Погружение

На самом деле это была ванная недостроенного дома в Сомали, в две тысячи двенадцатом году. В стене, откуда должна выходить труба, чернела дыра, а пол шел под уклон, к сливу, куда должна была стекать мыльная пена. Когда-нибудь тут подключили бы душ. Когда-нибудь ванная стала бы обыденным, малозначительным местом. Но не для него. Для него она была темной и зловещей.

Он старался оставаться в углу, куда обычно не добирались отвратительные твари и не доносились запахи. Бетонный пол трескался там, где он его царапал, мочиться приходилось в яму, прикрытую куском картона. Он пытался быть осторожнее, но картонка промокла от брызг, и над ней жужжали мухи. Канавка слива занимала все его мысли. Он пытался отбросить их, но не мог перестать думать об этом. Такая узкая, неглубокая, она все же шла куда-то к свету.

Он дернул головой и упал, отбросив ногой картонку, открыл яму. Ноги болтались над грязной дырой, а грудь и голова – над сливом. Кровь стекала вниз, замерзая.

Здесь был ледяной ад, а мир снаружи сгорал. Он подумал вдруг, что Кисмайо находится слишком близко к солнцу. Он просунул руку в дыру в стене и держал ее там, пока кожу не начало жечь. Потом поменял руку.

Тюремщики каждое утро бросали ему еду. Иногда она попадала на грязную картонку. Пальцами он расковырял какой-то фрукт – внутри серела кучка чьих-то яиц. Поднеся фрукт ближе к лицу, он заметил копошащуюся среди них личинку, которая тут же переползла ему на палец. Она была белая, с черным хоботком – как черно-белые куфии бойцов. Он съел личинку.

По утрам он особенно остро ощущал свою несвободу. Он слышал плеск Индийского океана и вспоминал туристические и деловые поездки на кенийское побережье. Как он просыпался в старом отеле с выщербленными раковинами и текущими кондиционерами, плавал баттерфляем в теплом бассейне, пока руки не начинали отказывать, бегал по отельному пляжу до самых скал, там плескался в мелкой воде и медленно возвращался в отель, наслаждаясь невероятной тишиной, которая бывает в тропиках на рассвете, когда ни один порыв ветра не шевелит листья пальм, а птицы молчат и не двигаются.

Он сел в углу и стал вспоминать обязательный ледяной душ, отглаженную льняную рубашку, мальчика, у которого за пару шиллингов покупал «Дэйли нейшн» и «Стандард», и завтрак на веранде – папайя, омлет, тосты и кенийский чай.

На нем была мокрая насквозь футболка, которую дали они. Грязная, обвисшая, с большой надписью «Biggie Burgers». Он скреб пол, рисуя на нем какие-то фигурки, и быстро исцарапался. Как-то ночью из слива вылезла крыса. Услышала его дыхание и остановилась. Немного повозилась, тихо дыша, и убежала обратно. Однажды он видел луну сквозь дыру в стене – серебряный луч – и вспомнил, как устраивался спать в зимнем лесу, чистом, звенящем и бесконечном. Британская армия тогда устраивала учения в Финнмарке. Он смотрел сквозь еловые ветви и видел луну, а под ним скрипел снег. Он знал, что прекрасно проведет ночь под елью, и думал о том, не бывает ли здесь ветра, который может согнуть дерево и сбросить с него снег.

Когда не было луны, он тонул в той черноте, которую видела Дэнни, исследуя подводные глубины. В такие ночи он стоял, опершись одной рукой о стену, и мастурбировал. Он не думал о ней в такие минуты. Он пытался действовать механически, сосредотачиваясь на прикосновении, не думая о лицах и телах, тихо, не оставляя запаха. Ему хотелось загадить эту комнату.

Суть в том, что в нашем мире есть и другой мир, но мы вынуждены жить в этом, пока другой огонь не вскипятит глуби́ны.

Из всех неосвещенных помещений в мире больше всего думать о наличии воздуха внутри приходится в Мекке, в Каабе. Это постройка высотой тринадцать метров и основанием одиннадцать на тринадцать. Кааба, куб. Она старше ислама. По легенде, Ибрахим построил ее, ориентировав на стороны света. В один из ее углов вмурован Черный камень аль-хаджар аль-асвад, который каждый паломник стремится поцеловать во время всеобщего прохода вокруг святилища против часовой стрелки. Внутренние стены Каабы исписаны строками Корана и надушены благовониями. Языческие идолы стояли там сотни или даже тысячи лет, по идолу на каждый день года. Одни были прекрасны ликом, другие омерзительны, но все они были разрушены во времена пророка Мухаммеда.

Истинная ценность золота в том, что оно очень плотно заполняет пространство. Оно – противоположность пустоте Каабы, к которой мусульмане обращают свои молитвы. Возможно, оно резонирует сильнее всего на планете.

Черный камень не поддается анализу. Он давно был разбит на куски и истерся от поцелуев, и его держит серебряная оправа и серебряная проволока. Возможно, это самый драгоценный предмет в мире, но он не тяжелый. Исследователи утверждают, что это просто песок пустыни, сплавившийся из-за падения метеорита в пустыню Руб-аль-Хали. Он испятнан железом и никелем, а внутри у него желтоватые и белые дыры, которые не дают ему утонуть. Мусульмане верят, что он был белым, когда Аллах передал его Адаму и Еве, а с тех пор почернел, впитав людские грехи. Что он был потерян во время Великого потопа и найден плавающим по водам.

Под Запретной мечетью в Мекке, где стоит Кааба, прячутся лавовые пещеры, похожие на пчелиные соты. Именно в эти пещеры отступили религиозные радикалы, захватившие мечеть в 1979 году. Они верили, что пришел Махди, который будет править миром перед его концом. Они сражались за него.

Пещеры глубоки, а их стены покрыты слоем микроорганизмов. Сторонники Махди сражались отчаянно и были разбиты только тогда, когда французские коммандос, принявшие ислам, штурмовали святилище[1]. Французы забросали пещеры газовыми гранатами и залили огнем. Женщины повстанцев, прятавшиеся прямо под полом Каабы, отрезали лица своих мужчин, чтобы их невозможно было опознать. Многие повстанцы погибли в бою, а тех, кто попал в плен, публично обезглавили в четырех городах Саудовской Аравии.

Из-за темноты, жары, болезней, укусов насекомых и грызунов и редких проблесков света его мысли путались. Ему казалось, что казнь топором, принятая в тюдоровской Англии, казнь кривым мечом, как в Саудовской Аравии, и казнь ударом кинжала в лицо, как делают в Сомали, очень похожи друг на друга, и пролитая кровь смешивается.

Ему было очень одиноко в заключении. Он говорил по-арабски, но переводчика на сомалийский не нашлось. Ему не позволили сделать телефонный звонок. Никто не упоминал о выкупе. Его тюремщики не походили на пиратские банды Хобио или отряды талибов, с которыми он имел дело в Афганистане. Те бы продали любого пленника за деньги.

Он бегал на месте. Упражнялся в стойке на голове. Составил список книг, которые загрузит в планшет, когда выйдет на свободу. Его звали Джеймс Мор, и он был отдаленным потомком Томаса Мора. Поэтому он решил перечитать «Утопию». Он собрал воедино все, что знал и о чем догадывался касательно пленившей его группировки, и составил краткий доклад для секретной разведывательной службы в Лондоне. Леголенд. Все эти вещи очень мало его занимали. Он вспоминал лица солдат – судя по тому, что они умели, это были не сомалийцы. И говорили они друг с другом по-арабски.

Перед мысленным взором некоторых заложников проходит вся жизнь. Или возникает ощущение, что жизнь поставлена на паузу, как во время серьезной болезни. Ему же одни лица казались безопаснее других, а какие-то воспоминания важнее. На многих личных моментах в воспоминаниях он никак не мог сосредоточиться, а другие настойчиво требовали внимания. Его подсознание пыталось отыскать какой-то смысл в происходящем, и все это кружилось, постепенно угасая и ослабевая, как новорожденная планета. Все время мелькали какие-то мысли о том, на что он никогда не обращал внимания. Например, компании, которые широко рекламировались, а потом исчезли. Что случилось, например, с Agfa?

Он думал, почему в уличных киосках в Африке не производят собственные линии продуктов? Почему в трущобах нельзя купить фирменное изделие так же просто, как сигареты или жевательную резинку? За самую крошечную монетку можно приобрести сложенный листок бумаги с надписью от руки вроде «вы великолепны» или «ваши будущие достижения превзойдут прошлые».

Иногда он заставлял себя вспоминать звуки и изображения, которые где-то видел и слышал. Это помогало терпеть. Он оказывался в зимнем лесу и смотрел в небо. Падали снежинки. Медленно приходила музыка. Попса, панк, какие-то обрывки симфоний и джазовых импровизаций. Наконец, были фильмы и телепередачи, спортивные события. Матч-пойн[2]. Проход в регби. Он сам стал для себя мультимедийным плеером, пусть и не автоматическим. Это была биология – какие-то подергивания в красной глине, пропущенные строфы, движущиеся картинки, хрупкие, мигающие и исчезающие совсем.

В течение дня солнечный луч, падавший на стену, двигался. Он следил за ним. Он видел луч, только если специально поворачивался к нему. Это его мучило. Все люди смотрели вперед. Шли вперед. Бежали вперед. Он тоже смотрел вперед запавшими глазами. Бежало время. Один день вслед за другим. Сложение и вычитание. Дэнни говорила, что вычитание – наименее значимая часть математики, потому что оно отнимает от того, что есть. Он привалился затылком к стене. Только волосы. Кожа на костях. Он отвел взгляд от москитов, танцевавших в луче света. Поправил картонку. Сказал сам себе, что нельзя позволять смерти овладевать твоими мыслями, потому что на свете есть любовь и милосердие.

Съежившись в углу, он в очередной раз попытался оценить размеры комнаты. Раньше он видел комнаты с мебелью и украшениями, освещенные электричеством или солнцем из окна. А здесь царила пустота. Воздух был грязный, влажный, какой-то маслянистый; и сам он утонул, лежал на дне, покрытом экскрементами, а потолок был как поверхность странного моря.

Картина Питера Брейгеля-старшего «Падение мятежных ангелов» в полной мере демонстрирует нам силу вычитания. Вычитая из ангела, ты в конце концов получаешь демона. Если открыть эту картину в Интернете, а лучше посмотреть на оригинал в Королевском музее изящных искусств в Антверпене[3], то увидишь, что мятежные ангелы падают из рая, расположенного в верхнем левом углу холста, в ад, в правый нижний угол. Ангельские крылья постепенно уменьшаются, становясь крыльями летучих мышей и драконов. Ближе к земле ангелы съеживаются, становясь мотыльками, лягушками и прочей мелочью. Их преследуют золотые небесные ангелы с лучезарными щитами, копьями и мечами. Задача этих ангелов – очистить наш мир. Мятежники продолжают меняться, падая в море, похожее на нелепую сливную трубу. Они теряют ноги, крылья, надежду – и становятся рыбами, кальмарами, икрой и семенами деревьев, которые никогда не прорастут. Под водой бесконечное вычитание продолжается, пока они не достигают дна, бестелесные и прозрачные.

Интересно было бы показать репродукцию этой картины бойцу джихада, священной войны, который, скорее всего, никогда не видел ничего настолько впечатляющего, и посмотреть, застынет ли он в ужасе или восхитится ангелами, с копьями и мечами преследующими проклятых созданий.

Из Парижа она уехала на скоростном поезде TGV, а в каком-то маленьком городке пересела на пригородный поезд, который трясся по заметно сужающимся путям. Ей это даже нравилось – конечно, тряска мешала ей работать, так что она захлопнула ноутбук, решив, что отпуск начался. Она посмотрела на попутчиц – все они, крепкие и румяные, идеально выглядели бы в роли рыбачек и фермерских детей – и уставилась в окно.

Это был очень тихий уголок Франции. До Рождества оставалась неделя – время суровых готических морозов, время, когда выпавший снег уже не тает. Листья давно облетели с деревьев, речки и ручейки покрылись тонким ледком, а канавы по обе стороны от рельсов замерзли. Под толстым слоем льда оставались воздушные карманы, как будто пробитые лапками паникующих зверьков, оставшихся внизу. Во всем этом была своеобразная строгая красота и какая-то математичность. Неожиданно между двумя невысокими, похожими на женские груди холмами показалось море. Она улыбнулась: она всегда возвращалась к нему.

Выходила она на крошечном полустанке. Сначала помогла пенсионерке, потом вернулась и взяла собственную сумку. По обоим концам платформы были плавные спуски, а посередине торчала пластиковая будка, похожая на автобусную остановку. Она спряталась там от ветра. Расписание было все заклеено: объявление от церкви, еще одно от велосипедного клуба, написанное от руки предложение продать гусиную печенку. На одной стенке темнели граффити: четыре штуки одним цветом. Обстановка незамысловатая; но ей очень нравилось стоять здесь, в тишине и покое, вырвавшись наконец из шумного Лондона.

Многие ее знакомые не понимали, в какой стране живет профессор Дэниэль Флиндерс, и может ли она найти в своей жизни место для длительных отношений. Дэнни странная, говорили они. Жесткая. Непонятная. В чем-то они были правы – как минимум в том, что она всегда занималась сексом по своим правилам и поэтому считала сексуальных партнеров чем-то одноразовым, вроде партнеров по сквошу. Но вообще-то честнее было бы сказать, что она, самый молодой «пожизненный» профессор Имперского колледжа в Лондоне, читающая также лекции в Швейцарской высшей технической школе Цюриха, принадлежала к тем успешным молодым людям, которым довелось пожить в стольких местах, что назвать какое-то из них домом уже не получается. А любой друг, который назвал бы ее непостоянной, на самом деле не был ей другом, потому что верность была одной из главных ее добродетелей. Она никогда не сидела на месте – но она не убегала от прошлого, не пыталась изжить детскую травму, не была эмоционально нестабильна, ничего такого. Наоборот, это родители сделали ее такой, какой она стала. Ее отец был австралийцем, а мать родилась на Мартинике. У нее были братья. Счастливая, сплоченная семья. Она росла в Лондоне, в Сиднее, на Лазурном Берегу – и все эти места повлияли на нее. Цвет кожи Дэнни, разнообразие одежды, привычек и манер выдавали креольское происхождение. Она очень ценила родной язык. Она считала предательством выбор английского вместо французского всего лишь из-за удобства. Она была широко образованна – как мыслители эпохи Возрождения, которые прежде всего ценили гуманитарные знания. Те, кто пытался ее очернить, никогда не видели ее за работой – ей могло не хватать усидчивости, но она компенсировала ее вдохновением. Многие пытаются придумать, куда бы приложить свой ум, а Дэнни была поглощена математикой. Одним из ее разделов, который называется биоматематика. Если не вдаваться в подробности, можно сказать, что она пыталась понять жизнь, зарождающуюся в самых темных уголках планеты в то время, когда человечество из бессмысленного роя стало объединяться в куда более изящные, но мелкие и еще более бессмысленные группы. Она, конечно, признавала, что то, чем она занимается, слишком сложно и угрожающе звучит, чтобы привлечь широкую аудиторию. Но здесь, на железнодорожной платформе, в первый день рождественских каникул ей не хотелось об этом думать.

На гравийной дорожке за платформой показалась лошадь, тянущая за собой тележку. Молодой человек, спрыгнувший на землю, помахал Дэнни. Когда она подошла, он уложил ее багаж и помог ей сесть, накрыв колени пледом. Щеки у него были рябые, и от него пахло молоком. Кажется, в прошлом году она его не видела.

– Мы медленно поедем, – сказал он. – Готовы?

Она глубоко вдохнула свежий, словно густой воздух:

– Как здорово вернуться.

– За кем другим мы бы такси отправили, но управляющий сказал, что мадам Флиндерс предпочтет тележку. Вон сзади даже покупки лежат.

Она обернулась и увидела фазанов, поросенка, мешки с углем и конверты.

Тележка выехала на главную дорогу. Юноша держал вожжи очень небрежно, и ей вдруг показалось, что она его знает, просто забыла имя. Она каждый год приезжала в отель «Атлантик» после рождественской корпоративной вечеринки и возвращалась в Лондон в сочельник поездом «Евростар».

Только-только миновало обеденное время, но уже темнело. Пошел мокрый снег. Мимо проехал «рено», светя желтыми фарами и глубоко зарываясь в снежную кашу. Кажется, у него слишком быстро работали дворники.

Они свернули на замерзшую, изрытую колеями тропку между полями. Колеи постепенно скрывались под снегом. Ехать пришлось довольно долго, но наконец показалась засыпанная щебнем дорожка и вывеска с названием отеля. Они миновали ее и дальше поехали по английскому парку. По сторонам от дороги белели овцы, стояли дубы, а всухую сложенная каменная стена врезалась в лес, подобно стреле. Опустился туман, скрывая море, и, когда тележка добралась до отеля, она воскликнула: «Ура!» Но, сойдя на землю, замялась. Первый шаг в отпуске очень важен. Все в Лондоне стоит времени, а не только денег. К снегу она привыкла. Поэтому, хотя лицо и руки уже занемели от холода, она решила пойти на пляж. Зарегистрироваться можно и потом и сразу же залезть в горячую ванну. И никакой работы! После ванны она посмотрит какой-нибудь фильм и поужинает.

– Занесешь вещи, Филипп? – Она припомнила его имя. – Я еще погуляю.

– Зажечь камин в вашей комнате?

– Да, спасибо. И приготовь, пожалуйста, чай, – она взглянула на часы, – примерно через час.

– Непременно, мадам. Мы будем ждать вас.

Она поплотнее замотала шарф, застегнула доверху плотный черный жакет и пошла через лужайку в сторону сосен. Небольшая рощица казалась красивее и как-то уязвимее, чем в прошлом году, – климат изменился, часто случались шторма, на капельках смолы присохла соль. Ей нравилось ощущение мороза и снег под ногами. Вдалеке вздымались желтоватые дюны. Взобравшись наверх, она наконец увидела пляж, тянувшийся сколько хватало глаз, темно-коричневый, изогнутый. Где-то посередине торчал обломок скалы, который она так любила. Сбежав вниз, она дошла до камня. Ей нравилось представлять, что это алтарь.

Острые края кололись даже сквозь высокие сапоги. Она совсем забыла об этом – помнила, как бьются о камень волны, но не помнила об этих острых краях, где камень слоился и раскалывался. Вспомнив детство, она попыталась посмотреть вокруг глазами ребенка. Увидела морских звезд и крабов – и забыла, как они называются. Она настолько детально изучала морских обитателей, что ей пришлось очень постараться, чтобы не думать о мелочах: как двигаются морские пиявки или что яркие пятна на камнях скрывают в себе миллиарды микроскопических существ.

Песок здесь походил на сахар-сырец, а у края воды, куда она спустилась, – на демерару. Вода была мутная, на берегу, на крупной гальке, лежали ракушки и водоросли. Кажется, недавно был шторм. Ей очень захотелось снова прикоснуться к океану. Сняв перчатки, она присела на корточки и опустила руки в воду. Скоро они потеряли чувствительность. На работе она занималась как раз океанскими глубинами, но сейчас ей хотелось просто смотреть на игру ветра и полет чаек. Она пришла посмотреть на море, а не на океан.

У стойки регистрации горел камин. Древний компьютер с табличкой абрикосового цвета бесполезно стоял далеко за стойкой, как символ, как напоминание об эпохе, когда вычислительные машины были огромными, медленными и неповоротливыми, когда их не считали чем-то само собой разумеющимся. Половину холла занимала елка, украшенная, по местному обычаю, сухими цветами, блестящими гирляндами и золотыми свечками. Пока улаживали формальности, она прихлебывала горячий чай. Впис…