. — Деньги, вероятно, нужны для закупки провизии, боеприпасов или подкупа должностных лиц, тех же сотрудников силовых структур Дагестана…

До угла пятиэтажного здания они дошли молча. Повернув же обратно, фээсбэшник проронил:

— И все-таки меня настораживают некоторые нюансы…

Потом они прогуливались по аллее еще минут тридцать. Последний медперсонал, задержавшийся на рабочих местах, высыпал с крыльца на улицу и разошелся к остановкам общественного транспорта. В клинике остались лишь дежурные врачи, да медсестры. Погас свет в окнах четвертого этажа

— верно, собравшись, ушла и Эвелина. Но пока Князева надежды не терял. Сегодня ему позарез требовалось увидеть ее — он составил грандиозный план, свершение которого, давало ему огромные шансы расстроить союз девушки и майора спецназа.

Пожилой мужчина изредка продолжал высказывать бередившие сомнения, а моложавый спутник, сдерживая раздражение, отвечал невпопад, почти не задумываясь над смыслом собственных фраз.

Он без труда и быстро отыскал приемлемое объяснение той странности, что в Дагестан — под Миарсо, отправлено не слишком боеспособное подразделение — банда новичков с плохеньким, гладкоствольным вооружением.

— Я не большой мастак в военном деле, но исходя из той же логики чеченских тактиков, могу предположить следующее: чем больше подразделений принимает участие в широкомасштабной акции, покрывающей огромную территорию западного Дагестана, тем грандиознее начинается сумятица и неразбериха в стане федеральных войск. И не так уж важны при этом такие частности, как: опыт боевиков, их возраст, экипировка, вооружение…

Он посмеялся над опасениями Константина, своевременно доложившего о скрытной слежке за разведгруппой и таинственном исчезновении тех, кто эту слежку производил.

— Сергей Николаевич, вспомните упоминание Ярового в одном из донесений о встрече с пастухом в долине, — протяжно и не без театральности вздохнул Антон. — Средь кавказских гор бродят и мирные чеченцы: охотники, пастухи, беженцы… так неужто кому-то из них взбредет в голову нападать на группу русского спецназа?..

Наконец, напрочь отмел колебания генерал-лейтенанта относительно трех неуклюжих курьеров, почему-то неблизким, кружным путем несших в стан Абдул-Малика устную депешу, в то время как многие отряды сепаратистов были оснащены куда более навороченным связным оборудованием, нежели регулярные российские части.

— Это могла быть элементарная подстраховка, — уверенно парировал он. — А возможно, самые архиважные сообщения руководство Вооруженных сил Ичкерии вообще предпочитает не передавать с помощью радиосвязи. Понимают: эфир давно доступен для всех…

— Что ж, Антон, ты почти меня убедил, — пожимая на прощание руку молодого человека, наконец, сдался Сергей Николаевич. — Но я все ж таки дождусь последней весточки от Константина, прежде чем решусь обращаться к высокому начальству с требованием немедленной переброски войск на восток.

— Весточки об исправленной технике, идущей из Грузии берегом реки к Дагестану?

— Верно, о ней.

— Сергей Николаевич, если от Кости данное известие не поступит или же депеша будет содержать нечто иное, можете выгнать меня из Центра в тот же час.

— Выгнать всегда успеем, — проворчал Серебряков. — Я вот о чем тебя попрошу… Времени у нас — минимум. До приказа о начале переброски наших соединений к границам Дагестана и к известным населенным пунктам остается в запасе только один завтрашний день — пятое января. Дальнейшее промедление — смерти подобно. Войска должны выйти на марш не позднее двух часов ночи с пятого на шестое. Но это самый крайний срок, лучше начать переброску пятого засветло… Ты уж, Антон, не сочти за труд, посвяти последние сутки анализу. Самому глубочайшему анализу! Может мы где-то, что-то упустили, неверно истолковали, ошиблись или недоделали. Завтра я тебя беспокоить не стану — поработай спокойно и продуктивно. Договорились?

— Договорились, Сергей Николаевич. Обещаю хорошенько поразмыслить.

— Я надеюсь на тебя. Завтра утром я покидаю клинику — выписываюсь и прямиком в Управление. А там уж, видимо, зависну до завершения операции. Будет что-то срочное — звони в любое время дня и ночи, не стесняйся — мне все одно спать не придется. До встречи, Антон…

И подняв воротник шинели, генерал неторопливой, усталой походкой направился к стеклянным дверям крыльца. Князев немного постоял, провожая взглядом его сутуловатую фигуру, заметил, как тот на ходу усиленно потирает ладонями виски, пытаясь, вероятно, утихомирить разыгравшуюся головную боль. Затем посмотрел на темные окна четвертого этажа, бросил взгляд на часы и с досадой сплюнув в сугроб, отправился домой…

Глава седьмая

/Горная Чечня/

Второй день разведгруппа «квартировала» в удобном местечке — на просторной площадке, прилепленной чуть ниже и сбоку к остроконечному пику — тысячнику. Почти сутки Берг не снимал с головы гарнитуры. Бедолага дважды пропустил прием пищи, отрешенно смотрел вдаль своими красноватыми от побоев глазами и прислушивался к каждому звуку в эфире. Дважды ему удалось нащупать быстротечный разговор на чеченском, но едва улем успевал подковылять и прислонить ухо к мягкой коже наушника, как диалог обрывался. После очередной осечки Яровой попросил Ризвана Халифовича не отдаляться от инженера и быть в постоянной готовности.

И вот к семнадцати часам третьего января связка Берг-Чиркейнов сработала…

— Константин Евгеньевич, тут, кажется и расшифровка не требуется, — озабоченно прокомментировал Артем Андреевич, протягивая наскоро записанный в блокноте текст.

— По-моему, все понятно. Совсем обнаглели чечены, ничего не боятся — общаются открытым текстом, — покачал головой Берг.

Однако спецназовца не покинула задумчивость.

Возвратив записную книжицу, он тихо сказал:

— Продолжайте слушать эфир, Артем Андреевич. Нам необходимо выяснить, какую цель выберет этот Ахмет.

Полноватая фигура инженера снова обосновалась возле развернутой аппаратуры, а Яровой, сидя на сложенном спальнике и немного ссутулившись, еще долго оставался неподвижен. Что-то не сходилось и не склеивалось в его рассуждениях о передислокации вооруженных формирований Ичкерии на восток. То ли чеченские дилетанты от стратегии действовали слишком открыто и топорно, то ли…

Впрочем, всерьез думать о других вариантах майору не хотелось. «Не тот у оппонентов уровень, — мысленно отмахивался он от назойливых предчувствий. — Азиатская хитрость… Этого, безусловно, в здешнем народе хватает, но пресловутая восточная мудрость скорее преобладает в решении житейских, бытовых вопросов, а в делах, касающихся армейской тактики, им тягаться с нами пока рановато. Не стоит забивать голову дурными предположениями; да и не моя это обязанность! Пусть Серебряков с компанией отрабатывает свой генеральский оклад в теплых питерских кабинетах».

Ровно через полтора часа на той же частоте состоялся короткий диалог тех же двух чеченцев: Харона и Ахмета. Не отходивший от Берга улем успел схватить и перевести несколько фраз:

/«— Харон, на связи Ахмет. Я выбрал Анди. Аул от меня в трех часах пешего перехода./

/— Хорошо, Ахмет. В назначенный срок — через два дня, начинай./

/— Решено. До связи./

/— Да поможет нам Бог!»/

А немногим позже таинственный Ибрахим передал через все того же Харона еще одно приказание подтянуться к Дагестанскому селу Эчеда отряду какого-то Черного Араба…

Командир разведгруппы развернул подробную карту и, отыскав в западной части Дагестана горные аулы Анди и Эчеда, пометил их карандашом. Такие же отметки уже стояли против селений Агвали, Миарсо и Арчо.

Теперь предстояло известить Центр о свежеполученных данных. И через четверть часа между майором Яровым и неведомым офицером связи состоялась пятиминутная беседа через спутник, в конце которой группе было передано приказание генерал-лейтенанта Серебрякова о срочном возвращении к перевалочному чеченскому лагерю на берегу реки Шароаргун…

Если бы не боязнь Ризвана Халифовича сорваться с крутого склона, группа начала бы спуск загодя — вечером. Но из памяти старика не стерлась страшная картина гибели трех чеченских курьеров, заживо погребенных сходом снежной лавины. Потому и под утро — за два часа до восхода холодного январского солнца, улем чувствовал себя на отвесной вертикали крайне отвратительно. Каждый раз, когда взгляд его случайно устремлялся вниз — в черневшую под натянутой веревкой бездну, он судорожно хватался руками за страховочный фал, прижимался немощным телом к обледеневшим камням и надолго застывал в оцепенении, страшась пошевелить хотя бы единой конечностью. Оторопь отпускала богослова лишь после того как рядом оказывался надежный и спокойный в общении с ним Костя-майор. Офицеру удавалось немного отвлечь бедолагу не суть важными разговорами, помочь нащупать ногами опору и заставить, тем самым, двигаться дальше.

Но, как заведено, беда поджидала не там, где ее, боле всего опасались. Успешно миновав к рассвету крутую скалу, разведчики оказались на макушке огромной белой «шапки», правильной выпуклостью огибавшей верхний край длинного нисходящего от основной горы отрога. Теперь следовало аккуратно пройти метров триста вдоль все той же отвесной скалы и добраться до плавного перехода снежного «головного убора» к грунту, ровно и полого ниспадавшего до самой равнины. В прочих же местах вздутая «шапка» нависала над плоскостью отрога на приличной высоте. Прими разведчики решение спускаться там — опять бы пришлось терять время и канителиться с альпинистским снаряжением…

Ступивший на «шапку» первым Ниязов проверил плотность и глубину снежного покрова. Толстый наст легко хрустнул под его весом и старшина почти до колен провалился в снег.

— Ерунда, — проворчал он, — пройдем без проблем. — Следующий!..

— Двигаемся влево вдоль скалы строго друг за другом, — предостерег гражданских коллег майор, закончив спуск последним.

И они гуськом пошли в обозначенном направлении, изредка поглядывая вперед — на свободную от снега почву.

Короткий трехсотметровый переход представлялся командиру настолько простым, что он не стал сооружать связку, и группа спокойно перемещалась обычным порядком по проложенной лидером неглубокой тропке. Так и шли, покуда приотставший от Константина богослов не замешкался, не оступился, угодив ногой, а следом и локтем на скользкий лед. С удивленным ворчанием он поехал вниз и в сторону от тропы. Пока скорость его скольжения была черепашьей, Берг протянул руку, да вовремя не поспел.

— Стукните по насту, Ризван Халифович. Стукните посильнее!.. — насмешливо посоветовал он ему, не подозревая о нависшей над стариком опасности.

На шорох и фразу инженера обернулся Яровой — дед, с каждой секундой приобретая ускорение, ехал на животе по насту и барабанил по нему легкими кулачками. А тот и не думал ломаться под бараньим весом и слабыми ударами немощных рук…

— Там обрыв! — зычно предупредил снайпер. — Обрыв, глубиной метров тридцать, не меньше!..

Ломая наст, офицер немедля бросился за Чиркейновым, уж не колотившим, а от отчаяния царапавшим ногтями проклятую корку…

Старшина метнул вдогонку моток веревки, зажав свободный конец в руке. Оставляя поверх «шапки» извилистую змейку фала, моток просвистел мимо Костиного плеча и упал на блестевшую в первых солнечных лучах поверхность. Прокатившись и продолжая разматываться, моток свалился на бок, заскользил, почти догнал Ризвана Халифовича и… одновременно с ним исчез за белым краем.

Издав страшный крик, майор рыбкой прыгнул на лед…

Тот выдержал и его — то ли становился толще и прочнее ближе к краю исполинского нароста, то ли равномерно распределенного веса спецназовца оказалось недостаточно для полного его разрушения. Корка льда зловеще трещала, но держала на себе скользившее тяжелое тело, обремененное и оружием, и ранцем, и громоздким «лифчиком»…

Подъезжая к краю, Яровой ухватился за фал, немного притормозил движение, а свободной рукой защелкнул на веревке скрепер-блок. Он ни на миг не усомнился в своевременных действиях Ниязова, которому надлежало успеть за короткие секунды надежно закрепить веревку и страховать его поспешный спуск за край ледяного панциря. Не сомневался и в том, что ежели произойдет непредвиденное и с ним — Павел непременно выручит, придет на помощь…

Не останавливаясь, он просто рухнул вниз — скрепер должен был сработать и предотвратить падение.

Так и случилось, — тот лязгнул простеньким механизмом, и Константина ощутимо встряхнуло. Повиснув под самой кромкой, он с замирающим сердцем посмотрел вниз…

Табарасан неподвижно лежал на небольшом скальном выступе, метрах в пяти-шести ниже. Обеспокоено оглядев маленькую фигурку старика, майор увидел кровь на его руках, но все остальное вроде бы было цело.

— Ризван Халифович! — позвал он и стал потихоньку спускаться.

Старик шевельнулся, но не ответил. Скоро командир осторожно коснулся левой ногой выступа и сразу же ухватил улема за одежду — бормоча, тот ворочался и мог случайно сорваться со спасительного островка дальше вниз. А до пологой поверхности отрога отсюда было далековато — больше двадцати метров.

— Ризван Халифович, чем вы ударились? — озабоченно спрашивал сотрудник «Шторма», держа его на руках.

Узнав Костю-майора и улыбнувшись, тот слабо прошептал:

— Спиной сильно приложился… А головой самый мал-чуток…

Яровой облегченно вздохнул, услышав его голос. Улыбнувшись в ответ, заверил:

— Ну, если мал-чуток, значит, обойдется.

Теперь надлежало продумать, каким способом переправить полуживого деда вниз. Мысль о его подъеме на эту чертову гору льда и снега он отбросил изначально, а потому, выудив из нагрудного кармана «Вертекс», связался со старшиной.

— Паша, слышишь меня?

— Еще как! — быстро ответил он.

— С нашим дедом обошлось — лежит у меня на руках и передает вам привет. Мы торчим на уступе, в пяти метрах ниже кромки.

— То-то я смотрю — веревка ослабла… Халифыч сам двигаться может?

— Вряд ли. Отлежаться ему надо — спину зашиб.

— Тогда карабкаться вверх с ним не стоит…

— И я об этом же. Мы сейчас передохнем и двинемся вниз — фала как раз хватает. Закончим спуск — свяжусь.

— Понял. Удачи…

Дальнейший путь они проделали вдвоем — одной рукой Константин придерживал Чиркейнова, второй управлялся со скрепер-блоком и с обвивавшей тело веревкой. Веревки не хватило самую малость — конец ее болтался в трех метрах от почти ровной каменистой поверхности, свободной ото льда и снега. Старику стало немного лучше, и он уж сам вцепился окровавленными пальцами со сбитыми ногтями в куртку спасителя.

— Все, Ризван Халифович, спускайтесь по мне, а потом прыгайте — тут уж не расшибетесь, — приказал майор, когда из скрепера остался торчать кусок фала, длиной не более двадцати сантиметров.

Он заблокировал страховочное устройство и, держа улема за шкирку, помог ему ухватиться за свой широкий ремень с висящей на боку кобурой. Табарасан лихорадочно перебирал трясущимися руками, боясь даже краешком глаза посмотреть вниз и, медленно сползал по ногам спецназовца. Когда дело дошло до нездорового правого колена Константина, тот заскрипел зубами, зажмурился от проснувшейся и позабытой боли, прострелившей все тело аж до правой лопатки. Но вот эта страшная пытка закончилась — пожилой богослов схватился за высокий ботинок, повисел, собираясь духом и что-то шепча и, наконец, разжал ладони…

А потом они на пару с Костей-майором отлеживались внизу — на светло-коричневом грунте, ожидая прихода Ниязова и Берга. Ризван Халифович то ли ворчал, то ли благодарил Аллаха за дарованное спасение и держался рукой за поясницу. Спецназовец долго потирал потревоженную рану под коленом, затем достал бинтовой валик в герметичной упаковке и принялся колдовать над пострадавшими дедовыми пальцами. Тот притих — перестал молиться и с удивленною добротою в бесцветных глазах взирал на командира.

Вероятно он о чем-то (или о ком-то?) вспоминал; незаметно вздыхал и, часто моргая, разгонял набегавшие слезинки…

На берег Шароаргуна разведчики прибыли спустя пять часов после начала затянувшегося спуска. Только до равнины Ризван Халифович передвигался, опираясь на плечо инженера, а после, проходя мимо лесочка, попросил соорудить ему палку, похожую на ту, что была в руке у Кости-майора. Заполучив же таковую, дальше заковылял самостоятельно. В сущности, старик показал себя молодцом — никто так и не услышал от него жалоб иль стонов…

Обосновавшись немного восточнее того злополучного холма, под которым угодил в лапы моджахедов инженер Берг, группа приступила к наблюдению за перевалочным лагерем. Численность боевиков осталась прежней — чуть более тридцати человек. Их поведение ничем не настораживало, они все так же слонялись меж палаток, грелись возле костров, готовили пищу, безудержно над чем-то хохотали и попросту отдыхали от ратных трудов.

И снова все внезапно переменилось, как и несколько дней назад. Но теперь боевая машина неожиданно появилась с обратной стороны — из-за плавного изгиба реки, уходящей к самой грузинской границе. Вид бронированной машины так же весьма отличался от замеченных здесь пятью дням ранее…

Бока БТР-80 весело поблескивали новенькой светло-серой с разводами краской. Резина на колесах была новенькой, из маленькой круглой башни торчал крупнокалиберный пулемет, на борту зачем-то красовался желтый номер «06».

Кавказцы тут же сгрудились у наезженной колеи и с криками ликования встретили отремонтированный бронетранспортер. Тот тормознул на окраине лагеря; двигатель, взвыв до максимальных оборотов, замолчал. И сразу же закипела работа: бандиты выстроились в цепочку и стали передавать друг другу темно-зеленые деревянные ящики и цинковые коробки, принимаемые экипажем на борт через открытый люк.

— Неплохо поставлено дело, — зло сплюнул на снег Павел. — Как думаешь, что в ящиках?

— Тяжело таскают… Судя по весу — боеприпасы, — пробормотал Константин.

Закончив погрузку, чеченцы отошли в сторонку, а механик-водитель снова запустил двигатель. Выпустив жирные клубы дыма, машина медленно и осторожно поползла дальше — на северо-восток…

Приблизительно через полтора часа на берегу показался следующий бэтээр, и картина повторилась с точностью до незначительных деталей.

— Все то же самое. Только у этого одиннадцатый номер и борта немного другой «масти», — подсказал снайпер, — темных пятен меньше.

Вскорости люк захлопнулся, взревел дизель, и второй бронетранспортер, огибая по глубокой колее черневшую неподалеку скалу, исчез в том же направлении, что и первый.

Часам к четырем вечера к палаточному лагерю подкатил зеленый «Урал». И он выглядел идеально, словно час назад сошел с заводского конвейера. Под тент кузова боевики ничего грузить не стали — вероятно, автомобиль предполагалось использовать исключительно для перевозки личного состава. Обменявшись со старшим перевалочной базы несколькими фразами, шофер повел трехосный вездеход в сторону Дагестанской границы.

Ниязов покурил в кулак, утопил окурок в снег и проворчал:

— Да… мать их!.. Похоже, затевается серьезная бодяга. Хорошо хоть вовремя прочухали и предупредили. Меньше двух суток до шестого числа осталось.

Но Яровой не внимал старшине. Тонкий слух его был обращен в этот миг на юго-запад — туда, где занималась вечерняя заря. Из-за речной излучины доносился слабый монотонный гул работающего мотора третьего за сегодняшний день бэтээра. Серое граненое туловище его и впрямь скоро вынырнуло из-за дальнего поворота.

— «Ноль девять». На башне намалеван зеленый флаг с волчарой, — угрюмо констатировал Паша, заметив, что командир не подносит к глазам бинокль.

Командир же и в самом деле не стал предаваться бесполезному созерцанию однообразной картины, а, скосив взгляд куда-то влево, к чему-то внимательно прислушивался…

— «Пятнадцатый». Этот почему-то коричневый — видать серая краска закончилась. Экую же прорву техники насобирали «черти»!.. — провожая взглядом четвертый БТР, сердито буркнул старшина через час, когда небо окончательно окутали темно-серые сумерки.

А когда уж стрелки часов почти сошлись на полуночи, через лагерь проследовал второй «Урал», какого-то малопонятного в темноте светлого цвета и с открытым кузовом.

— Ну что ж, Артем Андреевич, — обернулся Костя к инженеру, — давайте подведем итог и передадим в Центр результаты нашей работы.

— Слушаю вас, — приготовил тот блокнот и карандаш.

— Форма донесения прежняя, а текст… Текст таков: «За период наблюдения с 12.00 до 23.55 4 января 2005 года, через перевалочный лагерь на правом берегу Шароаргуна в направлении Дагестана с интервалом в полтора-два часа проследовало четыре БТР-80 (бортовые номера: «06», «11», «09», «15») и два трехосных грузовых «Урала» без опознавательных и номерных знаков. Грузовики отбыли в северо-восточном направлении пустые; а бэтээры во время кратковременных стоянок в лагере загружены полными боекомплектами».

— Записал, Константин Евгеньевич. Сейчас передам, — кивнул Берг и выудил из ранца аппарат спутниковой связи.

Майор же, приготавливаясь к долгому ночному бдению, обронил:

— Все остальным — отбой. Я остаюсь дежурить до утра.

— Почему до утра? — обалдел снайпер, завсегда деливший с Яровым тяжкое время дозорной вахты.

— Иди, отдыхай, Паша. Мне позарез нужно собраться с мыслями и кое-что переварить в голове.

— Как знаешь… — растерянно пожал тот плечами, направляясь к манившему уютной теплотой спальному мешку. На полпути остановился, почесал затылок и виновато предложил: — Буди, если вдруг передумаешь…

Глава восьмая

/Санкт-Петербург/

Эвелина была крайне удивлена, увидев Князева, встречавшего ее у дверей клиники с букетиком белых роз. С поникшим и виноватым видом тот извинился за поведение в ресторане, преподнес цветы и предложил доехать до дома на такси. Немного подумав, она села в машину — на общественном транспорте до Выборгской пришлось бы трястись дольше часа…

На сиденье девушка расположилась подальше от молодого человека — воспоминания о шаловливых руках этого типа еще не изгладились в памяти. Но тот вел себя сдержанно, к ней не прикасался, да и говорил немного.

Автомобиль остановился ровнехонько между улицей Фокина и Нейшлотским переулком…

— Эвелина, приглашаю тебя на чашечку хорошего кофе. Ведь еще совсем не поздно — семь вечера.

Петровская усмехнулась, поворачивая к Фокина…

— А фотографии?! Разве ты не хочешь забрать фотографии Константина? — настойчиво взял Антон ее под руку.

Она остановилась, удерживаемая его цепкой ладонью. А он, понизив голос, многозначительно добавил:

— И потом я обещал кое-что рассказать об операции… В частности о сроках ее завершения.

«А вдруг он действительно что-то знает? Два дня назад я справлялась о возвращении Константина у Сергея Николаевича — тот загадочно улыбнулся и пожал плечами. А сегодня утром, выписываясь и прощаясь, был и вовсе взъерошенный, хмурый — я и подойти побоялась, — покусывая губы, мучительно раздумывала Эвелина. — Да и фотоснимки, пожалуй, стоит забрать».

— Хорошо, — наконец, согласилась она, — я зайду к тебе, но только на пару минут.

— Конечно! — возрадовался кавалер, с настойчивой поспешностью увлекая ее за собой.

Поднявшись до третьего этажа старинного дома, он шумно распахнул перед нею высокую входную дверь.

— Не беспокойся, мама плохо слышит и редко выходит из своей комнаты. Проходи, последняя комната направо…

— Нет-нет, я не буду проходить. Принеси их, пожалуйста, сюда.

— Но ты же ничего не знаешь об этих фото! Я хотя бы вкратце расскажу тебе о них. И… не в коридоре же мне говорить о возвращении Кости!

Спорить с ним было бесполезно. Девушка позволила снять с себя длинное пальто, сама аккуратно пристроила на вешалке шляпку и, не разуваясь, прошла в дальнюю комнату…

— Это мы на стадионе, — объяснял он вскоре, нависая над гостьей.

Эвелина утопала в необъятном кресле, немного отодвинувшись от мужчины и, рассматривала старые черно-белые снимки. Из музыкального центра, весело мигавшего в углу комнаты разноцветным дисплеем, доносилась медленная музыка…

— Все пацаны в спортивной форме, а я в костюмчике, — простецки хохотнул Князев, тыча пальцем в собственное изображение на плотной бумаге. — Накануне матча меня угораздило участвовать в олимпиаде по иностранным языкам. Вот и не успел к игре. Кстати, я занял тогда первое место!.. Да, веселое было время…

В сотый раз поражаясь его разговорчивости, она и не замечала присутствия на коллективном снимке Антона. Она пристально всматривалась в молодое улыбающееся лицо Кости, и чувствовала теплую волну, разливавшуюся по всему телу и переходящую в мелкую дрожь…

— Ты собирался рассказать о завершении операции, — шепотом напомнила девушка, едва сдерживая слезы.

— Верно. Давай выпьем за его удачу! — уклончиво отвечал Антон, подавая объемный приземистый стакан, доверху наполненный розоватым коктейлем.

— Если не ошибаюсь, ты упоминал о кофе… — подивилась она невесть откуда взявшемуся алкоголю.

— За удачу в такой важной операции кофе не пьют, — укоризненно заметил он и продолжал гнуть свое: — Кофе будет немного позже. Ну, давай до дна…

Напиток оказался очень приятным, хотя и довольно крепким. Не сумев осилить изрядную порцию, Петровская поставила недопитый коктейль на столик. А хозяин комнаты снова без умолку тараторил, комментируя каждый снимок, каждое ухваченное неизвестным фотографом мгновение мальчишеской юности…

Чуть позже, отчего-то пристально вглядываясь в ее лицо, таинственно произнес, делая странные паузы между фразами:

— Группе Константина осталось выполнить последнее задание. По завершению этого задания за ней будет выслан вертолет. Предлагаю выпить за его скорейшее возвращение, а потом я назову приблизительную дату…

Осмысливая радостную весть, она почти допила коктейль, уже не обращая внимания на крепость напитка. Фотографии в ее руках слегка подрагивали. То ли воспоминания о милом Косте, то ли необъятная любовь к нему вкупе с возымевшим действие алкоголем, туманили взор, застилали глаза слезами. «Где же ты, мой молчаливый странник? — мысленно простонала девушка, — ты ведь и за неделю столько не наговорил бы, сколько этот за полчаса. Но твоя немногословность в тысячу раз мне дороже!..»

Скоро ощутив подступавшую тошноту, гостья побледнела и слабо прошептала:

— Извини, мне пора…

Князев проворно устроился рядом — на подлокотнике и мягко положил руку на ее плечо:

— Подожди, ты не видела самого главного. Дальше будут очень интересные снимки…

Но вряд ли бы ей удалось что-нибудь увидеть. Перед глазами сама собой поплыла череда черно-белых фрагментов из юности Константина, а телом настойчиво овладевала ужасная слабость. Зрение не могло толком сфокусироваться — контуры предметов размылись, стали куда-то исчезать; тихая убаюкивающая музыка, звучавшая фоном к голосу молодого человека, казалась ужасно далекой, не здешней, не земной…

Глаза ее медленно закрылись, голова откинулась на высокую мягкую спинку. Мужская ладонь поглаживала девичье плечо, затем переместилась к открытой шее, а она ни словом, ни жестом не возражала, не отстранялась

— должно быть, не замечая его близкого соседства.

— Назови мне дату его возвращения, и… я пойду, — вдруг предприняла она еще одну слабую попытку подняться, да ватные ноги не слушались.

— Тебе, кажется, плохо. Посиди немного. Расслабься… Сейчас это пройдет…

— монотонно нашептывал Антон, скоренько разбавляя небольшим количеством минералки ее недопитый коктейль. Поднеся к губам девушки стакан, приказал: — Выпей простой водички. Ну… Еще… Еще немного… Последний глоток… Вот умница!..

Он не двигался, не произносил ни звука и даже перестал тревожить ее рукой. И лишь по прошествии четверти часа, убедившись, что Петровская уж не очнется, тихонько встал, включил настольную лампу с настенным бра над кроватью и погасил яркий верхний свет. Вернувшись к креслу, обошел его и остановился сбоку, любуясь неповторимыми чертами уснувшей прелестницы. Небольшая доза спиртного никогда не стала бы причиной столь глубокого сна — этой причиной явился подмешанный в коктейль сильный снотворный препарат…

Победно усмехнувшись, он тронул роскошные волосы гостьи, слегка запрокинул ее голову назад, склонился и осторожно поцеловал влажные губы. Вначале, как он и предполагал, она не отреагировала. Однако стоило ему крепче припасть к ее устам, как девушка вдруг слабо ответила — приоткрыла красиво очерченный ротик, нащупав рукой мужскую ладонь, прижала ее к упругой груди…

Да, Эвелина крепко спала. Долгий поцелуй с Антоном не отогнал, не спугнул забытья, но определенно разбудил в ней какие-то подсознательные чувства, страстное желание… Пленительные губки так и остались приоткрытым в ожидании следующего поцелуя, ладони судорожно двигались вдоль груди, живота, бедер…

— Боже! — прошептал он, задыхаясь и не сдерживая злорадного восхищения,

— как просто ларчик открывался!..

Ненадолго прервав упоительное занятие, Князев явственно представил, как завтра утром Эвелина проснется в его постели, и сколь легко ему будет объяснить случившуюся между ними близость. Ведь он не принуждал ее идти к нему, не вливал насильно спиртного, не затаскивал в кровать — все это она проделала исключительно сознательно и по доброй воле. С той же непринужденной легкостью он поведает, как, изрядно выпив, она отказалась идти домой, как сама затеяла любовный флирт, как первой стала раздеваться и забралась в чужую постель. И даже если ее приятель вернется из опасной командировки живым и здоровым, он — Антон Князев, приложит максимум усилий, чтобы их сегодняшняя, незабываемая ночь разрушила союз Эвелины с Костей…

Отдышавшись и не устояв перед умопомрачительным соблазном, он снова склонился над нею. Она с жадностью поймала его губы, нашла кончиком язычка его язык, и сама расстегнула первую пуговку на кофте… С остальными справился Князев, а нащупав застежку черного лифчика, с изумлением заметил изогнувшуюся спинку девушки, точно желавшей поскорее от него освободиться. Мужчина устроился на подлокотнике поудобнее, стал ласкать языком чудесную грудь с набухшими сосками, а девица, обняв его голову и поглаживая волосы, что-то неразборчиво шептала.

Глаза молодого человека давно наполнились азартным блеском, рука меж тем, скользила по изящной ножке, обтянутой гладким темным капроном. Ладонь забралась под коротенькую юбку; прошлась по широкой, стягивающей бедро резинке; коснулась обнаженной кожи там, где заканчивался чулок…

А дальше пальцы, как и в сумрачном зале ресторана, наткнулись на краешек тонких кружевных трусиков. И снова — как и тогда, возникла проблема… Очаровательная владелица нижнего белья теперь уж не грозила канделябром, но обследовать ее сокровенные местечки не позволяла облегающая бедра тесная юбка. Немного поразмыслив, Антон переместился и встал на колени у плотно сдвинутых женских ног — в соответствие с разработанным планом, попавшую в западню бесчувственную гостью все одно предстояло полностью раздеть и перенести в кровать. Скоро отыскалась и легко поддалась короткая молния; юбочка быстро сползла по эластичным чулкам вниз…

В какой-то момент Князев даже усомнился: а не подыгрывает ли девчонка, притворяясь спящей — дабы избавиться и от этого элемента одежды, она так же слегка приподнялась в огромном кресле…

Но нет — сон Петровской был по-прежнему крепок. Он убедился в этом, вливая в ее чудный ротик остатки своего коктейля — та, что-то бормоча, мотала головой, раскидывая по мягкой спинке свои роскошные волосы и проливая на обнаженную грудь крепкий алкоголь. Несколько глотков впихнуть в нее все ж удалось, и теперь настала пора главенствующих этапов плана.

На расслабленной, беспомощной Эвелине остались черные чулки, элегантные замшевые полусапожки на высоких каблучках, да тонкие ажурные трусики. Чулки Антон решил оставить — в них она выглядела еще эротичнее. Снять обувь собирался позже — перед финальной сценой в постели. А вот стянуть с девушки узенькие, полупрозрачные трусики намеренно не торопился, продлевая райское наслаждение — слишком уж часто представлялся в фантазиях сей вожделенный, долгожданный миг. А пока, едва касаясь кончиками пальцев черных кружев, он целовал ровные гладкие бедра…

Но вот и последний, невесомый «бастион» бесшумно и расторопно соскользнул вниз, миновал миниатюрные полусапожки и оказался на полу. Едва сдерживая выплескивающуюся страсть, мужчина подхватил гостью, перенес и аккуратно уложил поперек двуспальной кровати.

— Ну, давай же милая… Помоги мне в последний разочек, — нервным шепотом требовал счастливец, воплощая задуманное.

Он нежно гладил ее живот, постепенно продвигаясь ниже, и ухмыляясь, отмечал слабевшее напряжение плотно сдвинутых точеных женских ножек.

— Вот и умница, — довольно улыбнулся Князев, — а сейчас, моя дорогая, нам будет еще лучше…

Окончательно убедившись в силе снотворного препарата и собственной безнаказанности, он смело подхватил руками обе обтянутые замшей лодыжки и уверенно развел их в стороны…

— Антоша, я же просила тебя не приводить в дом этих грязных шлюх! — откуда-то издалека прорвался властный женский голос.

Эвелина поморщилась и сразу же попыталась отогнать это дурное и совершенно лишнее в ее чудесном сне наваждение. Беспардонное вторжение какой-то грубой, старой женщины, ни коем образом не вписывалось в счастливое и приятное общение с Константином.

Пригрезившийся сон подарил на удивление осязаемые и правдоподобные ощущения: Эвелина чувствовала и его губы, и ласковые прикосновения к своему телу сильных и в то же время нежных рук.

Иногда, правда, поведение любимого человека удивляло новизной и непохожестью, но с другой стороны, так ли хорошо они успели изучить друг друга за редкие ночи их близости!.. Потому-то и была она безмерно рада представлять, боготворить и любить Ярового в грезах любым, каким бы тот ни явился.

Как же ей было с ним хорошо! В голове четко воссоздалась обстановка его уютной служебной квартирки. Она возлегала в единственном кресле, а Костя ходил по комнатке где-то рядом, за спиной. Потом он долго целовал ее в губы, нежно гладил грудь… Пряча улыбку, Эвелина помогала ему снимать с себя одежду — он до сих пор был не слишком-то с ней решителен. Раздев, освободив от ненужной одежды окончательно, Яровой подхватил ее и бережно положил на что-то мягкое — должно быть на тот раскладной диван, служивший им брачным ложем.

И снова он гладил, ласкал, целовал ее изнывающее от желания тело. Эвелина прятала счастливую улыбку и дозволяла ему абсолютна все. Сердце зашлось от сладостного предвкушения, когда мужские ладони обхватили ее щиколотки. Она с готовностью подчинилась, раскидав в стороны ножки и, кажется, застонала в ожидании самого главного действа…

И вдруг этот противный, отогнавший блаженное сновидение женский голос:

— Антоша, я же просила тебя не приводить в дом этих грязных шлюх!

— Во-первых, это не шлюха мама, а моя будущая жена, — недовольно и резко отвечал вовсе не Константин, а какой-то другой мужчина. — Во-вторых, я, кажется, просил тебя прежде стучать…

«Антоша… Грязных шлюх… Мама… — эхом повторялось в мыслях Эвелины. — Господи!.. Да что же происходит?!»

Открыв глаза, она не сразу вспомнила, где находится. Сообразив же, ужаснулась — это была комната Князева, куда тот привел ее накануне за фотографиями Кости. Она почему-то лежала на кровати — на самом ее краю, Антон же в расстегнутой рубашке стоял перед ее согнутыми в коленях и широко разведенными ногами. А окончательно Эвелину сразило и потрясло осознание того, что кроме чулок и полусапожек на ней ничегошеньки нет…

Князев зло озирался вслед ушедшей матери, отпустил в ее адрес лихое словцо, занялся молнией на ширинке и не замечал изумления очнувшейся девушки, все еще не верующей в реальность происходящего…

Молния не поддавалась, и тогда, рванув и порвав ее в сердцах, он поспешно скинул с себя брюки.

Петровская уже пришла в себя. Безграничное ошеломление во взгляде сменилось колючей ненавистью; она медлила и ждала только одного — когда же он, наконец, узрит случившуюся с ее беспомощностью перемену. А тот, скосив глаза на дверь, придвинулся к Эвелине ближе, с привычной самоуверенностью коснулся пальцами ее бедра, повел ладонью дальше и… получил сильный удар высоким тонким каблуком в лицо.

Собиралась девушка спокойно и без спешки. Ни сколь не стесняясь своей наготы перед сидевшим на полу Антоном, точно его не существовало в этом мире, она нашла разбросанные по комнате вещи, тщательно оделась и привела себя в порядок перед зеркалом. А тот обеспокоено поглядывал на нее и пытался остановить кровь из насквозь пробитой левой щеки.

Оба напряженно молчали.

Закончив сборы, Эвелина дошла до двери, да вспомнив о чем-то, вернулась, забрала со стола стопку черно-белых фотографий и, оставив дверь настежь открытой, исчезла…

Князев хотел улечься спать сразу — настроение было прескверное; голова болела, словно не Эвелина, а он сам наглотался изрядной дозы снотворного; рана на щеке неприятно саднила… Но внезапно раздалась трель мобильника, валявшегося на столе, средь ужасного беспорядка. На маленьком экране высветился один из номеров Серебрякова…

Молодой человек помедлил, уставившись остекленевшим взором на ряд цифр и, нажав какую-то клавишу, бодро ответил:

— Да, я слушаю… Добрый вечер, Сергей Николаевич.

После длинного пересказа генералом последних новостей, он устало прикрыл глаза, с беззвучным самодовольством ухмыльнулся и проговорил с ленивой, беспечной уверенностью:

— Ну, вот видите… Смысл донесения Ярового лишний раз подтверждает правильность моих прогнозов.

А на вопрос руководителя операции о результатах сегодняшнего «глубокого анализа», не долго думая, солгал:

— Нет, Сергей Николаевич, я взвесил каждый шаг оппонентов. Просчетов нами нигде не допущено. Мы с вами на верном пути. Да-да… До завтра!..

Закончив разговор, Антон отключил телефон, закинул его в ящик стола, да вдруг наткнулся взглядом на длинную коробку. В коробке давненько дожидалась удобного случая бутылка отменного французского коньяка…

Остаток испорченного вечера подающий надежды аналитик просидел за письменным столом в одиночестве. На полу посреди комнаты валялась испорченная кровью рубашка, а левую половину лица ее хозяина «украшал» огромный бугор из пластыря и ваты. Князев медленно смаковал мягкий аромат крепкого напитка, подолгу держа его за левой, продырявленной каблуком щекой. Потом нашел завалявшуюся с давних времен пачку сигарет, щелкнул подаренной позавчера зажигалкой… Когда-то в детстве он баловался курением с одноклассниками во дворе своей навороченной школы. Теперь дурная привычка быстро вспомнилась, хотя разок и пришлось основательно закашляться.

Мысли в голове после изрядной дозы алкоголя, разбавленного забытым никотином, смешались, сгрудились в одну беспорядочную кучу. В первой половине дня Антон пытался заставить себя исполнить просьбу Серебрякова

— поразмышлять о последних событиях в Чечне, проанализировать обстановку, отыскать нестыковки, противоречия или опрометчивые ошибки. Однако стоило задуматься над этими важнейшими вопросами, как созревший в голове план, суливший незабываемую ночь с Эвелиной, с неуклонною быстротою вытеснял все остальное. Признаться, он и не старался бороться с приятным наваждением, а, напортив — с расслабленным удовольствием погружался в мечты и грезы, воображая как врожденная настойчивость вскорости будет вознаграждена, и девушка, наконец, окажется в его объятиях…

В первом часу ночи Князев, покачиваясь, встал из-за стола, отпустил еще одну крепкую реплику в адрес неугомонной мамочки и через минуту крепко спал в одиночестве на своей широкой кровати…

Глава девятая

/Горная Чечня/

В глухом чеченском ауле все оставалось по-прежнему. Жизнь немногочисленных сельчан в маленьких утлых домишках, что ютились по обе стороны единственной кривой улочки, шла размеренно и неспешно; охранники, занимавшие четыре заброшенных хибары, все так же меняли друг друга в дальних дозорах и патрулировали темными ночами окрестности умирающего села Кири-Аул. И даже тот, кого тщательно охраняли три десятка вооруженных чеченцев, казался этим ветреным морозным январским днем, таким же угрюмым и молчаливым, как и в канун Нового Года.

Но так только казалось.

На самом деле Рустам Азимов с неимоверным трудом сдерживал рвавшиеся наружу радостные эмоции и ликование. Он заставлял себя оставаться невозмутимым, дабы не сглазить, не нарушить четкое развитие архисложной и масштабной операции, разработкой которой тщательно занимался на протяжении шести последних месяцев.

Полчаса назад в гости к Рустаму на своем любимом «уазике» с широченными, как у «джипа» колесами, наведался бывший командир отряда специального назначения «Борз», а ныне начальник разведки Вооруженных сил Ичкерии бригадный генерал Хункар-Паша Ходжаев. Всегда общительный и жизнерадостный по натуре чеченец привез важное известие: сегодня — пятого января, после полудня, сотрудниками его службы зафиксировано начало переброски российских войск из северных и центральных районов республики на восток — к границе Дагестана.

Итак, первая часть грандиозного плана безукоризненно воплощена в жизнь в четко означенный срок. А завтра утром, завершив срочные дела в одном из грузинских лагерей подготовки чеченского военного резерва, Хункар-Паша появится здесь снова и заберет Азимова в Главный штаб. Руководство штаба и Чеченской Республики Ичкерии пригласило Рустама понаблюдать за ходом и развитием основного Действа…

Молодой человек отвлекся от фигур на шахматной доске, стоявшей поверх разложенной на столе карты, снял со слабого огня турку и аккуратно налил в чашечку порцию густого ароматного кофе. Сделав первый глоток обжигающего напитка, задумался, поглаживая свободной рукой мягкую холку лежащей рядом с креслом Кеды…

Когда-то в юности ему довелось побывать в красивейшем городе — Ленинграде. Это была его первая поездка на столь удаленное от дома расстояние, а до той поры приходилось посещать разве что Батуми — столицу родной Аджарии, да грузинский город Кутаиси, где проживало несколько родственников по линии отца. До путешествия в Северную столицу Азимов умудрился стать чемпионом Автономной республики по шахматам среди юниоров, затем завоевать первое место и в первенстве Грузинской федерации, как раз и организованном в Кутаиси. А на гранитных берегах Невы предстояло помериться силами с маститыми сверстниками уже за звание чемпиона СССР.

Рустам сделал еще один глоток немного остывшего кофе и, откинув голову на высокую спинку кресла, с наслаждением предался воспоминаниям о том далеком и счастливом времени…

Да, вначале воистину все складывалось счастливо: и первые успешные шаги в единственной шахматной школе мизерного городка Кеда, что притулился к склону высокой горы в каком-то десятке километров от турецкой границы; и победа в чемпионате Аджарии; и триумф в Кутаиси. А затем была долгая дорога на поезде в Ленинград, где под стук вагонных колес юный чемпион Грузии разбирал и заучивал партии великих шахматных мэтров.

В Ленинграде он поначалу стушевался, смутился широте проспектов, толпам народа, шикарному гостиничному номеру и давящему простору огромного спортивного дворца, где устроители с невиданным размахом организовали союзный чемпионат. Однако, оказавшись за столом с привычно расставленными на доске белыми и черными фигурками, сразу пришел в себя, быстро восстановил душевное равновесие и с ходу взялся за дело… Первого соперника он одолел со счетом по партиям 5:0 — как выражаются в боксе: «в виду явного преимущества». Второй оппонент сумел одержать лишь одну победу, но так же покинул «арену» с поникшей головой — тягаться с одаренным Рустамом ему было рановато. Третьего Азимов запомнил плохо. Кажется, тот свел пару партий к ничьим, а после трех поражений кряду, попросту снялся с соревнований. И вот, настал черед финала…

Залпом допив остатки кофе, аджарец глубоко и шумно вздохнул — о завершающей фазе чемпионата СССР вспоминать он чертовски не любил. На той злополучной серии из девяти партий, собственно и кончались все хорошие, счастливые воспоминания — слишком уж много нервов и сил было истрачено. Настолько много, что придти в себя от горечи несправедливого поражения и от обиды за нечестную игру русского худощавого паренька, он, пожалуй, так и не сумел.

Поднявшись с кресла, Рустам подошел к окну и приподнял плотную штору. Ясный, солнечный день, радовавший с утра безветрием и не по-зимнему теплой погодой, вдруг стал хмуриться и терять жизнерадостные краски. К вечеру поднялся ураганный ветер, в оконное стекло то и дело били его порывы, оставляя следы в виде прилипших снежинок. По улице прошла смена чеченской охраны с парой огромных лохматых собак, с веселым рыком кидавшихся друг на друга и норовивших вырвать поводки из сильных мужских рук. Услышав задиристое ворчание сородичей, Кеда пробудилась от чуткого сна, подняла голову и вопросительно посмотрела на хозяина умным, будто осознанным человечьим взором. Хозяин в это время щелкнул тумблером радиостанции и, приложив к уху наушник, поднес к губам микрофон…

— Ибрахим вызывает Харона. Ибрахим вызывает Харона, — повторил он несколько раз, покуда в гарнитуре не раздался слабый треск.

— Харон отвечает Ибрахиму!.. — прорвался сквозь фоновый шум голос его заместителя.

— Харон, отбой сегодня в полночь, — коротко распорядился Рустам.

Однако ответа не последовало…

— Харон, как понял меня?

— Неужели дождались?.. — вдруг нерешительно прошептал далекий абонент, враз потерявший от радости голос.

— Да-да, Харон, ты все правильно понял, — улыбнулся неподдельной искренности его реакции аналитик. — Отбой в полночь. И больше ни слова, мой друг! Спокойной ночи. До связи.

Через минуту микрофон с гарнитурой висели на прежнем месте, а обитатель маленькой комнаты снова восседал в кресле, запустив пальцы в длинную собачью шерсть. На шахматной доске был воссоздан замысловатый эндшпиль, но на какое-то время Азимов о нем позабыл…

Сейчас он мысленно воображал, как этой ночью два отремонтированных БТР-80 с одним вездеходом «Урал», наконец прекратят бесконечную езду по огромному кругу: берегом Шароаргуна — на северо-восток, потом по неприметному объезду обратно — на юго-запад до грузинской стороны. В полночь бесследно исчезнет и бригада, в поте лица трудившаяся сразу за невидимой границей, меняя на технике камуфляжную расцветку, всякий раз малюя краской через трафареты новые номера и добавляя броские изыски вроде зеленого флага с волком или арабскую вязь с короткими исламскими лозунгами. Точно так же снимутся и уйдут с насиженного места бойцы «перевалочного» лагеря, организованного на берегу реки для погрузки в бэтээры ящиков из-под боеприпасов, наполненных самыми обычными камнями.

А еще ему представилось подразделение несчастных новобранцев, посланное им на верную смерть к пещерам возле дагестанского селения Миарсо. О никчемном сброде молодых преступников, собранных самонадеянным юнцом Усмандиевым из Арчо, он сожалеть не стал, как ни на миг не усомнился и в правильности своего решения сдать русской службе безопасности перекупщика наркотиков Сайхана Сусаева из Агвали. Наркотиков Азимов не любил, а людей их распространявших попросту презирал и ненавидел.

Харон боле не будет выходить на связь с вымышленными амирами и передавать им открытым текстом его приказы о выборе целей в Дагестане. В нынешнюю же полночь начнут возвращаться на истинные боевые рубежи и те отборные части Вооруженных сил Ичкерии, что были задействованы Рустамом для создания видимости готовящегося удара на востоке. А потом…

В неистовом возбуждении молодой аджарец вскочил с удобного кресла, пару минут бесцельно метался по комнате, пока не остановился у шахматной доски, закрывающей часть разложенной на столе карты.

— Потом состоится долгожданный матч-реванш, — прошептал он, вглядываясь не в многочисленные маркеры и разноцветные обозначения на большом листе плотной бумаги, а в несколько черных фигур, вплотную окруживших белого короля на поле шахматной битвы.

Да, так уж повелось, что с ленинградского шахматного финала, где самолюбие и достоинство этого человека было растоптано и раздавлено, он только и грезил о возможности взять реванш у самоуверенного, недоброго гордеца по фамилии Князев. Что бы Азимов ни делал, чем бы ни занимался, всегда и всюду он представлял перед собою его тощую и немного сгорбленную фигуру, тяжело и нервно раздумывающую над следующим ходом. Рустам не ведал о дальнейшей судьбе своего обидчика, о месте его нынешнего пребывания, но, подойдя к самому пику, к самому ответственному рубежу судьбы собственной, все явственнее представлял себя и его за общей шахматной доской.

Ровно расставленные в его воображении на исходных позициях фигуры, были готовы сойтись в сражении не на жизнь, а на смерть. И ничто на сей раз не поможет хитрецу Князеву: ни талантливый тренер, умело подающий какие-то загадочные знаки с фланга зрительской зоны, ни надуманные судейские замечания в адрес абсолютно корректного и дисциплинированного Азимова, ни внезапная замена якобы неисправных часов, когда партия неумолимо катилась к гибельному цейтноту питерского шахматиста…

Чеченский аналитик усмехнулся, сверкнув ровным рядом белоснежных зубов

— порой его желание взять реванш походило на сумасшествие. Частенько замечая за собой эту слабость, он ничего поделать не мог, да и не старался унять маниакального рвения. Рука его на мгновение зависла над конем — единственной фигурой, оставшейся от рати белого короля и, вдруг резко переставила его на другое поле.

— Вам шах, господин Князев, — одержимо прошептал он.

И тут же сделал единственно возможный ответный ход королем черным — недавним фаворитом, имевшим ощутимое преимущество на протяжении всей партии и сумевшим почти наголову разбить соперника, загнать его в угол.

— А теперь мат, — сурово произнес Рустам, гулко стукнув белым конем по белой же клетке.

Чуть помедлив, черный король качнулся, упал и покатился вдоль края видавшего виды шахматного поля, пока не соскользнул на карту, а следом и на грязный, сколоченный из грубых досок пол…